Дежурство по тылу

Глава 1. Остывший кофе

Дождь перестал час назад, но деревья вдоль тракта всё ещё роняли тяжелые, холодные капли. Они стучали по треуголке, скатывались за воротник шинели и неприятно холодили шею. Гарри не смахивал их. Он вообще старался двигаться как можно меньше. Каждое движение в седле отдавалось в левом колене тупой, ноющей пульсацией, словно кто-то невидимый методично вкручивал в сустав ржавый шуруп.

Гнедой мерин, которого интендант записал в ведомости как «Трофей № 402», а Гарри про себя окрестил Миллером, чавкал копытами по размокшей глине. Дорога, развороченная артиллерийскими тягачами ещё неделю назад, теперь напоминала застывшую серую кашу.

Гарри потянулся к седельной сумке. Пальцы в перчатке из грубой кожи не слушались, онемев от сырости. Он нащупал флягу. Медная, с выгравированным на боку знаком — руной «Ингуз», заключенной в круг. Стандартная армейская штамповка. Гарри отвинтил крышку и сделал глоток.

Кофе был едва теплым.

Заряд магии в руне выдохся. Гарри встряхнул флягу, надеясь, что остаточное тепло катализатора сработает, но металл оставался равнодушно прохладным. Три месяца назад, там, под Арден-Вельдом, кофейные фляги кипятили воду за две минуты. Здесь, в тылу, магия выветривалась, как дешевый парфюм. Или просто интенданты начали экономить на зарядных кристаллах, сплавляя на периферию отработанный шлак.

— Потерпи, — сказал Гарри коню, хотя тот не выказывал недовольства. — Скоро встанем.

Миллер дернул ухом, отгоняя мошку, и продолжил месить грязь.

Лейтенант Гарри Блэк. Тридцать три года. Бывший командир второй роты стрелков. Ныне — начальник смены контрольно-пропускного пункта «Лебервант-Север». Звучало солидно, если не знать, что это означало на самом деле: проверять подорожные у торговцев репой и следить, чтобы дезертиры не просочились в столицу.

Он опустил взгляд на свое левое колено. Ткань бриджей натянулась. Под ней скрывался жесткий кожаный бандаж с вшитыми металлическими пластинами. Пластины гудели. Тихо, на грани слышимости, как зудит комар над ухом. Магическое плетение, удерживающее раздробленные кости, работало исправно, но фантомная память тела никуда не делась. Тело помнило удар картечи, запах паленого мяса и крик полевого медика, призывающего наложить жгут.

Гарри поморщился. Не от боли. От стыда за то, что сейчас, в тишине, этот звук казался громче канонады.

Пейзаж вокруг менялся. Лес, густой и темный, характерный для предгорий, начал редеть, уступая место равнине. Небо здесь казалось выше и бледнее. Свинцовые тучи, висевшие над головой последние два дня пути, начали расходиться, открывая полосы выцветшей голубизны.

Впереди, в дымке испарений, лежала долина Леберванта.

Сам город был еще далеко, скрытый за холмами, но его дыхание уже чувствовалось. Воздух здесь пах не хвоей и прелой листвой, а угольной пылью и чем-то кислым — дубильными веществами. Лебервант славился кожевенными заводами и ткацкими мануфактурами. Пятьдесят тысяч душ, живущих под вечным облаком дыма, чтобы армии было во что обуться.

Гарри достал из кармана сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной, с водяными знаками министерства. Приказ о переводе. Чернила чуть расплылись от влаги, но подпись полковника была четкой, с энергичным росчерком.

«В связи с ранением... ограниченно годен... тыловая служба».

Полковник не смотрел ему в глаза, когда подписывал эту бумагу. Он смотрел в окно, на плац, где новобранцы учились заряжать мушкеты. «Ты свое отвоевал, Гарри. Отдохни. Лебервант — тихое место. Бабы, вино, карты. Подлечишь ногу».

Тихое место.

Гарри спрятал приказ обратно. Ему не нужны были карты и вино. Ему нужна была тишина, в которой не звенело бы в ушах, и работа, которая не требовала бы посылать людей на смерть. Но теперь, когда он получил и то и другое, внутри образовалась пустота. Гу гулкая и холодная, как пустая казарма.

Дорога пошла под уклон. Вдоль обочины начали попадаться признаки цивилизации: покосившийся верстовой столб, остатки каменной кладки, заросшей мхом. Магические фонари — высокие чугунные столбы с стеклянными колбами наверху — стояли через каждые сто метров. Днем они спали, накапливая скудный свет, пробивавшийся сквозь облака. Вечером они должны были загораться, освещая путь к столице.

Гарри знал, что половина из них не работает. Кристаллы давно растащили местные, приспособив их для обогрева курятников или теплиц. Бытовая магия. Утилитарная, приземленная, лишенная всякого величия.

Навстречу проехала телега, груженная бочками. Возница, старик в надвинутой на глаза шляпе, даже не взглянул на офицера. Лошадь возницы, тощая кляча с потертыми боками, лишь скосила лиловый глаз на Миллера.

Одиночество накрыло Гарри внезапно.

Это было странное чувство. На фронте ты никогда не бываешь один. Даже в отхожем месте. Ты спишь плечом к плечу, ешь из одного котла, дышишь одним страхом. Там ты часть механизма. Здесь, на пустой дороге, посреди мирной равнины, Гарри Блэк был просто человеком на лошади. И никому не было до него дела.

Он провел рукой по эфесу сабли. Холодная сталь немного успокоила. Привычка.

— Почти приехали, — пробормотал он.

Вдали, там, где дорога делала плавный изгиб, показалось строение.

Контрольно-пропускной пункт представлял собой приземистое каменное здание с покатой крышей, крытой шифером. Рядом стояла деревянная будка часового, выкрашенная в казенный зеленый цвет, который от дождей и солнца превратился в грязно-бурый. Поперек дороги лежал шлагбаум — тяжелое бревно, усиленное железными полосами.

Над зданием вился дымок. Кто-то топил печь. Не магией, а дровами. Запах березового дыма долетел до Гарри, вызвав неожиданный спазм в желудке. Он не ел с самого утра.

Миллер, почуяв жилье и, возможно, овес, ускорил шаг.

Гарри выпрямился в седле, расправил плечи. Боль в колене огрызнулась новой вспышкой, но он загнал её глубже, в тот угол сознания, где хранились воспоминания о неудачных атаках и лицах погибших друзей. Он офицер. Даже если его война закончилась, мундир обязывал.

Он подъехал к шлагбауму. В будке было пусто. Окно караульного помещения, выходящее на дорогу, было мутным от грязи.

Гарри натянул поводья. Миллер фыркнул и остановился, переминаясь с ноги на ногу.

Тишина. Только ветер шуршал в высокой траве на обочине да где-то вдалеке кричала ворона.

Никто не вышел его встречать. Никакого «Стой, кто идет», никакого лязга оружия. Шлагбаум был опущен, но замок на нем висел чисто символически — дужка даже не была защелкнута.

Гарри снял перчатку и постучал рукояткой хлыста по деревянной балке. Звук получился сухой, деревянный.

— Эй! — крикнул он. Голос прозвучал хрипло. — Есть кто живой?

Дверь каменного дома скрипнула. На порог вышел человек.

Он был одет в форменную куртку, но расстегнутую до середины груди, под которой виднелась несвежая льняная рубаха. В руке он держал кружку, от которой шел пар. Это был сержант, судя по нашивкам на рукаве, но вид у него был такой, словно он только что встал с постели, хотя солнце уже клонилось к закату.

Сержант щурился на Гарри, жуя что-то.

— Проезд платный, — лениво сказал он, не делая попытки подойти. — Три медных для торговых, один для частных. Казенным — подорожная.

Гарри молча смотрел на него. Он видел небритое лицо, засаленные волосы, расслабленную позу человека, который забыл, что такое устав.

— Я не торговый, сержант, — тихо сказал Гарри.

Он тронул Миллера пятками, заставляя коня сделать шаг вперед, вплотную к шлагбауму. Теперь он возвышался над сержантом.

— Я твой новый командир.

Сержант замер. Кружка в его руке дрогнула, выплеснув немного темной жидкости на сапог. Он медленно поднял глаза, встречаясь взглядом с Гарри. В них промелькнуло узнавание — офицерские эполеты, шрам на щеке, ледяное спокойствие в глазах.

— Открывай, — сказал Гарри.

Сержант проглотил то, что жевал.

— Есть, сэр.

Он поставил кружку на землю, прямо в грязь, и бросился к механизму подъема. Цепи загремели, бревно со скрипом поползло вверх.

Гарри Блэк въехал на территорию своего нового дома. Война осталась где-то там, за спиной, в сотнях миль грохота и огня. Здесь, на равнине, его ждала другая битва. Битва с тишиной, ржавчиной и остывшим кофе.

Глава 2. Чернила и грязь

Внутри каменного дома пахло немытым телом, дешевым табаком и пережаренным луком. Этот запах, плотный и осязаемый, словно старое ватное одеяло, ударил Гарри в лицо, стоило ему переступить порог канцелярии.

Капитан Сайлас Вэйн, прежний начальник КПП, напоминал мешок с зерном, который слишком долго пролежал в сыром подвале. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и с остервенением пытался запихнуть в потертый саквояж пару сапог. Мундир на нем был расстегнут, шейный платок сбился набок.

Увидев вошедшего, Вэйн замер. Его маленькие, водянистые глазки бегали по фигуре лейтенанта, задерживаясь на грязи, покрывавшей плащ, и на трости, которую Гарри держал в левой руке.

— Блэк? — спросил он, наконец справившись с сапогом. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. — Ждали только к завтрашнему утру. Дождь ведь.

— Дождь не отменяет приказ, — ответил Гарри.

Он прошел к столу, стараясь не хромать. Каждый шаг по деревянному полу отдавался в колене глухой вибрацией. Он снял треуголку и положил её на край стола, смахнув при этом чью-то хлебную корку.

Вэйн хмыкнул, вытирая потные руки о штаны.

— Ну, дело ваше. Мое дело — сдать пост и убраться отсюда до того, как стемнеет окончательно. Терпеть не могу здешние ночи. Воют. То ли волки, то ли ветер в трубах.

Капитан тяжело поднялся, кряхтя. Он подошел к железному шкафу в углу, на дверце которого был нарисован мелом охранный знак — примитивный, кривой, скорее всего, нерабочий. Вэйн ударил по дверце кулаком. Замок щелкнул, и дверца открылась.

— Вот, — Вэйн вытащил толстую книгу в кожаном переплете и бросил её на стол. — Гроссбух. Сюда пишем всё, что движется в сторону столицы. Телеги, кареты, пешие. Если везут зерно — налог. Если везут железо — двойной налог и проверка накладных. Если везут магические кристаллы без лицензии — конфискация и в карцер. Но кристаллы тут не возят. Дураков нет.

Гарри открыл книгу. Страницы были желтыми, исписанными неровным почерком с множеством клякс. Последняя запись гласила: «Старуха с гусями. 3 шт. Денег нет. Взял яйцами».

— Яйцами? — Гарри поднял бровь.

— Жрать-то надо, — развел руками Вэйн. — Интендантство про нас вспоминает раз в месяц, да и то, присылают сухари, которыми можно гвозди забивать. Вы, лейтенант, с фронта, привыкшие, а у меня желудок слабый.

Вэйн потянулся к графину с мутной жидкостью, стоявшему на подоконнике, плеснул себе в стакан.

— Будете? Местный самогон. На еловых шишках.

— Нет.

— Зря. Помогает забыть, где находишься.

Вэйн залпом выпил, сморщился, занюхал рукавом.

— А что там... — он махнул рукой в неопределенном направлении, на запад. — Под Арден-Вельдом? Говорят, наши взяли высоты?

Гарри смотрел на карту, висевшую на стене. Карта была старая, еще довоенная. Границы на ней были другими. Там, где сейчас тянулись линии окопов и горели леса, на бумаге зеленели мирные пастбища.

— Взяли, — сказал он. — Неделю назад.

— Ну вот! — Вэйн хлопнул ладонью по столу. — Я же говорил! Скоро конец этому безобразию. Поделим эти чертовы угольные шахты, и по домам. Из-за чего весь сыр-бор? Эссенция. Им нужна эссенция для плавилен, нам нужна эссенция для фонарей. Тьфу.

Он не знал. Никто здесь не знал.

Гарри вспомнил Арден-Вельд. Это не было похоже на «дележку шахт». Это было похоже на мясорубку, куда боги швыряли людей горстями. Высоты взяли, да. Ценой двух батальонов. Земля там была пропитана кровью и мазутом настолько, что не впитывала дождь.

— Потери большие? — спросил Вэйн, заметив молчание сменщика. Но спросил он это тоном человека, интересующегося счетом в крикет.

— Достаточные, — отрезал Гарри. — Давайте к делу, капитан. Личный состав?

Вэйн сразу потерял интерес к геополитике.

— Двенадцать человек. Сержант Гант — вы его видели, на шлагбауме стоял. Мужик тертый, но пьет. Ефрейтор Доусон — вороват, следите за складом. Остальные — сброд. Местные, которых в регулярную не взяли по здоровью или слабоумию. Оружие — мушкеты образца двенадцатого года, половина дает осечку. Сабли ржавые. Магический контур периметра сдох еще весной, никто чинить не едет.

Вэйн застегнул наконец саквояж.

— В общем, лейтенант Блэк, добро пожаловать в задницу мира.

Он нахлобучил треуголку, козырнул как попало и направился к двери. На пороге обернулся.

— Да, чуть не забыл. Там есть один... Триана. Молодой. Слишком бодрый для этого болота. Глаз да глаз за ним нужен, а то он со своей энергией тут всё разнесет.

Дверь хлопнула. Гарри остался один.

Тишина в кабинете была тяжелой. Слышно было, как в углу капает вода — протекала крыша. Капля падала в жестяное ведро с монотонным звуком: дзынь... дзынь... дзынь.

Гарри подошел к печи. Она была сложена из грубого кирпича, в топке тлели угли. На верхней плите стоял медный чайник с длинным носиком. Гарри прикоснулся к боку чайника. Холодный. Он поискал глазами запальный камень — обычно это был небольшой кусок пирита с начертанной руной огня. Камень валялся на полу, в пыли.

Гарри поднял его, сжал в кулаке, направляя кроху своей воли в камень. Камень чуть потеплел, но искры не дал. Разряжен.

— Бытовая магия, — пробормотал он с горечью.

Он достал из кармана огниво. Сталь ударила о кремень, искра упала на трут. Через минуту в печи занялся живой, настоящий огонь. Гарри протянул руки к теплу. Пальцы ныли.

Нужно было принять командование.

Плац перед зданием КПП представлял собой утоптанную площадку, превратившуюся после дождя в озеро грязи.

Гарри стоял на крыльце, опираясь на трость. Перед ним, выстроившись в неровную шеренгу, стояли двенадцать человек.

Вид у них был жалкий. Шинели не по размеру, грязные гамаши, лица серые и скучающие. Сержант Гант, успевший застегнуть куртку, стоял на правом фланге, дыша перегаром так, что, казалось, воздух вокруг него можно поджигать.

Гарри молчал. Он просто смотрел на них.

Молчание затягивалось. Солдаты начали переминаться, коситься друг на друга. Кто-то кашлянул. Кто-то шмыгнул носом. Они ждали крика, разноса, угроз. Обычного набора нового начальства.

Гарри не собирался кричать. Он слишком устал для этого.

— Я лейтенант Блэк, — сказал он наконец. Голос его был тихим, но в вязком вечернем воздухе он разнесся отчетливо. — С этого дня порядок здесь изменится.

Он спустился на одну ступеньку. Колено отозвалось резкой болью, но лицо его осталось каменным.

— Гант.

Сержант вздрогнул.

— Я, сэр.

— Почему часовой спит на посту?

— Никак нет, сэр, не спит... задумался...

— Почему шлагбаум не заперт? Почему оружие не чищено? Почему вы выглядите так, будто неделю пили с дезертирами?

Гант открыл рот, но не нашел, что ответить. Он привык к Вэйну, которому было все равно. Он не привык к взгляду, который, казалось, видел все украденные пайки и все пропущенные за взятку телеги.

— У вас час, — сказал Гарри. — Через час я пройду по казарме. Если я увижу грязь, если я увижу ржавчину, если я учую перегар — вы будете копать выгребную яму. Новой лопатой. Всю ночь.

Он обвел взглядом строй.

— Вопросы?

— Никак нет, сэр! — гаркнул кто-то с левого фланга.

Голос был звонкий, молодой, совершенно неуместный в этом строю уныния.

Гарри посмотрел туда.

Крайним слева стоял парень. Ему было лет двадцать пять, не больше. Высокий, худощавый, с копной соломенных волос, которые торчали из-под фуражки, нарушая устав, но придавая ему вид лихого кавалериста. Его мундир был единственным чистым в этой шеренге. Пуговицы блестели, сапоги были надраены до черноты, несмотря на грязь вокруг.

Он смотрел на Гарри широко открытыми глазами, и в этих глазах светился неподдельный восторг.

— Выйти из строя, — приказал Гарри.

Парень сделал шаг вперед, четко печатая шаг, словно был на параде в столице.

— Рядовой Кристиан Триана, сэр! Но можно просто Крис!

Он улыбался. Улыбался так, будто Гарри только что вручил ему медаль, а не угрожал чисткой сортиров.

— Триана, — повторил Гарри. — Ты чистил сапоги магией?

— Так точно, сэр! Бытовое заклинание «Лоск», третий уровень! Отец научил, он у меня портной!

— А пуговицы?

— Паста и усердие, сэр!

Гарри подошел к нему вплотную. От парня пахло мылом и какой-то наивной свежестью. Он напоминал тех новобранцев, которые прибывали в Арден-Вельд в первых эшелонах. С горящими глазами, уверенные, что война — это приключение. Большинство из них погибало в первую же неделю.

— Почему ты здесь, Триана? — спросил Гарри. — С таким рвением ты должен быть в учебке, а не охранять шлагбаум.

Улыбка Криса стала чуть застенчивой, но не погасла.

— Не прошел по росту в гренадеры, сэр. Сантиметра не хватило. А в пехоту отец не пустил, выкупил патент. Сказал, тут безопаснее. Но я подал прошение! Я хочу на фронт. Я хочу стать офицером, как вы.

«Как я», — подумал Гарри.

Он посмотрел на свои руки в перчатках. На то, как дрожат пальцы, если их не сжать в кулак. На трость.

— Ты не хочешь быть как я, сынок, — тихо сказал он.

Но Крис его не услышал. Или не понял.

— Вы же были там, правда? — Крис понизил голос, в нем зазвучало благоговение. — Под Арден-Вельдом? Говорят, там магия кипятит кровь в жилах, а пули свистят, как соловьи. Это правда, что вы лично повели роту в штыковую на артиллерию?

Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Картинка встала перед глазами: разорванные тела, грязь, перемешанная с внутренностями, и крик лейтенанта Томпсона, которому оторвало обе ноги.

— Разойтись, — сказал Гарри. Резко.

Крис моргнул, улыбка сползла с его лица.

— Сэр?

— Я сказал — разойтись! — рявкнул Гарри, и в его голосе прорезался тот металл, от которого лошади приседали на задние ноги. — Гант, займись людьми. Триана, за мной в канцелярию. Будешь моим ординарцем.

— Есть, сэр! — Крис снова просиял, не заметив ни темного тона, ни боли в глазах командира. Для него это было повышением. Шаг к мечте.

Гарри развернулся и захромал обратно в дом. Спиной он чувствовал взгляд Криса — восторженный, ожидающий чуда.

В кабинете было тепло. Дрова разгорелись. Гарри сел в кресло Вэйна, которое жалобно скрипнуло под ним. Крис влетел следом, закрыв дверь.

— Сэр, это честь для меня! Я читал сводки в газетах, там писали про вторую роту...

— Триана, — Гарри положил руки на стол. — Замолчи.

Крис захлопнул рот.

— Твоя задача — не болтать. Твоя задача — поддерживать порядок в этом кабинете. Топить печь. Следить, чтобы чернильницы были полными, а не засохшими. И главное — не задавать мне вопросов о войне. Ты понял?

— Так точно, сэр. Но...

— Никаких «но».

Гарри потер колено. Боль не утихала.

— Сделай кофе, Крис. Нормальный кофе. Не ту бурду, что пьет Гант.

Крис кивнул, метнулся к шкафчику, где хранились запасы.

— У меня есть своя смесь, сэр! Мама прислала. С корицей.

Гарри закрыл глаза. Корица. Запах дома, которого у него больше не было. Запах мира, в который он никак не мог вернуться.

— Делай, — сказал он. — И Крис...

— Да, сэр?

— Убери этот щенячий восторг с лица. Здесь не театр. Здесь просто дорога, по которой едут телеги с репой.

Крис на секунду замер с банкой кофе в руках.

— Как скажете, сэр, — ответил он, но Гарри слышал, что улыбка все еще звучит в его голосе. — Но ведь каждая дорога куда-то ведет, верно?

Гарри не ответил. Он смотрел в окно, за которым сгущались сумерки. Темнота ползла с востока, со стороны фронта, и никакие магические фонари не могли её разогнать. Ему предстояло научить этого мальчика выживать в скуке, пока скука не убила в нем человека. Или пока война не добралась и сюда.

Глава 3. Эфир и уголь

Утро началось не с петухов и не с горна, а с тупой, тягучей боли в колене. Она работала лучше любого будильника, безошибочно предсказывая сырость за окном.

Гарри сел на узкой койке, спуская ноги на холодный дощатый пол. В комнате стоял серый полумрак. Окно, затянутое бычьим пузырем (стекло здесь было роскошью, которую Вэйн, видимо, не счел нужным установить), пропускало лишь мутный, рассеянный свет.

На тумбочке лежал бритвенный прибор. Стандартный, армейский. Медная ручка, гнездо для крошечного кристалла-накопителя, вибрирующее лезвие. Гарри смотрел на него с неприязнью.

Он помнил время, когда таких вещей не существовало.

Отец Гарри был кузнецом. Не тем, что подковывает лошадей на ярмарках, а мастером по металлу, делавшим решетки для банков и замки, которые невозможно вскрыть шпилькой. Он верил в железо, в уголь и в пот. Когда пятьдесят лет назад началась «Эфирная революция», когда первые маго-инженеры научились запирать энергию в дешевый кварц и продавать её на вес, отец лишь сплюнул в горн.

— Это для ленивых, Гарри, — говорил он, вытирая руки ветошью. — Железо честное. Ты бьешь его, оно гнется. А эта дрянь... она не имеет веса. То, что не имеет веса, не имеет и цены.

Гарри вырос среди запаха каленого металла, а не озона. В их доме не было самогреющих чайников или ламп, которые зажигались от щелчка пальцев. Они топили углем, брились опасными бритвами и читали при свечах. Может быть, поэтому в Академии Гарри всегда чувствовал себя немного чужаком. Пока другие кадеты зубрили схемы эфирных потоков, он учил баллистику и сопромат.

Он взял бритву. Кристалл в рукояти тускло мигнул — заряд заканчивался. Гарри провел пальцем по лезвию. Оно завибрировало, издавая противный комариный писк.

— Дрянь, — сказал он вслух.

Он отложил прибор и достал из походного нессесера старую «опаску» с костяной ручкой. Намылил щеку помазком. Сталь скользнула по коже мягко и уверенно. Никакого жужжания. Только шорох срезаемой щетины. Это успокаивало.

Закончив с утренним туалетом и натянув мундир (пуговицы застегивались туго, пальцы все еще были деревянными после сна), Гарри вышел на крыльцо.

Мир снаружи был серым и влажным. Туман, густой, как прокисшее молоко, лежал в низине, скрывая дорогу и город вдалеке. Воздух пах мокрой травой и далеким дымом мануфактур. Войны здесь не было. Здесь было только утро, которое обещало стать таким же, как вчерашнее.

Гарри спустился с крыльца, опираясь на трость. Ему нужно было расходить ногу. Врачи говорили: движение — жизнь. Колено говорило: движение — это ошибка.

Он обошел здание КПП. На заднем дворе, возле дровяного сарая, кто-то сидел.

Это был Крис. Он устроился на перевернутом ведре, поджав под себя длинные ноги, и уткнулся носом в книгу. Рядом, на чурбаке, стояла кружка с чем-то горячим.

Парень читал так увлеченно, что не услышал шагов командира. Губы его беззвучно шевелились, повторяя прочитанное, а пальцы правой руки вычерчивали в воздухе какие-то фигуры — петля, резкий росчерк вниз, снова петля.

Гарри подошел ближе. Тень от его фигуры упала на страницы.

Крис вздрогнул, едва не уронив книгу в грязь. Он вскочил, выпрямился, едва не опрокинув ведро.

— Доброе утро, сэр! Простите, сэр! Я уже закончил уборку в канцелярии, печь растоплена, вода греется!

— Вольно, — сказал Гарри.

Он кивнул на книгу, которую Крис прижимал к груди, словно краденую курицу.

— Что это? Устав караульной службы?

Крис покраснел. Румянец на его щеках был ярким, почти девичьим.

— Нет, сэр. Это... «Основы бытовой тауматургии», том второй. Автор — профессор Ван дер Хольт.

Гарри хмыкнул.

— Тауматургии. Значит, учишься варить суп без огня?

— Не только суп, сэр. — В голосе Криса, несмотря на смущение, проскользнула нотка упрямства. — Здесь про структуру кристаллов. Про то, почему руна «Иса» держит холод дольше, если начертить её на серебре, а не на меди.

— И зачем это тебе? Ты солдат, Триана. Твое дело — держать мушкет и не спать на посту.

Крис переступил с ноги на ногу. Грязь чавкнула под его сапогами.

— Война меняется, сэр. Вы сами видели. Артиллерия теперь наводится по эфирным маякам. Связь — через зеркала. Даже хлеб в обозе пекут в маго-печах. Если я хочу стать офицером... настоящим офицером... я должен понимать, как это работает.

Гарри посмотрел на туман. Где-то там, в этом белесом мареве, стояли магические фонари, которые не работали, потому что кто-то украл кристаллы для обогрева курятника.

— Это костыль, — сказал он. — Люди забыли, как работать руками. Они полагаются на стекляшки. А когда стекляшка трескается, они оказываются беспомощными. Я видел, как целый взвод замерз насмерть, потому что у их полевой печки сел заряд, а разжечь костер они не догадались. Или не смогли.

Крис осторожно покачал головой.

— При всем уважении, сэр, это не вина магии. Это вина людей. Магия — это просто... — он замялся, подбирая слово, — ...инструмент. Как ваша трость. Она помогает идти, но идти-то должны вы.

Гарри перевел взгляд на свою трость. Черное лакированное дерево, серебряный набалдашник. Инструмент. Да.

— Мой отец сказал бы, что ты ищешь легких путей, — заметил он, но уже без прежней резкости.

— Мой отец говорит, что легких путей не бывает, бывают только короткие, — парировал Крис и тут же осекся, испугавшись собственной дерзости. — Простите, сэр.

Гарри протянул руку.

— Дай сюда.

Крис моргнул, потом торопливо протянул книгу.

Она была старой. Углы обтрепались, на обложке виднелось пятно от масла. Бумага была дешевой, шершавой на ощупь. Гарри открыл её наугад.

«...Вектор напряжения эфира должен быть перпендикулярен плоскости начертания руны. В противном случае возникает паразитная вибрация, приводящая к перегреву носителя. Сравните схему А и схему Б...»

Никакой мистики. Никаких «взываний к духам» или «таинственных энергий». Сухие чертежи, формулы, графики. Это напоминало учебник по гидравлике, который Гарри листал в Академии.

— Это... — Гарри запнулся. — Это похоже на физику.

— Это и есть физика, сэр, — улыбнулся Крис. Улыбка у него была обезоруживающая. — Просто с добавлением одной переменной. Эфира. Если понять принцип, то магия перестает быть чудом. Она становится... ну, как паровая машина. Понятной.

Гарри перевернул страницу. «Расчет емкости кварцевого накопителя в зависимости от огранки». Таблицы. Цифры.

Он не любил магию. Он не любил то, чего не понимал. Но он любил логику. И то, что он видел на этих страницах, было логично. Оно имело структуру. Вес.

— Возьмите, сэр, — вдруг сказал Крис.

Гарри поднял глаза.

— Что?

— Возьмите почитать. Вы... вы смотрите на неё так, будто хотите поспорить с автором.

— Я не читаю такую литературу, Триана.

— Просто попробуйте. Вдруг найдете ошибку? Вы же инженер по образованию, я видел ваш диплом в личном деле... ой. — Крис прикрыл рот рукой. — Я не должен был смотреть личное дело.

Гарри усмехнулся. Впервые за два дня. Уголки его губ дрогнули лишь на мгновение, но Крис заметил и просиял.

— Любопытство тебя погубит, ординарец.

— Так возьмете?

Гарри взвесил книгу в руке. Она была тяжелой.

— Верну вечером. Если найду там бред сумасшедшего — пойдешь чистить конюшню.

— Договорились, сэр!

Гарри сунул книгу под мышку, развернулся и захромал к дому. Спина болела, колено ныло, но в голове крутилась фраза: «Паразитная вибрация». Это объясняло, почему его бритва так противно пищала. Угол начертания был неверен. Заводской брак.

День потянулся, как густая патока.

После завтрака (овсянка была безвкусной, но горячей) начался поток. Война войной, а торговля не останавливалась. Телеги с репой, возы с сеном, повозки с дешевой тканью. Крестьяне были хмурыми, они неохотно доставали монеты, ворчали на новые пошлины.

Гарри сидел в канцелярии, проверяя подорожные. Окно было открыто, впуская сырой воздух. Сержант Гант, на удивление трезвый и выбритый (хоть и порезавшийся в трех местах), руководил досмотром снаружи. Крис бегал с поручениями, заваривал чай и подшивал папки.

В перерывах между телегами Гарри открывал книгу.

Сначала он читал с нескрываемым скепсисом, ища подтверждение своей правоте. Вот здесь автор пишет ерунду. А здесь явно подгоняет факты под теорию. Но чем дальше он углублялся в текст, тем реже ему хотелось спорить.

Ван дер Хольт писал сухо, но толково. Он не воспевал магию, он её препарировал.

«Эфир ленив. Он всегда ищет путь наименьшего сопротивления. Задача мастера — создать русло, по которому сила потечет туда, куда нужно, а не туда, куда ей хочется».

Гарри отложил перо. За окном проехала карета какого-то мелкого чиновника, колеса прогрохотали по брусчатке. Гарри этого почти не заметил.

Он думал о своем колене.

Врачи сказали, что пластины в бандаже создают «удерживающее поле». Гарри всегда представлял это как невидимые бинты. Но если верить книге, все было сложнее. Пластины создавали статический каркас. Напряжение.

Он закатал штанину. Кожаный бандаж сидел плотно. Металлические вставки тускло блестели. Гарри прикоснулся к одной из них. Она была теплой.

«Паразитная вибрация».

Если эфир ленив, то почему пластины гудят? Значит, энергия встречает сопротивление. Значит, контур замкнут неправильно. Или...

Он схватил книгу, листая страницы назад. Раздел «Медицинские контуры стабилизации». Ага. Вот.

«При длительном ношении артефакта возможна рассинхронизация с биоритмом носителя. Симптомы: зуд, ноющая боль, ощущение инородного тела. Решение: калибровка малого круга».

Гарри посмотрел на схему. Малый круг — это вон та крошечная завитушка в углу пластины. Её нужно было просто... повернуть? Нет, не повернуть. Перенаправить поток.

Он вытащил из ящика стола стилус — металлическую палочку с заостренным концом, которую Вэйн использовал, чтобы ковырять в зубах. Гарри вытер её о сукно мундира.

Это было безумием. Он не маг. Он солдат. Если он сломает дорогой медицинский артефакт, он не сможет ходить.

Но боль в колене была монотонной, изматывающей. Она была с ним уже три месяца.

Гарри приложил кончик стилуса к завитушке на пластине. Рука дрогнула.

«Не туда, куда ей хочется».

Он представил, как поток силы — невидимая вода — течет по металлу. Сейчас она бьется о плотину, создавая шум и боль. Ему нужно просто открыть шлюз.

Гарри надавил. Чуть-чуть. И провел стилусом крошечную черту, соединяя разорванный контур, как показано на схеме.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни грома.

Только гул прекратился.

Тишина.

Гарри замер. Он прислушался к своему колену. Боль не исчезла совсем — кости все еще были раздроблены, — но исчезла та самая ноющая, выкручивающая вибрация, которая сводила его с ума. Осталась просто тупая, честная боль травмы.

— Проклятье, — выдохнул он.

Это сработало. Черт возьми, это сработало.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на книгу новыми глазами. Это была не просто макулатура. Это была инструкция по эксплуатации реальности.

Он снова погрузился в чтение. Теперь он читал жадно, проглатывая абзацы. Он читал про принципы работы нагревательных элементов (оказывается, пирит использовали не потому, что он волшебный, а из-за его кристаллической решетки), про то, как сохранять свежесть продуктов (замедление распада материи через стазис-поле) и про то, почему уличные фонари гаснут в дождь (вода экранирует эфир, если изоляция нарушена).

Время исчезло. Гарри забыл о чае, который принес Крис. Забыл о Ганте, который пару раз заглядывал в кабинет с вопросом о накладных. Гарри махал рукой — «подпиши сам» — и возвращался к строкам.

Он нашел ответ на вопрос, почему кофе во флягах остывает. Окисление контактов. Медь окисляется, проводимость падает. Нужно просто чистить контакты лимонной кислотой раз в неделю.

Так просто.

Гарри почувствовал странное, давно забытое чувство. Удовлетворение. Чувство, когда задача имеет решение. На войне решений часто не было — был только выбор между плохим и ужасным. А здесь, на бумаге, мир был упорядочен и поддавался ремонту.

— Сэр?

Голос Криса прозвучал словно из другого мира.

Гарри вздрогнул и поднял голову.

В кабинете было темно. Окно превратилось в черный прямоугольник. Печь прогорела, остались только красные угли, бросающие слабый отсвет на пол.

Крис стоял в дверях, держа в руках подсвечник с тремя горящими свечами.

— Сэр, уже восемь часов. Гант спрашивает, закрывать ли шлагбаум на ночь или ждать почтовую карету.

Гарри моргнул, привыкая к полумраку. Шея затекла от долгого сидения в одной позе. Он потер глаза.

— Восемь? — переспросил он хрипло.

— Так точно. Вы... — Крис улыбнулся, глядя на раскрытую книгу перед командиром. — Вы нашли ошибку, сэр?

Гарри посмотрел на страницу. Глава называлась «Этика прикладного вмешательства».

— Нет, — сказал он. — Ошибок нет.

Он закрыл книгу. Обложка глухо стукнула.

— Твой отец был прав, Крис. Это... любопытный молоток.

Глаза парня загорелись в свете свечей.

— Правда? Я могу дать вам третий том! Там про бытовую алхимию, про то, как выводить пятна и делать клей, который держит камень!

— Не гони лошадей, — осадил его Гарри, но в его голосе не было стали. — Сначала я дочитаю этот.

Он поднялся. Колено отозвалось привычной болью, но теперь Гарри знал её природу. И знал, что может её контролировать. Хоть немного.

— Скажи Ганту, пусть закрывает. Почта подождет до утра. И... Крис?

— Да, сэр?

— Найди мне лимон. Или что-нибудь кислое.

Крис удивленно поднял брови.

— Лимон? На кухне вроде был старый, засохший. Зачем вам?

Гарри взял со стола свою флягу.

— Хочу починить кофеварку. Надоело пить холодную бурду.

Он подошел к окну. Снаружи была ночь. Магические фонари вдоль дороги горели через один, мигая и потрескивая. Раньше это раздражало его своей ненадежностью. Теперь он видел в этом просто плохую изоляцию.

Мир не стал волшебным. Он просто стал чуть более понятным.

— Есть, сэр! — Крис исчез в коридоре, и Гарри услышал его быстрые, радостные шаги.

Гарри остался один в темноте, освещенной лишь свечами. Он провел ладонью по обложке книги. Шершавая. Реальная.

— Ладно, — сказал он тишине. — Посмотрим, что еще мы можем починить.

Глава 4. Орёл и решка

Рутина имела вкус чернил и запах мокрой шерсти.

Гарри сидел за столом, обложенный стопками накладных. Снаружи моросил дождь — тот самый, мелкий и нудный, который не столько мочил, сколько пропитывал сыростью всё, от одежды до мыслей.

— Три тюка льна, — вслух прочитал Гарри, сверяясь с гроссбухом. — Семь бочек соленой рыбы. Один ящик с инструментом.

Стоящий перед столом торговец, тучный мужчина с красным носом, нервно теребил край шляпы.

— Всё верно, господин офицер. Всё как в бумаге. Рыба — в столицу, лен — на мануфактуру.

Гарри потер переносицу. Буквы плясали. За три дня он понял одно: бюрократия убивает медленнее пули, но надежнее. Вэйн вел дела халатно. Половина записей отсутствовала, налоги взимались на глаз, а в графе «прочее» числилось всё, от конфискованного табака до потерянных подков.

Гарри решил навести порядок. Не потому, что любил бумажки, а потому, что хаос в тылу означал голод на фронте. Он знал, каково это — ждать обоз с патронами, а получить ящики с левыми сапогами, потому что какой-то клерк перепутал накладную.

— Ящик с инструментом, — повторил Гарри. — Откройте.

Торговец моргнул.

— Зачем? Там молотки да зубила.

— Открывайте.

Гарри встал, взял трость и вышел на крыльцо. Торговец, сопя, полез в повозку. Сержант Гант, стоявший под навесом и куривший трубку, лениво наблюдал за процессом.

Ящик открыли. Сверху действительно лежали молотки. Гарри ткнул концом трости в промасленную ветошь, отодвинул её. Под вторым слоем инструментов блеснуло стекло. Флаконы.

— Эссенция? — спросил Гарри спокойно.

Торговец побледнел.

— Это... для личных нужд, ваша милость! У жены ревматизм, растирать...

— Дюжина флаконов чистого эфира для растирания? — Гарри покачал головой. — Это тянет на контрабанду стратегического ресурса.

Торговец сжался, ожидая ареста. Гант выпустил колечко дыма, в его глазах промелькнул интерес. Вэйн на этом месте обычно брал половину флаконов себе и отпускал бедолагу.

— Впишите в декларацию, — сказал Гарри. — Налог на перевозку магических компонентов — двадцать процентов от стоимости. И штраф за попытку сокрытия — пять крон.

Торговец вытаращил глаза.

— И... всё? Не заберете?

— Если заплатите налог и штраф — не заберу. Мне не нужна ваша эссенция. Мне нужно, чтобы в казне сходился дебет с кредитом. Платите Ганту.

Гарри развернулся и пошел обратно в канцелярию. За спиной он слышал, как торговец рассыпается в благодарностях, а Гант со стуком отсчитывает монеты.

Вернувшись за стол, Гарри взял свою флягу. Вчера он потратил час, оттирая контакты лимонным соком, который Крис нашел на кухне. Лимон был старый, твердый как камень, но кислоты хватило.

Он сделал глоток.

Кофе был горячим. Не кипяток, но честное, согревающее тепло. Медь очистилась, и руна «Ингуз» снова заработала, пусть и в полсилы.

Гарри позволил себе микроскопическую улыбку. Это была победа. Маленькая, бытовая, никому не заметная победа над энтропией. Он не просто пил кофе. Он пил результат своего понимания мира. Книга Ван дер Хольта лежала тут же, на краю стола, заложенная закладкой на главе о проводимости металлов.

Дверь скрипнула. Вошел Крис с охапкой дров.

— Сэр, там ефрейтор Доусон спрашивает, куда девать мешки с овсом. В старом сарае крыша совсем худая, замочит.

— Доусон? — переспросил Гарри. — Это тот, что вороват?

Крис замялся.

— Ну... капитан Вэйн так говорил. Но Доусон просто... хозяйственный.

— Пойдем посмотрим на его хозяйственность.

Склад располагался в длинном деревянном бараке за основным зданием. Внутри пахло пылью, мышами и старым зерном. Свет пробивался сквозь щели в стенах, в лучах танцевали пылинки.

Ефрейтор Доусон оказался невысоким, жилистым мужчиной лет сорока, с лицом, похожим на печеное яблоко. У него были быстрые, цепкие руки и взгляд человека, который всегда знает, где лежит плохо приколоченное.

Увидев командира, он вытянулся, но без особого рвения.

— Ефрейтор Доусон, сэр.

Гарри осмотрелся. Мешки с овсом были свалены в кучу прямо на земляном полу. Сверху капало.

— Почему овес на земле? — спросил Гарри.

— Так поддонов нет, сэр. Сгнили еще в прошлом году.

— А сделать новые?

Доусон пожал плечами.

— Досок нет. Гвоздей нет.

— В лесу полно деревьев. У Вэйна в столе я видел накладную на два ящика гвоздей, полученных месяц назад.

Доусон не моргнул.

— Так то в бумаге, сэр. Бумага всё стерпит. А по факту — ржавчина одна пришла. Списали.

Гарри подошел к нему вплотную. Доусон пах махоркой и чесноком.

— Покажи мне списанное.

Ефрейтор покосился на Криса, который стоял у входа, потом вздохнул и полез в угол, за груду старых попон. Погремел чем-то и вытащил небольшой ящичек.

Гвозди там были. Новые, блестящие, смазанные маслом.

— Ошибочка вышла, — невозмутимо сказал Доусон. — Завалилось. Глаз замылился.

Гарри взял один гвоздь, повертел в пальцах.

— Значит так, ефрейтор. К вечеру здесь должны быть поддоны. Если гвоздей не хватит — вытащишь из своей задницы. Если овес промокнет — будешь есть его сам. Сырым. Вопросы?

Доусон оценил тон. В этом тоне не было угрозы, только обещание.

— Никак нет, сэр. Будет сделано.

Гарри кивнул и хотел уже уйти, но взгляд зацепился за странный предмет, лежащий на верстаке у стены. Это была монета, но необычная. Большая, медная, с дыркой посередине, насаженная на нитку.

— Что это?

— Счастливый грош, сэр, — Доусон подошел к верстаку, взял монету. — Трофей. С той стороны. От какого-то ихнего колдуна достался.

Он ловко подбросил монету. Она взлетела, вращаясь, и со звонким шлепком упала на тыльную сторону ладони.

— Орел, — объявил Доусон, не открывая руки.

Он открыл ладонь. Там действительно был профиль какого-то бородатого монарха.

— Фокус? — спросил Гарри.

— Ловкость рук и никакого мошенничества. — Доусон усмехнулся, и в этой усмешке вдруг проступило что-то человеческое, не уставное. — Скучно тут, сэр. Развлекаемся как можем. Хотите попробовать?

Гарри посмотрел на монету. Потом на Доусона. Дождь снаружи усилился, барабаня по крыше. Делать было нечего. Поток телег иссяк.

— На что играем? — спросил Гарри.

Крис у двери округлил глаза. Офицер играет с нижним чином?

— На деньги с вами играть не по чину, оберете, — хмыкнул Доусон. — Давайте на интерес. На щелбаны. По-простому, по-солдатски.

Гарри снял треуголку, положил её на верстак.

— Правила?

— Подбрасываем. Угадал — бьешь. Не угадал — подставляешь лоб. До первого красного пятна.

Это было глупо. Это было ребячество. Это было именно то, что нужно, чтобы выпустить пар.

— Бросай, — сказал Гарри.

Доусон подбросил.

— Решка!

Он открыл ладонь. Орел.

— Мимо, ефрейтор.

Гарри подошел, примерился. Доусон зажмурился, ожидая удара. Гарри щелкнул. Звонко, от души. Средний палец оттянул кожу и с сухим треском врезался в лоб ефрейтора.

Доусон ойкнул, потер лоб.

— А у вас тяжелая рука, сэр. Для штабного-то.

— Я не штабной, — ответил Гарри. — Моя очередь.

Он взял монету. Она была теплой и тяжелой. Баланс был немного смещен к центру, из-за отверстия.

Гарри подбросил. Монета вращалась в воздухе медленно, гипнотически.

— Орел! — крикнул он.

Монета упала на ладонь. Решка.

Доусон расплылся в улыбке.

— Ну, сэр, не обессудьте. Долг платежом красен.

Гарри наклонил голову, убирая челку со лба.

— Бей.

Доусон не стал церемониться. Его палец был твердым, как корень дуба. Щелчок отдался в черепе Гарри вспышкой белой боли.

— Один-один, — констатировал Гарри, мотая головой.

Игра захватила их. В пыльном полумраке склада два взрослых мужика, офицер и солдат, по очереди лупили друг друга по лбам, азартно вскрикивая при каждом броске. Крис наблюдал за этим, открыв рот. Он видел своего сурового командира, который еще час назад говорил о налогах и стратегии, а теперь с красным пятном на лбу азартно дул на пальцы.

— Решка!

— Есть! Готовь лоб, Доусон!

— Да вы мухлюете, сэр! Не может три раза подряд решка!

— Это физика, ефрейтор. Угол падения равен углу отражения, если учесть вращение.

— Какая физика, это жульничество!

— Еще раз?

— Давайте!

К пятому раунду у обоих лбы горели огнем. Боль была острой, но она странным образом прочищала мозги. Исчезла стена отчуждения. Исчезли погоны. Остались только реакция и удача.

В дверях склада появилась фигура. Сержант Гант. Он услышал шум и пришел проверить. Увидев картину, он замер, не зная, как реагировать: козырять или звать врача.

— Сержант, присоединяйтесь, — бросил Гарри, не оборачиваясь. — Доусон меня обчищает.

Гант крякнул, зашел внутрь, стряхивая воду с плаща.

— Так он же мухлюет, сэр. У него монета с секретом. Если подкрутить при броске — всегда орел падает.

— Ах ты ж жук, — Гарри посмотрел на Доусона.

Тот развел руками, невинно хлопая глазами.

— Военная хитрость, сэр. Разведка доложила неточно.

— Ладно, — Гарри потер лоб. — Финальный раунд. Экстра-класс. Если я выигрываю — ты делаешь поддоны и еще чинишь крышу. Если ты — я прощаю тебе тот ящик гвоздей.

— А наказание? — глаза Доусона блеснули.

— На подзатыльник. Хороший, увесистый.

В сарае повисла тишина. Подзатыльник офицеру? Это уже граничило с трибуналом.

— Сэр, это неуставняк... — начал было Крис.

— Молчать, Триана. Ну, Доусон? Или кишка тонка?

Доусон пожевал губу. Алчность в нем боролась с осторожностью. Гвозди стоили денег. Подзатыльник ничего не стоил, но возможность отвесить леща лейтенанту... это была легенда для кабака на год вперед.

— Согласен, — выдохнул он.

— Бросай ты, Гант. Чтобы честно.

Сержант взял монету. Он подбросил её высоко, под самые стропила. Все четверо — Гарри, Доусон, Гант и Крис — задрали головы, следя за вращающимся диском меди.

— Орел! — крикнул Доусон.

— Решка! — крикнул Гарри.

Монета ударилась о земляной пол, подпрыгнула, покатилась и упала.

Все склонились над ней.

Орел.

Доусон выдохнул, расплываясь в торжествующей улыбке.

— Гвозди мои, сэр.

Гарри выпрямился. Он проиграл. Честно.

— Твои, — сказал он спокойно. — Дело за малым.

Он повернулся к ефрейтору спиной и чуть наклонил голову.

— Бей.

Доусон занес руку. Он колебался. Одно дело — азарт, другое — ударить командира. Его ладонь зависла в воздухе.

— Ну же! — рявкнул Гарри. — Не тяни!

Доусон зажмурился и ударил.

Шлепок получился звонким, но не сильным. Скорее обидным, чем болезненным. Голова Гарри мотнулась вперед.

Тишина стала звенящей. Крис побледнел. Гант закашлялся в кулак, пряча ухмылку.

Гарри медленно выпрямился. Он провел рукой по затылку, где горела кожа. Потом повернулся к Доусону. Лицо его было нечитаемым.

— Неплохо, ефрейтор. Удар поставлен. Но гвозди все равно используешь для поддонов. Списанные.

Доусон вытаращил глаза.

— Но мы же спорили, что вы простите...

— Я простил кражу. А ремонт склада никто не отменял. Иначе овес сгниет, и есть его будешь ты. Это приказ.

Доусон открыл рот, закрыл, потом вдруг рассмеялся.

— Ну вы и... жук, сэр. Похлеще меня будете.

— Учись, пока я жив, — Гарри забрал свою треуголку с верстака.

Он посмотрел на своих людей. Гант, Доусон, Крис. Они стояли кружком в грязном сарае, пахнущем мышами. Мокрые, уставшие, с красными пятнами на лбах. Но в воздухе что-то изменилось. Исчезло напряжение. Исчез страх перед "столичным начальством".

Они видели, что он может проиграть. И что он держит слово. И что его можно ударить по голове, и молния не ударит с небес.

— Гант, — сказал Гарри. — Доставай свою заначку.

Сержант встрепенулся.

— Какую заначку, сэр?

— Ту, что ты прячешь в сапоге. У нас полчаса до пересменки. Выпьем чаю. Крис сделает.

Крис просиял.

— С корицей, сэр?

— С корицей, — кивнул Гарри. — И, Доусон... если эти поддоны развалятся, мы сыграем снова. На выбивание зубов.

— Понял, сэр. Сделаю на века. Магией скреплю, если надо.

— Вот и отлично.

Гарри вышел под дождь. Капли холодили горящий лоб, затылок ныл. Колено привычно гудело, но теперь он знал, что вечером подправит контур стилусом, и боль уйдет.

Он шел к дому, чувствуя спиной взгляды своих солдат. И впервые за долгое время это были не взгляды в спину чужаку. Это были взгляды на своего.

Странного, хромого, читающего умные книжки, но своего.

Мир вокруг оставался серым и мокрым. Война всё ещё шла где-то там. Но здесь, на пятачке мокрой земли, жизнь налаживалась. По одному забитому гвоздю и одному полученному подзатыльнику за раз.

Глава 5. Дебет, кредит и свиная грудинка

Голод — это не пустота в желудке. Голод — это когда ты открываешь шкаф с припасами и видишь только мешок с сухарями, на котором сидит жирный паук, и банку с окаменевшей солью.

Гарри стоял перед раскрытыми дверцами буфета в канцелярии. Паук, заметив свет, лениво переполз в тень. Сухари были казенными, из той самой партии, которой, по словам Вэйна, можно было забивать гвозди. Гарри постучал одним сухарем о полку. Звук был звонкий, как от удара камня о камень.

— Этим можно заряжать пушки, — сказал он вслух.

Желудок согласно заурчал.

Они были здесь уже неделю. Запасы, оставленные Вэйном (в основном состоявшие из спирта и вяленой рыбы сомнительной свежести), подошли к концу. Крис, конечно, пытался готовить кашу из овса, который они спасли от сырости на складе, но овес был кормовой, и каша отдавала горечью и конюшней.

Гарри закрыл шкаф. Ему нужно было кормить людей. Двенадцать ртов плюс он сам. Голодный солдат — плохой солдат. Голодный солдат начинает думать не о службе, а о том, у кого из местных можно украсть курицу. А это путь к трибуналу.

Он подошел к столу, открыл гроссбух. За неделю они собрали неплохую сумму дорожных пошлин. Эти деньги предназначались для отправки в казначейство, но инструкция — Гарри специально проверил параграф 14, пункт «б» — разрешала использовать до трети сбора на «хозяйственные нужды гарнизона».

— Гант! — крикнул он в открытое окно.

Сержант сидел на лавке у стены, вытянув ноги, и с глубокомысленным видом вырезал что-то из деревяшки ножом.

— Я, сэр! — Гант даже не потрудился встать, просто повернул голову.

— Запрягай телегу. Мы едем в город.

— В Лебервант? — Гант оживился, спрятал ножик. — А зачем?

— Затем, что если мы не купим еды, завтра ты будешь варить суп из своих сапог.

— Сапоги жалко, сэр. Они казенные.

— Вот именно. Пять минут на сборы.

Дорога до Леберванта заняла чуть меньше часа. Гарри ехал верхом на Миллере, Гант правил телегой, запряженной пегой кобылой по кличке Марта. Кобыла была старая, с провисшей спиной, но тянула исправно, лишь иногда недовольно всхрапывая, когда колесо попадало в выбоину.

День выдался пасмурным. Низкие облака цеплялись брюхами за трубы мануфактур, торчащие на горизонте. Чем ближе они подъезжали к городу, тем плотнее становился воздух. Он пах гарью, мокрой шерстью и кислым химическим реагентом, который использовали дубильщики.

— Дыра, — прокомментировал Гант, сплюнув на обочину. — Но табак там дешевле, чем у перекупщиков.

— Ты местный? — спросил Гарри. Колено в бандаже вело себя прилично. Стилус и книга Ван дер Хольта сотворили маленькое чудо: боль стала фоновой, терпимой.

— Почти. Из деревни в десяти верстах отсюда. Мой брат держит лавку в городе. Торгует скобяным товаром. Говорит, война — это лучшее время для торговли, если не лезть на рожон.

— Почему?

— Железо, сэр. Всем нужно железо. Армии нужны подковы и штыки, крестьянам нужны плуги, чтобы кормить армию. Цены выросли втрое. Раньше пуд гвоздей стоил два медяка, теперь — серебряный. Брат уже пристроил веранду к дому и купил жене шелковое платье.

Гарри посмотрел на поля вдоль дороги. Они были убраны, стерня торчала из грязи желтыми иглами.

— Кто-то теряет ноги, кто-то строит веранды, — сказал он без осуждения. Это была просто констатация факта. Физика войны. Закон сохранения энергии: если где-то убыло жизни, где-то прибыло золота.

— Так точно, сэр, — Гант стегнул Марту вожжами. — Главное — не оказаться тем, кто теряет.

Лебервант встретил их грохотом.

Город не имел крепостных стен — он разросся слишком быстро и хаотично. Кирпичные коробки фабрик перемежались с деревянными бараками рабочих и особняками владельцев, огороженными коваными решетками. Улицы были вымощены булыжником, покрытым слоем жирной черной грязи.

Здесь было людно. Повозки, кареты, люди с тачками. Все куда-то спешили, кричали, ругались. Никто не обращал внимания на офицера и сержанта. Здесь мундир не вызывал трепета, скорее раздражение — еще одни дармоеды приехали.

Магия в Леберванте была везде, но она была грязной. Над воротами фабрик гудели огромные вентиляторы, вращаемые кристаллическими приводами. Вывески магазинов мигали разноцветным неоновым светом — дешевая иллюзия, от которой рябило в глазах. В сточных канавах текла вода, переливающаяся неестественными цветами — отходы алхимических производств.

— Куда сначала, сэр? — спросил Гант, перекрикивая шум телеги с углем.

— Мясной ряд. И бакалея.

Рыночная площадь представляла собой море голов и навесов. Здесь пахло свежей кровью, специями и навозом.

Гарри спешился, привязал Миллера к коновязи. Гант остался в телеге охранять транспорт.

— Смотрите в оба, сэр, — напутствовал он. — Тут обвешивают быстрее, чем вы успеете моргнуть. И не берите мясо у рябого в конце ряда, он торгует павшими коровами.

Гарри кивнул и вошел в толпу. Трость помогала прокладывать путь.

У прилавков было не протолкнуться. Женщины в чепцах и шалях толкались локтями, щупали кур, ругались с торговцами. Цены кусались. Гарри слышал обрывки разговоров:

— ...совсем ошалели, три кроны за десяток яиц!

— ...говорят, обоз перехватили партизаны...

— ...мука с песком, чтоб у тебя руки отсохли!

Гарри подошел к мясной лавке. За прилавком стоял огромный мужик в фартуке, заляпанном бурыми пятнами. На прилавке, на массивной мраморной плите, лежали куски свинины и говядины.

Мраморная плита была магической. Гарри увидел врезанные по углам медные скобы с рунами холода. Но руны были тусклыми, едва живыми. Мясо выглядело заветренным, мухи вились над ним черным облаком.

— Чего желаем, господин военный? — басом спросил мясник, вытирая руки о фартук. — Вырезка? Грудинка? Свежак, утром бегало!

Гарри посмотрел на «свежак». Жир был желтоватым.

— У вас охладитель не работает, — сказал он.

Мясник нахмурился.

— Всё работает. Эссенция дорогая, экономим. Берите, пока есть. Завтра будет дороже.

Гарри присмотрелся к медной скобе. Она позеленела от окисления. То же самое, что было с его флягой. «Паразитное сопротивление».

— Мне нужно тридцать фунтов солонины. И десять фунтов свежей грудинки. Но не этой, — Гарри ткнул тростью в желтый кусок. — Достаньте ту, что в бочке сзади.

Мясник прищурился.

— В бочке для своих.

— Я плачу серебром. Прямо сейчас.

Звон монет — самая сильная магия в мире. Мясник хмыкнул, полез в недра лавки и вытащил кусок, который выглядел куда приличнее. Розовое мясо, белый жир.

— А насчет охладителя... — Гарри вытащил из кармана платок, смочил его остатками лимонного сока из фляжки (он теперь носил её с собой) и быстро провел по медной скобе.

Зеленый налет сошел. Медь заблестела. Руна, почувствовав контакт, вспыхнула голубоватым светом. От плиты потянуло ощутимым холодом. Мухи, недовольно жужжа, разлетелись.

Мясник уставился на плиту, потом на Гарри.

— Ты гляди... — пробормотал он. — А мастер говорил, кристалл менять надо. Пять крон просил.

— Окисление, — коротко бросил Гарри. — Чистите уксусом раз в неделю.

Мясник посмотрел на него с новым уважением.

— Тридцать фунтов солонины, десять грудинки. Скину десять процентов за... консультацию.

Гарри кивнул. Это был честный обмен.

Когда они загрузили мясо в телегу, Гант одобрительно цокнул языком.

— Хороший кусок, сэр. Доусон из него такое рагу сделает — пальчики оближешь. А я думал, вы нам костей привезете.

— Я же сказал, суп из сапог отменяется.

Дальше была бакалея. Мешки с мукой, крупой, горохом. Банки с кофе. Гарри долго выбирал кофе, нюхая зерна. Торговец смотрел на него как на сумасшедшего, но Гарри искал тот самый запах, который мог хотя бы на пять минут вернуть его в довоенное время.

Нашли. Смесь «Арабика и цикорий». Не идеал, но лучше, чем желудевый суррогат.

Пока грузили мешки, Гарри наблюдал за городом. Он видел не только грязь. Он видел жизнь. Видел мальчишку, который магией (простейший телекинез) жонглировал яблоками, собирая медяки. Видел, как фонарщик меняет кристаллы в уличных столбах, ругаясь на то, что «министерство присылает битое стекло». Видел, как в витрине ателье самоходная игла зашивает разрыв на камзоле.

Магия здесь была рабочим инструментом. Грубым, часто сломанным, но необходимым. Как молоток. Как его трость.

Книга Ван дер Хольта не врала. Магия — это физика. А жизнь — это умение приспособить физику под свои нужды.

Обратная дорога была тише. Телегу нагрузили так, что Марта шла шагом, тяжело дыша. Дождь перестал, но небо осталось свинцовым.

Гант курил, выпуская дым в сторону Гарри.

— Вы ведь не просто так влезли в этот устав, сэр? — спросил он вдруг.

— О чем ты, сержант?

— О порядке. О том, что начали проверять накладные. О том, что мясо купили нормальное. Вэйн... он был неплохой мужик, но ему было плевать. Он ждал пенсии. А вы? Вы чего ждете?

Гарри погладил гриву Миллера.

— Я ничего не жду, Гант. Я просто делаю работу.

— Это-то и странно. Обычно сюда ссылают тех, кто либо проворовался, либо спился, либо... — Гант покосился на ногу Гарри. — Ну, вы поняли. И все они хотят только одного: чтобы их не трогали. А вы лезете. Вы починили печку. Вы заставили Доусона работать. Вы даже Кристиана, этого щенка, припахали так, что он светится от счастья.

— Тебе это не нравится?

Гант затянулся, помолчал.

— Не знаю, сэр. Непривычно. Когда что-то меняется, обычно становится хуже. Но... — он кивнул на мешки в телеге. — Свинина пахнет вкусно. Может, и обойдется.

Гарри усмехнулся.

— Обойдется, сержант. Если будем чистить контакты.

Когда они подъехали к КПП, уже вечерело. Шлагбаум был опущен. Часовой — рядовой Паркинс — не спал. Он ходил туда-сюда, чеканя шаг, и, увидев офицера, так резво взял на караул, что чуть не выронил мушкет.

— Открывай! — крикнул Гант.

Бревно поползло вверх.

Во дворе стояла чужая лошадь. Хорошая, статная, с казенным клеймом на крупе. Рядом с коновязью переминался с ноги на ногу человек в дорожном плаще с эмблемой казначейства.

Крис выбежал на крыльцо, увидев их.

— Сэр! К нам курьер! Из столицы!

Гарри спешился. Нога затекла, и он едва не упал, но удержался, оперевшись на трость.

Курьер был молодым, уставшим и забрызганным грязью по самые уши. Он держал в руках кожаную папку.

— Лейтенант Блэк? — спросил он, оценивающе глядя на Гарри.

— Я.

— Курьерская служба Третьего департамента. Доставка жалования. Распишитесь.

Гарри взял перо, которое протянул курьер. Расписался в ведомости. Курьер передал ему тяжелый мешочек с печатями.

— Дороги — дрянь, — пожаловался курьер, убирая папку. — Думал, колеса потеряю. У вас тут пожрать найдется? А то до города еще пилить и пилить.

— Найдется, — сказал Гарри. — Гант, распорядись насчет ужина для гостя. И... разгружай телегу.

— Есть, сэр.

Гарри вошел в канцелярию. Мешочек приятно оттягивал руку. Золото и серебро. Кровь войны, превращенная в металл.

Он сел за стол, сломал печать. Высыпал монеты на столешницу. Они зазвенели, раскатываясь. Новые, блестящие кроны. Жалование за два месяца. Вэйн, видимо, "забыл" выдать предыдущее, или оно просто затерялось в недрах бюрократии.

Крис вошел следом, неся лампу.

— Сэр, это...

— Это деньги, Триана. Зови людей. Всех, кто не на посту. Свободную смену.

Через десять минут в канцелярии столпились солдаты. Они смотрели на кучу денег на столе с недоверием. При Вэйне жалование выдавалось частями, с задержками и вечными "вычетами за амортизацию".

Гарри взял список личного состава.

— Сержант Гант.

Гант шагнул вперед.

— Двадцать крон. И пять сверху — премиальные за помощь в закупках.

Гарри отсчитал монеты. Гант взял их, взвесил в руке. Его лицо, обычно циничное, дрогнуло.

— Благодарю, сэр.

— Ефрейтор Доусон.

Доусон вышел, вытирая руки о штаны.

— Пятнадцать крон. И минус две за гвозди.

По строю прошел смешок. Доусон крякнул, но спорить не стал.

— Справедливо, сэр.

— Рядовой Триана.

Крис вытянулся в струнку.

— Десять крон.

Гарри методично вызывал людей, отсчитывая монеты. Он видел их руки — грубые, мозолистые, грязные. Руки, которые держали оружие, чистили картошку и копали землю. Эти люди не были героями. Они были просто винтиками в огромной, ржавой машине. Но сегодня, получив в ладонь тяжелое, полновесное серебро, они распрямляли плечи.

Это не была преданность короне. Это была преданность человеку, который дал им то, что принадлежало им по праву.

Когда последний солдат вышел, сжимая в кулаке жалование, Гарри откинулся на спинку кресла.

На столе осталась его доля.

— Крис, — позвал он.

Ординарец тут же возник в дверях.

— Да, сэр?

— Сделай нам кофе. И себе налей.

Крис улыбнулся.

— С корицей, сэр?

— С корицей. И добавь сахара. Сегодня мы богаты.

Глава 6

Небо над равниной только начало светлеть, сменив цвет с глухого черного на бледно-стальной. Воздух пах мокрой полынью и холодной землей.

Гарри стоял посреди поля, метрах в трехстах от здания контрольно-пропускного пункта. Позади осталась кромка смешанного леса. Впереди лежала пустошь, заросшая жестким кустарником. Он снял шинель и бросил ее на влажную траву. Следом полетела трость. Гарри сделал глубокий вдох, наполняя легкие ледяным утренним воздухом. Правая нога уперлась в землю. Левая, стянутая кожаным бандажом с металлическими вставками, неуверенно скользнула вперед. Он попытался перенести вес. Металл тихо скрипнул. Эфирный контур внутри пластин едва заметно завибрировал, подстраиваясь под движение. Гарри согнул колено. Боль пришла немедленно — острая, колющая, прошивающая сустав от чашечки до бедра. Он стиснул зубы. Сделал еще одно движение. Выпад. Нога подогнулась. Он рухнул в траву, больно ударившись плечом о скрытый под мхом камень. Роса мгновенно пропитала рубашку. Гарри лежал на спине и смотрел в бледнеющее небо. Пальцы правой руки впились в землю, вырывая с корнем пучок жесткой травы. Он с силой отшвырнул грязный ком в сторону. Дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара. В груди клокотало. Он ударил кулаком по земле. Один раз. Другой. Костяшки счесало о мелкий гравий. Рядом возвышался старый дуб. Кора на его стволе потрескалась, покрылась серым лишайником. Гарри перекатился на живот, подтянул под себя здоровую ногу. Опираясь руками о ствол, он медленно поднялся. Мышцы дрожали от напряжения. Он прислонился спиной к дереву. Жесткая кора царапала лопатки сквозь тонкую ткань рубашки. Пульсация в колене постепенно стихала, превращаясь в привычный глухой гул. Он провел ладонью по лицу, стирая холодный пот. На востоке из-за кромки леса показался край солнца. Свет мазнул по верхушкам деревьев, окрасив их в ржавый цвет. Гарри поднял с земли трость. Подобрал шинель, стряхнул с нее налипшие травинки и влажную землю. Накинул на плечи. Он повернулся и захромал обратно к тракту. Двор контрольно-пропускного пункта оживал. Из трубы над крышей канцелярии тянулся тонкий сизый дым. Пахло горелым деревом и вареным зерном. Сменяющийся караул сдавал оружие. Рядовой Паркинс сидел на крыльце, сняв сапог, и ожесточенно тер уставшую ступню. Гарри прошел мимо коновязи. Миллер фыркнул, почуяв хозяина, и мотнул головой. Из дверей казармы вышел Крис. Его мундир был застегнут криво, одна пуговица пропущена. Волосы торчали во все стороны. Парень тер кулаками глаза. Он зевнул, широко открыв рот. — Утро, сэр, — сказал Крис. Голос сипел со сна. Гарри остановился. Оперся обеими руками на набалдашник трости. — Застегнись, Триана. Крис опустил взгляд, заметил пропущенную пуговицу. Его пальцы засуетились, исправляя ошибку. — Виноват. Не проснулся еще. Он оглядел пустой двор, покосившийся шлагбаум, серую ленту дороги, уходящую в туман. — Тоска смертная, — произнес Крис. — Третий день ни одного курьера с новостями. Даже телеги не едут. Просто сидим и смотрим на грязь. На фронте сейчас, наверное, наступление готовят. Магические батареи разворачивают. А мы тут... Гарри смотрел на молодого солдата и молчал. Крис переступил с ноги на ногу, почувствовав тяжесть этого взгляда. — Сэр? Я что-то не то сказал? — Тебе скучно, рядовой. — Никак нет. Просто... нет движения. — Будет. Гарри выпрямился. — Прямо сейчас берешь мушкет. Идешь вдоль всего периметра ограждения. Проверяешь каждый столб, каждую доску на предмет гнили и подкопов. Улыбка Криса погасла. — Там же три километра забора, сэр. И крапива по пояс. — Это только начало. — Гарри обошел его, направляясь к крыльцу канцелярии. — После периметра идешь на склад. Пересчитываешь запасные кристаллы для фонарей, мешки с мукой и банки с порохом. Составляешь опись. Крис открыл рот. — А после описи, — Гарри встал на первую ступеньку, — заступаешь на дежурство к шлагбауму. До заката. Без смены. — Но моя смена только завтра, сэр! — Значит, будет сегодня. Движения тебе не хватало, Триана. Я его обеспечил. Выполнять. Гарри толкнул дверь и вошел в дом, оставив Криса стоять посреди двора с открытым ртом. В канцелярии было прохладно. Гарри подошел к печи, проверил заслонку. Угли еще тлели. Он подбросил два полена. Сел за стол. Пододвинул к себе стопку вчерашних накладных. Открыл чернильницу. Перо скрипнуло по бумаге. Он вычеркивал неверно заполненные графы, ставил резолюции, сверял даты. Работа была механической. Глаза бегали по строчкам, рука двигалась. Накладная на провоз селитры. Транзитный лист на партию сукна. Отчет о расходе провизии. Солнце поднималось. Свет в окне менялся с серого на желтоватый. Квадрат света медленно полз по деревянным половицам. В полдень в дверь постучали. Вошел Гант. Положил на стол стопку новых бумаг. — Утренний сбор, сэр. Четыре телеги с лесом. Один купец с тканями. Налоги уплачены. Гарри кивнул. — Оставь. Он отложил перо. Пальцы в чернилах. Затекшая спина требовала движения. — Люди обедают? — спросил Гарри. — Так точно. За бараком. Гарри поднялся, взял трость. Воздух на улице прогрелся. Туман рассеялся, оставив после себя лишь влажную дымку над землей. За длинным деревянным бараком, служившим казармой, рос раскидистый вяз. В его тени сколотили грубый дощатый стол и две скамьи. Там сидели шестеро солдат. Доусон резал ножом краюху хлеба. Паркинс хлебал варево из котелка. Еще несколько человек жевали вяленое мясо. Гарри подошел ближе. Солдаты попытались встать. — Сидеть, — бросил Гарри. Он опустился на край скамьи. Поставил трость между колен. Доусон молча подвинул к нему деревянную миску с нарезанным салом и луком. Гарри взял кусок, отправил в рот. Сало было жестким, лук горчил. Разговор, прерванный его появлением, возобновился не сразу. Солдаты переглядывались. — Так что купец сказал? — спросил Паркинс, обращаясь к Доусону. Доусон прожевал хлеб. Смахнул крошки с подбородка. — Сказал, что в Леберванте жандармы на ушах стоят. Шерстят постоялые дворы. Ищут кого-то. — Дезертира? — подал голос тощий солдат с перевязанным пальцем. — Бери выше, — Доусон понизил голос, хотя слушать их было некому. — Агента. С той стороны. Говорят, прошел линию фронта и движется к столице. Паркинс усмехнулся. — Агент. Делать им нечего, этим агентам, по нашим болотам шастать. Доусон вытер рот рукавом. — Я за что купил, за то продаю. — Купец клялся, что у них эфирный щуп на заставе сгорел, когда этот тип мимо проходил. Мощная маскировка. Гарри жевал сало. Вкус соли стягивал язык. Слухи. На войне слухи распространяются быстрее тифа. Каждая упавшая телега превращается в диверсию, каждый сбежавший от жены крестьянин — во вражеского шпиона. Агент, идущий через фронт по центральному тракту. Глупость. Настоящие агенты сидят в министерских кабинетах в столице, пьют дорогое вино и покупают информацию за золото. Они не месят грязь сапогами на периферии. — Если у него такая маскировка, что щупы горят, зачем ему тракт? — спросил Гарри ровным голосом. Солдаты замолчали. Посмотрели на командира. — Шел бы лесами, — продолжил Гарри. — Там патрулей нет. А на тракте каждый час досмотр. Доусон пожал плечами. — Кто их, этих шпионов, разберет, сэр. Может, у него задание в городе. Гарри проглотил еду. Взял с доски кусок лука. — Меньше слушайте торговцев. Им выгодно сеять панику, чтобы цены на зерно задирать. Он поднялся. — Доусон. После обеда проверь засов на арсенале. Вчера он заедал. — Будет сделано, сэр. Гарри развернулся и пошел обратно в канцелярию. Вторая половина дня слилась в непрерывный поток телег, бумаг и пыли, летящей с тракта. Гарри выходил на крыльцо, осматривал грузы, проверял печати на подорожных. Сверял имена. Штамповал пропуска. Возвращался за стол. К вечеру солнце спряталось за тяжелые сизые тучи. Ветер усилился, неся запах грядущего дождя. Гарри сидел в канцелярии. На столе горела керосиновая лампа. Магический светильник под потолком мигал — кристалл окончательно выработал ресурс. Он закрыл гроссбух. Провел рукой по кожаному переплету. Стер пыль. Тишина в кабинете нарушалась только завыванием ветра в трубе и далеким стуком топора — кто-то колол дрова на кухне. Гарри откинулся на спинку кресла. Колено заныло. Он помассировал его через ткань брюк. В голове всплыл дневной разговор за казармой. Агент. Выжженный эфирный щуп. Он открыл верхний ящик стола. Достал металлическую коробочку с точильным камнем. Вынул из кармана старую бритву. Раскрыл лезвие. Камень скользнул по стали. Вжик. Вжик. Люди любят выдумывать монстров, чтобы оправдать свой страх. Война где-то там, далеко, но ее дыхание чувствуется и здесь. Страх заставляет видеть шпионов в каждом случайном путнике. Гарри провел пальцем по кромке лезвия. Сталь была холодной и острой. Агент на тракте. Ерунда. Он закрыл бритву. Спрятал в ящик. Задвинул его. Нужно было проверить, как Крис справился со складом. И не заснул ли он у шлагбаума. Гарри взял со стола трость и вышел в сгущающиеся сумерки. Дверь канцелярии захлопнулась за ним с глухим стуком.

Глава 7

Фермер стоял у шлагбаума и бил черенком вил по деревянной стойке. Удары разносились по двору ритмичным, глухим стуком. На фермере была суконная куртка, покрытая пятнами засохшей грязи, и сапоги, обмотанные веревками. От него несло прелой соломой и кислым потом.

Гарри вышел на крыльцо. Удары прекратились. Фермер повернул голову. Его лицо, обветренное и красное, покрывала густая седая щетина.

— Вы здесь главный? — спросил фермер. Он не снял шапку.

Гарри спустился по ступеням. Трость оставляла в подсохшей грязи круглые вмятины.

— Лейтенант Блэк. Что случилось?

— Воры случились. — Фермер ткнул вилами в сторону казармы. — Ночью кто-то перелез через мою изгородь. Выкопали мешок картошки. Прямо с грядки, мать их за ногу. Я по следам шел. Следы ведут к вашему забору.

Из казармы выглянул Гант. На его подбородке белела мыльная пена.

— Гант, — сказал Гарри. — Построить людей. На плацу. Три минуты.

Сержант исчез в дверях. Внутри послышались короткие, лающие команды.

Гарри повернулся к фермеру.

— Ждите здесь.

Через три минуты двенадцать человек выстроились в шеренгу. Мундиры застегнуты, лица заспанные. Ночной караул жмурился от яркого утреннего света. Двор контрольно-пропускного пункта был вымощен битым кирпичом, щедро засыпанным шлаком из печей. Земля здесь была черной.

Гарри прошел вдоль строя. Он смотрел вниз.

Сапоги Паркинса. Черная пыль. Сапоги Доусона. Капли дегтя и серая дорожная грязь. Сапоги Криса Трианы. Чистая кожа, обработанная обувным кремом.

Гарри сделал еще два шага. Остановился.

Рядовой Стоукс. Местный парень из деревни ниже по тракту. На мысках его сапог комьями висела желтая глина. На рантах прилипли обрывки зеленых стеблей.

Гарри поднял взгляд. Стоукс смотрел прямо перед собой. Кадык на его шее дернулся.

— Покажи руки, Стоукс.

Рядовой вытянул руки по швам.

— Ладонями вверх.

Стоукс медленно поднял руки и разжал кулаки. Подушечки пальцев въелись в грязь. Под ногтями чернели плотные земляные полумесяцы.

Гарри достал из кармана платок.

— Очисти ноготь большого пальца, — сказал он.

Стоукс провел грязным ногтем по ткани платка. На белом льне осталась жирная, желто-коричневая полоса.

Гарри повернулся к фермеру.

— У вас на поле суглинок? Желтый?

Фермер подошел ближе, посмотрел на платок, затем на сапоги Стоукса.

— Он самый.

Гарри убрал платок в карман.

— Рядовой Стоукс. Выйти из строя.

Стоукс сделал шаг вперед. Его плечи опустились.

— Я жрать хотел, сэр, — сказал он.

— Картошка в казарме?

— Под койкой. В вещмешке.

Гарри повернулся к Ганту.

— Сержант. Забрать мешок. Вернуть владельцу. Стоукса на гауптвахту. Три дня. Вычесть стоимость украденного из его следующего жалования и передать... — Гарри посмотрел на фермера. — Как ваше имя?

— Бартон.

— Передать Бартону.

Фермер перехватил вилы.

— Три дня? За воровство раньше пороли.

Гарри посмотрел ему в глаза.

— Картошку вам вернут. Деньги за вытоптанные грядки вы получите в конце месяца. Инцидент исчерпан.

Бартон потоптался на месте, сплюнул под ноги Стоуксу, развернулся и пошел к шлагбауму.

Гарри посмотрел на строй.

— Еда закупается регулярно. Жалование выдается. Если я еще раз увижу желтую глину на ваших сапогах, гауптвахтой дело не кончится. Я оформлю это как мародерство. Разойтись.

Строй рассыпался. Гант толкнул Стоукса в спину, направляя его к каменной пристройке без окон. Гарри проследил за ними взглядом, поправил воротник шинели и пошел к воротам. Колено требовало движения. Утренняя сырость ушла, сменившись сухим ветром, несущим с тракта мелкую пыль.

Дорога от КПП изгибалась, огибая лесистый холм. Здесь тракт сужался, стиснутый с одной стороны каменистой насыпью, с другой — глубоким кюветом.

Гарри шел не спеша. Трость отмеряла шаги. Ветерок шевелил полы шинели.

За поворотом стояла повозка. Двухколесная тележка, в которую была впряжена невысокая, косматая лошадка. Возле повозки стояли трое людей и ефрейтор Доусон.

Доусон держал винтовку стволом вниз, но рука лежала на шейке приклада.

Гарри подошел ближе. Гравий хрустел под каблуками.

Мужчина был одного роста с Гарри. На нем была надета куртка из грубого сукна, перехваченная на талии широким кожаным ремнем. Руки спрятаны в карманы. Женщина стояла чуть позади, кутаясь в серую шаль. Она прижимала к себе мальчика лет десяти. Мальчик смотрел на Доусона.

— В чем дело, ефрейтор? — спросил Гарри.

Доусон повернул голову.

— Досмотр, сэр. Идут в столицу. Тележка легкая, а ось скрипит, будто там чугунные чушки лежат. Говорю, показывайте груз. Артачатся.

Мужчина достал руки из карманов. Ладони у него были широкие, с мозолями у основания пальцев.

— Там личные вещи. Посуда, постель, инструмент столярный. Я плотник. Перебираемся к брату.

Гарри остановился в двух шагах от повозки. Осмотрел лошадь. Удила стерты, на крупе старые шрамы от кнута. Тележка старая, доски рассохлись. Под брезентом угадывались очертания сундука и каких-то тюков.

— Вы издалека? — спросил Гарри.

— Из Каменки, — ответил мужчина. — Деревня за лесом.

— Каменка на западе. Зачем вам в столицу? Там сейчас своих плотников хватает.

— Брат артель держит. Заказы есть. Семью кормить надо.

Гарри слушал. Голос мужчины был низким, слова он произносил четко, но гласные тянул чуть дольше привычного. Окончания обрывались резко.

— Долго ехали? — спросил Гарри.

— Третий день в пути. Колесо правили в Кросс-Роудс, спица треснула.

Кросс-Роудс. Местные называли поселок просто Кресты. Букву «р» мужчина раскатил гортанно, споткнувшись о нее языком. Так говорили на юге. За горным хребтом. Там, где шли бои.

Женщина поправила шаль. Мальчик переступил с ноги на ногу.

— Документы есть?

Мужчина кивнул. Залез за пазуху куртки, достал сложенный вдвое лист. Протянул Гарри.

Бумага была плотной. Фиолетовая печать магистрата Каменки. «Транзитный пропуск. Выдан плотнику Джону Хейсу и его семье».

Гарри провел большим пальцем по листу. Поверхность была слишком гладкой для магистратских бланков, которые печатали на старом сырье. Он перевернул пропуск. Казенные документы всегда хранили остаточный эфирный заряд — едва заметное тепло и покалывание на коже.

Гарри потер угол листа. Сжал плотнее.

Ничего. Мертвая бумага.

Он поднял глаза. Назвавшийся Джоном Хейсом смотрел на него. Его руки висели вдоль туловища. Правая нога упиралась в гравий, чуть отставленная назад.

Женщина крепче сжала плечо мальчика.

Доусон стоял слева, поглаживая шейку приклада. Ветер ударил в брезент на повозке. Ткань хлопнула.

Гарри смотрел на фиолетовую печать.

Глава 8

Гарри сложил лист вдвое. Провел большим пальцем по сгибу.

— Документы в порядке.

Он протянул бумагу мужчине. Тот забрал пропуск, спрятал за пазуху. Его плечи опустились на долю дюйма. Правая нога перестала рыть гравий.

— Можем ехать? — спросил он.

— Да, — сказал Гарри. — Телегу пропустите за шлагбаум. Но вам нужно будет зайти в канцелярию. Поставить подпись в журнале регистрации транзита. Формальность.

Мужчина посмотрел на каменное здание КПП. Затем на Гарри.

— Мы торопимся. До темноты нужно успеть на постоялый двор за холмами. Жена замерзла.

Гарри перехватил трость.

— Это займет минуту. Правила дорожного сбора. Распишетесь, и я вас не задерживаю.

Ветер рвал край брезента на повозке. Мужчина пожевал губу. Он оглянулся на женщину. Та смотрела на Гарри. Ее пальцы вцепились в края серой шали. Мальчик переводил взгляд с отца на солдат.

— Хорошо, — сказал мужчина. Он взял лошадь под уздцы. — Пошли, Ночка.

Доусон шагнул к лебедке. Колесо скрипнуло, цепь натянулась. Тяжелое бревно шлагбаума пошло вверх.

Лошадь потянула тележку. Деревянные спицы затрещали. Повозка пересекла линию ворот, оставив на влажной земле две глубокие колеи. Мужчина остановил лошадь возле коновязи, напротив крыльца канцелярии. Он похлопал животное по шее и повернулся к Гарри.

От него пахло мокрой шерстью, конским потом и табаком.

— Где расписаться?

Гарри поднялся на первую ступеньку крыльца. Он стоял на полголовы выше мужчины. Доусон остановился в двух шагах позади, опустив приклад винтовки на землю.

Гарри сунул руку под полу шинели. Пальцы легли на холодную сталь наручников.

— Руки за спину, — сказал Гарри. — Вы задержаны по подозрению в подделке казенных документов.

Мужчина не изменился в лице. Он не стал спорить. Он не стал просить объяснений.

Он просто ударил.

Движение было коротким, без замаха. Локоть ушел вверх и назад, вкладывая в удар вес всего тела.

Твердая кость врезалась Гарри в переносицу.

Раздался влажный хруст. Голову Гарри отбросило назад. Перед глазами вспыхнуло белым. Спина ударилась о деревянный столб навеса. Из глаз брызнули слезы, ослепляя. Во рту мгновенно разлился горячий, густой вкус меди.

Мужчина рванулся в сторону. Его сапоги скользнули по грязи.

Доусон бросил винтовку. Оружие со стуком упало на камни. Ефрейтор бросился вперед, вытянув руки. Он врезался плечом в поясницу беглеца. Оба рухнули в грязь.

Лошадь испуганно заржала и дернула повозку.

Женщина закричала — высоко, на одной ноте. Она бросилась к телеге, хватая мальчика за плечи, пряча его лицо в складках своей юбки.

Гарри осел на ступени. Он зажал нос ладонью. Кровь текла сквозь пальцы, заливая подбородок, капая на белый воротник рубашки и сукно шинели. Он дышал ртом, задыхаясь от собственной крови.

В грязи шла возня. Мужчина бил Доусона коленом в бок. Ефрейтор хрипел, но хватку не разжимал. Он перекинул вес, придавив противника к земле, и заломил ему руку за спину. Уперся коленом между лопаток.

— Лежать! — крикнул Доусон. Он сплюнул грязь. — Лежать, сука!

Дверь казармы распахнулась. На крыльцо выскочил Гант на ходу застегивая ремень. За ним бежал Паркинс с примкнутым штыком.

— Сэр! — Крис выскочил из канцелярии. Он остановился, глядя на окровавленное лицо командира. Лицо парня побелело.

Гарри убрал руку от лица. Кровь непрерывной струей текла из обеих ноздрей.

— Наручники, — сказал Гарри. Голос звучал гундосо. Воздух пузырился в горле.

Он бросил их на землю. Металл звякнул о камни. Гант подхватил браслеты, подбежал к барахтающимся в грязи людям. Щелкнул один замок. Щелкнул второй.

Мужчина перестал вырываться. Он лежал щекой в грязи, тяжело дыша.

— Ты сказал, все в порядке! — прохрипел мужчина. Он смотрел на Гарри снизу вверх. — Ты сказал — формальность! Ублюдок!

Гарри достал из кармана платок. Прижал к лицу. Белый лен стал красным за секунду.

— В карцер его, — сказал Гарри.

Гант и Доусон подняли задержанного за плечи. Мужчина повис на их руках.

— Мой сын здесь! — крикнул он. Кровь из разбитой губы текла по его подбородку. — Вы не имеете права!

Женщина у повозки рыдала в голос, раскачиваясь из стороны в сторону. Мальчик молчал. Он смотрел на Гарри. Глаза ребенка были огромными, темными, абсолютно сухими.

— Доусон, — Гарри глотнул воздуха. — Запри его. Двойной засов.

— Есть, сэр.

Ефрейтор потащил мужчину к каменной пристройке. Гант остался стоять посреди двора, переводя взгляд с женщины на Гарри.

— Что с ними делать, сэр? — спросил Гант, кивая на повозку.

Гарри посмотрел на женщину. Она вздрогнула от его взгляда.

— Лошадь распрячь. В стойло. Повозку на задний двор. Женщину и ребенка в караульное помещение. Поставить часового.

— А груз?

— Обыскать. Каждую доску. Каждый шов в одежде. Распороть подушки. Ищите эфирные кристаллы, порох, шифры. Всё.

Крис топтался на крыльце.

— Сэр, вам нужно к лекарю. У вас... лицо.

Гарри отнял платок. Кровь продолжала капать. Он кивнул.

— Выполнять приказ, Гант.

Он развернулся и пошел за угол здания, туда, где находился медпункт. Трость глухо стучала по камням.

Медпункт представлял собой комнату с белеными стенами. Здесь пахло карболкой, спиртом и сушеной ромашкой. В углу стоял шкаф со стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами выстроились пузырьки из темного стекла. Посередине комнаты располагалась кушетка, застеленная жесткой клеенкой.

Штатный фельдшер, старик по фамилии Уоллес, сидел за столом и толок что-то в ступке. Увидев Гарри, он отставил пестик.

— Садитесь, лейтенант, — сказал Уоллес.

Гарри сел на табурет. Положил трость на пол.

Уоллес подошел ближе. Его пальцы, желтые от йода и табака, взяли Гарри за подбородок. Старик запрокинул ему голову.

— Дышите ртом.

Холодные, жесткие пальцы ощупали переносицу. Гарри зажмурился. Боль резанула до самого затылка. Ногти впились в края деревянного сиденья.

— Хрящ сломан, — констатировал Уоллес. — Кость цела. Опухнет сильно. Глаза заплывут. Дышать будете ртом с неделю.

Уоллес отошел к умывальнику. Звякнул эмалированный таз. Заплескалась вода.

Гарри сидел с запрокинутой головой. Кровь стекала по задней стенке горла. Он сглотнул. Вкус железа не уходил.

Он сказал человеку, что все в порядке. Он заставил его расслабиться, пройти на свою территорию, опустить руки. И достал кандалы.

Уоллес вернулся. В руках он держал медную пластину, обернутую мокрой марлей.

— Держите, — старик прижал холодный металл к лицу Гарри. — Прижимайте плотно. Это снимет отек. Руна холода еще тянет, повезло.

Гарри обхватил пластину рукой. Медь обжигала льдом.

В дверь постучали. В приоткрытую щель просунулась голова Доусона. На щеке ефрейтора зрел огромный синяк, форма воротника была порвана.

— Сэр.

— Говори. — Гарри не отнял компресс от лица.

— Мы разобрали телегу.

— Что нашли?

Доусон переступил с ноги на ногу. Дверь скрипнула.

— Инструмент столярный. Рубанки, стамески. Два мешка с мукой. Детские вещи. Кастрюли.

В медпункте было тихо. Только капала вода из крана в эмалированный таз.

— И всё? — спросил Гарри.

— Всё, сэр. Никаких двойных днов. Никаких кристаллов. Просто скарб.

Уоллес гремел стеклянными банками в шкафу, отмеряя спирт.

— Женщина плачет, — добавил Доусон. — Говорит, муж документы на рынке в Кросс-Роудс купил у писаря. За последние деньги. Чтобы в столицу пропустили. Там работы больше.

Гарри смотрел на беленую стену. Штукатурка в углу пошла трещинами.

— Понял, ефрейтор. Иди умойся.

Дверь закрылась.

Гарри сидел на табурете. Холод от медной пластины проникал под кожу, замораживая нервы. Кровь перестала течь, но в носу пульсировал тяжелый, ритмичный жар.

Через стену, со стороны карцера, донесся звук. Тяжелый удар металла о металл. Железный засов встал на место.

В приемной, где посадили семью, было тихо. Ребенок не плакал.

Гарри опустил взгляд на свою шинель. Воротник пропитался кровью. Сукно потемнело, стало жестким. Он потер ткань большим пальцем, втирая бурое пятно глубже в волокна. Вдавил грязь в шерсть.

Уоллес поставил на стол стакан с прозрачной жидкостью.

— Выпейте, лейтенант. Обезболивающее.

Гарри не пошевелился. Он продолжал тереть пятно на груди.

Глава 9

Койка скрипнула. Гарри лежал на спине, уставившись в доски потолка. Переносица пульсировала. Ритм отдавал в затылок и давил на глазные яблоки. Воздух со свистом проходил через открытый рот, пересушивая язык и нёбо. Дышать носом было невозможно — ноздри забились запекшейся кровью, хрящ раздулся и горел.

Он повернулся на правый бок. Левое колено отозвалось тупой болью. Металлические пластины бандажа уперлись в жесткий матрас. Гарри открыл глаза. Темнота. В ней висело лицо плотника. Гладкая бумага транзитного пропуска. Руки в карманах куртки. Отставленная назад нога. Короткий удар локтем.

Люди с чистой совестью так не бьют. У них нет рефлексов уличного бойца.

Гарри откинул колючее шерстяное одеяло. Босые ступни коснулись стылых половиц. Он натянул штаны. Всунул голые ноги в сапоги, проигнорировав портянки. Жесткая кожа натерла пятки. Накинул рубашку, не застегивая пуговиц. Со стола забрал эфирный фонарь — тяжелый медный цилиндр с толстой стеклянной колбой. Повернул рифленый рычажок сбоку. Внутри колбы затрещало. Кристалл неохотно выдал бледный, болезненно-желтый свет, выхватив из мрака край стола и кружку с остатками кофе.

Гарри вышел в коридор. Доски пола скрипели под сапогами. Он толкнул входную дверь плечом.

Ночь стояла глухая, безветренная. В воздухе висела тяжелая водяная пыль. Подошвы сапог вязли в раскисшей глине двора. Одинокий магический фонарь у шлагбаума мигал, заливая лужу грязным светом. Со стороны караульного помещения доносился приглушенный кашель дежурного.

Повозка стояла за дровяным сараем, накрытая брезентом. Лошади в оглоблях не было — Доусон увел ее в стойло. Гарри подошел вплотную. Откинул мокрый край брезента. В нос ударил запах старого дерева, прогорклого льняного масла и влажной овечьей шерсти.

Он поставил фонарь на край борта. Подтянулся на руках, перенес вес на здоровую ногу и перевалился внутрь телеги. Доски под ним прогнулись со скрипом. Левое колено прострелило болью. Гарри стиснул зубы, перевел дыхание и поднял фонарь.

Доусон сказал, что они обыскали всё. Гарри знал, как ищут солдаты, когда хотят поскорее уйти в тепло. Они смотрят по верхам.

Гарри начал с передней части, ближе к козлам. Вытаскивал вещи, подносил к желтому пятну света, ощупывал и откладывал в сторону. Тюк с одеждой. Засаленные мужские рубахи, штопаная женская юбка, грубые шерстяные чулки, детские штаны на помочах с оторванной пуговицей. Он промял каждый шов, каждую складку, проверяя подкладку на наличие вшитых бумаг или мелких кристаллов. Пусто.

Деревянный сундук, окованный потускневшим железом. Внутри звякнула медь. Две кастрюли, закопченная сковорода, погнутый половник, связка деревянных ложек. На дне лежала деревянная игрушка — вырезанная из сосны лошадка без одной ноги. Гарри вытащил посуду, перевернул сундук. Простучал дно рукоятью ножа. Звук везде был одинаково глухим. Цельное дерево.

Он сдвинулся дальше к центру повозки. Пальцы покраснели от холода, под ногти забилась дорожная пыль. Нос дергало при каждом наклоне головы. Кровь снова начала сочиться из правой ноздри. Гарри вытер ее тыльной стороной ладони.

Столярный инструмент. Рубанки с затупившимися лезвиями. Стамески, завернутые в плотную парусину. Тяжелый кованый молоток. Деревянная киянка со следами вмятин. Клещи. Гарри проверял рукояти, искал свежие стыки, следы столярного клея или потайные полости. Металл холодил руки. Инструмент был старым, рабочим, со следами въевшегося пота на деревянных ручках.

Два холщовых мешка с мукой. Он развязал жесткие узлы. Погрузил руки по локоть в холодный, скрипучий порошок. Перебрал муку пальцами до самого дна, пачкая рукава рубашки до локтей. На дне ничего не было.

Свет фонаря мигнул. Желтое пятно сузилось. Кристалл истощил заряд.

Гарри сидел на корточках посреди развороченной телеги. Вокруг валялись тряпки, рубанки, рассыпанная белая пыль.

Фонарь мигнул во второй раз, издал сухой треск и погас. Темнота стала абсолютной.

Гарри нащупал медную ручку цилиндра. Сжал ее. Поднялся в полный рост, балансируя на качающихся досках. Он размахнулся и с силой ударил фонарем о железный обод тележного колеса. Звонко лопнуло стекло. Медь согнулась. Он ударил еще раз. Металл скрежетнул по металлу. Остаток цилиндра полетел в лужу за бортом.

Гарри опустился на доски. Привалился затылком к борту. Воздух холодил голую грудь под расстегнутой рубашкой. Он дышал ртом. Дыхание вырывалось с хрипом.

Искать было нечего. Доусон был прав. Плотник, жена, сын. Скарб беженцев.

Гарри опустил ладони на пол телеги. Провел пальцами по доскам. Обычный сосновый тес, изрезанный глубокими бороздами от грузов.

Его правая рука зацепилась за шероховатость. Шляпка гвоздя.

Гарри провел пальцем вдоль волокон. Еще одна шляпка. Он нащупал стык между двумя досками. Стык был ровным, но одна доска при сильном нажатии подалась вниз. На долю миллиметра. Раздался еле слышный глухой стук дерева о дерево.

Он поднялся на колени. Нашарил в темноте парусиновую скрутку. Вытащил широкую стамеску. Вставил плоское лезвие в щель рядом со шляпкой гвоздя. Надавил. Дерево заскрипело. Гарри налег всем весом плеча, игнорируя боль в колене. Ржавые гвозди с визгом вышли из пазов. Короткая доска длиной в полметра отскочила в сторону и ударилась о борт.

Под ней была пустота.

Гарри сунул руку в тайник. Пальцы коснулись плотного кожаного мешочка. Вытащил. Мешок оттянул кисть. Внутри глухо звякнуло. Он развязал жесткий кожаный шнурок, опустил пальцы. Монеты. Ровные, тяжелые. Он достал одну, поднес к лицу. Тусклый свет луны пробился сквозь разрыв в тучах. На металле блеснул профиль монарха. Серебряная крона. По весу — крон семьдесят или восемьдесят.

Для плотника из Каменки это были деньги, которых он не увидел бы за всю жизнь. Но деньги сами по себе ничего не доказывали. Беженцы прячут всё, что имеет ценность.

Гарри снова опустил руку в щель. Провел по краям тайника. На самом дне лежало что-то плоское, завернутое в промасленную бумагу.

Он достал сверток. Вынул из кармана брюк коробок. Чиркнул спичкой. Вспыхнуло желтое пламя, осветив развороченные доски, белую муку и окровавленное лицо Гарри.

Он развернул бумагу. Внутри лежали два синих паспорта и метрика. Государственные бланки. Он потер угол большим пальцем. Кожу кольнуло остаточным эфирным зарядом. Настоящие.

Гарри поднес спичку ближе.

Имя в первом паспорте: Юрген Циммерман. Во втором: Лаура Циммерман. В метрике: Хьюго Циммерман.

Огонь добрался до пальцев. Гарри отбросил спичку в муку. Она зашипела и погасла.

Он сидел в темноте. В правой руке — кожаный мешок с казенным серебром. В левой — паспорта.

Гарри издал короткий, отрывистый выдох. Потом еще один. Он рассмеялся. Смех царапал горло. От вибрации переносицу прострелило болью. Он уткнулся лбом в колени, сжимая бумаги.

Затем выпрямился. Завернул паспорта обратно в промасленную бумагу. Сунул в карман шинели. Мешок с деньгами положил следом.

Он перелез через борт. Спрыгнул в грязь. Пошел к казарме. Остаток ночи он спал, не снимая сапог.

Утро пахло сыростью и горелой овсянкой.

Гарри сидел за столом в канцелярии. Перед ним стояла жестяная кружка с черным кофе. Он смотрел в окно. Небо затянули серые облака, низкие и плотные.

Он встал, подошел к умывальнику в углу. Плеснул в ладони ледяной воды из таза, провел по лицу. Вода окрасилась розовым. В отражении мутного зеркала над раковиной он увидел себя. Переносица раздулась, превратившись в бесформенный багровый ком. Под глазами налились черные синяки. Губы потрескались.

Скрипнула дверь. Вошел Гант. На сержанте был надет чистый мундир, портупея затянута. Он посмотрел на лицо Гарри, перевел взгляд на стол, но ничего не сказал.

— Женщина и ребенок в караулке, сэр, — сказал Гант. — Всю ночь сидели на лавке. Задержанный в карцере. Ему отнесли воду. Что с ним делать?

Гарри взял кружку. Сделал глоток. Кофе обжег горло.

— Допрашивать.

Гант сдвинул брови.

— Допрашивать? О чем? Там инструмент да мука. Ударь он меня, я бы ему челюсть свернул, но по закону — выпишем штраф за нападение на патруль и отправим к мировому судье в Лебервант. Пусть там разбираются.

Гарри поставил кружку. Взял со стола трость.

— Я иду в карцер.

Карцер находился в каменной пристройке за дровяным сараем. Стены толщиной в два кирпича. Маленькое окошко под самым потолком забирала железная решетка. Внутри пахло старой известкой, холодом и мочой.

Юрген сидел на деревянном топчане. Руки скованы спереди наручниками «Дарби». Суконная куртка испачкана грязью на спине и плечах. На нижней губе запеклась темная корка.

При звуке открываемой двери он поднял голову. Взгляд остановился на изуродованном лице Гарри.

Гарри поставил табурет напротив топчана. Сел. Оперся обеими руками на набалдашник трости.

— Джон Хейс, — сказал Гарри.

Мужчина молчал.

— В повозке под половицей найден тайник.

Юрген не пошевелился. Его пальцы перестали перебирать звенья цепи.

— Там лежал мешок. Семьдесят крон серебром.

— Я копил, — сказал Юрген. — Пять лет. По монете откладывал. Столярное дело приносит доход.

— Семьдесят крон — хорошая подушка для переезда, — сказал Гарри.

Он залез в карман шинели. Достал сверток. Положил его на колени. Развернул бумагу.

Взгляд Юргена прикипел к синим книжечкам. Плечи под курткой напряглись. Ткань натянулась.

Гарри раскрыл верхний документ.

— Юрген Циммерман. Уроженец юга.

Слышно было, как за окошком ветер раскачивает ветку вяза. Скрип голого дерева о камень.

Юрген сглотнул. Он открыл рот, закрыл его. Звякнула цепь на запястьях.

— Транзитный пропуск на имя Хейса — дешевая подделка. Куплен у писаря. Настоящие паспорта спрятаны под гвоздями.

Юрген смотрел в пол. На лбу выступила испарина.

— Южане сейчас не в почете. На заставах разворачивают. На работу в столице не берут. Я хотел защитить семью. Сменил фамилию.

Гарри смотрел на его руки. Пальцы сжимали стальные браслеты так, что металл впивался в кожу.

— Лаура сидит в караульном помещении, — сказал Гарри. — Хьюго там же.

Юрген вскинул голову.

— Не трогайте их. Они ничего не знают.

— Знают о чем? О том, что отец купил фальшивые бумаги? Это штраф. Или о чем-то другом?

Гарри наклонился вперед. Дерево табурета скрипнуло под его весом.

— Семьдесят крон новыми монетами. Серебро без патины. Такое выдают в военных казначействах. Плотники в деревнях получают медью и старьем. У тебя казенные деньги, Юрген. Фальшивые документы. И ты бежишь с юга.

Грудь Юргена тяжело вздымалась.

— Если я передам вас жандармам в Леберванте, они отправят вас в подвалы Третьего департамента. Лауру — в рабочий дом. Хьюго — в приют при суконной фабрике. Дети там живут три года. Легкие забиваются ворсом.

Юрген рванулся вперед. Цепь натянулась, вонзаясь в запястья.

— Заткнись.

Гарри не шелохнулся.

— Рассказывай.

Юрген осел обратно на доски. Он закрыл лицо скованными руками.

— Мы переехали в Арден-Вельд до войны, — голос звучал глухо, из-под ладоней. — Леса много, работы много. Потом линия фронта подошла вплотную. Нас, южан, стали гнать. Заказов нет. Хьюго заболел.

Он отнял руки от лица.

— Мой двоюродный брат остался на юге. Его призвали. Месяц назад он прошел через кордоны и нашел меня. Он принес серебро. Сказал, что это плата за одну услугу.

Гарри перенес вес на трость. Арден-Вельд.

— Полковой провиантский склад на окраине, — сказал Юрген. — Деревянные ангары. Я строил там крышу два года назад. Я знал, где идет вентиляция.

Гарри смотрел на серую штукатурку стены. Три недели назад небо над Арден-Вельдом горело красным. Мука и солонина превратились в пепел. Вторая рота пошла в атаку на голодный желудок.

— Я заложил эфирные заряды в вентиляционные шахты. На таймер. Они сработали под утро. Склад сгорел. Я забрал деньги, купил бумаги в Крестах и увез семью.

Юрген замолчал. В камере слышалось только его дыхание с присвистом на выдохе.

Гарри встал. Взял паспорта с колен.

— Вы останетесь здесь.

Он вышел из карцера. Закрыл тяжелую дверь. Задвинул железный засов.

В канцелярии Гарри сел за стол.

— Гант, — сказал он.

Сержант повернулся от окна.

— Слушаю.

— Задержанный — Юрген Циммерман. Он поджег провиантский склад в Арден-Вельде. Сознался. Оповести людей.

Челюсть Ганта отвисла. Он сделал шаг к столу.

— Диверсант?

— Выполняй.

Гант вышел из кабинета. Дверь закрылась.

Гарри открыл верхний ящик стола. Достал чистый лист плотной бумаги. Обмакнул перо в чернильницу.

Перо зависло над листом. Чернильная капля сорвалась с латунного кончика. Упала на бумагу. Черное пятно начало медленно расползаться по волокнам.

Гарри опустил взгляд на свою шинель. Воротник пропитался ночной кровью. Сукно потемнело, стало жестким. Гарри потер ткань большим пальцем, втирая бурое пятно глубже в волокна. Вдавил засохшую грязь в шерсть.

Он прижал перо к бумаге рядом с кляксой.

«Командованию гарнизона Лебервант. Капитану Вэйну.

Настоящим докладываю, что на КПП «Лебервант-Север» задержан Юрген Циммерман, подозреваемый в диверсионной деятельности (поджог складов в Арден-Вельде). Изъято семьдесят крон серебром и настоящие документы. Преступник дал признательные показания. Прошу выслать конвой для этапирования задержанного».

Он убрал перо. Прочитал текст. Три сухие строчки.

Гарри взял медную песочницу. Посыпал лист желтым песком. Стряхнул лишнее обратно в банку. Сложил бумагу втрое. Достал из ящика кусок красного сургуча и поднес к пламени свечи. Капли упали на сгиб бумаги. Он вдавил в мягкий сургуч латунную печать.

Сургуч потемнел и застыл.

Через час на тракте послышался стук копыт и скрип рессор. Почтовый дилижанс остановился у шлагбаума. Кучер в клеенчатом плаще спрыгнул на землю, разминая ноги.

Гарри вышел на крыльцо. Трость стучала по деревянному настилу. Он протянул кучеру конверт.

— Комендатура Леберванта. Капитану Вэйну.

Кучер кивнул. Спрятал конверт в сумку на поясе. Залез на облучок. Хлестнул лошадей. Дилижанс покатился по дороге, разбрызгивая грязь из-под колес.

Гарри смотрел ему вслед. Дилижанс скрылся за поворотом. Ветер дул с севера. Нос пульсировал тупой болью.

Гарри повернулся спиной к тракту, шагнул через порог и закрыл за собой дверь канцелярии.

Глава 10

Копыта месили раскисшую глину. Отряд вынырнул из серой пелены над трактом и въехал на территорию контрольно-пропускного пункта. Шесть всадников в непромокаемых плащах. На крупах лошадей пузырилась мыльная пена. Вода стекала с полей треуголок. Впереди ехал капитан Вэйн на крупном гнедом жеребце.

Гарри стоял на крыльце канцелярии. Он опирался двумя руками на набалдашник трости. Переносица пульсировала под тугой повязкой которую наложил Уоллес. Воздух с трудом проходил через рот.

Вэйн натянул поводья. Жеребец остановился и всхрапнул мотая головой. Капитан перекинул ногу через луку седла и спрыгнул на землю. Сапоги ушли в грязь по щиколотку. Он отряхнул полы плаща. От него пахло мокрой шерстью и табаком.

Выводите, сказал Гарри.

Гант и Доусон вышли из каменной пристройки. Между ними шел Юрген Циммерман. Руки плотника были стянуты стальными браслетами. Короткая цепь звенела при каждом шаге. Куртка Циммермана пропиталась известковой пылью и потом. Он споткнулся о камень и Доусон дернул его за плечо выравнивая.

Вэйн подошел к арестованному. Капитан засунул большие пальцы за ремень портупеи. Он оглядел Юргена с ног до головы.

Значит это ты тот самый любитель жечь казенное добро.

Юрген смотрел в землю. Грязь налипла на мыски его сапог. Он не поднял глаз.

В Третьем департаменте любят таких, сказал Вэйн. У них там в подвалах есть специальные щипцы. И жаровни. Они вытянут из тебя все имена и адреса а потом ты будешь просить чтобы тебя повесили.

Гарри смотрел на Вэйна. Пальцы на набалдашнике трости побелели от давления. Сустав на ноге отозвался тупой болью.

Упакуйте его, сказал Вэйн своим людям.

Двое солдат спешились. Они подошли к Юргену и схватили его под руки. Один из них достал моток толстой веревки и обмотал ею грудь и руки плотника поверх кандалов. Юрген не сопротивлялся. Его тело обмякло. Солдаты подвели его к заводной лошади и закинули в седло привязав ноги к стременам.

Вэйн повернулся к Гарри. Он достал из-за пазухи пухлый кожаный конверт и протянул его.

Что это?

Премия. И приказ. Командование довольно. Диверсант в тылу это проблема а ты ее решил. Здесь твое жалование за месяц и еще столько же сверху.

Гарри взял конверт. Кожа была холодной и жесткой.

И еще кое-что, сказал Вэйн. Там внутри бумага. Тебе дают месяц отпуска. В связи с ранением и успешным выполнением.

Гант стоявший у дверей казармы перестал жевать табак. Доусон переглянулся с Крисом. Солдаты смотрели на Гарри.

Я не просил отпуска.

А командование не спрашивает. У тебя лицо похоже на гнилую сливу а ногу ты волочишь как старик. Поезжай в столицу или сними комнату в городе. Выпей вина. Найди женщину. Через месяц вернешься.

Вэйн подошел к своему жеребцу и вставил ногу в стремя. Он поднялся в седло и разобрал поводья.

Головой отвечаете за него, сказал он солдатам указывая на Юргена. Трогай.

Отряд развернулся. Копыта снова зачавкали по грязи. Лошади перешли на рысь и скрылись за поворотом тракта унося с собой человека который поджег склады в Арден-Вельде.

Гарри смотрел им вслед пока звук копыт не растворился в шуме ветра. Он опустил взгляд на конверт в своей руке. Печать Третьего департамента тускло блестела.

Сержант Гант.

Я, сказал Гант.

Остаешься за старшего. Следи за сменами. Если Доусон украдет хоть один гвоздь посадишь его в карцер.

Есть.

Гарри сунул конверт во внутренний карман шинели. Он повернулся и пошел к деревянной пристройке караульного помещения. Трость отмеряла шаги.

Он отодвинул железный засов. Металл скрежетнул по металлу. Гарри потянул на себя дверь и шагнул внутрь.

В комнате пахло немытым телом и сыростью. Лаура Циммерман сидела на деревянной лавке у стены. Она прижимала к себе Хьюго. Мальчик спал уткнувшись лицом в ее живот. Женщина подняла голову. Ее глаза ввалились и покраснели. Кожа на скулах обтянулась.

Ваш муж отправлен в столицу, сказал Гарри.

Она не ответила. Ее пальцы впились в серую ткань шали.

Вас не внесли в рапорт. Вы свободны.

Лаура смотрела на его разбитое лицо. Она не произнесла ни слова.

Собирайте вещи. Я запрягу вашу лошадь. Вы поедете со мной я найду вам место.

Гарри вышел на улицу. Он прошел к конюшне. Внутри было тепло и пахло прелым сеном и навозом. Лошадь плотника стояла в крайнем стойле. Она косила лиловым глазом на человека. Гарри взял со стены сбрую. Накинул кожаные ремни на шею животного и продел трензель в зубы. Затянул подбородочный ремень. Ремешки скользили в пальцах. Он вывел лошадь во двор и подвел ее к телеге.

Поднял оглобли. Закрепил гужи. Затянул чересседельник. Каждый наклон отдавался болью в колене и пульсацией в сломанной переносице.

Лаура вышла на крыльцо. Она держала Хьюго за руку. Мальчик тер глаза кулаком. Они подошли к телеге.

Садитесь.

Женщина подсадила сына на деревянную скамью и забралась следом. Она села на край доски и отвернулась.

Гарри залез на козлы. Взял вожжи в руки. Трость легла рядом на доски. Он щелкнул языком и дернул поводья.

Телега тронулась. Деревянные колеса заскрипели по камням. Они выехали за шлагбаум и покатились по тракту на восток в сторону Леберванта.

Ветер дул в лицо. Небо висело низко и давило свинцовой тяжестью. Лес по краям дороги стоял голый и черный. Колеса проваливались в колеи и телегу трясло.

Гарри смотрел на дорогу.

У меня есть знакомый на окраине города, сказал он. У него ферма. Ему нужны рабочие руки. Вы сможете там жить.

Сзади молчали. Слышен был только скрип рессор и стук копыт.

Он хороший человек. Он не будет задавать вопросов.

Лаура поправила шаль на плечах сына. Она смотрела на лес.

Вам нужно где-то остановиться, сказал Гарри. Зима близко.

Зачем ты говоришь с ними. Заткнись и смотри на дорогу.

Дорога шла под уклон. Лес начал редеть. Впереди показались контуры Леберванта.

Город дымил. Кирпичные трубы мануфактур протыкали серое небо и извергали черные клубы сажи. Воздух стал плотным. Он пах серой горячим металлом и дубильными кислотами. Вдоль тракта потянулись длинные заборы и бараки рабочих. На обочинах лежали кучи шлака.

Телега въехала на мощеную улицу. Булыжники блестели от мазута и влаги. Колеса застучали громче. Мимо проходили люди в серых робах. Лица рабочих были покрыты слоем угольной пыли. Никто не смотрел на повозку. В сточных канавах бурлила вода окрашенная в ядовито-желтый цвет отходов красильных фабрик. Над дверями лавок мигали тусклые эфирные фонари.

Гарри правил лошадью сквозь лабиринт улиц. Он свернул с центрального проспекта на узкую дорогу ведущую к южной окраине. Дома здесь становились ниже а трубы реже. Городской шум стихал уступая место лаю собак и скрипу колодезных воротов.

Они выехали за пределы плотной застройки. Дорога снова стала грунтовой. По бокам потянулись поля и редкие перелески.

Вдали показалась деревянная изгородь и крыша большого амбара. Забор был сложен из массивных потемневших от времени досок. Возле ворот стоял человек и колол дрова.

Гарри натянул поводья. Телега остановилась у изгороди.

Человек опустил колун. Он был высок и широк в плечах. На нем была надета холщовая рубаха с закатанными рукавами. Предплечья бугрились мышцами. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрел на повозку.

Марк.

Человек прищурился. Он шагнул к калитке. Его глаза расширились когда он узнал офицера.

Гарри. Он открыл калитку и подошел к телеге. Святые угодники. Что с твоим лицом.

Рабочие издержки.

Он взял трость и спустился с козел. Нога коснулась земли и сустав протестующе заскрипел. Гарри оперся на палку.

Ты должен быть в госпитале, сказал Марк. Он вытер руки о штаны. Или в столице. Мне писали что тебя сняли с фронта после того как вашу роту накрыло под Арден-Вельдом.

Я служу на КПП к северу отсюда. Проверяю подорожные и считаю мешки с мукой. Сегодня мне дали месяц отпуска.

Марк посмотрел на повозку. Он увидел женщину и мальчика сидящих на досках.

Ты приехал не просто повидаться.

Не просто.

Марк достал из кармана кисет и трубку. Он не спеша набил чашу табаком и достал эфирную зажигалку. Щелкнул кресалом. Конец трубки заалел. Он выпустил струю сизого дыма.

Рассказывай.

Это долгая история.

У меня много времени, сказал Марк. Дрова могут подождать.

Гарри посмотрел на женщину. Лаура сидела неподвижно и смотрела на свои руки. Хьюго жался к ее боку.

Вчера ночью мы задержали человека на тракте, сказал Гарри. Он ехал с семьей. Предъявил поддельные бумаги. При обыске я нашел настоящие паспорта и казенные деньги.

Марк курил. Дым относило ветром в сторону полей.

Он оказался диверсантом. Поджег провиантские склады в Арден-Вельде три недели назад. Сегодня за ним приехал конвой из Леберванта. Его увезли в Третий департамент.

Марк вынул трубку изо рта.

А это его жена и сын.

Да.

По закону они соучастники. Ты должен был передать их вместе с ним. Их ждет рабочий дом и приют.

Я не вписал их в рапорт. Они ничего не поджигали. Муж купил бумаги и велел им ехать. Они ехали.

Марк смотрел на Гарри.

Ты подделал документы при задержании государственного преступника, сказал Марк. Если это всплывет тебя повесят рядом с ним.

Я знаю.

Они стояли у изгороди. За амбаром мычала корова. Ветер гнал по земле сухие листья.

Мне нужно чтобы ты пустил их к себе. Им некуда идти. У них нет денег и нет документов. Женщина умеет работать. Мальчик может помогать по хозяйству.

Марк перевел взгляд на повозку. Он рассматривал впалые щеки Лауры и тонкие руки Хьюго. Он снова затянулся трубкой. Табак затрещал в чаше.

Они южане.

Я слышу.

Ты возьмешь их?

Марк выбил пепел из трубки о каблук сапога. Спрятал трубку в карман. Посмотрел Гарри в глаза. Стук колуна на соседнем дворе эхом разносился над полями.

Я помню как ты вытащил меня из-под обломков под Карлайлом, сказал Марк. Ты тогда тоже не слушал приказов.

Он шагнул к повозке. Положил широкую ладонь на деревянный борт. Доски скрипнули под его весом. Он посмотрел на Лауру.

Слезайте.

Глава 11

Глубокая колея от колес дилижанса медленно заполнялась мутной дождевой водой. Острые края грязевых комьев оползали и растворялись в луже.

Гант стоял у открытого шлагбаума. Он достал из кармана куртки медную табакерку щелкнул крышкой и вытащил пальцами щепотку бурого табака. Заложил за щеку. Сплюнул в грязь.

Доусон прислонился спиной к зеленой доске караульной будки. Его винтовка стояла рядом упираясь стволом в ствол дерева.

Оставил за старшего, сказал Гант. Посади Доусона в карцер если он украдет гвоздь.

Доусон вытащил из кармана штанов сухую травинку и сунул в зубы.

Так точно господин сержант. Разрешите доложить обстановку. Гвозди на месте. Овес сухой.

Заткнись, сказал Гант. Мне теперь за весь этот балаган отвечать. Доклады писать. Я перо в руках держал последний раз когда за сапоги расписывался. Интенданты шкуру спустят если цифры не сойдутся.

Напишешь что крысы съели. Крысы тут жирные. Поверят.

Гант снова сплюнул. Коричневая капля ударилась о край лужи.

Вэйн бы так и сделал. А этот Блэк приедет через месяц и проверит каждый мешок. Ты видел как он на того плотника смотрел. Как волк на подранка. Никакой жалости.

Доусон перекатил травинку из одного угла рта в другой.

А ты бы его пожалел? Он склады с мукой спалил. Из-за таких как он наши парни там кору жрут. Лейтенант всё правильно сделал.

Крис Триана стоял в трех шагах от них опираясь на черенок метлы. Он мел деревянный настил крыльца но последние пять минут просто водил жесткими прутьями по одной и той же доске. Мундир на нем был застегнут на все пуговицы и жесткий воротник врезался в шею.

Что с ним будет?

Гант и Доусон повернулись. Они будто забыли что он стоит рядом.

С кем, спросил Гант.

С плотником.

Гант переложил табак за другую щеку и сунул руки глубоко в карманы шинели.

Я же слышал что Вэйн сказал. Третий департамент. Подвалы.

Крис сжал черенок. Дерево было холодным и покрытым мелкими занозами.

Его повесят?

Повесят это если ему крупно повезет, сказал Доусон. Диверсантов гонят на свинцовые рудники на юг. Там шахты глубокие и эфир не работает. Воздуха нет. Год-два и человек выкашливает легкие вместе с кровью.

Но ведь у него жена. И сын. Лейтенант увез их.

Доусон выплюнул травинку.

Лейтенант спас их шкуры. Вывез подальше от жандармов. По уставу баба должна сидеть в соседней камере и пацан тоже. Считай Блэк подарил им жизнь. А чем они там будут питаться это уже не наша забота.

Гант пнул сапогом камень. Камень отлетел и со стуком ударился о столб забора.

Ладно, сказал Гант. Блэк уехал а служба идет. Доусон иди проверь замки на складе. Триана кончай мести одну доску и иди в шорную почини портупеи. У Паркинса ремень порвался.

Крис поставил метлу к стене. Он спустился с крыльца и пошел через двор где сапоги вязли в раскисшей земле пахнущей озоном и гниющей листвой.

Шорная находилась в пристройке рядом с конюшней. Внутри царил полумрак и свет пробивался лишь сквозь узкое запыленное окно. Вдоль бревенчатых стен висели мотки сыромятной кожи хомуты и брезентовые ремни а в воздухе стоял густой теплый запах дегтя конского пота и ружейного масла.

Рядовой Паркинс стоял у крайнего стойла. Он чистил жесткой щеткой бока серой кобылы. Щетка двигалась ритмично с сухим шуршащим звуком и с короткой шерсти летела серая пыль. Вжик. Вжик.

Крис сел на перевернутый деревянный ящик. Взял с верстака порванный ремень Паркинса. Кожа была старой и потрескалась на сгибе. Он достал из металлической коробки шило толстую иглу и моток суровой нити густо натертой воском.

Проткнул кожу шилом. Металл прошел с трудом издав тихий скрип. Крис вставил иглу в отверстие потянул нить намотал на указательный палец и с силой затянул узел.

*Руки за спину. Вы задержаны.*

Он проткнул кожу еще раз.

*Короткий замах. Удар локтем в лицо. Хруст кости.*

Крис потянул нить. Она натянулась и он дернул сильнее. Нить лопнула с сухим треском.

Паркинс перестал чистить лошадь. Положил щетку на перегородку стойла подошел к верстаку и вытер руки о штаны.

Сильно тянешь, сказал он. Кожа старая. Сгниет по шву.

Крис смотрел на оборванный конец. На пальце остался глубокий красный след от вощеной нити.

Я переделаю.

Паркинс достал из кармана шинели помятое желтое яблоко. Вытер его о рукав. Откусил половину и громкий влажный хруст разнесся по тихой шорной.

Ты чего смурной. Из-за Блэка?

Крис взял шило. Металлическая ручка скользила в потных пальцах. Он проткнул новый ряд отверстий отступив от края.

Я думал на фронте все иначе. Я читал газеты. Там писали про наступление под Арден-Вельдом про офицеров которые ведут роты в атаку и про честь.

Паркинс медленно жевал. Сладкий сок блестел на его подбородке.

Газеты пишут те кто пороха не нюхал.

Я смотрел на него, сказал Крис. На лейтенанта. Он герой. А вчера он сломал человеку жизнь. Сказал что все в порядке. Заставил расслабиться. А потом достал наручники. Разве так поступают офицеры.

Крис с силой вогнал иглу в толстую кожу.

Я видел как этот плотник ударил его. У лейтенанта всё лицо было залито кровью а он даже не моргнул. Он смотрел на этого человека как на бревно. И жена плотника кричала. И мальчик смотрел.

Он затянул узел. Пальцы мелко подрагивали.

Доусон сказал что он нарушил устав и спас их. Но он же сам отправил отца этого мальчика в подвалы.

Паркинс дожевал яблоко и швырнул огрызок в темный угол шорной.

Справедливость это для судей в столице, сказал Паркинс. А здесь грязь. Плотник спалил еду для целого полка. Сколько парней умерло от голода в окопах потому что он взял деньги. Ты об этом подумал.

Крис молчал.

Блэк солдат. Он делает то что должен. Война это не когда ты на коне с саблей скачешь. Война это когда ты по колено в дерьме ловишь тех кто бьет в спину.

Паркинс положил тяжелую мозолистую ладонь Крису на плечо.

Не забивай голову. Ты молодой. Горячий. Тебе бы в город сходить. У Вэйна там была знакомая вдова на окраине. Нальет эля пустит на сеновал. Сразу вся дурь из башки выветрится.

Мне не нужен эль.

Дело твое. Портупею к вечеру сделай. Завтра мой караул.

Паркинс взял щетку и вернулся к лошади. Вжик. Вжик.

Крис ровным швом дошил ремень. Обрезал нить коротким ножом завязал узел и провел пальцем по тускло блестящей медной пряжке. Он положил ремень на верстак и встал с ящика.

Я закончил.

Паркинс не обернулся.

Крис вышел из шорной. Во дворе никого не было. Гант ушел в канцелярию а Доусон где-то вдалеке гремел навесными замками на складе.

Ветер сменился. Утренняя колючая сырость ушла и небо очистилось от свинцовых туч. Облака разорвались открывая высокие провалы чистой синевы и солнце ударило по мокрой земле.

Крис прошел мимо шлагбаума вышел за территорию заставы свернул с разбитого тракта и пошел прямо по равнине.

Высокая жесткая трава цеплялась за голенища сапог. Сухие стебли полыни ломались под каблуками с легким треском. Земля здесь была неровной покрытой рытвинами но под лучами полуденного солнца она начинала парить. Ветер гулял по широкому простору не встречая препятствий и он больше не обжигал холодом. Он был свежим. Он забирался под воротник мундира и трепал светлые волосы.

Крис шел быстро делая широкие шаги. Дыхание сбилось грудь тяжело вздымалась.

*Маска обычного плотника слетела.*

Он вспомнил серое обмякшее лицо Циммермана когда того выводили из карцера.

*Лейтенант всё правильно сделал. Жестко но правильно.*

Крис остановился посреди огромного поля. Позади осталась серая коробка КПП а впереди тянулась бесконечная степь уходящая к линии горизонта. Ни деревьев ни домов. Только море травы под огромным небом.

Солнце светило прямо в лицо. Оно грело. Тепло проникало сквозь плотное сукно шинели ложилось на затылок и плечи. Свет выхватывал каждую травинку каждый серый камень и заставлял сверкать капли росы на стеблях как россыпь мелкого стекла.

Крис опустил голову и посмотрел на свои руки. На коже остались глубокие вмятины от суровой нити и пятна воска. Мозоли на ладонях огрубели и пожелтели за время службы. Это были тяжелые рабочие руки.

Он снял фуражку. Ветер мгновенно остудил влажный лоб.

Крис сделал долгий глубокий вдох. Воздух заполнил легкие до самых краев. Воздух пах сохнущей землей и нагретой полынью. Он медленно выдохнул. Плотный узел стягивавший ребра с самого рассвета распустился и исчез.

Он надел фуражку поправил жесткий козырек и натянул кожаный ремешок на подбородок.

Развернулся.

Здание КПП темнело на фоне горизонта а дым из трубы канцелярии тянулся ровной белой линией на запад.

Крис зашагал обратно. Шаг стал ровным и размеренным. Сапоги чеканили четкий монотонный ритм по подсыхающей земле.

Он дошел до тракта пересек пыльную дорогу и миновал шлагбаум.

Во дворе Доусон с силой колотил тяжелым молотком по деревянному поддону. Гант стоял на крыльце щурился на солнце и курил трубку.

Рядовой Триана.

Крис остановился и вытянулся.

Я.

Ремень Паркинсу зашил?

Так точно сэр. Лежит на верстаке.

Хорошо, сказал Гант. Бери ведра и иди на колодец. Воды на кухне нет. И дров наколи. Вечером заморозки обещают.

Крис пошел к поленнице. Взял два тяжелых оцинкованных ведра. Дужки громко лязгнули о металл. Он направился к старому колодцу за казармой.

Солнце клонилось к западу и тени от строений начали удлиняться ложась на подсохший двор ровными полосами.

Крис повесил ведро на железный крюк и крутанул деревянный ворот. Цепь с треском размоталась уходя в темную прохладную глубину. Вода внизу гулко плеснула.

Он перехватил скользкую рукоять и начал крутить ворот обратно. Мышцы спины и плеч налились приятной рабочей тяжестью. Ведро поднималось медленно раскачиваясь на звеньях.

Вода была ледяной и кристально прозрачной. Крис снял ведро с крюка и поставил на землю. Вода переплеснулась через край смывая с мысков сапог налипшую серую грязь и обнажая чистую черную кожу.

Он зацепил второе ведро. Снова крутанул ворот.

Молоток Доусона стучал по дереву. Лошадь фыркала в стойле. Крис взял полные тяжелые ведра. Тонкий металл дужек больно врезался в огрубевшие ладони. Он понес воду на кухню ступая твердо и прямо. Он больше не смотрел на дорогу уходящую на запад к линии фронта. Он смотрел прямо перед собой.

Глава 12

Марк убрал руку с деревянного борта повозки.

Слезайте.

Гарри перенес вес с больной ноги на трость. Пальцы левой руки разжались. Деревянная рукоять хлыста выскользнула из ладони и со стуком упала на козлы. Он шумно выдохнул через приоткрытый рот. Мышцы вдоль позвоночника обмякли.

Лаура сидела на краю доски. Ее ладони сжимавшие серую шаль на плечах медленно опустились на колени. Пальцы перестали дрожать. Мальчик посмотрел на мать затем на высокого человека у калитки и спрыгнул на землю. Подошвы его ботинок чавкнули по влажному гравию. Лаура спустилась следом придерживая подол длинной юбки.

Марк пропустил их через калитку. Гарри привязал поводья к железному кольцу на столбе и пошел за ними. Трость оставляла глубокие круглые вмятины в мокрой земле.

Двор фермы был вымощен крупным речным камнем. По обе стороны от центральной дорожки стояли два дома. Один сложен из потемневшего красного кирпича с массивными дымоходами. Второй чуть поодаль полностью деревянный выкрашенный светлой шелушащейся краской. У деревянного дома была широкая открытая терраса.

За жилыми постройками начиналась хозяйственная часть. Длинный коровник из неструганых почерневших досок. Каменный амбар с двустворчатыми воротами. Рядом стоял круглый силос с конусообразной крышей. Воздух пах влажным сеном сырой землей коровьим навозом и скипидаром. Дальше за хозяйственным двором раскинулось поле. Ровные борозды уходили к линии горизонта.

Пятьдесят гектаров, сказал Марк.

Он остановился у деревянной ограды загона. Внутри пережевывали жвачку три пестрые коровы. В дальнем углу копошился десяток овец.

Гарри подошел к ограде.

Ты неплохо устроился. Настоящий плантатор.

Марк достал из кармана штанов сухую соломинку и сунул ее в зубы.

У меня нет рабов. Мы не на юге.

Кто тогда это все обрабатывает. Такое хозяйство требует сотни рук.

Марк указал рукой на дальний конец двора. Под широким навесом из гофрированного железа стояла массивная телега с закрепленным на ней многокорпусным плугом. На металлической раме в специальном гнезде тускло светился крупный граненый кристалл.

Нас тут десяток человек. Моя семья пара племянников и трое сезонников из города. Много рук теперь не нужно. Эфир делает половину работы. Кристалл тянет плуг кристалл крутит жернова кристалл качает воду из глубокой скважины. Главное вовремя чистить медные контакты и менять изоляцию на проводах чтобы не пробивало на корпус.

Из дверей коровника вышел мужчина в брезентовом фартуке неся на плече мешок с зерном. Он кивнул Марку и пошел к птичнику.

Эфир не устает, сказал Марк. Он не просит есть и не жалуется на спину. Нужно только раз в месяц отвозить накопители в гильдию на перезарядку. Это стоит денег но окупается после первого же урожая.

Понятно. Технический прогресс на службе сельского хозяйства.

Марк повернулся к Лауре и Хьюго. Женщина стояла у телеги прижимая к груди небольшой узелок с вещами. Мальчик смотрел на коров.

Вы будете жить во втором доме, сказал Марк указывая на деревянную постройку с террасой. Там есть свободная комната на первом этаже. Печь растоплена. Моя жена покажет вам где взять чистое белье и воду.

Лаура кивнула. Взяла сына за руку. Марк подошел к телеге и взялся за кованые ручки деревянного сундука. Он поднял тяжелый ящик и понес его по гравийной дорожке. Лаура и Хьюго пошли следом.

Гарри остался у ограды загона. Он смотрел как они поднимаются по деревянным ступеням террасы. Ступени тихо скрипели под их весом. Дверь открылась впуская их в полумрак коридора и захлопнулась.

Гарри поправил воротник шинели. Ветер окончательно стих. Небо над равниной начало светлеть.

Марк вернулся через несколько минут. Отряхнул ладони друг о друга сбивая пыль.

Твоя комната в главном доме. На втором этаже окна выходят на яблоневый сад.

Они пошли по вымощенной камнем дорожке к кирпичному зданию. Марк толкнул тяжелую входную дверь. Внутри было тепло. Воздух пах сушеными яблоками пчелиным воском и мастикой для пола.

Комната Гарри оказалась просторной. У стены широкая кровать застеленная лоскутным одеялом. Рядом дубовый шкаф и умывальник с медным тазом.

Бросай вещи. Спускайся вниз.

Гарри оставил свой походный мешок на стуле. Снял влажную шинель и повесил ее на деревянный крюк у двери. Спустился по лестнице.

Гостиная на первом этаже была обшита панелями из темного дерева. В центре располагался массивный круглый стол и два кожаных кресла с высокими спинками. На каменной каминной полке тикали латунные часы с маятником. Тик. Так.

Гарри сел в кресло. Толстая кожа под ним скрипнула. Он вытянул больную левую ногу. Поставил трость рядом прислонив ее к подлокотнику.

Будешь чай?

Буду.

Марк подошел к столику у окна. Налил в медный эфирный чайник воду из глиняного кувшина. Нажал на металлический тумблер сбоку подставки. Кристалл щелкнул и вспыхнул ровным оранжевым светом. Вода почти сразу начала шуметь переходя в глухой низкий гул.

Марк открыл стеклянную дверцу навесного шкафчика. Достал две фарфоровые чашки и жестяную банку с заваркой.

Зачем тебе это нужно. Он насыпал сухие черные листья в заварочный чайник. Зачем ты их привез.

Гарри смотрел на оранжевое свечение кристалла. Тонкая струйка пара вырвалась из носика со свистом.

Это моя вина.

Марк щелкнул тумблером. Свет внутри кварца погас. Гул прекратился. Марк залил кипяток в заварник. Вода ударила по сухим листьям поднимая густой травяной аромат.

Они остались ни с чем. Без денег. Без бумаг. На тракте перед зимой. Я забрал у них все.

Ты выполнял устав.

Гарри перевел взгляд на свои руки. На сбитые костяшки пальцев. На засохшую царапину у основания большого пальца. Дышать приходилось через рот из-за опухшей переносицы. В горле пересохло.

Если бы я вписал их в рапорт они бы пошли по этапу. Рабочий дом для нее. Сиротский приют при мануфактуре для него. Там пыль стоит столбом. Три года и дети выкашливают легкие. Я не стал этого делать.

Марк поставил фарфоровые чашки на круглый стол. Налил крепкий темный чай.

Я не судья. Он пододвинул чашку к Гарри. Привез и привез. Места всем хватит.

Гарри обхватил чашку ладонями. Фарфор обжигал кожу передавая тепло замерзшим пальцам. Он сделал маленький глоток. Напиток был терпким с легким привкусом сушеных ягод и дыма.

Как они будут здесь жить.

Марк сел во второе кресло.

Будут работать. Ферма большая. Жена может помогать на кухне. Будет стирать убирать готовить на сезонников. Платить буду немного но еда и крыша над головой за мой счет.

А мальчик.

Мальчик пойдет в конюшню. Будет чистить стойла задавать овес менять подстилку. Выучится запрягать лошадей. Если не дурак поставлю его к эфирным насосам в коровнике. Там ума много не надо только вовремя протирать медные контакты от окиси и за давлением в стеклянных трубках следить.

Гарри смотрел в широкое окно. За стеклом виднелся угол деревянного гостевого дома. Из кирпичной трубы над его крышей поднимался слабый сизый дымок растворяясь в бледном небе.

Они справятся.

У них нет выбора. Работа лечит от многого. От дурных мыслей от холода от голода. Постель у них есть еда будет. Дрова наколоты. Остальное зависит от них самих. Если захотят выжить выживут.

Гарри снова взял чашку. Гул в левом колене стал тише. Тепло от горячего чая и спокойная уверенность стен этого дома расслабляли туго скрученные мышцы.

Тиканье часов на каминной полке заполняло паузы в разговоре. Снаружи послышался хруст гравия. Раздался стук в дверь. Три громких коротких удара по массивной дубовой панели.

Марк поднялся с кресла. Прошел через арку в прихожую. Повернул тяжелую бронзовую ручку врезного замка. Дверь со скрипом открылась впуская в дом полосу холодного уличного воздуха.

На пороге стоял молодой парень в синей суконной куртке и фуражке с блестящей медной бляхой. Через плечо висела толстая брезентовая сумка.

Почта.

Он откинул клапан сумки и достал стопку плотных бумаг перевязанных пеньковым шпагатом. Протянул Марку.

Еженедельные газеты и свежий журнал по агрономии. Распишитесь в ведомости хозяин.

Марк взял предложенный огрызок графитового карандаша. Чиркнул по серой шершавой бумаге.

Парень козырнул и зашагал по гравию к калитке.

Марк закрыл дверь задвинув засов. Он вернулся в гостиную держа стопку свежих газет пахнущих едкой типографской краской и сыростью. Бросил их на край дубового стола. Шпагат лопнул. Широкие листы рассыпались веером по полированной столешнице.

Глава 13

Гарри смотрел на веер газетных листов. Типографская краска пахла свинцом и машинным маслом. Запах смешивался с ароматом заваренного чая и нагретой кожей кресла. На верхней странице лежал глянцевый журнал с плотной обложкой.

Что пишут.

Марк взял свою чашку. Фарфор звякнул о блюдце.

Возьми почитай. Завтрашние новости для тех кому нечего делать сегодня.

Гарри оторвал спину от кресла. Потянулся через стол и сдвинул газеты. Журнал назывался Вестник Эфирной Механики. На обложке была нарисована медная катушка в разрезе. Он открыл оглавление и перелистнул несколько страниц. Бумага сухо зашуршала в тишине.

Он остановился на развороте с крупным чертежом. Деревянный ящик с рупором и сетью переплетенных проводов ведущих к массивному кристаллу.

Передача звука на расстоянии, прочитал Гарри. Изобретатель Никола Кофилд представил публике устройство именуемое радио.

Марк перестал пить чай. Опустил чашку на стол.

Телеграф?

Гарри провел пальцем по строчкам убористого текста.

Не телеграф. Голос. Они пишут что человек говорит в приемник в столице и волна идет по эфиру на другой кристалл. Мембрана на другом конце просто повторяет звук.

Марк посмотрел на свой медный чайник с остывающим кварцем.

Напрямую? Словами.

Да. Никакой азбуки и стука ключом. Они пишут что голос передается без задержек. Слышно интонацию и дыхание.

Гарри перелистнул страницу. Колонка с ценами и адресами мануфактур.

Устройство доступно для заказа гражданским лицам, прочитал Гарри. Базовая станция двести крон серебром. Требует ежемесячной калибровки в гильдии.

Двести крон, сказал Марк. За эти деньги можно купить десять эфирных плугов и заставить их пахать до скончания века.

Гарри закрыл журнал. Обложка хлопнула по столу.

Игрушка для тех кто сидит в кабинетах Третьего департамента.

Ветер ударил в стекло. Рама слегка дрогнула. Маятник на каминной полке продолжал отмерять секунды. Тик. Так.

Ветер гнал по тракту обрывки пожухлой соломы. Холод проникал под сукно шинели забирался в рукава и оседал на коже липкой пленкой. Крис Триана переступил с ноги на ногу. Подошвы сапог вязли в стылой серой глине. Он стоял у поднятого шлагбаума и смотрел как груженая лесом телега медленно втягивается во двор.

Доусон сидел на перевернутом ящике у стены караульной будки. Ковырял металлическим шилом в подошве сапога вычищая забившуюся между гвоздями грязь. Рядовой Паркинс прислонился плечом к доскам и курил самокрутку. Дым относило ветром в сторону леса.

Крис проводил взглядом телегу. Лошадь тяжело дышала. Возница с надвинутой на глаза шапкой даже не повернул головы.

Вы слышали про радио, спросил Крис.

Доусон перестал ковырять сапог. Поднял глаза. Шило замерло в руке. Паркинс затянулся и выпустил струю дыма через нос.

Про что.

Радио. Никола Кофилд изобрел. В столице уже продают. Устройство чтобы говорить на расстоянии. Без ключа. Просто говоришь в трубу и человек на другом конце тракта слышит твой голос через эфирные волны.

Крис сжал ремень винтовки. Пальцы в перчатках легли на холодное дерево приклада. Он ждал что они удивятся.

Доусон вернулся к сапогу. Острие шила подцепило сухой комок глины. Комок упал на землю.

Магические сказки, сказал Доусон. Слышал я про такие игрушки. Стоят как табун лошадей.

Это прогресс. Представьте что можно передавать приказы из штаба прямо на передовую. Без курьеров и задержек. В ту же секунду.

Паркинс бросил окурок в лужу. Окурок зашипел и погас.

Мне приказов и без этой трубы хватает. Чем дольше курьер едет по грязи тем дольше я могу спокойно курить. А если штаб начнет мне прямо в ухо орать я эту трубу в сортире утоплю.

Доусон хмыкнул. Вытер шило о штанину и сунул в карман.

Нас это не касается пацан. У нас жалование пятнадцать крон. А эта твоя говорильня жрет кристаллы высшей огранки. Нам эфира не хватает чтобы в казарме печку растопить нормально. Нам репу проверять надо.

Крис опустил взгляд на затвор винтовки. Металл был тусклым покрытым тонким слоем ружейной смазки. Он провел по нему большим пальцем. Доусон был прав. Здесь была только глина ржавчина и скрип тележных осей.

На тракте показалась повозка. Это была не крестьянская телега и не почтовый дилижанс. Легкая рессорная коляска выкрашенная в черный лак. Колеса с тонкими спицами обтянутыми железными ободами аккуратно резали грязь. Лошадь была ухоженной с блестящей шерстью и дорогой сбруей.

Коляска остановилась у шлагбаума. Паркинс отлепился от стены. Доусон встал с ящика и поправил ремень. Крис вытянулся в струнку взяв винтовку на караул.

Дверца коляски открылась. На землю опустился кожаный ботинок с блестящими пряжками. На ботинок не попало ни капли грязи.

Из коляски вышел мужчина. Ему было около тридцати. Темно-синий двубортный плащ из тонкого сукна. Воротник белоснежной рубашки плотно облегал шею. Лицо гладко выбритое с тонкими чертами и острым носом. Волосы зачесаны назад и уложены помадой. На руках плотные лайковые перчатки.

Мужчина оглядел двор КПП. Ноздри дрогнули. Он достал из кармана белый батистовый платок и прижал к лицу.

Дверь канцелярии со стуком распахнулась. На крыльцо вышел сержант Гант. Спустился по ступеням подошел к прибывшему и козырнул.

Мужчина убрал платок. Он не ответил на приветствие.

Запах, сказал он. У вас протекает септик или вы держите свиней прямо в казарме.

Никак нет. Это от дубилен из города тянет. Ветер сменился.

Мужчина посмотрел на свои ботинки потом на грязь вокруг. Шагнул вперед выбирая места где камни выступали над лужами. Гант шел следом.

Постройте людей сержант.

Гант повернулся к будке.

Смирно.

Доусон и Паркинс выровняли спины. Крис стоял неподвижно глядя прямо перед собой.

Мужчина подошел к ним и заложил руки за спину.

Я сержант-инструктор Отто Майерс. Направлен из штаба округа. Отныне я отвечаю за эксплуатацию и обслуживание эфирного оборудования на этом объекте.

Голос у него был звонкий чистый без хрипоты и акцента.

У вас на балансе числятся пятнадцать магических фонарей два контура обогрева в казарме и один охранный периметр, сказал Майерс. Судя по тому что я видел на подъезде половина фонарей не функционирует а изоляция пробита. Это результат некомпетентности и халатности.

Доусон переступил с ноги на ногу. Грязь под сапогом чавкнула. Майерс скосил глаза на звук.

По приказу командования я ввожу еженедельные часы теоретической и практической подготовки. Раз в неделю весь свободный от нарядов личный состав будет присутствовать на занятиях по основам тауматургии и эфирной физики. Вы научитесь чистить контакты калибровать накопители и соблюдать технику безопасности.

Паркинс шумно выдохнул через нос. Доусон опустил взгляд в землю и сжал челюсти.

Вопросы есть, спросил Майерс.

Крис смотрел на инструктора. Белый воротник. Чистые перчатки. Запах дорогого одеколона пробивающийся сквозь вонь дубилен. Крис сжал шейку приклада крепче. Уроки. Чертежи. Правила. То что он читал в старой книге Ван дер Хольта теперь обретало голос.

Отлично, сказал Майерс. Сержант покажите мне где я буду жить. И прикажите кому-нибудь вычистить там полы. Я не переношу пыль.

Майерс развернулся и пошел к канцелярии. Гант двинулся за ним бросив мрачный взгляд на Доусона.

Когда они скрылись за дверью Доусон сплюнул.

Белоручка. Прислали нам няньку. Будет учить нас как стекло тряпочкой протирать.

Паркинс достал кисет.

В следующий раз когда у нас овес сгниет я ему этот кристалл в глотку засуну. Пусть изнутри светится.

Они разошлись. Крис остался стоять у шлагбаума. Он смотрел на черную лакированную коляску. Грязь на колесах подсыхала превращаясь в серую корку.

Гарри сидел в кресле. Журнал лежал на столе. Тиканье маятника заполняло комнату. Он оперся руками о подлокотники и медленно поднялся. Левая нога приняла вес. В колене хрустнуло но боль осталась глухой терпимой.

Я пойду.

Марк сидел напротив допивая чай.

Иди. Я распоряжусь чтобы им выдали рабочую одежду.

Гарри взял трость вышел в коридор и накинул шинель. Открыл входную дверь и шагнул на улицу.

Воздух стал холоднее. Солнце опустилось к горизонту окрасив края туч в ржавый цвет. Ветер трепал голые ветви яблонь в саду за домом. Гарри пошел по гравийной дорожке к деревянной постройке. Камни хрустели под сапогами.

Он поднялся по ступеням террасы. Постучал костяшками пальцев по дереву.

Войдите.

Гарри нажал на ручку и вошел.

Комната была небольшой. Стены обшиты светлым деревом. В углу стояла железная печь буржуйка. Дрова внутри трещали отдавая жар. У стены располагалась узкая деревянная кровать застеленная серым суконным одеялом. Рядом стоял стол и два стула.

Лаура стояла у печи. Она сняла шаль. Под ней оказалось простое темное платье из грубой шерсти. Хьюго сидел на кровати и смотрел на огонь сквозь щели в дверце печи.

Гарри остановился у порога. Он не стал снимать шинель. Оперся на трость.

Вы остаетесь здесь.

Лаура повернулась к нему. В свете пламени тени залегли в глазницах и под скулами.

В качестве кого.

В качестве работников. Вы будете помогать на кухне готовить убирать кормить птицу.

Он посмотрел на мальчика. Хьюго не оторвал взгляда от огня.

Он пойдет в конюшню. Будет чистить стойла и ухаживать за лошадьми. Хозяин фермы покажет ему как обслуживать эфирные насосы. За работу вы получите еду крышу над головой и жалование.

Лаура сложила руки на животе. Пальцы переплелись.

Мы пленники?

Вы свободны. Вы можете уйти в любой момент. Дорога на Лебервант начинается за воротами. Там вас остановят на первом же посту спросят документы и отправят в рабочий дом. Здесь вас никто не тронет.

В комнате было жарко. Дрова прогорели и рассыпались красными углями.

Зачем вы это делаете. Вы ударили моего мужа. Надели на него кандалы. Вы отняли его у нас. А теперь даете нам дом.

Гарри смотрел на нее. На грубую ткань ее платья. На руки с въевшейся пылью дорог.

Ваш муж диверсант. Он сжег склады с провизией. Из-за него люди на фронте умирали от голода. Я солдат. Я задержал врага.

Он перенес вес на здоровую ногу. Трость глухо стукнула о доски пола.

Но вы ничего не сжигали. Ваш сын ничего не сжигал. По закону вы соучастники. По совести вы беженцы. Я не судья чтобы решать кто из вас виноват больше. Я просто нашел вам место где вас не убьет зима.

Лаура опустила глаза и разжала руки.

Мы будем работать.

Завтра в шесть утра. Хозяин покажет где брать инвентарь.

Гарри взялся за металлическую ручку и открыл дверь. Холодный воздух с террасы ударил в лицо. Он вышел оставив их в теплой комнате с трещащей печью. Дверь закрылась с глухим стуком отрезая полосу света.

Глава 14

Доски пола холодили босые ступни. Гарри проснулся до того как небо за окном посерело. Воздух в комнате пах старой древесиной и пылью. Он оделся в темноте нащупывая пуговицы задеревенелыми пальцами. В кухне на первом этаже было пусто. На дощатом столе стояла железная кружка с чаем оставленным с вечера. На темной поверхности плавала тонкая маслянистая пленка. Гарри выпил чай одним глотком. Жидкость царапнула горло оставив привкус дубильных веществ.

Он вышел на крыльцо. Двор тонул в предрассветном тумане. Пахло влажным сеном коровьим навозом и мокрой землей. Гарри спустился по деревянным ступеням опираясь на трость. Левое колено отозвалось глухим щелчком но боль была терпимой.

У большого амбара стоял Марк с вилами в руках. Он был в брезентовом фартуке поверх суконной рубахи. Марк кивнул на стопку джутовых мешков у стены.

Начнем с коровника.

Они прошли вдоль длинных стойл. Внутри было душно от дыхания животных и аммиака. Гарри помогал засыпать комбикорм в деревянные ясли. Правая рука делала основную работу а левая придерживала тяжелый край мешка. Пыль летела в лицо оседая на ресницах.

Потом они пошли к навесу из гофрированного железа где стоял эфирный плуг. Марк откинул плотный брезент. Кристалл в латунном гнезде казался мутным куском льда покрытым сетью микроскопических трещин.

Заряда хватит до конца недели, сказал Марк. Потом повезу накопитель в городскую гильдию. Контакты чистить надо каждый день иначе медь зеленеет и тяга на колеса падает.

Гарри смотрел на провода в тканевой оплетке уходящие к распределительной коробке. Изоляция местами истерлась обнажая потемневший металл.

Замыкает на корпус если влага попадает.

Марк бросил вилы на землю.

Бывает. За это я плачу сезонникам. Они следят за изоляцией. Еда за работу. Уговор простой.

У гостевого дома скрипнула дверь. На крыльцо вышла Лаура. На ней был повязан грубый холщовый фартук поверх темного платья. Волосы туго убраны под серую косынку. Она держала Хьюго за руку. Мальчик ежился пряча подбородок в воротник рубашки.

Лаура потянула сына за собой через двор к летней кухне. Она посмотрела на Гарри. Взгляд задержался на его лице дольше чем требовала утренняя вежливость. Глаза у нее были темными и сухими. Пальцы левой руки теребили край холщового фартука. Гарри отвернулся к плугу.

Хьюго тащил охапку соломы из сарая к птичнику. Он шел медленно роняя желтые стебли на мокрые камни двора. Мальчик остановился возле навеса и уставился на латунные шестерни эфирного плуга.

Зачем здесь эти железные колеса, спросил Хьюго.

Они передают усилие от кристалла на вал, сказал Гарри.

Хьюго переложил солому в другую руку. Стебли зашуршали.

Магия сама не едет?

Магия дает только тепло или толчок. Механику делает железо.

Мальчик кивнул и понес солому дальше. Его ботинки тихо шаркали по гравию.

Солнце поднялось над крышами амбаров высушивая туман. Ближе к полудню на заднем дворе раздался металлический скрежет. Звук перешел в громкое влажное шипение.

Гарри вышел из коровника вытирая руки ветошью. У ирригационного канала собрались люди. Марк стоял по колено в мутной воде пытаясь дотянуться до чугунного корпуса насоса. Из-под крышки клапана била тугая струя воды вперемешку с белым эфирным паром.

Давление падает, крикнул Марк сквозь шум. Кристалл греется а воду в трубы не толкает.

Двое сезонных рабочих стояли на берегу опираясь на лопаты. Лаура вышла из летней кухни вытирая мокрые руки о фартук. Хьюго выглядывал из-за ее юбки глядя на бьющий из трубы пар.

Гарри подошел к краю канала. Он воткнул трость в мягкую береговую землю.

Ключ на двенадцать есть?

Один из рабочих вытащил из деревянного ящика гаечный ключ и протянул его. Металл был скользким от мазута. Гарри спустился по глинистому откосу. Вода залилась в левый сапог обжигая ступню холодом. Он встал рядом с Марком. Брызги летели в лицо.

Отключи подачу эфира.

Марк повернул медный рычаг на стенке насоса. Шипение начало стихать. Белый пар рассеялся над водой. Гарри накинул ключ на шестигранную гайку стягивающую крышку клапана. Надавил основанием ладони. Ржавая резьба поддалась с сухим скрипом. Он открутил четыре гайки подряд и снял тяжелую чугунную тарелку.

Внутри находилась стальная сетка забитая илом зелеными водорослями и мелким речным гравием.

Фильтр, сказал Гарри. Вода не проходит в камеру. Кристалл работает вхолостую и греет сам себя.

Он вытащил цилиндрическую сетку. Промыл ее прямо в канале сбивая грязь жесткими движениями пальцев. Вода окрасилась коричневым. Он вставил чистую сетку обратно в паз.

Приводной ремень ослаб.

Он потянулся к толстому кожаному ремню соединяющему вал с шестерней. Натянул его двумя руками и зафиксировал боковым болтом с помощью ключа. Ремень лег на шкив плотно без зазоров.

Гарри прикрутил крышку на место. Затянул гайки крест-накрест чтобы не перекосило металлическую прокладку.

Запускай.

Марк повернул рычаг вверх. Кристалл внутри корпуса гупнул. Чугунный насос вздрогнул. Колесо завертелось наматывая ремень и из широкой трубы в канал ударил ровный тугой поток чистой воды.

Марк посмотрел на струю потом перевел взгляд на Гарри. Он медленно кивнул.

Гарри выбрался на берег. Вода хлюпала в сапоге при каждом шаге. Он взял тряпку с крышки ящика и вытер руки стирая черную смазку с костяшек.

Лаура стояла в двух шагах. Она больше не теребила фартук. Ее руки спокойно висели вдоль тела. Плечи опустились. Она смотрела на руки Гарри измазанные мазутом.

Хьюго подошел к ящику с инструментами. Он посмотрел на гаечный ключ который Гарри бросил на доски.

Тяжелый?

Гарри кивнул.

Держи ближе к головке когда накидываешь на гайку. А когда тянешь берись за самый край рукояти. Рычаг будет больше.

Мальчик взял ключ двумя руками. Он обхватил самый край железной рукояти и потянул воздух вниз имитируя движение. Гарри вытер последнюю каплю масла с большого пальца.

Вечером двор опустел. Солнце село за лесистые холмы оставив на небе узкую лиловую полосу. Сезонные рабочие разошлись по баракам. Из окон главного кирпичного дома падал желтый квадратный свет керосиновых ламп. Со стороны летней кухни доносился стук посуды и негромкие голоса Марка и его жены.

Гарри сидел на открытой террасе гостевого дома в плетеном кресле. Ивовые прутья скрипели когда он менял позу. Воздух быстро остывал. В темноте пахло древесным дымом от печей и влажной остывающей землей.

Он слышал короткий смех Марка из-за приоткрытой форточки. Слышал как звякают металлические вилки о фаянс.

*Завтра нужно проверить смазку на ступицах телеги. Доски рассохлись. Колеса будут скрипеть.*

Он смотрел на темные контуры силосной башни. В памяти всплыла зима три года назад. Стоянка в лесу под Карлайлом. Мороз превращающий дыхание в иней. У них заклинило шестерню на обогревательном эфирном генераторе. Взвод замерзал в палатках. Гарри сидел на снегу с голыми руками и вычищал намерзший лед из зубьев обычным штык-ножом. Он подогнал стальной стопор вслепую наощупь. Генератор тогда загудел и пустил тепло по медным трубкам. Он не помнил лиц солдат которых тогда согрел. Помнил только как нож скользил по металлу и как щелкнул стопор вставший в паз.

На террасу поднялся Хьюго. Мальчик держал в руках деревянную лошадку без ноги. Он сел на верхнюю ступеньку лестницы спиной к Гарри.

Гарри смотрел на его узкую спину в грубой шерстяной рубахе.

Мама сказала пора спать, сказал Хьюго не оборачиваясь.

Тогда иди.

Мальчик провел пальцем по обломанной деревянной ноге игрушки.

Вы завтра будете чистить плуг?

Буду. Приводной ремень там грязный. На него налипает пыль с поля и он скользит по шкиву. Если инструмент грязный он не делает работу.

Хьюго поднялся. Он прижал деревянную лошадку к груди.

Я помогу протереть ремень.

Гарри посмотрел на его темный силуэт на фоне слабо освещенного окна террасы.

Приходи после завтрака. Тряпки лежат в ящике под навесом.

Хьюго спустился по ступеням и пошел по гравию к своей двери. Гарри остался сидеть в плетеном кресле. Темнота сомкнулась над двором. Дым из трубы поднимался ровно вверх растворяясь в холодном небе.

Глава 15

Утро пахло жженым сахаром и крепкой заваркой. Эфирный чайник на столе шипел. Кристалл внутри эбонитовой подставки горел тусклым оранжевым светом нагревая толстое медное дно. Металл тихо щелкал от перепада температур.

Гарри сидел в глубоком кожаном кресле. Он держал чашку обеими руками. Гладкий фарфор обжигал ладони передавая тепло в суставы пальцев. Левая нога была вытянута под столом. Бандаж плотно стягивал колено.

Марк сидел напротив. Он резал ножом большую краюху серого хлеба. Широкое стальное лезвие с громким хрустом проходило сквозь запеченную корку вминая мякиш в деревянную разделочную доску. Лаура сидела на краю длинной дубовой скамьи. Хьюго ел овсянку методично стуча железной ложкой по дну глубокой глиняной миски.

Ты до призыва чем занимался, спросил Марк.

Гарри сделал глоток. Чай был обжигающим. Горький вкус осел на языке.

На литейном заводе. Отец ковал оконные решетки и амбарные замки. Я следил за тягой в печах. Считал расход угля.

Марк положил отрезанный ломоть на доску и смахнул крошки со стола в ладонь.

Значит с железом работать умеешь.

Умею.

Он посмотрел на Лауру. Она не ела. Ее руки лежали на деревянной столешнице по обе стороны от нетронутой чашки. Ногти с коротко остриженными краями с силой вжимались в дерево.

Война многих вырвала из кузниц, сказал Марк отпивая из кружки.

Гарри поставил чашку на блюдце. Звякнул фарфор.

Я пошел сам. Оставил завод брату.

Он замолчал. Он не стал говорить о запахе раскаленной шрапнели и о том как рвется плоть под ударом картечи. Лаура чуть сдвинула чашку от себя. Фарфор царапнул по столу. Она встала и ушла к раковине.

Двор заливал бледный солнечный свет. Земля подсохла покрывшись жесткой серой коркой. Возле открытых ворот конюшни стояла телега со снятым передним колесом. Пахло дегтем рыбьим жиром и конским потом.

Гарри стоял на одном колене опираясь рукой на толстую деревянную ось. Левая нога была отставлена в сторону. Кожаный бандаж скрипел при каждом движении.

Хьюго стоял рядом. Он держал двумя руками тяжелую жестяную банку с густой колесной мазью.

Бери лопатку, сказал Гарри.

Мальчик опустил плоскую деревянную палочку в банку. Зачерпнул черный ком. Мазь тянулась густой нитью.

Мажь на ось. Ровным слоем. Без комков. Иначе колесо будет бить на ухабах.

Хьюго присел на корточки. Прижал деревяшку к цилиндру оси и потянул на себя. Смазка легла буграми. Пальцы мальчика испачкались в черном дегте. Он вытер тыльной стороной ладони нос оставив на щеке длинную грязную полосу.

Еще раз. Надави сильнее. Вес вложи.

Хьюго зачерпнул еще. В этот раз он уперся свободной рукой в землю и провел лопаткой с силой вдавливая мазь в поры сухого дерева. Смазка покрыла ось блестящей ровной пленкой.

Так?

Гарри кивнул.

Теперь тащи колесо.

Колесо было массивным с толстым железным ободом. Хьюго ухватился за грязные деревянные спицы. Потянул обод по земле. Мышцы на его тонких руках натянулись под тканью рубахи. Гарри не двигался. Он смотрел как мальчик подкатил колесо к оси и попытался его приподнять. Обод соскользнул в грязь. Хьюго тяжело задышал.

Подведи ближе. Упрись правым коленом в нижнюю спицу. Толкай ногой а руками только направляй.

Хьюго перехватил спицы. Уперся коленом и толкнул. Колесо село на ось с громким чавкающим звуком выдавив излишки черной мази наружу.

Гарри поднял голову. На открытой террасе гостевого дома стояла Лаура. На ней был повязан грубый холщовый фартук. Она вытирала мокрую глиняную тарелку льняным полотенцем. Ткань безостановочно двигалась по кругу.

Гарри взял с земли металлическую чеку. Вставил ее в узкое отверстие на конце оси. Взял тяжелые плоскогубцы и разогнул железные концы в стороны фиксируя колесо. Металл скрипнул.

Лаура опустила тарелку. Уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она развернулась и ушла в темный проем двери. Хьюго вытирал черные руки о пучок сухой соломы.

После обеда в гостиной главного дома висел сизый дым. Марк курил деревянную трубку. Дым слоился под потолком оседая на стеклах книжных шкафов. Гарри сидел за круглым столом. Перед ним лежал лист плотной желтоватой бумаги исписанный колонками цифр.

Озимые съедят треть запаса на складе, сказал Марк. Если осенних дождей больше не будет придется гонять эфирный насос на канале каждый день. Это сожжет два кристалла за месяц.

Гарри водил тупым концом латунного пера по строчкам сметы.

В Леберванте можно взять отработанные накопители у ткацких мануфактур. Они сдают их на свалку когда емкость падает до четверти. Для водяного насоса хватит если собрать цепь из трех штук. Я нарисую схему коммутации.

Дверь из коридора открылась. Вошла Лаура. Она несла стопку выстиранных и выглаженных мужских рубах. Она положила их на край высокого комода. Рубахи пахли щелочным мылом и горячим утюгом.

Зима будет холодной, сказала Лаура. У Хьюго ботинки прохудились. Подошва отходит. И куртка тонкая. Мне не нужны разговоры про схемы эфирных цепей. Мне нужно знать что он не замерзнет когда выпадет снег.

Ее голос был ровным лишенным интонаций. Пальцы крепко сжимали край холщового передника.

Гарри отложил перо. Металл стукнул по столешнице. Он не стал смотреть на Марка.

Ботинки будут в четверг. Кожаные на толстой подошве прошитые дратвой. Куртку купим на рынке в Леберванте. Сукно с овечьей подкладкой.

Она смотрела на него сверху вниз. Дым из трубки Марка плыл между ними.

Вы не обязаны это делать.

Семян хватит до весны, сказал Гарри глядя в бумагу. Если поставить три кристалла вода в канале будет. Хьюго не замерзнет. Зимние вещи будут в четверг.

Слова падали на стол сухо и тяжело. Лаура разжала пальцы. Ткань передника расправилась. Она коротко кивнула и вышла обратно в коридор.

Часы на каминной полке тикали. Тик. Так. Латунный маятник качался из стороны в сторону.

Гарри смотрел на свои руки. На белый шрам пересекающий тыльную сторону правой ладони. На въевшуюся в поры оружейную смазку которую не брало мыло. Там под Арден-Вельдом огонь сожрал дерево и муку. Пепел падал на окопы как черный снег. Он закрыл глаза слушая стук маятника.

Шаги за дверью. Дверь снова приоткрылась. Лаура не стала подходить к столу. Она шагнула через порог и положила на край комода рядом со стопкой рубах сложенный вдвое клочок бумаги.

Я записала.

Она закрыла дверь. Гарри встал. Трость звякнула о ножку стула. Он подошел к комоду и взял бумагу. Развернул.

Воск для обуви. Корень солодки от кашля. Катушка толстых суровых ниток. Дегтярное мыло.

Бумага пахла мылом. Гарри сунул листок во внутренний карман шинели. Застегнул воротник. Вышел во двор запрягать Миллера.

Ветер гнал серую пыль по тракту. Крис Триана стоял у распределительного щита магического фонаря рядом со шлагбаумом КПП. Железная дверца щитка была открыта настежь. Внутри пахло озоном и старой горелой изоляцией. Крис держал в правой руке кусок грубой наждачной бумаги. Он методично тер позеленевший медный контакт. Вжик. Вжик. Медь под наждачкой светлела обнажая чистый металл.

Паркинс сидел на перевернутом деревянном ящике. Он чистил казенную винтовку пропуская длинный железный шомпол с промасленной ветошью через ствол. От винтовки несло ружейным маслом и пороховой гарью.

К вечеру дождь пойдет, сказал Паркинс. Ломит поясницу.

Крис сдул медную пыль с контакта. Пыль разлетелась в воздухе.

Обещали заморозки.

Он взял из кармана мутный кристалл накопителя и вставил его обратно в латунное гнездо. Нажал пальцем. Фиксатор щелкнул.

Паркинс вытащил шомпол. Посмотрел на просвет ствола подняв винтовку к серому небу.

Чего смурной, спросил он. Газет из столицы не привезли?

Крис закрыл железную дверцу щитка. Повернул ключ. Металл громко лязгнул. Крис вынул ключ и сунул его в карман.

Я читал книги про эфир про тактику. Думал что надену мундир и все встанет на свои места. Правила устав приказы.

Паркинс положил винтовку на колени. Достал из кармана шинели кисет с табаком.

А оно оказалось в грязи.

Крис вытер грязные руки о сукно штанов.

Гант сидит в канцелярии и сводит сметы которых нет. Доусон тащит гвозди со склада. Инструктор Майерс требует чистоты полов там где мы спим в сапогах не снимая портупей. Лейтенант Блэк ловит диверсанта а потом увозит его семью.

Паркинс скрутил самокрутку. Провел языком по краю бумаги склеивая ее.

Меньше думай. Целее будешь. Сходи пройдись. Пост я покараулю.

Крис посмотрел на серую ленту тракта уходящую за горизонт.

Пройдусь.

Он закинул винтовку на плечо прошел мимо шлагбаума и свернул в поле.

Ветер бил в грудь забираясь под расстегнутый воротник куртки. Сухие стебли высокой полыни цеплялись за голенища сапог с сухим шуршанием. Небо на западе начало наливаться тяжелым желтым и оранжевым светом пробиваясь сквозь разрывы туч.

Свет упал на лицо. Он физически грел кожу. Крис закрыл глаза продолжая идти вперед. Земля под ногами была неровной но твердой. Подошвы сапог чеканили глухой ровный ритм по высохшей глине. Раз. Два. Раз. Два.

Едкий запах озона из щитка выветрился из ноздрей. Его сменил густой запах сухой травы пыли и надвигающегося холода. Порывы ветра стихли. Воздух застыл.

Крис открыл глаза. Солнечные лучи грели затылок. Он остановился и развернулся лицом к контрольно-пропускному пункту. Зеленая караульная будка и серая каменная коробка канцелярии казались крошечными игрушками на фоне черного леса.

Крис сунул озябшие руки в глубокие карманы куртки. Сделал шаг. Потом еще один. Он шел обратно ровно и спокойно глядя под ноги.

Глава 16

Гарри стоял по колено в траншее на краю южного поля и вода хлюпала в сапогах а глина налипала на лопату тяжелыми серыми кусками. Насос был старым. Чугунный корпус покрылся рыжим налетом а трубы сгнили на стыках. Марк сказал что насос не работал три года. Гарри кивнул и взял инструменты.

Колено дергало и пульсация шла от сустава вверх по бедру но Гарри игнорировал ее. Он всадил лезвие лопаты под корень старого вяза оплетшего трубу и нажал черенком. Корень хрустнул издав запах сырой древесины.

Солнце поднималось над лесом. Свет падал на спину и рубашка прилипла к лопаткам. Гарри бросил лопату на бруствер и взял разводной ключ. Гайка на фланце обросла многолетней грязью. Он накинул зев ключа на грани и навалился всем весом. Металл скрипнул осыпаясь рыжей пылью.

Еще усилие. Гайка поддалась.

Гарри вытер пот тыльной стороной грязной перчатки. Отсюда ферма казалась маленькой. Деревянный фасад амбар загоны для скота. Дым поднимался из трубы ровным серым столбом в безветренное небо.

Сзади прозвучали легкие шаги.

Хьюго стоял на краю траншеи держа в руках корзинку в которой лежала лепешка и жестяная кружка.

Мать просила передать завтрак.

Гарри положил ключ на край чугунного корпуса и вылез из траншеи. Сустав хрустнул прострелив ногу болью.

Поставь на камень.

Хьюго поставил корзинку на плоский валун у дерева но не ушел. Он смотрел на разобранный насос и ржавые трубы.

Он сломан, сказал мальчик указав на трещину в патрубке.

Да.

Гарри взял кружку с холодной колодезной водой и выпил ее в три глотка. Отломил кусок лепешки пахнущей золой и розмарином.

Ты сможешь починить.

Смогу.

Гарри прожевал хлеб глядя на тонкие пальцы мальчика.

Подай ключ.

Хьюго посмотрел на бруствер и потянулся к маленькому гаечному ключу.

Не этот. Разводной. С красной ручкой.

Мальчик взял тяжелый инструмент двумя руками и протянул Гарри.

Держи за рукоять ближе к краю. Так рычаг больше.

Хьюго перехватил ключ и его пальцы побелели от напряжения. Гарри забрал инструмент.

Смотри.

Он спустился в траншею и накинул ключ на следующую гайку.

Смотри на грани. Ключ должен сидеть плотно иначе сорвешь резьбу и собьешь костяшки.

Хьюго подошел ближе к краю. Он смотрел и не задавал вопросов. Гарри навалился на ключ и гайка заскрипела по резьбе.

Лаура стояла на крыльце вытирая руки о передник. Она видела мужчину в траншее и мальчика на краю. Они не разговаривали а просто работали. Мужчина передавал мальчику обрезки труб а мальчик складывал их в кучу. Глина сохла на сапогах. Лаура развернулась и ушла в дом и дверь закрылась без стука.

Дорога на столицу была пустой. Крис стоял у шлагбаума глядя как ветер гонит по земле сухие листья под затянутым серой пеленой небом.

В будке старый ламповый приемник шипел и плевался статикой сквозь которую пробивался бодрый голос диктора вещающего о перевыполнении плана на рудниках.

Гант сидел на табурете и чистил ногти перочинным ножом а на столе перед ним лежала стопка медяков.

Это не по уставу.

Гант не поднял глаз срезая кусок грязи из-под ногтя большого пальца.

Устав писали в столице. Там тепло и подают горячее мясо на обед.

Торговец репой должен был показать подорожную а не платить медью.

Гант сложил нож сунул его в карман и посмотрел на Криса.

У торговца репой гниют овощи в телеге. Ему нужно на рынок и ему плевать на подорожную. Мне плевать на его репу. Медь не гниет.

Это взятка.

Это налог на грязь Триана.

Крис отвернулся глядя на дорогу уходящую за горизонт туда где кончался лес и начинались холмы.

Блэк бы этого не позволил.

Гант издал звук похожий на кашель.

Блэк ковыряется в дерьме на ферме. Он сломан Триана. Он отвоевал свое и его засунули сюда чтобы он сгнил в тишине как и мы все.

Он командир.

Гант взял стопку медяков и монеты звякнули в кулаке.

Командиры отдают приказы а мы тут выживаем. Привыкай.

Крис сжал челюсти почувствовав вкус желчи во рту. Он посмотрел на свои белые перчатки и форменное сукно.

Радио зашипело громче. Диктор закашлялся и пропал оставив только белый шум заполняющий пространство будки.

Крис вышел на улицу под усиливающийся ветер несущий запах дождя и дыма. Он поправил воротник шинели думая о ферме и о человеке с тростью.

Насос подал воду к полудню. Грязная коричневая струя ударила из ржавой трубы размывая глину на краю траншеи. Гарри стоял рядом с лицом и руками покрытыми черной смазкой. Хьюго сидел на бревне.

Пусть стечет.

Гарри вытер руки ветошью. Обезболивающее плетение в бандаже истончилось и требовался новый кристалл.

Вода светлела. Из коричневой она стала желтой потом мутно-серой а затем прозрачной.

Хьюго подошел к трубе и подставил ладони под струю. Вода ударила по коже. Мальчик умыл лицо и обернулся к Гарри. С его подбородка капала вода а уголки губ поползли вверх.

Работает.

Работает.

Гарри собрал инструменты в холщовую сумку и закинул ее на плечо. Сумка ударила по бедру и он поморщился.

Марк вышел из амбара посмотрел на струю воды и подошел к насосу. Осмотрел фланцы где блестели новые болты. Ни одной капли на стыках. Марк кивнул.

Хорошая работа Блэк.

Гарри пошел к дому. Ему нужно было снять сапоги и вытянуть ногу.

Вечером на кухне пахло жареным мясом и чесноком. Лаура ставила тарелки на стол точными экономными движениями. Гарри сидел в углу вытянув ногу.

Отто Майерс пришел после заката и положил на стол сверток из промасленной бумаги.

Достал. Транзисторы и пару свежих кристаллов.

Отто развернул бумагу обнажив старый приемник с треснувшим бакелитовым корпусом и позеленевшей медной шкалой настроек.

Будем чинить.

Будем.

Они расчистили край стола и Лаура поставила перед ними керосиновую лампу свет которой выхватил из полумрака микросхемы и пайку. Гарри взял пинцет а Отто включил паяльник на магическом кристалле.

Пахло канифолью и озоном. Они работали молча передавая друг другу инструменты пока Гарри выпаивал сгоревшие транзисторы а Отто ставил новые.

Боль в колене стала невыносимой и Гарри стиснул зубы чувствуя как капля пота скатывается по виску. Пинцет дрогнул в руке.

Сделай перерыв.

Отто забрал у него инструмент.

Гарри откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Темнота под веками пульсировала в такт сердцу.

Послышался тихий шелест ткани. Лаура подошла сзади и поставила на стол чашку горячего травяного чая от которого поднимался пар пахнущий мятой и зверобоем. Рядом лег сложенный кусок плотной ткани отдающий жаром разогретого песка.

Приложи к ноге.

Гарри открыл глаза и посмотрел на женщину. Она развернулась и пошла к плите.

Он взял компресс и приложил его к колену поверх ткани брюк. Жар проник к суставу и мышцы начали расслабляться. Боль отступила став глухой и далекой. Он сделал глоток чая обжигающего горло вкусом горечи и трав.

Отто припаял последний провод вставил новый кристалл в гнездо и щелкнул тумблером.

Приемник зашипел. Загорелась зеленая лампочка и динамик издал треск пока Отто крутил ручку настройки. Сквозь статику пробился далекий искаженный голос диктора читающего сводку погоды. Обещали заморозки на почве и ветры с севера.

Работает, сказал Отто.

Гарри допил чай глядя на зеленую лампочку горящую в полумраке кухни.

Да. Работает.

Утро пришло с изморозью покрывшей каждую травинку белым налетом. Воздух резал легкие. Гарри вышел на крыльцо опираясь на деревянную трость. Колено пульсировало глухо и ровно после вчерашней работы а шаги по промерзшей земле звучали громко.

Марк колол дрова у сарая. Топор со свистом рассекал воздух и дерево трещало разлетаясь в стороны. Марк опустил топор на колоду вытер пот со лба рукавом и посмотрел на Гарри.

Насос не замерз.

Гарри кивнул подходя ближе.

Вода идет ровно. Трубы выдержали.

Я знал что выдержат.

Марк взял следующее полено поставил на колоду и размахнулся вогнав топор в древесину по самую рукоять.

Днем пришел Отто с бухтой старой медной проволоки и длинным металлическим штырем.

Нужна антенна, сказал Отто сбросив бухту на землю. Сигнал слабый. Если поднять штырь на крышу амбара и натянуть медь мы поймаем столицу. Или фронт.

Они пошли в темный сарай пахнущий машинным маслом. Гарри взял нож и начал зачищать проволоку снимая старую резину пока медь не заблестела на срезе. Отто паял контакты на штыре наполняя воздух дымом канифоли и запахом озона. Хьюго сидел на перевернутом ведре следя за каждым движением.

Сделай надрез вдоль.

Гарри передал нож мальчику который взял рукоять обеими руками. Лезвие скользнуло по резине и Хьюго потянул ее в сторону снимая длинной черной стружкой.

Они работали долго пока пальцы Гарри не онемели от холода. Нож скользнул порезав большой палец. Гарри вытер темную каплю крови о штанину и продолжил резать.

Ты мог остаться в госпитале, сказал Отто не поднимая глаз от паяльника. Там тепло и дают похлебку три раза в день.

Госпиталь пахнет гниющим мясом и хлоркой. Люди там кричат по ночам.

Здесь тоже кричат. Просто ты пока не слышал.

Я слышал достаточно.

Отто выключил паяльник и подул на контакт. Олово застыло став матовым.

Готово. Нужно лезть на крышу.

Крыша амбара была крутой а старая дранка скользила под сапогами. Холодный северный ветер бил в спину. Гарри лез первым опираясь на здоровую ногу и волоча больную. Он держался за конек крыши голыми руками чувствуя как дерево впивается в ладони.

Отто подал ему штырь снизу. Гарри перехватил тяжелый металл. Ветер ударил в грудь Гарри пошатнулся и пальцы соскользнули с конька. Нога поехала по дранке и он повис на одной руке над тремя метрами пустоты и мерзлой землей.

Держись.

Голос Отто прозвучал сухо и без паники.

Гарри подтянулся чувствуя как ноют мышцы спины закинул здоровую ногу на конек и перевалился через край. Он лег на живот прижимаясь грудью к холодному дереву и подтянул штырь. Нащупав железное кольцо от старого флюгера он вставил в него металл. Отто кинул конец медной проволоки и Гарри плотно виток к витку обмотал медь вокруг штыря затянув узел.

Спуск был тяжелее подъема. Колено стреляло болью при каждом движении и коснувшись земли Гарри опустился на деревянный ящик с шумом втягивая воздух.

К обеду на тракте пошел мелкий холодный дождь. Крис сидел в канцелярии КПП глядя на стопку бумаг где буквы сливались в серые полосы. Гант спал на топчане в углу наполняя комнату храпом и запахом перегара. Доусон играл в кости сам с собой и сухой стук костей по дереву раздражал слух.

Пришел курьер из города бросив на стол размокший пакет с потекшей печатью.

Приказ из управления, сказал курьер сплевывая на пол. Собрать налог на нужды фронта со всех прилегающих дворов. Зерном или медью.

Крис вскрыл пакет. Ровные черные буквы требовали забрать у фермеров половину урожая за месяц до зимы.

Это убьет их.

Приказ есть приказ лейтенант.

Курьер вышел в дождь.

Крис смотрел на подпись интенданта в самом низу. Кости стукнули по столу и Доусон рассмеялся.

Две шестерки. Моя взяла.

Крис смял приказ в кулаке бросил хрустнувшую бумагу в печь и огонь сожрал ее за секунду.

Что ты делаешь щенок.

Гант открыл глаза сел на топчане и потер лицо руками.

Там был приказ.

Крис смотрел на серый пепел.

Приказ сгорел сержант. Дождь намочил трубу тяга плохая и бумага упала в огонь.

Гант смотрел на него долго и не мигая. Затем лег обратно на топчан и отвернулся к стене.

Смотри не сгори сам Триана.

Вечером на ферме они собрались на кухне. Лаура мыла посуду в тазу Хьюго сидел на полу строгая кусок дерева ножом а Марк курил трубку у печи пуская сизый дым под потолок.

Отто поставил приемник на стол протянул медный провод к окну и наружу а затем щелкнул тумблером. Зеленая лампа мигнула и загорелась ровным светом. Динамик зашипел. Отто покрутил ручку настройки впуская в комнату статику треск и белые шумы.

Хьюго перестал строгать и Лаура опустила руки в воду глядя как капли падают с пальцев обратно в таз. Отто крутил ручку миллиметр за миллиметром пока треск не стал ритмичным.

Сквозь шум пробился тихий далекий звук скрипки выводящей долгую тягучую ноту. За ней последовала вторая. Аккорд. Шипение стерло звук но Отто чуть сдвинул ручку назад.

Скрипка зазвучала чище и к ней присоединилась виолончель. По кухне поплыл старый столичный вальс. Никто не говорил. Лаура закрыла глаза Марк выпустил струю дыма а Гарри смотрел как расслабились плечи женщины.

Музыка играла десять минут прежде чем сигнал пропал и Отто выключил приемник.

Завтра попробую настроить точнее.

Отто собрал инструменты и ушел в ночь.

Гарри пошел в пристройку. Колено горело разливая по телу выматывающую боль. Он сел на койку откинулся на стену и закрыл глаза не в силах стянуть сапоги.

Дверь скрипнула. Гарри не открыл глаз слыша тихие шаги и чувствуя запах мяты зверобоя и горячего песка. Лаура опустилась на колени расстегнула пряжки и сильными уверенными движениями стянула сапоги поставив их у стены. Она положила горячий компресс на колено и боль начала медленно растворяться в тепле.

Гарри открыл глаза. Лаура сидела на полу глядя на его сбитые костяшки и порез от ножа.

Скрипка была красивой.

Да.

Она напомнила мне дом. До того как все началось.

Дом это не место. Дом это то что ты строишь.

Лаура подняла на него глаза. Она поднялась и поправила передник.

Спокойной ночи Гарри.

Спокойной ночи Лаура.

Дверь закрылась. Жар от песка проникал в кости и Гарри лежал в темноте слушая как ветер бьет в стекло.

Глава 17

Утро началось с белого инея. Он покрыл деревянные ступени террасы, железные ободья тележных колес и голую землю двора. Лужи промерзли до дна, превратившись в грязный желтоватый лед. Воздух стал хрупким, режущим горло при каждом вдохе.

Гарри стоял перед окном гостевого дома. В руке он держал плоскую отвертку. Деревянная рама рассохлась. В щели между створками набилась пыль и сухая листва. От окна тянуло ледяным сквозняком.

Лаура подошла сзади. Она несла таз с горячей водой. Пар поднимался над металлом, оседая влагой на ее шерстяном платье.

— Поставь на пол, — сказал Гарри.

Она опустила таз. Вода плеснулась о борта.

Гарри вставил жало отвертки в паз между рамой и подоконником. Надавил. Дерево скрипнуло. Из паза показалась старая эфирная прокладка — потрескавшаяся резиновая трубка с окислившейся медной жилой внутри. Резина крошилась, осыпаясь на пол черной трухой.

— Сквозит, — сказал Гарри. — Эфир ушел еще в прошлом году. Контур разорван.

Лаура подала ему тряпку.

— Хьюго ночью кашлял. Я укрыла его своим одеялом.

Гарри взял тряпку. Окунул в горячую воду, выжал. Протер деревянный паз, убирая пыль и остатки мертвой резины. Вода быстро остывала на дереве.

— Подай новую прокладку, — сказал он.

Лаура размотала моток черного шнура, который лежал на подоконнике. Внутри шнура блестела свежая медь. Она отрезала кусок кухонным ножом и протянула Гарри.

Их пальцы соприкоснулись. Ее кожа была горячей от воды. Его пальцы — ледяными от сквозняка. Гарри забрал шнур. Он не поднял глаз, укладывая резину в очищенный паз. Вдавил ее подушечками больших пальцев, миллиметр за миллиметром.

— Держи левый край, — сказал Гарри. — Чтобы не выскочил.

Лаура прижала край шнура к дереву. Гарри натянул прокладку, укладывая ее в паз по периметру рамы. Медная жила внутри резины замкнулась в кольцо.

Он достал из кармана небольшой заряженный кристалл кварца. Вставил его в латунное гнездо на нижней планке рамы. Щелкнул металлический фиксатор. Контур замкнулся.

Воздух вокруг окна дрогнул. Невидимая эфирная пленка натянулась над стеклом. Сквозняк исчез. В комнате сразу стало тише — контур отсек шум ветра, бьющего в фасад.

Гарри вытер руки о штаны.

— До весны продержится.

Лаура убрала руки от рамы. На ее пальцах остались красные вмятины от жесткой резины.

— Спасибо.

Гарри поднял с пола отвертку.

— Я проверю окно на кухне.

Он повернулся и захромал в коридор. Колено в бандаже двигалось жестко, как плохо смазанный шарнир.

На тракте возле контрольно-пропускного пункта ветер мел сухую крошку с полей. Грязь замерзла, превратившись в каменные торосы. Шлагбаум раскачивался, цепь билась о деревянный столб.

Крис Триана стоял на посту, подняв воротник шинели. Пальцы в перчатках стискивали холодный ремень винтовки.

Со стороны Леберванта показалась закрытая карета. Черный лакированный кузов, рессоры, два сытых мерина в упряжи. Карета остановилась. Дверца с гербом интендантского управления открылась.

На мерзлую землю спустился чиновник в тяжелом суконном пальто с бобровым воротником. Он держал в руке кожаную папку. Лицо чиновника было красным от холода.

Крис взял винтовку на караул.

Из канцелярии вышел сержант Гант. Он на ходу застегивал крючки мундира.

— Сержант Гант, начальник смены, — сказал он, остановившись в трех шагах от чиновника.

Интендант открыл папку. Бумага на ветру затрепетала.

— Господин сержант, — голос чиновника был скрипучим. — Три дня назад курьер доставил на этот пост предписание номер сорок два. О сборе дополнительных продовольственных налогов с прилегающих ферм. Где рапорт об исполнении?

Крис смотрел на черную кожу папки. В горле пересохло. Пальцы сжали дерево приклада. Предписание, которое он сжег в печи.

Скажи ему. Скажи, что это сделал ты. Это трибунал.

Крис сделал полшага вперед. Он открыл рот.

Гант сдвинулся вправо, перекрывая Криса плечом.

— Рапорта нет, ваше благородие, — сказал Гант.

Интендант поднял глаза от бумаг.

— Потрудитесь объяснить.

Гант достал из кармана табакерку. Покрутил ее в руках.

— Крыша у нас худая, ваше благородие. Дождь шел три дня. Вода по трубе натекла прямо в печь. А курьер ваш бумагу на край стола бросил. Ветром дверь открыло, бумагу сдуло. Прямо в золу мокрую. Истлела бумага. Размокла в грязь. Прочитать не смогли.

Интендант смотрел на сержанта. Взгляд чиновника был холодным и цепким.

— Размокла, — повторил он.

— Так точно. Канцелярия старая. Ремонта не было с начала войны.

Чиновник захлопнул папку. Металлический замок щелкнул.

— Я выпишу дубликат предписания. Вы распишетесь в получении. И если этот дубликат тоже размокнет, сержант, вы пойдете под суд за саботаж в военное время.

— Понял, ваше благородие.

Интендант развернулся, подошел к карете и достал изнутри лист бумаги. Он положил его на крышу кузова, прижал рукой и быстро написал несколько строк карандашом. Сунул лист Ганту.

— Выполнять.

Чиновник сел в карету. Кучер хлестнул меринов. Черный кузов покатился по замерзшим колеям в сторону столицы.

Двор опустел. Ветер раскачивал шлагбаум.

Крис смотрел на Ганта. Сержант сложил бумагу вчетверо и сунул в карман шинели.

— Сержант. Зачем вы...

— Заткнись, Триана, — сказал Гант.

Он достал кисет и начал скручивать самокрутку. Пальцы у него были грубыми, с въевшейся в трещины грязью.

— Ты дурак, — сказал Гант, не поднимая глаз. — Бумаги жечь много ума не надо. А фермеров теперь все равно обдерут. Только теперь они отдадут мерзлое зерно, а не сухое.

Он чиркнул спичкой. Прикрыл пламя ладонями. Затянулся.

— В устав он верит, — сказал Гант и выпустил струю дыма в холодное небо. — Устав, пацан, это для тех, кто в каретах ездит. А мы в грязи. Если мы друг друга топить начнем, мы тут все сгнием.

Гант развернулся и пошел в канцелярию. Крис остался у шлагбаума. Он смотрел на дорогу. Ветер дул с севера, принося запах снега. Дерево приклада холодило ладонь сквозь перчатку.

Вечером Гарри сидел в гостиной главного дома. На круглом столе горела керосиновая лампа. Желтый свет выхватывал из полумрака корешки книг и тикающие часы на каминной полке.

Марк уехал в Лебервант за запчастями для молотилки. В доме было тихо.

Гарри чистил свой револьвер. Стандартный армейский образец. Он разобрал барабан, протер каждую камору промасленной ветошью. Металл пах пороховой гарью и щелочным маслом. Гарри собирал оружие механическими, заученными движениями. Щелчок экстрактора. Поворот барабана. Взвод курка. Спуск.

Со стороны кухни послышались шаги. В дверном проеме появилась Лаура.

В руках она держала его шинель.

Три дня назад, когда Гарри лез на крышу амбара со штырем для антенны, он зацепился плечом за ржавый гвоздь в стропиле. Сукно порвалось. Образовалась длинная, рваная дыра.

Лаура подошла к столу. Она положила шинель на край столешницы, рядом с разобранным револьвером.

Гарри отложил рамку оружия.

Дыра на плече была зашита. Толстые суровые нитки легли ровным, плотным швом. Края ткани были стянуты так крепко, что шов казался естественным рубцом на сукне.

— Я прогладила воротник, — сказала Лаура.

Она стояла рядом со столом. Желтый свет лампы падал на ее лицо, подчеркивая линию скул и темные глаза.

Гарри провел пальцем по шву. Нитки были жесткими. Они намертво скрепили разорванную ткань.

— Это плотное сукно, — сказал Гарри. — Игла идет тяжело.

— Я натирала нитку воском. Так легче.

Она не стала уходить. Гарри посмотрел на нее.

— Завтра нужно проверить задвижки на силосной башне, — сказал он. — Обещали снегопад.

— Хьюго вычистил стойла. Марк показал ему, как закладывать новый овес.

Гарри взял шинель. Ткань была тяжелой. Он встал, опираясь на край стола. Всунул руки в рукава, накинул шинель на плечи. Шов на правом плече лег ровно. Он не тянул и не сковывал движений.

Он застегнул пуговицы.

— Сидит хорошо, — сказал он.

Лаура смотрела на его руки. На широкие ладони, пахнущие оружейным маслом.

Она потянулась вперед. Ее пальцы коснулись воротника его шинели. Она поправила загнувшийся край сукна. Одно короткое движение. Ее рука скользнула вниз, задев латунную пуговицу на груди.

— Ужин на плите, — сказала Лаура.

Она развернулась и пошла к двери. Гарри стоял у стола. На плече лежал плотный шов. Часы на полке отмеряли секунды. Тик. Так.

Гарри сел обратно в кресло. Взял рамку револьвера и продолжил сборку. Металл щелкал в тишине.

Глава 18

Метель ударила в полночь. Снег летел горизонтально, скребя по стеклам гостевого дома, как крупный печной шлак.

В дверь комнаты Гарри на втором этаже постучали. Удар был один, но сильный.

Гарри открыл глаза. Темнота. Он откинул лоскутное одеяло, спустил босые ноги на ледяные доски. Накинул суконную рубашку.

На пороге стояла Лаура. На ее плечи была наброшена серая шаль. Пальцы с силой сжимали края шерсти. В коридор из открытой двери потянуло ледяным сквозняком.

— Обогреватель погас, — сказала она. — Хьюго задыхается.

Гарри взял с комода тяжелый медный фонарь. Щелкнул тумблером. Кристалл выдал тусклый желтый свет.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Ветер едва не сбил его с ног. Снег моментально забил глаза. Гарри пересек двор, волоча левую ногу, и ввалился в дверь гостевого дома.

Внутри изо рта шел пар.

Окно, которое он утеплял на прошлой неделе, держало сквозняк, но стены промерзли. В углу комнаты стоял старый эфирный обогреватель марки «Бронз-М». Решетка на его фасаде была темной.

Хьюго лежал на узкой кровати под двумя одеялами. Его грудь поднималась рывками. При каждом вдохе в горле мальчика клокотала густая слизь. Дыхание переходило в сухой, лающий кашель, который сотрясал худую спину.

Гарри подошел к железному ящику. Приложил ладонь к чугунной крышке. Металл был ледяным.

Он достал из кармана плоскую отвертку. Открутил четыре винта по углам. Снял защитный кожух. Внутри пахло горелым эбонитом и озоном. Распределительный узел, от которого провода шли к спиралям, оплавился. Кварцевый кристалл в центре почернел и пошел глубокими белыми трещинами.

— Сгорел фазовый распределитель, — сказал Гарри. — Закоротило из-за перепада температуры. Кристалл мертв.

Лаура сидела на краю кровати. Она обтирала лоб сына куском мокрого льна. Вода в тазу на табурете покрылась тонкой коркой льда.

— До утра он не дотянет в таком холоде, — сказала она.

Гарри выпрямился.

— Закутай его в мою шинель, — сказал он. — Я привезу запчасть.

Двор встретил его стеной белого крошева. Гарри шел к конюшне, закрывая лицо рукавом. Колено в кожаном бандаже превратилось в кусок мерзлого свинца. Металлические пластины жгли кожу холодом.

В конюшне пахло навозом и теплым животным дыханием. Гарри накинул тяжелое седло на спину Миллера. Затянул подпругу. Замерзшие пальцы не гнулись, кожаные ремни выскальзывали из рук.

Только не упади в сугроб. Снег занесет за десять минут.

Он вывел мерина в метель. Залез в седло. Трость приторочил к луке.

Дорога до Леберванта была белым коридором. Ветер выл в голых ветвях деревьев, швыряя в лицо пригоршни ледяной крошки. Гарри пригнулся к шее лошади. Грива Миллера покрылась сосульками. Мерин шел тяжело, проваливаясь в переметы по колено. Темнота. Лязг копыт по мерзлой глине, скрытой под снегом. Скрип седла.

Окраина города спала. Дым из труб прибивало к земле. Улицы замело. Гарри остановил лошадь у кирпичного дома с вывеской «Эфирная механика и скобяной товар». Окна были темными.

Он спрыгнул в сугроб. Снег забился за голенища сапог. Гарри поднялся на крыльцо. Ударил набалдашником трости в толстую дубовую дверь. Один раз. Второй. Третий.

Дерево гудело. За дверью послышалось шарканье. Щелкнул замок. Тяжелая створка приоткрылась на ширину цепочки.

В щели показалось лицо старика с всклокоченной седой бородой. В руке он держал керосиновую лампу.

— Ночь на дворе, — сказал старик. — Лавка закрыта.

Гарри вставил носок промокшего сапога в щель.

— Мне нужен фазовый распределитель для обогревателя марки "Бронз-М". И кристалл третьего порядка.

— Утром приходи.

Старик попытался закрыть дверь. Сапог Гарри не сдвинулся ни на миллиметр.

Гарри сунул руку за пазуху. Достал две серебряные кроны. Свет лампы блеснул на чекане.

— Две цены, — сказал Гарри. — Сейчас.

Старик посмотрел на монеты. Затем перевел взгляд на лицо Гарри. На налипший снег, побелевшие щеки и багровую, еще не до конца зажившую переносицу.

Цепочка звякнула. Дверь открылась шире.

В лавке пахло канифолью, кислотой и старой пылью. Старик долго рылся в деревянных ящиках за прилавком, гремя железом. Вытащил тяжелую латунную деталь с торчащими медными контактами. Затем подошел к железному сейфу, достал свинцовый футляр и извлек из него прозрачный граненый кристалл.

— Заряд полный, — сказал старик. — Прослужит всю зиму.

Гарри забрал детали. Распределитель обжег руку холодом. Он бросил монеты на прилавок. Серебро звякнуло о дерево.

Обратный путь слился в один монотонный гул ветра. Пальцы на поводьях онемели до самых плеч. Гарри не чувствовал ступней. Он правил лошадью коленями, мысленно отсчитывая слепые столбы вдоль тракта. Они не горели. Эфирные лампы залепило снегом.

Он въехал во двор фермы. Оставил Миллера под навесом, не расседлывая. Бросил ему охапку сена из яслей.

Влетел на террасу гостевого дома.

В комнате было так же холодно, как на улице. Хьюго лежал под горой одеял и тяжелой армейской шинелью. Его дыхание перешло в короткий, сиплый свист. Лаура сидела рядом на табурете. Она накинула на себя все теплые вещи, какие нашла в шкафу. Губы у нее были синими.

Гарри опустился на колени перед разобранным обогревателем. Достал из карманов детали. Пальцы не слушались. Он попытался открутить клемму старого распределителя. Отвертка соскользнула, сорвав кожу на костяшке указательного пальца. Выступила темная густая кровь.

Гарри не обратил внимания. Он перехватил рукоять плотнее.

Сзади подошла Лаура. Она опустилась на пол рядом с ним. Поставила керосиновую лампу ближе, освещая нутро механизма желтым кругом.

Гарри открутил сгоревший распределитель. Вытащил его из пазов. Бросил на доски. Вставил новую латунную деталь. Медные контакты вошли туго. Он затянул винты. Достал кристалл. Чистые грани поймали свет керосиновой лампы.

Он вставил кварц в гнездо. Надавил. Фиксатор щелкнул.

Гарри повернул медный тумблер на боку корпуса.

Внутри обогревателя раздался низкий, набирающий силу гул. Кристалл налился ровным оранжевым светом. Эфир потек по медным жилам. Чугунная решетка на фасаде начала тихо потрескивать, расширяясь от температуры. В комнату хлынула волна сухого, плотного тепла.

Гарри сидел на полу, привалившись спиной к бревенчатой стене. С его волос капала талая вода, смешиваясь с кровью на руке. Он дышал глубоко, втягивая горячий воздух.

Лаура сидела рядом. Она подставила озябшие ладони к решетке. Ее пальцы дрожали.

Ветер за окном стих только к утру. Метель улеглась, оставив после себя гладкие сугробы, доходившие до самых подоконников.

В комнате было жарко. Эфирный кристалл гудел, заливая углы мягким оранжевым светом.

Гарри сидел в деревянном кресле у кровати мальчика. Его левая нога была вытянута. Руки плетями висели вдоль туловища. Отвертка валялась на полу у сапога. Он спал, откинув голову на высокую спинку кресла. Его грудь поднималась и опускалась в ровном ритме.

Хьюго дышал глубоко. Хрип ушел. Лоб мальчика покрылся испариной.

Лаура стояла у кровати. Она взяла толстое шерстяное одеяло, лежавшее на ногах сына. Расправила его двумя руками.

Она подошла к креслу. Накинула одеяло на плечи Гарри. Ткань легла плотно, закрывая промокшую рубашку. Лаура поправила край шерсти у его шеи. Задержала руку на секунду, убирая с его лба влажную прядь волос.

Она отошла к печи. Села на табурет, сложила руки на коленях и стала смотреть на свет кристалла.

Глава 19

Снег скрипел под тяжелыми сапогами. Почтовый дилижанс вынырнул из белой пелены, оставляя за собой две глубокие борозды в нетронутом насте. Лошади тяжело дышали, выпуская из ноздрей густой пар. На их впалых боках намерзли ледяные корки.

Кучер спрыгнул на землю, не глуша мотор эфирного обогревателя на козлах. Он отвязал от седла брезентовый мешок, подошел к крыльцу канцелярии и бросил его на ступени. Мешок ударился о промерзшие доски с глухим, тяжелым стуком.

— Забирайте, — сказал кучер, кутаясь в поднятый воротник. — Тракт перемело. Обратно пойду пустым.

Гант вышел из дверей. Он молча поднял мешок, кивнул кучеру и вернулся в тепло. Дилижанс развернулся, скрипя рессорами, и покатил обратно в сторону Леберванта.

В канцелярии пахло мокрой шерстью, дегтем и дровами. Доусон сидел за столом, вырезая ножом фигурку из сосновой чурки. Деревянная стружка падала на пол. Крис Триана стоял у открытой печи, подкидывая угли в топку. Жар румянил его лицо, на лбу выступила испарина.

Гант подошел к столу и вывалил содержимое мешка на столешницу. Три стопки газет, перевязанных грубой бечевкой. Пять писем в помятых треугольных конвертах. И один толстый пакет из плотной крафтовой бумаги с красной сургучной печатью Военного ведомства.

Сержант отодвинул газеты. Взял конверт. Сургуч сухо хрустнул под его большим пальцем. Гант надорвал край и вытащил стопку серых листов, отпечатанных на машинке.

Он читал молча. Губы его не шевелились. В комнате был слышен только треск угля в печи и шорох ножа Доусона по дереву.

Крис закрыл чугунную дверцу топки. Вытер руки о тряпку.

— Мне есть письмо? — спросил Крис. — От матери. Должно было прийти на прошлой неделе.

Гант не ответил. Он смотрел на второй лист в стопке. На его скулах заходили желваки. Пальцы сжали края бумаги так, что она смялась. Сержант медленно поднял глаза. Он посмотрел на Криса.

Доусон перестал резать. Он перевел взгляд с Ганта на парня у печи. Лезвие ножа замерло в миллиметре от сосны.

Гант положил листы на стол. Он придвинул их к краю, ближе к Крису.

— Читай, — сказал Гант.

Крис подошел к столу. Доски пола под его ногами скрипнули. Он взял верхний лист.

Бумага была дешевой, шершавой, с вкраплениями древесных волокон. Типографская краска местами смазалась, оставляя грязные следы. Крис пробежал глазами по черным строчкам.

«Приказ № 148. О тотальной мобилизации резервов и частей тылового обеспечения в связи с расширением линии фронта. Лицам, указанным в приложении, предписывается в трехдневный срок отбыть к месту несения службы в составе маршевых рот».

Крис сдвинул первый лист. Под ним находился список. Ровные колонки фамилий, званий и мест назначения.

Его палец в белой перчатке скользнул по бумаге вниз.

«Паркинс, Томас. Рядовой. Арден-Вельд. Северный сектор».

Палец опустился ниже.

«Триана, Кристиан. Рядовой. Арден-Вельд. Центральный сектор».

Крис смотрел на эти две строки. Чернила намертво въелись в серую бумагу. Слово «Арден-Вельд» было напечатано с небольшим смещением буквы «е».

Магия кипятит кровь в жилах. Пули свистят, как соловьи.

В нос ударил фантомный запах жженой резины и запекшейся крови на воротнике шинели Гарри Блэка. Вспомнился сломанный хрящ, влажный хруст кости на этом самом дворе и глаза женщины в серой шали. Война перестала быть газетной передовицей. Она приобрела вес, форму и запах.

В канцелярии стояла тишина. Доусон аккуратно положил нож на стол. Деревянная фигурка перекатилась и замерла у чернильницы.

Крис не кричал. Он не бросил бумагу. Он аккуратно выровнял листы по краям и положил их обратно на стол. Провел ладонью по сукну своей чистой, выглаженной шинели, разглаживая несуществующую складку.

— На сборы три дня, — сказал Гант. Голос сержанта прозвучал сипло. Он откашлялся. — Маршевая рота формируется в Леберванте. Пойдете с Паркинсом.

Крис кивнул. Он посмотрел в окно. Снег заваливал стекло, налипая на раму белыми хлопьями. Небо было бесцветным, лишенным горизонта.

— Я пойду почищу оружие, — сказал Крис.

Он развернулся и вышел из канцелярии. Дверь закрылась, отрезав шум завывающего ветра.

В казарме было пусто и холодно. Длинный ряд коек, застеленных колючими серыми одеялами. Крис подошел к своей. Вытащил из-под нее деревянный ящик. Откинул крышку. Внутри лежал армейский набор: железный шомпол, латунная щетка, масленка, стопка чистой ветоши.

Он взял свою казенную винтовку из пирамиды. Сел на край койки. Пружины матраса скрипнули под его весом.

Крис отсоединил пустой магазин. Передернул затвор. Заглянул в патронник. Металл пах холодом и старой смазкой.

Он накрутил ветошь на конец шомпола. Отвинтил крышку масленки и капнул желтой жидкости на ткань. Запах щелочи и нефти мгновенно заполнил пространство вокруг. Резкий, едкий, технический запах. Запах настоящей войны, в которой не было парадов, сверкающих сабель и начищенных пуговиц. В которой были только глина, рваные раны и приказы, отпечатанные на дешевой бумаге.

Крис вставил шомпол в ствол. Протолкнул его вперед.

Вжик.

Шомпол дошел до патронника, выдавив каплю грязного масла. Он потянул его обратно.

Вжик.

В канцелярии Гант достал из нижнего ящика стола стеклянную бутылку с мутной жидкостью. Он поставил ее на стол, рядом с приказом о мобилизации. Донышко тяжело стукнуло о доски. Доусон молча поднялся, подошел к буфету и достал два граненых стакана.

Гант вытащил пробку зубами. Выплюнул ее на пол. Налил самогон, не жалея, до самых краев. Прозрачная жидкость задрожала, грозясь перелиться через ободок.

Сержант взял свой стакан. Доусон взял свой. Они не произносили тостов. Они не чокались. Они просто выпили, одновременно запрокинув головы, вливая в себя обжигающий спирт.

Гант со стуком поставил пустой стакан на стол. Вытер губы тыльной стороной ладони. Доусон откусил кусок от лежащей на столе луковицы и захрустел, глядя в окно на усиливающуюся метель.

Из-за тонкой дощатой стены, разделяющей канцелярию и казарму, доносился ровный, методичный звук.

Вжик.

Вжик.

Металл терся о металл. Рядовой Крис Триана готовился к отбытию на фронт.

Глава 20

Рассвет был серым и плотным. Гарри сидел за столом в гостиной главного дома. Камин остыл за ночь. Воздух пах холодной золой и воском.

На столе лежал белый лист бумаги. Гарри обмакнул латунное перо в чернильницу.

«Командованию гарнизона Лебервант. Капитану Вэйну. Рапорт. Прошу уволить меня вчистую по состоянию здоровья. Лейтенант Г. Блэк».

Он поставил точку. Металл скрипнул по бумаге. Он посыпал текст песком, стряхнул желтые песчинки на пол. Сложил бумагу вдвое. Сунул во внутренний карман куртки.

Не шинели. Гарри надел суконную куртку гражданского покроя. Она не имела эполет и штампованных латунных пуговиц. Воротник был подбит стриженой овчиной.

Он вышел во двор. Снег хрустел под сапогами. Мороз сковал землю, превратив вчерашнюю грязь в камень.

Гарри запряг Миллера. Пальцы стыли на кожаных ремнях. Мерин фыркал, пуская из ноздрей белый пар. Гарри проверил подпругу, вставил ногу в стремя и поднялся в седло. Левое колено отозвалось тупой тягой, но бандаж держал сустав.

Дорога до контрольно-пропускного пункта заняла полтора часа. Тракт был пуст. Ветер мел поземку по ледяным бороздам.

Шлагбаум был опущен. На крыльце канцелярии стоял Гант. Сержант курил, спрятав руки в глубокие карманы шинели. Увидев всадника, он не вытянулся по стойке смирно. Его взгляд остановился на гражданской куртке Гарри.

Гарри спешился. Привязал поводья к коновязи. Трость стукнула о промерзшую землю.

— Сэр, — сказал Гант. Он не отнял трубку ото рта.

Гарри поднялся на крыльцо. Достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Передашь с почтовым дилижансом в Лебервант. В комендатуру.

Гант взял бумагу двумя пальцами.

— Рапорт?

— Рапорт.

Гант спрятал лист за пазуху. Выпустил струю сизого дыма.

— Вы вовремя уходите, Блэк.

— Что случилось?

— Вчера пришел пакет из штаба округа. Тотальная мобилизация. Выгребают всех из тыловых гарнизонов.

Гарри оперся на трость. Дерево холодило ладонь сквозь кожу перчатки.

— Кто в списках?

— Паркинс. И Триана.

Ветер ударил в угол каменного здания, завывая под крышей.

— Направление? — спросил Гарри.

— Арден-Вельд.

Гарри смотрел на Ганта. Сержант выбил пепел из трубки о перила крыльца. Его руки двигались с тяжестью больного человека.

— Где он? — спросил Гарри.

— В казарме. Собирает вещи. Завтра утром маршевая рота выходит из Леберванта. Пешком до железнодорожной станции.

Гарри развернулся и пошел к деревянному бараку. Ступени заскрипели под сапогами.

В казарме было холодно. Эфирная печь в углу гудела, но тепло оседало в метре от нее. Пахло дегтярным мылом, ружейной смазкой и залежалой шерстью.

Крис сидел на своей койке. Перед ним лежал раскрытый армейский вещмешок. Парень складывал запасную пару серых носков. Он разглаживал сукно ладонями, сворачивал ткань в валик и укладывал на дно мешка. Рядом лежали кусок мыла, деревянная зубная щетка и запасная рубаха. Крис взял бритвенный прибор. Завернул лезвие в кусок промасленной тряпки и сунул в боковой карман мешка.

У спинки кровати стояла казенная винтовка. Дерево приклада поглощало скудный свет из окна.

Гарри остановился в проходе.

Крис поднял голову. На нем была надета чистая рубаха. Воротник застегнут на все пуговицы. Кожа на скулах обтянулась, губы сжались в прямую линию. В глазах не было блеска. Он больше не был похож на кавалериста с плаката.

— Здравствуйте, лейтенант, — сказал Крис. Он не встал.

— Я больше не лейтенант, — сказал Гарри. — Подал рапорт.

Крис кивнул. Он затянул горловину мешка суровым шнуром. Сделал два плотных узла.

— Арден-Вельд, — сказал Гарри.

— Центральный сектор, — ответил Крис.

Гарри знал этот участок. Там не было линии окопов. Там были воронки, заполненные ледяной водой, и артиллерия, перемалывающая лес в щепу круглосуточно.

Гарри расстегнул верхние пуговицы куртки. Сунул руку во внутренний карман. Пальцы нащупали гладкий металл. Он вытащил медную армейскую флягу. На пузатом боку была выгравирована руна «Ингуз», заключенная в круг. Вмятина на дне осталась от осколка под Карлайлом.

Гарри подошел к койке. Протянул флягу.

Крис посмотрел на металл. Затем поднял взгляд на Гарри. Он протянул руку. Медь перешла из одной ладони в другую.

— Контакты окисляются, — сказал Гарри. — Чисти лимонной кислотой или уксусом раз в неделю. Если держать медь чистой, руна вскипятит воду за две минуты.

Крис провел большим пальцем по выгравированной руне.

— Спасибо.

— В окопах не снимай сапоги, если нет возможности их высушить. Ноги сгниют за три дня. Воду кипяти всегда. Даже если она кажется чистой.

— Я понял.

— Держись ближе к унтерам. Они знают, когда нужно пригибать голову. Герои живут до первой шрапнели.

Крис смотрел на флягу. Его пальцы сжимали медный бок так, что костяшки побелели.

— Вы тоже там были, — сказал Крис.

— Был.

— И вы выжили.

Гарри перенес вес на трость. В левом колене пульсировала тягучая, рваная боль.

— Частично, — сказал Гарри.

Крис положил флягу поверх завязанного вещмешка. Он поднялся с койки. Встал прямо, опустив руки по швам.

— Удачи, Крис, — сказал Гарри.

— До свидания, Гарри, — сказал Крис.

Гарри повернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Доски пола прогибались под его шагами. Он толкнул дверь и вышел на улицу.

Снег усилился. Белые хлопья ложились на сукно куртки, таяли на лице. Гарри подошел к коновязи. Отвязал поводья. Миллер ткнулся холодной мордой ему в плечо. Гарри похлопал коня по шее.

Он сел в седло. Развернул лошадь к тракту.

Гант стоял на крыльце канцелярии. Он не махал рукой. Он просто смотрел, как всадник выезжает за шлагбаум и растворяется в белой метели, направляясь на восток.

Глава 21

Кабинет коменданта в Леберванте пах сургучом, кислой мастикой для пола и застоявшимся табачным дымом. За окном падал мокрый снег, мгновенно тая на грязном стекле.

Гарри стоял перед массивным дубовым столом. Он расстегнул гражданскую суконную куртку. Отстегнул портупею. Кожаный ремень сухо скрипнул. Гарри положил на столешницу тяжелую казенную кобуру с револьвером. Рядом легла сабля в потертых железных ножнах. Металл звякнул о дерево.

Капитан Вэйн сидел в кресле, расстегнув ворот мундира. Он посмотрел на оружие, затем на Гарри.

— Вы быстро, — сказал Вэйн. — Рапорт пришел только вчера вечером.

— Устав позволяет сдать оружие и патент в день получения приказа об увольнении.

Вэйн затушил папиросу о край бронзовой гильзы от снаряда, заменявшей пепельницу. Он пододвинул к себе серую картонную папку. Открыл ее. Внутри лежал бланк с имперским гербом.

— Медицинская комиссия утвердила непригодность к строевой, — сказал Вэйн, водя ногтем по строчкам. — Пенсия по инвалидности. Выплата за выслугу лет. И расчет за прошлый месяц.

Он выдвинул ящик стола. Достал плотный холщовый мешочек. Бросил его на столешницу. Монеты внутри тяжело лязгнули.

Гарри не притронулся к деньгам.

— Офицерский патент, — сказал Вэйн.

Гарри достал из внутреннего кармана синюю книжечку с выцветшим золотым тиснением. Положил ее поверх револьвера.

Вэйн взял латунное перо. Обмакнул в чернильницу. Он поставил размашистую подпись внизу бланка. Взял медную банку с песком, щедро посыпал чернила. Стряхнул желтые песчинки на пол. Затем взял тяжелую карболитовую печать, подышал на резиновое клише и с силой вдавил ее в бумагу.

Раздался влажный, глухой стук.

— Готово, — сказал Вэйн. Он протянул бланк. — Вы гражданский, господин Блэк.

Гарри взял бумагу. Сложил вдвое. Убрал во внутренний карман куртки. Там, где долгие годы лежал офицерский патент, теперь лежал приказ об увольнении в запас.

Вэйн откинулся на спинку кресла. Дерево протестующе скрипнуло. Он достал портсигар и неторопливо скрутил новую папиросу. Чиркнула спичка. Дым поплыл над столом, смешиваясь с запахом сургуча.

— С вашей роты под Арден-Вельдом сняли еще тридцать человек, — сказал Вэйн. — Вчера пришла сводка. Госпиталя забиты. Интенданты гребут всех, кто может держать винтовку.

— Я знаю, — ответил Гарри. — Утром я заезжал на КПП. Триана и Паркинс уходят с маршевой ротой.

Вэйн стряхнул пепел в гильзу.

— Гант остался. У него грыжа. Доусон тоже. А молодняк выгребли подчистую. Война ест мясо, Блэк. Вы вовремя выскочили из этой мясорубки.

Гарри смотрел на свою саблю. На латунную гарду, покрытую зеленоватым налетом окиси. Эту саблю он получил восемь лет назад в училище. Рукоять была отполирована его собственной ладонью до зеркального блеска. Вмятина на ножнах осталась от осколка под Карлайлом.

Он протянул руку и забрал со стола мешочек с деньгами. Вес серебра оттянул карман куртки.

— Прощайте, капитан.

Гарри развернулся. Трость ударила по доскам пола. Он вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

Коридоры комендатуры гудели. Солдаты с предписаниями в руках ругались в очередях. Клерки с кипами бумаг протискивались сквозь толпу, крича на зазевавшихся. У стен сидели женщины в темных платках, сжимая в руках списки распределения или похоронные листы.

Гарри шел к выходу. Никто не уступал ему дорогу, никто не брал под козырек. Он был просто крупным мужчиной в суконной куртке, с хромой ногой и деревянной тростью. Толпа обтекала его, толкая локтями.

Он вышел на высокое крыльцо.

Воздух на улице был колючим и плотным. Снег падал густыми хлопьями, застилая серые фасады фабрик и черные кирпичные трубы. Грязь на брусчатке замерзла, превратившись в бугристый камень.

Гарри остановился у гранитной колонны. Он инстинктивно потянулся левой рукой к бедру, чтобы поправить эфес сабли, который всегда путался в полах шинели при ходьбе.

Пальцы схватили пустоту.

Левый бок был неестественно легким. Не было привычной тяжести портупеи, не было холодного трения металла о сукно. Баланс тела изменился. Гарри медленно опустил руку.

Он спустился по заснеженным ступеням. Колено в бандаже работало ровно. Эфирный контур, который он перенастроил на ферме, надежно держал сустав. Острой боли не было, только тупое, привычное давление.

Миллер стоял у коновязи, понуро опустив голову. Снег не таял на его крупе. Гарри подошел к коню, отвязал кожаные поводья от железного кольца. Он провел ладонью по жесткой гриве. Мерин фыркнул, пуская из ноздрей густой белый пар, и переступил замерзшими копытами.

До фермы Марка оставалось ехать около двух часов, но Гарри не спешил садиться в седло. Он взял коня под уздцы и пошел по улице пешком, ведя Миллера за собой.

Улицы Леберванта задыхались от снега и фабричного дыма. Угольная сажа оседала на белых хлопьях еще в воздухе, и на брусчатку падал серый, грязный осадок. Вдоль дороги тянулись глухие стены мануфактур. В высоких зарешеченных окнах мерцал тусклый свет эфирных ламп. Из вентиляционных труб с ревом вырывался горячий пар, оставляя на кирпичной кладке желтые потеки.

Гарри вышел на рыночную площадь.

Рынок гудел, несмотря на мороз. Торговцы прятались под брезентовыми навесами. На прилавках лежали мерзлые корнеплоды, куски заветренного мяса, грубые ткани в рулонах. Воздух здесь пах жареными каштанами, дегтем и конским навозом.

Гарри шел сквозь торговые ряды. Ему нужно было выполнить обещание, данное в тот вечер, когда он чертил смету в гостиной.

Он остановился у лавки сапожника. За прилавком, потирая озябшие руки, стоял худой старик в кожаном фартуке поверх ватника. На деревянных полках выстроились ряды сапог, ботинок и туфель. От кожи исходил густой запах гуталина.

— Детские ботинки, — сказал Гарри. — На мальчика десяти лет. Зимние.

Сапожник окинул Гарри цепким взглядом. Оценил добротную ткань куртки, отсутствие военной формы и массивную трость.

— Есть юфтевые, — сказал старик. Его голос дребезжал от холода. — Подошва толстая, в два слоя, прошита вощеной дратвой. Внутри стриженая овчина. Сносу не будет, хоть по болоту ходи.

Он достал с верхней полки пару темных ботинок. Поставил на деревянный прилавок. Гарри взял один ботинок в руку. Кожа была жесткой, добротной. Швы ровные, щедро промазанные смолой от сырости. Внутри виднелся густой серый мех. Гарри провел пальцем по ранту — прошито на совесть.

— Сколько?

— Две кроны серебром.

Гарри достал из кармана холщовый мешок с расчетом. Развязал шнурок. Вынул две блестящие, полновесные монеты. Положил на дерево прилавка.

— Беру.

Старик ловко завернул ботинки в плотную крафтовую бумагу, перевязал крест-накрест пеньковым шпагатом. Гарри взял сверток и сунул его в седельную сумку Миллера.

Он прошел еще два ряда, хлюпая по снежной каше, смешанной с отбросами, и остановился у прилавка с зимней одеждой. Выбрал куртку из плотного серого сукна с глубоким капюшоном. Проверил подкладку — толстая овечья шерсть. Осмотрел швы на плечах. Отдал торговцу еще три кроны.

Сверток с курткой отправился во вторую седельную сумку.

Ветер на площади усилился. Гарри чувствовал, как холод пробирается под куртку. Он посмотрел на вывеску трактира на углу площади. Деревянная доска с нарисованной кружкой скрипела на ржавых петлях.

Он привязал Миллера у входа и шагнул в теплое, шумное помещение.

В трактире стоял густой чад от жареного сала и дешевого табака. Эфирные лампы под потолком светили тускло — хозяин явно экономил на зарядке кристаллов. За длинными дубовыми столами сидели рабочие с мануфактур в грязных робах, несколько мелких торговцев и пара извозчиков.

Гарри сел за свободный стол в углу. Положил трость рядом.

К нему подошла подавальщица в несвежем переднике.

— Горячий эль со специями, — сказал Гарри. — И кусок лепешки.

Она кивнула и ушла.

Гарри вытянул левую ногу. Сустав благодарно заныл в тепле. Он смотрел на людей вокруг. Двое рабочих за соседним столом хрипло спорили о нормах выработки на ткацкой фабрике. Извозчик в углу спал, уронив голову на скрещенные руки. Никто не обсуждал войну. Никто не говорил о прорывах фронта или диверсантах. Здесь война измерялась ценами на хлеб и количеством угля в печи.

Подавальщица принесла глиняную кружку с элем. От напитка шел густой пар, пахнущий гвоздикой и корицей. Гарри обхватил кружку замерзшими ладонями. Керамика жгла кожу. Он сделал большой глоток. Горячая, сладковато-пряная жидкость обожгла горло и упала в желудок тяжелым теплым комком.

Он достал из кармана куртки сложенный лист бумаги. Это был транзитный пропуск на имя Джона Хейса. Тот самый фальшивый бланк, который Юрген купил у базарного писаря за последние деньги. Настоящие паспорта остались в комендатуре Леберванта, подшитые к делу диверсанта Циммермана. Этот кусок гладкой, мертвой бумаги остался у Гарри.

Гарри положил бумагу на стол рядом с кружкой.

Взгляд упал на его собственные руки. На костяшке указательного пальца краснела свежая ссадина — сорвал отверткой, когда ночью менял фазовый распределитель в обогревателе. Белый шрам от осколка пересекал тыльную сторону ладони.

Он взял фальшивый пропуск. Разорвал плотную бумагу пополам. Усилие потребовалось минимальное. Потом сложил половинки и разорвал еще раз. И еще.

Он бросил мелкие белые клочки в пепельницу, стоявшую на краю стола. Достал спичку. Чиркнул о шершавый бок коробка. Поднес огонь к обрывкам.

Бумага вспыхнула легко, без эфирного треска. Желтое пламя сожрало фиолетовую печать магистрата Каменки за две секунды. Гарри смотрел, как края бумаги чернеют, скручиваются и превращаются в невесомый серый пепел.

Он допил эль. Оставил на столе медную монету. Взял трость и вышел из трактира.

Снег на улице пошел гуще. Белая пелена скрыла трубы мануфактур.

Гарри подошел к Миллеру. Вставил ногу в стремя. Подтянулся на руках и сел в седло. Куртка натянулась на плечах.

Он дернул поводья. Мерин неспешно зашагал к выезду с рыночной площади. Дорога на южную окраину была свободной. Колеи занесло снегом.

Снег ложился на город, скрывая под ровным белым покровом черную сажу, грязь брусчатки и ржавчину фабричных крыш. Гарри ехал домой. Не в казарму. Не в штаб. Не на фронт.

Ветер дул в спину, подгоняя коня. Левый бок был легким без сабли. Гарри смотрел прямо перед собой, слушая равномерный хруст снега под копытами.

Глава 22

Угольная пыль оседала на свежем снегу черной крошкой. Перрон железнодорожной станции в Леберванте гудел от голосов, лязга буферов и плотного шипения пара. Локомотив стоял во главе длинного состава товарных вагонов, изрыгая из трубы густой дым. Дым стелился низко, забивая легкие едким привкусом серы.

Крис Триана стоял в шеренге перед открытыми дверями теплушки. На его правом плече висела казенная винтовка. За спиной давил туго набитый вещмешок. Воротник суконной шинели был поднят, уши горели от мороза.

— По вагонам, — сказал офицер в прорезиненном плаще, проходя вдоль строя.

Шеренга пришла в движение. Солдаты карабкались внутрь, забрасывая мешки на грязные доски пола. Крис ухватился за ледяной металлический поручень. Подтянулся. Дерево под сапогами оказалось скользким от намерзшего льда и втоптанной грязи.

Внутри вагона пахло прелой соломой, карболкой и застарелым потом. Вдоль стен шли грубо сколоченные двухъярусные нары.

Паркинс залез следом. Он скинул свой мешок в темный угол и грузно сел на него. Достал кисет.

— Сквозит, — сказал Паркинс, глядя на щели в дощатой обшивке.

Крис снял винтовку с плеча. Он поставил приклад на пол, зажав ствол между коленями. Металл холодил сукно шинели. Снаружи продолжали кричать команды. Заскрежетали тележки — в соседний вагон грузили цинки с патронами.

Центральный сектор.

Крис смотрел на открытый проем двери. На падающий грязный снег. На серые лица людей в одинаковых шинелях. Здесь не было оркестров. Не было женщин, бросающих цветы под копыта лошадей. Была только угольная пыль, холод и непрерывный лязг железа.

Миллер шел шагом. Снег под копытами мерина издавал ровный, глухой хруст. Тракт был абсолютно пуст.

Гарри сидел в седле, расслабив спину. Ветер дул в лицо, обжигая щеки и еще не до конца зажившую переносицу. Гражданская суконная куртка сидела свободнее мундира. Подбитый стриженой овчиной воротник плотно облегал шею.

На левом боку не было сабли. К этому ощущению тело привыкало медленно. При каждом покачивании седла Гарри рефлекторно ждал привычного удара железных ножен по бедру, но удара не было. Центр тяжести сместился. Левый бок был неестественно легким.

В седельных сумках лежали два плотных свертка. Детские зимние ботинки. Суконная куртка на овчине.

На горизонте показалась крыша амбара. Черный шифер выделялся на фоне бескрайнего белого поля. Из кирпичной трубы над главным домом фермы поднимался дым. Он тянулся ровной серой лентой на юг.

Гарри поправил поводья. Миллер ускорил шаг, почуяв близость теплого стойла и овса.

Двое путейцев в засаленных куртках подошли к вагону. Они ухватились за края тяжелой раздвижной двери и потянули на себя. Ролики с визгом заскрежетали по ржавой направляющей.

Дверь с грохотом захлопнулась. Металлический засов снаружи с лязгом упал в паз.

Вагон погрузился в полумрак. Свет пробивался только сквозь узкие щели между досками и небольшое решетчатое оконце под самой крышей.

Крис сидел на своем мешке. Солдаты вокруг устраивались на нарах, ругались, кашляли. Кто-то чиркнул спичкой. Желтый огонек выхватил из темноты уставшие глаза, грязные щеки, щетину.

Раздался протяжный, визгливый гудок локомотива.

Железо буферов грохнуло. Тяжелый удар передался от вагона к вагону, прокатившись по всему составу. Пол под ногами дернулся. Крис уперся рукой в доски, чтобы не завалиться на бок. Заскрипели рессоры.

Колеса с усилием провернулись на мерзлых рельсах. Состав медленно тронулся с места.

Крис поднял голову. Сквозь решетку под потолком виднелся узкий квадрат мутного неба. Стук колес начал набирать ритм. Перестук стыков становился чаще.

Он достал из внутреннего кармана медную флягу. Снял перчатку. Голые пальцы обхватили прохладный металл. В центре была выгравирована руна «Ингуз». Медь была чистой, отполированной до блеска. Никаких следов окиси.

Воду кипяти всегда. Даже если она кажется чистой.

Крис провел большим пальцем по вмятине на дне фляги. Запах ружейной смазки и прелой соломы в вагоне стал гуще. Он убрал флягу обратно под шинель, ближе к телу. Состав набирал ход, увозя маршевую роту на запад.

Гарри свернул с тракта. Миллер прошел через открытые ворота фермы и остановился посреди двора.

Двор был чисто вычищен. Деревянная лопата оставила на утоптанном снегу ровные полукруглые борозды. Воздух пах сосновыми дровами и свежестью.

Гарри спешился. Оперся на трость. Левое колено отозвалось тупой тяжестью, но бандаж держал сустав крепко. Гарри подошел к лошади, отстегнул кожаные ремни. Снял правую седельную сумку, затем левую. Перекинул их через плечо.

Дверь деревянного гостевого дома открылась.

На террасу вышла Лаура. Поверх платья на ней было наброшено старое мужское пальто. В руках она держала широкий эмалированный таз.

Она подошла к краю деревянного настила. Размахнулась и выплеснула воду. Мыльная жидкость упала на снег, пробила в жестком насте глубокий кратер и пошла густым белым паром. Вода зашипела, вгрызаясь в лед.

Лаура опустила таз. Она посмотрела на Гарри.

Он стоял у коновязи. В серой куртке. Без эполет. Без портупеи. Без оружия на поясе.

Пар от вылитой воды медленно рассеивался в морозном воздухе, оседая инеем на перилах террасы.

Лаура стояла неподвижно. Ветер шевелил край ее пальто. Ее взгляд скользнул по его левому боку. По пустой ткани там, где всегда висела сабля. Затем поднялся к лицу. К сломанной переносице и желтеющим синякам под глазами.

Гарри шагнул к террасе. Снег хрустнул под тяжелыми сапогами.

Он подошел к ступеням. Снял с плеча седельные сумки и поставил их на сухие доски под крышей. Сумки тяжело осели.

Гарри расстегнул обледеневшие пряжки. Достал первый сверток, завернутый в плотную бумагу и перевязанный шпагатом. Достал второй.

— Зимние ботинки, — сказал Гарри. — Юфтевые, на овчине. И куртка.

Он положил свертки на крайнюю ступеньку.

Лаура не смотрела на пакеты. Она смотрела на его руки. На них не было форменных белых перчаток. Шрам на тыльной стороне ладони отчетливо выделялся на покрасневшей от мороза коже.

— Вы сняли мундир, — сказала Лаура.

— Я подал рапорт, — сказал Гарри. — Меня уволили в запас.

Лаура перевела взгляд на дорогу за воротами. Тракт был белым, ровным и абсолютно пустым.

Она спустилась на одну ступеньку. Наклонилась и взяла свертки. Крафтовая бумага сухо зашуршала под ее пальцами.

— Хьюго в коровнике, — сказала она. — Марк показывает ему, как чистить трубки на эфирном насосе.

— Я проверю, — сказал Гарри.

Он повернулся и пошел через двор к длинному деревянному зданию. Трость оставляла в снегу ровные, глубокие отверстия.

Лаура стояла на ступенях, прижимая к груди свертки с одеждой. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за массивной сколоченной дверью коровника. Таз остался лежать на краю террасы, покрываясь тонкой коркой льда.

Глава 23

В кухне было жарко. За окном стояла глухая зимняя ночь, и морозные узоры на стеклах казались непрозрачными белыми лишайниками. Эфирный обогреватель в углу гудел на низкой, вибрирующей ноте. Кристалл внутри него налился густым малиновым цветом, и воздух в помещении дрожал от зноя, пахнущего канифолью и сушеными травами.

Хьюго вошел с улицы, неся охапку колотых дров. Он сбросил их в деревянный ящик у печи. Поленья ударились друг о друга со звонким, костяным стуком. Мальчик выпрямился и вытер нос рукавом новой суконной куртки.

— Я проверил контакты у насоса, — сказал Хьюго. Он подошел к Гарри и протянул ладони. — Медь блестит. Я тер ее песком, как вы показывали.

Гарри сидел у стола. Он взял руку мальчика, повернул ее к свету лампы. Пальцы Хьюго были красными от холода, а под ногтями чернела техническая смазка.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Завтра проверим уровень эфира в накопителе. Если стекло помутнело, придется калибровать.

Хьюго кивнул. В его движениях появилась уверенность человека, который знает, какой ключ подходит к гайке. Он отошел к умывальнику и начал ожесточенно тереть руки мылом.

Ужин прошел почти в полной тишине. На столе дымилась большая миска с тушеной свининой и капустой. Запах чеснока и топленого сала заполнял комнату. Марк ел быстро, сосредоточенно, не поднимая глаз от тарелки. Лаура разливала чай, и струя темной жидкости с шумом ударялась о дно фарфоровых чашек.

Марк отодвинул пустую тарелку и вытер бороду салфеткой. Он посмотрел на часы на стене, потом на Гарри.

— Схожу в амбар, — сказал Марк. — Посмотрю, как там пестрая. Скоро отелится.

Он поднялся, взял с крюка ватник и вышел. Дверь захлопнулась, впустив короткий вихрь ледяного воздуха.

Лаура начала убирать со стола. Хьюго сидел на полу у радиоприемника, который Отто Майерс настроил неделю назад. Мальчик осторожно крутил бакелитовую ручку. Динамик шипел, плевался статикой, пока сквозь белый шум не пробился голос диктора из столицы. Он читал списки награжденных. Крис Триана среди них не значился.

— Иди спать, Хьюго, — сказала Лаура.

Мальчик не стал спорить. Он выключил радио. Зеленая лампочка на панели погасла. Он подошел к Гарри, задержался на секунду, глядя на его трость, прислоненную к столу, и ушел в гостевой дом.

Гарри остался в кресле. Он смотрел на свои руки. Пальцы ныли. Перемена погоды всегда отдавалась в костях тягучим зудом.

Лаура поставила перед ним чашку чая. Она не ушла на кухню. Она села напротив, на место Марка. В руках у нее был узкий конверт из серой бумаги с официальным штампом. Печать была сломана.

— Пришло сегодня, — сказала Лаура. — С почтовым фургоном.

Гарри взял конверт. Кожа пальцев ощутила шершавость дешевой казенной бумаги. Внутри был один лист. Короткий текст, отпечатанный на машинке.

«Управление исправительных работ. Извещение. Заключенный Юрген Циммерман (рег. номер 884-Ю) направлен для отбывания наказания на свинцовые рудники Южного хребта. Срок: пожизненно, без права переписки».

Гарри положил лист на стол. Под текстом стояла жирная чернильная подпись клерка.

— Свинцовые рудники, — повторила Лаура. Ее голос был сухим, как прошлогодняя трава. Она смотрела на лампу. Пламя свечи внутри колбы дрожало. — Там нет эфира. Там только кирка и пыль.

— Я знаю, — сказал Гарри.

— Он не проживет там и двух лет. У него слабые легкие. Он всегда кашлял по весне.

Она не плакала. Ее плечи были напряжены, спина оставалась прямой. Одиночество в этой жаркой кухне казалось Гарри почти осязаемым, как слой пыли на мебели. Оно разделяло их, даже когда они сидели за одним столом.

— Для закона эта дверь закрыта, Лаура, — сказал Гарри. — Его больше нет в списках живых для этой империи.

Она перевела взгляд на него. В ее глазах отражался оранжевый свет эфирного обогревателя.

— А для вас?

Гарри молчал. Он чувствовал вес серебряных крон в кармане — своей пенсии за кровь, пролитую на западе. Чувствовал фантомную тяжесть сабли, которой больше не было на бедре.

— Я привез вас сюда не для того, чтобы вы ждали его возвращения, — сказал Гарри. Его голос звучал ровно. — Я привез вас, чтобы Хьюго не кашлял кровью в приюте. Это всё, что я мог сделать.

Лаура опустила голову. Ее пальцы лежали на дубовой столешнице, рядом с крошками хлеба. Кожа на ее руках была грубой, потрескавшейся от щелочного мыла и работы в коровнике. Ногти коротко острижены.

Гарри медленно протянул правую руку. Его ладонь, пересеченная белым шрамом от шрапнели, легла на стол рядом с ее рукой. Он не касался ее, просто держал пальцы в нескольких сантиметрах.

Лаура смотрела на его руку. На сбитые костяшки. На порез от ножа, который он получил, когда они с Отто натягивали антенну.

Она медленно двинула свою ладонь. Ее пальцы коснулись его кожи. Сначала осторожно, едва ощутимо. Затем она накрыла его ладонь своей. Рука у нее была прохладной.

Гарри не сжал пальцы. Он просто оставил руку лежать, чувствуя тяжесть и тепло ее кожи.

Радио в углу вдруг само по себе издало короткий, тихий писк — остаточный заряд в кристалле возмутил эфир. На каминной полке тикали часы. Тик. Так.

Мир за стенами дома был огромным, заваленным снегом и охваченным войной. Здесь, в круге света от лампы, было только дерево стола и две руки, лежащие одна на другой.

Лаура вздохнула. Напряжение в ее плечах исчезло. Она не отняла руки.

— Завтра будет метель, — сказала она.

— Да, — ответил Гарри. — Ветер с севера.

Они сидели в тишине. Эфирный кристалл в обогревателе медленно тускнел, переходя из малинового в темно-бордовый, погружая углы кухни в глубокие, плотные тени.

Глава 24

Гарри вытащил из-под кровати свой походный сундук. Дерево скрежетнуло по половицам, оставляя на пыльном полу две светлые полосы. Сундук был обтянут потемневшей от времени кожей и окован железными полосами. Гарри открыл крышку. Внутри лежали две смены белья, запасная рубаха, стопка книг по механике и плотный сверток с инструментами.

Он выпрямился. Спина ныла. Колено в бандаже казалось чужим, тяжелым куском дерева. Гарри обвел взглядом комнату в главном доме. Здесь было чисто, просторно и пахло сушеными яблоками. Он прожил здесь три недели. Теперь в углу сиротливо стоял только пустой стул.

Марк стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он грел ладони о кружку с горячим отваром.

— Всё забрал? — спросил Марк.

— Всё, — сказал Гарри.

Он закрыл сундук. Замки щелкнули, врезаясь в тишину дома. Гарри взялся за кожаную ручку. Вес рванул плечо вниз.

— Помочь?

— Сам справлюсь.

Гарри потащил сундук к лестнице. Трость стучала по ступеням ритмично: тук-хрясь, тук-хрясь. Марк шел следом, не предлагая больше помощи, просто провожая до порога.

На улице мороз кусал за щеки. Ветер стих, и двор казался застывшим в прозрачном янтаре холодного воздуха. Снег под ногами не проваливался, а хрустел как битое стекло. Гарри пересек двор, волоча сундук за собой. Кожаное дно шуршало по насту.

Дверь гостевого дома была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом и запахом жареного лука.

Лаура встретила его в коридоре. Она вытирала руки о передник. Она посмотрела на сундук, потом на Гарри.

— Вторая комната, — сказала Лаура. — Я вымела там пыль. Хьюго принес свежую солому для матраса.

Гарри втащил сундук в комнату. Она была вдвое меньше той, что в главном доме. Низкий потолок, узкое окно с видом на амбар. У стены стоял пустой шкаф и стол, сбитый из неструганых досок.

Он поставил сундук у изножья кровати. Лаура вошла следом. Она подошла к окну, поправила занавеску из грубого льна.

— Шкаф свободный, — сказала она. — Полки я протерла уксусом. Чтобы не было запаха сырости.

Гарри расстегнул куртку. В комнате было жарко. Эфирный обогреватель, который он починил в метель, работал исправно, наполняя пространство сухим, плотным зноем.

— Спасибо, — сказал Гарри.

Он достал из сундука сверток с инструментами. Развернул его на столе. На серой парусине блеснули сталь и латунь: разводные ключи, набор стилусов, пассатижи, калибры. Хьюго появился в дверях. Мальчик смотрел на инструменты, не переступая порога.

Гарри взял длинный медный стилус с рубиновым наконечником.

— Заходи, — сказал Гарри. — Поможешь разобрать.

Мальчик подошел к столу. Он коснулся пальцем рукояти тяжелого молотка.

— Это для камня? — спросил Хьюго.

— Это для тех, кто не понимает слов, — ответил Гарри. — Клади его в нижний ящик. Ключи — на полку, по размеру. От малого к большому.

Они работали полчаса. Гарри диктовал порядок, Хьюго выполнял. Мальчик двигался сосредоточенно, проверяя, ровно ли лежат инструменты. Лаура стояла у двери и смотрела, как Гарри достает из сундука старую бритву и кладет ее на подоконник рядом с зеркалом.

Вещи Гарри занимали пространство. Его запах — ружейное масло, табак и старое сукно — вытеснял запах пустой комнаты.

— Нам нужно решить, где будет стоять твой стол, — сказала Лаура. Она шагнула в комнату, сокращая расстояние. — Хьюго уроки делает на кухне, но если ты будешь там чинить детали, места не хватит.

— Мне хватит этого, — Гарри похлопал ладонью по доскам стола. — Здесь свет хороший.

Лаура кивнула. Она подошла к шкафу, открыла дверцу.

— Твои рубашки я повешу сюда. Верхнюю одежду оставь в сенях, там крючки свободны.

Гарри смотрел, как она берет его запасную рубашку. Ее пальцы уверенно расправляли плечики, вешая ткань на деревянную перекладину. Это было будничное, простое действие. Без слов. Без клятв.

— Ужин через час, — сказала Лаура, не оборачиваясь.

Она вышла из комнаты. Хьюго задержался у стола еще на минуту, погладил ладонью холодную сталь разводного ключа и побежал за матерью.

Гарри остался один. Он сел на кровать. Матрас, набитый свежей соломой, зашуршал под его весом. Пахло сухим летом и пылью.

Он посмотрел на свои руки. Они были грязными. Под ногтями — смазка. На ладонях — мозоли от трости и лопаты.

Гарри встал, подошел к умывальнику в углу. Налил воды из кувшина в медный таз. Вода была холодной. Он начал тереть руки мылом, смывая черную пыль дорог и пепел Арден-Вельда.

За стеной слышался голос Лауры. Она просила Хьюго не шуметь. Звякнула заслонка печи. Хлестнула вода из ведра. Жизнь за этой тонкой дощатой перегородкой текла ровно и понятно.

Гарри вытер руки полотенцем. Повесил его на спинку стула. Он подошел к окну.

Над полем сгущались сумерки. Небо было чистым, темно-синим. Звезды проступали сквозь морозную дымку колючими белыми искрами. Тракт за воротами фермы терялся во мгле.

Там, на западе, за сотни миль, Крис Триана сейчас, возможно, пытался разжечь костер из мокрых веток или спал в ледяной воронке, прижимая к себе медную флягу с руной «Ингуз». Гарри надеялся, что парень чистит контакты.

Гарри отошел от окна. Он открыл шкаф. На полке ровной стопкой лежало его белье. Его куртка висела рядом с платьями Лауры.

Это был тыл. Настоящий. Тот, который не защищают штыками, а строят по одной забитой доске, по одному починенному обогревателю.

Гарри вышел на кухню. На столе стоял свежий хлеб и миска с солью. Лаура нарезала ветчину. Хьюго расставлял кружки.

— Садись, — сказала Лаура. Она не смотрела на него, но отодвинула стул на пол-ладони от стола. — Чайник закипает.

Гарри сел. Колено под столом ныло, но здесь, в этом тесном пространстве, заполненном теплом и запахом еды, эта боль казалась просто частью его самого. Как шрам на ладони. Как трость у подлокотника.

Они начали есть. В тишине был слышен только стук ножа о доску и ровный, успокаивающий гул эфирного кристалла в углу.

Глава 25

Снег ушел за неделю. Поля Леберванта обнажились, открыв влажную, тяжелую землю цвета спитой кофейной гущи. Воздух больше не резал легкие льдом; он пах прелью, талой водой и далеким дымом мануфактур, который теперь казался просто частью пейзажа.

Гарри стоял на краю борозды. Он опирался на трость, но левая нога стояла твердо. Бандаж под штаниной больше не гудел — Отто Майерс прислал с оказией новый калибровочный кристалл, и Гарри сам выставил частоту потока.

В центре поля стоял большой эфирный плуг. Хьюго сидел на козлах, вцепившись руками в железные рычаги. Мальчик вырос; новая суконная куртка сидела на нем плотно, плечи раздались. Он смотрел на манометр, не отрываясь.

— Контакты? — спросил Гарри. Его голос разнесся над пустой равниной.

Хьюго обернулся. Его лицо было серьезным, лоб испачкан черной смазкой.

— Чистые, — сказал мальчик. — Я протер их уксусом вчера вечером.

— Запускай.

Хьюго повернул медный тумблер. В недрах машины что-то щелкнуло. Прозрачный кристалл в латунном гнезде медленно налился ровным изумрудным светом. Гул нарастал, вибрируя в почве под ногами Гарри. Поршни задвигались, вбивая стальные лемехи в плотную землю. Плуг вздрогнул и медленно пополз вперед, выворачивая пласты жирного, блестящего чернозема.

Гарри смотрел на борозду. Она была прямой и глубокой.

Со стороны фермы по тропе шла Лаура. На ней был накинут легкий плащ, волосы выбились из-под платка. В руках она несла большой медный термос, обернутый сукном.

Она подошла к Гарри, когда Хьюго развернул машину на краю поля. Мальчик спрыгнул с козел и побежал к ним, вытирая руки о штаны.

Лаура отвинтила крышку термоса. Поднялся густой пар, пахнущий мятой и медом. Она налила чай в металлическую чашку и протянула Гарри.

— Марк сказал, что к вечеру закончите южный клин, — сказала она.

Гарри взял чашку. Тепло металла мгновенно передалось пальцам. Он сделал глоток. Жидкость была сладкой и обжигающей.

— Закончим, — сказал он.

Хьюго взял свою порцию и сел прямо на землю, глядя на работающую машину. Плуг гудел ровно. Эфирный след над ним дрожал прозрачным маревом.

Лаура поправила воротник куртки Гарри. Ее пальцы задержались на сукне там, где когда-то был офицерский погон. Она смотрела на его лицо — на шрам, который побелел, и на переносицу, ставшую чуть шире после перелома.

— Пора, — сказала Лаура.

Гарри допил чай. Он вернул чашку женщине, взял трость и шагнул к плугу.

Далеко на западе, за горизонтом, небо было затянуто серой дымкой — там всё еще гремело, но здесь звук ветра в прошлогодней траве был громче.

Гарри поднялся на козлы, заняв место рядом с Хьюго. Он положил ладонь на рычаг управления. Металл был теплым от работы кристалла.

— Держи дистанцию, — сказал Гарри мальчику. — Не давай плугу зарываться слишком глубоко.

Он толкнул рычаг от себя.

Машина дернулась, зацепила лемехами землю и пошла вперед, вгрызаясь в чернозем и оставляя за собой ровную, чистую линию.

Гарри смотрел только на борозду.

Конец.