Десятая муза
Пролог
Он танцует, танцует, танцует –
Танцует со сталью,
Танцует со смертью,
Дальние дали
Собою измерив.
И горизонта ему не хватит –
Танцует по краю,
Танцует за краем!
Танцует, танцует, танцует…
- Ещё! - просит она, смеясь и плача, но пряча предательские слёзы.
- Быстрее! – кричит она, захлёбываясь вихрем его движений.
И он – танцует, танцует, танцует… Только для неё – для неё одной. Он знает – её не станет, если он остановится, если прервёт танец хоть на миг. Он знает, что устанет когда-нибудь – но забывает об этом, не верит, веря в иное, в невозможное, несбыточное. И – танцует, танцует, танцует…
Она смотрит, не отрываясь, в восторге от его танца, от бешеного ритма, готового разорвать его изнутри сердца. Его танец – её жизнь. Каждый шаг, каждое движение – он танцует для неё, чтобы она жила для него. И она живёт, и просит сквозь радостный смех и слёзы, которых он не должен видеть:
- Ещё! Быстрее!
И он танцует, танцует, танцует…
Где музыка?! И птицы сходят с ума, плетя из голосов немыслимую мелодию. И – сердце, сердце, сердце – бьётся, бьётся, бьётся… Его… Её…
- Ещё! Быстрее!
Свет! В лицо – солнце не жалеет лучей для этих двоих, для танца, который - жизнь.
Не оступись, парень. Не остановись – и она будет жить, смеясь и плача, следя за твоим танцем, умоляя, прося, приказывая, повелевая радостно и властно:
- Ещё! Быстрее!
И он – танцует, танцует, танцует…
Его танец – её жизнь.
Второй пролог
- Этого не может быть, - пытаясь и не умея спрятать радостное удивление, пробормотал басилевс, выслушав старого жреца. – Так не бывает.
- Твой род всегда был отмечен милостью Девяти, - улыбаясь, развёл руками священнослужитель, переходя ко второму ребёнку.
Конечно, жрец прав – басилевс Хтоний и сам носит на себе благодать аж Четверых из Девяти. Но чтобы сразу все одарили вниманием?
Так не бывает, - прячет и не может скрыть горделивую улыбку Хтоний. Так – есть.
Сегодня с рассветом своды этого дома огласились двумя криками – жена басилевса подарила мужу двойню.
Мальчишки. Богатыри. Будущие герои…
Но отчего же мрачнеет жрец, вглядываясь недоумённо в брата-близнеца мальчишки, одарённого милостью Девяти?
- Этого не может быть, - пытаясь и не умея скрыть невольный страх, шепчет старик. Но и шёпот его слышен всем, допущенным в жилище басилевса.
- Что? – всё ещё ослеплённый радостью первого известия, спрашивает Хтоний. – И он тоже?..
Глаза жреца заставляют вождя воинов запнуться. Что-то не так – уж не случилось ли что с младенцем по всеобщему праздному недосмотру? Но нет – он так же криклив и подвижен, как его брат. В чём же дело?
- Мальчик бездарен, басилевс, - вымолвил наконец жрец. Так выносят приговор – с таким взглядом, таким голосом…
- Так не бывает, старик, - чуть слышно цедит слова Хтоний. – Посмотри ещё раз.
- Ни одна из Девяти, - всё же послушно ещё раз осмотрев младенца, повторил жрец, - не одарила его. Я сам знаю, что так не бывает, басилевс. Но так есть. Должно быть, времена меняются, или…
"Или время подходит к концу", - не договорил старый священник. Он и сам не менее прочих был изумлён и напуган произошедшим. Никогда прежде не случалось, чтобы новорождённый был обойдён милостью всех Девяти сразу. Впрочем и одарённых всеми Девятью не рождалось прежде.
Старик сам пригласил других жрецов, не веря собственному зрению – но те лишь подтвердили его слова.
Второй мальчик оказался бездарен. Совершенно.
- Так не бывает, - вздохнул один из приглашённых жрецов.
- Так не бывало, - поправил его старый жрец, остро чувствуя впервые за свою долгую жизнь, насколько же тяжёл стал груз накопленных лет.
Так не бывало.
Так есть.
Так – будет?
- Но ведь есть и второй! Все Девять были милостивы к нему! Так тоже не бывало прежде!
Есть ли повод радоваться? – думал, оставшись наедине с собой, старый жрец. Да и страшиться – есть ли причина? Пусть так не бывало прежде – что с того? Быть может, это тоже милость Их?
Ответа не было – но ведь будет.
Мальчики росли.
Растут.
Что дальше?
1.
Эта Школа, как и любая другая, располагалась в вековой роще. Скрытые густой листвой портики, разбросанные в кажущемся беспорядке, на самом деле образующнм идеальную и гармоничную систему, на берегах ручьёв, у тихих гротов, в тени переплетающихся одна с другой аллей. Тропинки, утоптанные многими поколениями учителей и учеников. И – Учитель.
- Ты всё-таки привёл обоих? – удивился добродушного вида бородач, встретив у входа в священную рощу басилевса Хтония и его сыновей. Об удивительных наследниках военного вождя знали многие из тех, кому доступно знание, да и прочие болтали на каждом перепутье излишне длинными языками.
- А ты хочешь прогнать одного из них, Схоластия? – нахмурился басилевс, в то же время легонько подталкивая мальчишек вперёд.
Взгляд Хтония не сулил ничего благого тому, кто осмелится воспрепятствовать его желанию приобщить обоих своих детей к таинству знания. А взгляд бородача Схоластии растерянно метался от одного мальчишки к другому, не в силах найти различия. Абсолютная одарённость и столь же абсолютная бездарность предстали перед служителем Каллиопы пугающе похожими.
"Который из них?" – так и подмывало Схоластию задать вопрос мрачному, как туча, басилевсу. Но учёному мужу хорошо было известно – где подмывает, там и рушится. А потому молчал – и ждал, внимательно разглядывая новых учеников. Теперь уже учеников.
- Не бойся, Лиэй, - сказал один из близнецов другому. – Я не дам тебя в обиду, - и ободряюще улыбнулся брату.
- Я не боюсь, Пеан, - ответил второй, оставаясь совершенно спокойным, хотя не мог не слышать первого удивлённого вопроса будущего учителя.
Ответ не пришёл сам, и Схоластии осталось лишь пожалеть, что он не жрец, а потому не в силах различить незримые отметины Девяти. Оставалось гадать – и приступать к обучению.
- Я рад приветствовать вас, молодые люди – Лиэй и Пеан? Я не ослышался? – в саду Каллиопы – музы науки и эпической поэзии. Вас ждёт знакомство с богатым многообразием наук, каждая из которых по-своему поэтична – будь то искусство счёта и письма или плаванья и боя. Сделайте первый шаг навстречу бездонному морю знаний, - отступив чуть в сторону, уступая мальчишкам дорогу, указал он на тропинку, ведущую в тенистую сень рощи. – Пусть каждый из вас получит от Девяти по мере своей!
Басилевс скривился болезненно при упоминании о мере – уже пять лет он вынужден слушать это. Мера, доля, удел…
Близнецы уже убежали в глубь рощи, скрывшись из виду взрослых, когда Схоластия всё же решился задать мучавший его вопрос.
- Который из них?
- Который из них – что? – сделал вид, что не понял, басилевс, давая возможность другу детства и товарищу юности не уточнить, что же он желал выяснить, спрашивая.
Тот понял – и смолчал.
- Я отдам им всё, что смогу, Хтоний.
- Я знаю, Схоластия, - вздохнул, прощаясь, воин. Ближайшие пять-семь лет его сыновья будут здесь – не с ним. И все эти годы все, кто рядом, будут смотреть на них, задаваясь одним на всех вопросом: "Который же из них?.."
Лучше бы жрец вовсе промолчал тогда. Или соврал. Но – так не бывает, потому что не было никогда.
Но ведь и детей, подобных твоим, не было прежде, Хтоний!
И всё-таки лучше бы жрец промолчал тогда. Или соврал.
***
- Радуйся, Каллиопа! – приветствовал Схоластия обитательницу храма.
Муза улыбнулась учёному мужу – его школу она любила больше прочих, и именно здесь зримо, не зримо ли, бывала чаще и дольше всего. Ученики Схоластии пользовались её особым расположением и одарялись ею богаче прочих. Нет никакого секрета в этом – первая из Девяти, выдающаяся меж другими, любила учёного, отмеченного при рождении её знаком. И Схоластия отвечал пылкой взаимностью своей госпоже и благодетельнице.
- Я рада, Схоластия, - отвечала Каллиопа. – А то, что эти двое именно здесь…
- Так ты не сердишься, что они оба приняты мной?
- Сержусь? – смеётся муза. – Милый Схоластия, их дар удивителен – все девять знаков! Надо же – чтобы милость всех сестер одновременно… Это судьба!
И вечно юная прелестница смолкает, мечтательно прикрыв глаза, не чувствуя, не замечая растерянности на лице своего смертного возлюбленного.
- Но чудным даром отмечен лишь один из них, - говорит он наконец, осторожно и нежно касаясь обнажённой руки своей божественной покровительницы. – Второй бездарен, моя Муза!
С распахнутых изумлённо ресниц слетают остатки томности – Каллиопа поражена услышанным.
- Но ведь я же видела… Хотя, ты прав, иногда мне казалось…
Они так похожи, что даже боги порой путают, которого из братьев должны одаривать по выпавшему тому при рождении счастливому жребию, а которого – обделять.
- Но – который из них?
- Я думал, ты поможешь мне понять, милая, - шепчет Схоластия, всё смелее и увереннее касаясь нежной обнажённости своей собеседницы… любовницы…
На время они забывают о странных близнецах. На довольно долгое время. Довольно об этом!
***
- Я видел богиню, Лиэй! – восклицает, встретив брата, Пеан. – Одну из Девяти! Она здесь! Там… Они со Схоластией…
- Я наблюдаю их вместе каждый вечер, Пеан, - пожимает плечами мальчик. В его равнодушии нет и тени наигранности – оно просто равнодушие.
- И ты молчал?
- Боюсь, закричи я в тот момент, и моё обучение здесь быстро закончилось бы.
- Думаешь, Схоластия прогнал бы тебя? – округляет глаза Пеан. – Здорово! – восхищается он тут же. – Но если бы ты захотел, я ушёл бы вместо тебя, а ты продолжал бы учиться, словно это я! Никто бы и не заметил!
- Заметили бы, Пеан. И очень скоро…
- А давай – наперегонки?
Науки даются нелегко тем, кто юн, отбирая много сил. Но слишком много сил даётся юным именно за этим – и потому в раннем возрасте спешат открыть перед молодыми умами двери в бесконечные владения Каллиопы, Музы науки.
"Учись учиться", - гласит девиз на ступенях в храм первой из Девяти, выдающейся среди прочих.
И мальчишки учатся учиться – тратя силы и годы.
Вот ещё год. И ещё…
- Я первый!
- Нет, я!
- А я тебе!..
- Нет, я!
Борьба – тоже наука. И побеждать – наука. Они учатся.
- Я победил! – кричит один, стараясь удержать на лопатках второго, но, тут же меняясь с ним местами, уже сам старается выскользнуть из братских объятий. И снова всё наоборот, и опять всё сначала, и вот уже не понять, который из них кто, и кто – победитель.
- Ладно, ты победил, - устало отдуваясь, произносят оба одновременно и, радуясь этому совпадению, покатываются от хохота.
- Который же из них? – недоумённо шепчет Каллиопа, отступая в тень аллеи, где терпеливо и почтительно ожидает её верный Схоластия. – Ты прав, милый, один из них совершенно пуст, но всё так смешалось в этой игре…
- Ничего, у нас ещё будет время, - утешает бессмертную возлюбленную свою учёный муж. – Несколько лет.
Муза рассеянно кивает было, соглашаясь, но в этот момент по ту сторону густого кустарника, отделяющего её и Схоластию от детей, раздается взрыв смеха – словно именно над желанием невидимых наблюдателей разобраться хохочут мальчишки.
- А давай не бороться друг с другом! – предложил один, столь неотличимый от второго.
- А с кем? – спрашивает второй. Или – размышляет над собственными словами первый же? Даже голоса их сложи!
- А со всеми! – восклицают оба. – Всех одолеем!
И столько уверенности в сдвоенном крике…
- У нас будет время, милая, - шепчет Схоластия, осыпая поцелуями и ласками госпожу сердца своего и рассудка.
А Муза вдруг вздрагивает, ловя на себе, чувствуя кожей взгляд… два…
- Они видели нас! – вспыхивает она, словно распалённая ласками возлюбленного и влюбленного учёного и мужа. Но касания губ и рук здесь не при чём – это взгляды. Два взгляда.
***
- Она красивая, правда, брат?
Мальчишки сидят на берегу небольшого озера, раскинувшегося посреди рощи. На воде, мелко дрожа, застыла упавшая сверху луна, оставив своё недвижимо-мёртвое отражение в вышине.
- Красивая, правда? – повторяет тот, что справа, толкая безответного брата локтем.
- Я хочу её… - вдруг шепчет тот, слишком юный, но невозможно искренний для этих слов. Так говоря, нельзя соврать, такому нельзя не поверить – и брат сказавшего такое удивлённо отстраняется.
- Чего – хочешь? Как Схоластия?
- Нет! – зло скачет по трепещущей глади брошенный камень, оставляя расползающиеся по швам круги-следы. – Я… Хочу…
Слёзы, злые слёзы душат откровенность и капельками-камешками-льдинками соскальзывают в воду, чтобы оставить недолговечный, но всё же свой след.
- Я хочу её… как солнце!
Живая и напуганная подслушанной невольно откровенностью луна трепещет на лёгких волнах, а вскоре и вовсе тает, не оставив после себя следа.
- Да ладно тебе, Лиэй, - добродушно пихает брата немного растерянный Пеан. – Я это… тоже её хочу! Как луну! – и со смехом, чуть наигранным, немного неискренним, но смехом, бросается в обжигающую дрожащими лучами едва различимых уже звёзд воду.
Мальчишка, оставшийся на берегу, прерывисто вздыхает.
- Не как луну, - шепчет он неслышно, поправляя не понявшего его брата. – Как луна. Не как хотят солнце, но – как солнце хочет. Как солнце…
Небо на востоке в прорехах меж кронами сонных поутру деревьев понемногу алеет.
- Эй! Плыви сюда! – зовёт из воды уже снова хохочущий от души Пеан.
И Лиэй бросается в воду – как только розовое спросонья солнце касается волн.
Они смеются – и смех пенистыми брызгами взлетает к теплеющему небу.
- Который из них? – следя за игрой мальчишек, спрашивает сама себя таящаяся от взоров смертных Каллиопа, стоя на берегу. – Который хочет – как солнце?
Бессмертные глаза обращены к светилу, искрящемуся желанием согреть. Будь у солнца брат-близнец – кто сумел бы различить их?
***
- Они быстро учатся, - удивлялись прочие наставники, докладывая Схоластии об успехах близнецов. – Легко обогнали прочих.
Схоластия знает это и сам – ведь сам же преподает основные науки. А эти двое – они быстро учатся…
- Или – он? – обронил догадку учёный муж.
В самом деле – спросишь одного – услышишь блестящий ответ. Спросишь другого – услышишь блестящий ответ. Но другого ли услышишь? Быть может, отвечает тот же самый? А второй – молчит, прячась за именем одарённого сверх меры брата? В неспокойной толпе учеников, бредущих по тенистым аллеям вслед за делящимся знаниями и задающим вопросы учителем нет порядка и строгости – кто отстанет, кто со смехом убежит вперёд, кто затеет шутливую, а то и серьёзную борьбу с товарищем. И эти двое – как все. Но ещё они – как один. Или – как другой?
Помогите, Девять! Который из этих двоих – кто?
Время летит. Уходит.
В небе лучится желанием солнце.
Дрожит в воде безразличная луна.
И снова. И опять. День-ночь. День-ночь.
***
- Что за записи вносишь ты в свои свитки?
Вопрос и голос задавшего вопрос заставили женщину вздрогнуть, выронив грифельную палочку из перепачканных недонесёнными до белизны свитка буквами пальцев.
Но дрожь стихает – и глаза женщины загораются огнём, которого нет во взорах смертных красавиц. Этот свет слепит, эта ясность туманит…
Не его.
Мальчишка смело, а не слепо, шагает навстречу её свету – и не в раболепном поклоне опускается на колено – просто поднимает оброненный музой грифель, чтобы снова подняться и подойти так близко, что взгляды их соприкоснутся трепетом ресниц, а губы – поцелуем, таким наивно-неумелым и нетерпеливым с одной стороны, таким долгожданным с другой…
- Ты не целовался прежде, мой мальчик, - скользит по его щеке её рука, ловя ладонью новый поцелуй.
В отброшенном свитке бездумно повторяются одни и те же слова, снова и снова.
"Он – как солнце…"
Он любит тебя, муза. Как солнце – как луну. И ты вдруг забываешь, как прежде иных слепил твой свет, спеша поймать и отразить лучи его взгляда. И, как лучи, смелые руки касаются тебя, невесомо ласковые, бесстрашно жаркие.
- Ты – как солнце…
- Всего лишь – как, - говорит он, прощаясь.
Тебе показалось – или тучи и впрямь сгустились в его взоре? Он уже отвернулся – и тебе не разглядеть, не узнать…
Солнце взирает со стороны – бесстыдно всевидящее, уверенное в себе. Стоит пожелать – и эта муза будет принадлежать ему, сгорать в его свете и жаре…
Первая среди прочих.
Но почему она приняла первым не его – солнце? Почему второго сделала первым?!
- Ты вернулся? – призывна и радостна её улыбка, и руки протягивают тебе нежность своих объятий – прими, приди…
И солнце безжалостным жаром полыхает навстречу беззащитной ласке.
Всё, что оставило от любви солнце – пепел.
- Первая среди прочих! – выжег луч по пеплу. – Ты всё равно не дала ему того, что дала мне – и больше не дашь никому!
***
Плачет над горсткой холодного пепла постаревший и одряхлевший за миг Схоластия. Пальцы, перебирающие невесомую нежность пепла, натыкаются на обожжённый клочок пергамента.
"Он – как солнце", - помнит пергамент.
Но – о котором из двоих эта память?
***
У порога Школы возмужавших сыновей встречает отец. Даже он не в силах различить их.
- Ты научил их всему, Схоластия? – покончив с приветствиями, обернулся к Учителю едва заметно постаревший басилевс.
- Я отдал им всё, что мог отдать, Хтоний, - прошептал насквозь седой – как снег – Схоластия. – Большего у меня не отнять.
Но басилевс не слышит, а и слышит – думает, что ослышался сам, или оговорился собеседник. Хтонию не до дряхлого Учителя – годы берут своё, чему тут удивляться, раз и самому старому воину борьба со временем всё чаще приносит лишь потери, а каждый новый прожитый год – уже победа? Хтоний дивится на своих сыновей – и радуется.
- Лиэй, Пеан, сполна ли одарила вас Первая из Девяти? Или желаете остаться?
- Здесь больше нечего взять, - ответил один из близнецов. Второй смолчал, лишь кивнув, соглашаясь с братом – большего здесь не получить уже.
Хтоний радуется, мимоходом подумывая, что жрецы могли и ошибиться – ведь и такое могло быть? Что с того, что не бывало прежде? Всё когда-то случается впервые.
Первая из Девяти щедро одарила его сыновей – никому уже не получить от неё столь же богатого дара.
- Постой, басилевс! – окликнул спешащего уйти Хтония Схоластия, когда оба мальчишки уже скрылись из виду, далеко опередив отца. – Возьми.
- Что это? – спросил воитель, принимая странный подарок.
Клочок обгоревшего пергамента. И – слова на нём.
"Он – как солнце…"
Почерк изящно-грациозен, как может быть лишь женщина – и так же, как может лишь женщина, влюблён в предмет своего восхищения.
- О котором из них эти слова? – спросил Хтоний, не сомневаясь, что обожжённая строка посвящена его сыну.
- Может быть, ты поймёшь, басилевс. Первая… Её больше нет под этим небом. Останови своих сыновей – или одного из них, того, по чьей вине Первая уже не одарит никого своей милостью.
- О чём ты, Схоластия? – недоумевает воин, с тревогой вглядываясь в одряхлевшего старца, бывшего некогда ему ровесником.
Учитель лишь махнул рукой, всё ещё хранящей следы перебираемого день за днём давно остывшего пепла. Как объяснить воину, что науки больше нет – всё, что было наукой, осталось в одном из его сыновей и потерялось-пропало в другом? Объяснить – тоже наука. А её больше нет.
Хтоний хмыкнул сочувственно и поспешил за сыновьями, оставляя Схоластию наедине с его безумными речами и мыслями. "Избыток наук губителен для ума", - думал воин, с улыбкой следя за детьми и радуясь, что вовремя забрал их из Школы. Всё прочее привьёт им жизнь, и она же стешет лишнее, доведя до совершенства оставшееся.
Всё впереди.
Позади остались пепел и седой и безумный Учитель, ищущий в горсти пепла знание и не находящий искомого. Он не ведает, что всё впереди.
2.
- Ты ошибся, жрец! – торжествующе смеялся Хтоний, указывая старику на своих сыновей, играющих неподалёку с детьми других воинов. – Они оба – совершенны! Только взгляни!
Старый жрец бросает рассеянный взгляд – и вздрагивает. Неужели его обманывают собственные глаза? Но нет, он ясно видит перемены в мальчиках. Только не может постичь суть этих перемен.
- Что ещё не так? – мрачнеет, замечая реакцию священника, басилевс. – Что ещё за дурной слух ты торопишься пустить о моих детях, обладатель дурного зрения?
Голос Хтония – сталь, в его звоне – смерть.
- Я промолчу, басилевс. Только…
- Ты ставишь мне условия, старик? – голос-гром.
- Я хочу поговорить с ними, прежде чем они начнут самостоятельный путь через жизнь.
Жрецу дано было согласие. Говори, старик. Только не заговаривайся и не забывай, с кем говоришь и с чьего разрешения. Говори, старик.
***
- Чем запомнилось тебе пребывание в храме Первой, мальчик? – спросил жрец, внимательно вглядываясь в лицо юного собеседника. Словно насмехаясь на его попытками, ни этот, ни брат его не назвали своих имён. Смотри, гадай…
Смотрит – и не верит глазам. Так не бывало раньше – так стало теперь.
- Чем осталась в твоей памяти Первая?
- Она любила меня, старик! – голос полон гордости. Голос – победа, голос – уверенность.
Отчего же ты вздыхаешь, отягощённый годами жрец? Что не так в этом звенящем весенним бурным ручьём ответе? Юноша говорит о любви Музы – может ли это быть злом?
- Твой брат ответил иначе, Пеан…
- Я – не Пеан! – торопится сказать мальчишка, и жрец мудро улыбается, зная уже часть истины – самую малость, достаточную, чтобы различить этих двоих.
- Твой брат ответил: "Я любил её".
- В чём же разнится? – смеётся юный герой. – Это та же любовь!
Смех игрив и обманчив, почти невесом – вздохни чуть глубже, и он сменится плачем, как маска сменяется маской в чертах опытного лицедея.
"Он – как солнце…" – осыпается пеплом привезённая из Школы надпись.
Жрец со вздохом провожает смеющегося мальчишку – и его вздох ничего не меняет. Смех остается смехом, слёзы остаются на потом.
- Они уже вступили на свой путь, басилевс. Их не остановить, - поделится наблюдениями со старым воином ещё более старый жрец.
- На всё воля Девяти! – ответит воин.
- Первая любила одного из твоих детей… - начал было священник, но был оборван на полуслове.
- Если ты хоть раз ещё посмеешь сказать, что один из них чем-то обделен – я укорочу тебя на язык, жрец. После второго раза ты станешь короче на голову! Они оба – совершенство!
Жрец не спорит – и язык, и голова ему ещё зачем-то нужны.
***
Героям – слава. Она их удел и жизнь, и путь, и суть. Они – в ней, она – в них.
- Жизнь героя начинается с подвига, дети. Ваша начнётся вот-вот. То же, что было прежде – не жизнь!
Они смотрят на отца – они верят ему. Их жизнь только начинается. Пока не было подвигов – была любовь, но… Пришла пора становиться героями.
Жизнь героя начинается с подвига.
День героя начинается с подвига.
День без подвига – смерть для героя, и утром надо рождаться снова. Героями не становятся – рождаются. Рождение героя – подвиг.
- Я помогу вам выбрать оружие, дети.
- Но зачем, отец? – спрашивает один из мальчишек, когда второй уже торопится ухватиться за рукоять протянутого ему меча.
- Жизнь героя – подвиг, сын, - отвечает Хтоний, тщетно гадая, Пеан ли задал вопрос, Лиэй ли.
- Значит, подвиг – чья-то смерть?
- Мир полон того, что достойно смерти. Чудовища, негодяи, что хуже чудовищ, просто враги…
Второй близнец тоже принимает меч – и мальчишек снова не различить даже отцу. Вот они закружились в пляске, сталкиваясь искрящейся сталью клинков – и уже не разобрать, который принял оружие беспрекословно и радостно, а который с сомнением задал вопрос. Он ли спрашивает теперь:
- А смерть героя – подвиг?
Что ты ответишь, Хтоний?
- Сначала проживи жизнь, сынок.
Наверное, ты прав. Но и он тоже. Если жизнь героя подвиг, если подвиг – чья-то смерть, то не подвиг ли смерть самого героя?
- Мальчишки слишком долго пробыли в Школе, - досадует в кругу своих приближенных Хтоний. – Там слишком много любви! – восклицает он, сам всё реже радующий горячо любимую когда-то супругу нежностью, да и о прочих красавицах почти забывая, ошибочно видя в этом пока не признаки старости, но истинной мужественности, влекущей его прочь из ласковых объятий.
- Теперь-то их ждёт новая жизнь! – поддерживают вождя воины.
И жизнь – ждёт.
***
В руках Дарующей Славу – такие же свиток и грифель, как у Каллиопы. Клио никто никогда не звал Второй – и вот теперь именно она стала Первой среди Девяти… Восьми – после гибели Каллиопы. Всё, что осталось от Прекрасноголосой – пергамент, опалённый словами: "Он – как солнце…"
Жизнь героя – подвиг. Подвиг – чья-то смерть.
Кто из этих двоих – тот герой, что погубил Первую?
- Они так похожи, - шепчет задумчиво Дарующая Славу, новая Первая. И пусть сёстры попробуют оспорить её первенство – в мире смертных появился тот, кто способен погубить их. А это тоже слава, это тоже её, Клио, пусть и нечаянный, но дар.
Одно жаль – никак не понять, не разобрать – который же из двоих? Кто-то сказал, что история начинается тогда, когда ничего нельзя проверить.
Муза истории усмехается – эта история уже началась.
***
Слухи о разбойнике принесли его жертвы. И слухов становилось всё больше, и то, о чём болтали перепуганные земледельцы и купцы – всё страшнее и невероятнее.
- Такие слухи – тоже слава, - заметил на совете басилевс Хтоний, нашедший, похоже, для детей своих достойное дело. – Клио дарует её вам, дети.
Оба сына его молча поклонились. Один – с улыбкой, второй – бесстрастно. Какое из этих выражений – надетая маска? – гадал Хтоний, провожая близнецов.
Они уходили – за славой, навстречу пугающим прочих слухам, которые сами – чья-то непомерно раздутая слава. Справиться с ней и с носителем её – чем не подвиг?
- Не бойся, Лиэй! – произносит один из юношей.
- Я не боюсь, Пеан, - звучит ответ.
Дарующая Славу не успела заметить, который из них сказал какие слова. Ничего нельзя проверить.
История началась.
***
Он убивал смеясь. Он грабил с улыбкой. Пытал хохоча. Отступал с усмешкой. Возвращался полон веселья – чтобы убивать смеясь, грабить с улыбкой, пытать хохоча…
Маска насмешника застыла на его лице – он шутил, что и погребальной его маской будет она же.
Его зовут Дамаст – кто не слышал его имени на просторах от края до края мира? Кто не знает о самом весёлом разбойнике?
Судьба улыбнулась ему в молодости – отмеченный благодатью Талии, он стал её любимцем. Говорят, именно её чудесная комическая маска заменила ему лицо – ничем не примечательное прежде...
Купеческий караван в сопровождении отряда надёжной и умелой охраны заканчивал обещавший быть нелёгким долгий путь – и всё бы хорошо, но на пути возник нескладный человек, не человек – так, человечишко, недомерок в обтягивающих тщедушное тельце ярких лохмотьях.
- Уйди, бродяга, - посоветовал, выехав вперед, командир охранения. – Эти богатеи не найдут для тебя лишней монеты.
- Так я сам поищу! – с готовностью воскликнул человечек и, упав на четвереньки, ткнулся носом в пыльную дорогу, скользнул под крупом коня, на ходу заглянув на всякий случай под хвост тому – нет ли именно там лишней монетки? Радостно залаял на другую лошадь и завилял тощим задом, словно там есть хвост – какой-то из лохмотьев и впрямь затрепыхался, заставив кого-то из суровых воинов, ближайших к голове каравана, расплыться в неуверенных, старательно скрываемых улыбках.
Когда командир, пытаясь развернуть своего жеребца, неуклюже соскользнул у того со спины, многие уже смеялись в голос, как-то не заметив, забыв, что заразительный пример подал нелепых бродяга, заржав и рухнув на спину перед одной из лошадей – животное попятилось, вызвав приступ неудержимого хохота даже у своего наездника.
- Что смешного? – удивился купеческий голова, выглядывая неосторожно из крытой повозки, в которой ехал вместе с двумя телохранителями, не доверяя никакой иной, даже самой лучшей охране. Нелепый уродец, попавшийся на глаза ему, скорчил настолько глупую рожу и так заразительно засмеялся, что не поддержать его не было никаких сил.
- Как-то я спросил пророка, - заголосил, кривляясь, коротышка, давнюю песенку, какую пели ещё язычники, не ведавшие милости Девятерых, но верившие в бога иного:
- Как беседует он с богом.
Отвечает мне пророк:
"В дом ко мне приходит бог".
Глянул – деток его рожи
На соседа все похожи,
Видно впрямь к пророку в дом
Бог заходит вечерком
И в вечерней тишине
Он пророковой жене
Всё откроет не тая –
Откровенно и любя!
Всё б ничего, но подлец коротышка, хохоча и гримасничая, изобразил содержание в лицах и в цветах – и пророка, и жену, и соседа с его откровениями…
Люди смеялись, кони ржали – нелепый бродяга катался в пыли и песке, вздымая непроглядные тучи.
- Это Дамаст! – дёрнул хозяина обратно в надёжный уют крытой повозки до тех пор молчавший телохранитель – и не успел сам, выглянув на миг, нырнуть обратно, заметил краем глаза веселящегося бродягу, и тот, как по заказу, скроил и вовсе непотребную харю. Телохранитель, давясь рвущимся наружу смехом, ещё пытался отползти от края проёма – не смог, рухнул под покатившиеся не вовремя тяжёлые колеса. Даже когда ему давило внутренности, он продолжал смеяться, захлёбываясь собственной кровью.
А встречный шут скользнул в незащищенную открытость проёма – и, не переставая улыбаться, дважды ударил узким стилетом с рукоятью в форме фаллоса отчего-то зелёного цвета. Второй телохранитель даже засмеялся было, умирая, заметив, как дрожит нелепая рукоять чужого оружия, торчащая из низа его пронзённого холодной болью живота…
С улыбкой скакал вдоль каравана Дамаст, без труда расправляясь с неспособными побороть приступы вызванного его выходками веселья.
Он смеялся последним – хорошо смеялся, отдирая улыбку от лица, как надоевшую маску.
- Ты был великолепен! – похвалила, приближаясь, юная красавица, ловя губами его улыбку, забирая её себе, словно надевая маску – и вот уже нелепый маленький человечек невозможно распрямляется, разом становясь чуть ли не на голову выше, вот он и сам смеётся – не кого-то заставляя смеяться следом, а сам не в силах удержаться от смеха.
Их губы – Дамаста и Талии – самой легконравной и даже легкомысленной, по мнению сестёр, из Девяти – сливаются снова и снова, передавая друг другу улыбку-смех.
Их помощники уводят караван к пещерам-хранилищам в горах, стараясь не посмотреть даже случайно в сторону этой парочки, не заметить, не засмеяться счастливо и безумно, заразившись их смехом…
***
- Я оденусь купцом, возьму богатый товар – и он сам найдёт меня, брат! Идём со мной – мы легко одолеем этого разбойника, нам даже не придётся прилагать особых усилий к его поискам!
Второй близнец виновато разводит руками – не смогу.
- Да полно тебе! – не соглашается первый, призывая слуг местного головы, приютившего юных героев в своём доме, надеясь, что эти двое непременно помогут в борьбе с неуловимым разбойником, орудующим в окрестностях. – Оденьте его, чтобы был похож на настоящего купца!
И те стараются, что есть сил – но всё зря.
- Ну, пусть не купца! – сердится первый брат. – Пусть будет похож на наёмного стража или личного телохранителя!
Впустую – любые усилия тщетны. Брат остается похожим лишь на своего брата, и ни в какую – на купца или хотя бы охранника.
- Ну что может быть проще! – досадует первый, примеряя самую малость из принесённого тряпья. И, странное дело, но в нём сразу становится нельзя не узнать богатого купца. А вот так, чуть склонил голову, чуть иначе переступил с ноги на ногу – и воин перед вами, готовый жизнь отдать за хозяина…
- Я не могу так, Пеан, - разводит руками второй брат, без зависти наблюдая за преображениями близнеца. – Ты сам это придумал – удачи в осуществлении твоего плана. А я попытаюсь сам – как смогу.
- Ладно, Лиэй, - вздыхает первый в ответ. – Может, и тебе повезёт.
И он удаляется – вылитый купец, даже в пустых руках которого, кажется, несметные сосредоточены богатства.
Девочка, помогавшая до того слугам с нарядами, несмело наблюдает за оставшимся близнецом – и глаза её становятся огромны от удивления. Вот неумелый чудак Лиэй делает шаг, вот оправляет только что оказавшийся бессильным изменить его наряд – и перед ней купец, даже в пустых руках которого, кажется, несметные сосредоточены богатства…
Он не актёр – и на лице его нет места маскам, и никакой костюм не изменит сути – он похож лишь на брата своего, и иной роли ему не сыграть даже в самом лучшем гриме.
Но когда брат его так неотличимо похож на кого-то ещё, как может лишь самый талантливый актер – тогда и он может быть похож на него, неотличимо похож…
- Ты как солнце, - шепнула восхищённо девочка, ослеплённая подсмотренным преображением.
- И только? – грустно усмехнулся он, снова становясь просто собой.
Она растерянно кивнула, потом замотала головой, в конце концов покраснела смущённо и убежала… Убежала бы – не окликни он её.
- Постой!
Ждёт.
- Как тебя зовут? – спрашивает он.
- Мелета, - смутясь больше прежнего, признаётся она.
- Мелета? – улыбается он, словно пробуя имя на вкус. И просит её: - Не говори никому, хорошо? Пусть это будет секретом.
- Нашим с тобой? – очень серьёзно и важно спрашивает девчушка.
- Только нашим с тобой, - кивает Лиэй.
- Ой! – восторженно хлопает она в ладоши. – Даже он не знает? Ну, твой брат?
- Я же сказал – только наш с тобой секрет. Хорошо?
И она кивает часто и радостно – такого секрета ей никто не доверял ещё!
- Помоги мне, - попросил он.
- Искать Дамаста? – замирает она, боясь вздохнуть.
- Победить Дамаста, - поправляет он. – Где тут у вас в городе рынок и самые богатые дома? А театр?
***
Мелета оказалась чудесным гидом – весь город умещался в её улыбке, тонул в её восхищённых глазах, ложился к её ножкам, и, послушный взмахам её ручек, подступал и едва ли не кланялся, представляясь.
- Вот торговый квартал, - стоило сказать ей, как квартал словно вырастал из-под земли, обступая со всех сторон.
- А почему так далеко от рынка? – удивился Лиэй.
- Зато ближе к казармам городской стражи!
И впрямь – как на заказ или послушные приказу, предстали взору суровые стены казарменного двора, со стороны похожего на крепость.
Потом были собственно рынок и театр, богатые и просто знаменитые дома…
- Вот дом поэта Пиндара, - здание поспешило приблизиться. – Свою лучшую поэму он писал всю жизнь – цедя день за днём по каплям собственную кровь и ею запечатлевая стихи на стенах спальни. Когда пришла пора эксода, он так увлёкся, что израсходовал всю кровь…
- И что же? Так и не закончил? – усмехнулся Лиэй, знакомый с этой легендой.
- Фи! Не прикидывайся неучем! – возмутилась девочка. – К нему явились музы всех родов поэзии: и Каллиопа, и Эвтерпа, и Талия, и Полигимния. Четыре из Девяти вступили под своды его жилища! Увидев обескровленного поэта, но не умея помочь ему, музы не нашли лучшего, чем влить ему в приоткрытые губы вина…
- Я знаком с текстом этой поэмы – Схоластия часто использовал её строки в качестве как положительных, так и отрицательных примеров стихосложения и рифмоплётства. В ней всё – от совершенства до безумия, - поделился Лиэй, знакомый с тестом знаменитого сочинения не только по общеизвестным байкам. – Но особенно великолепны последняя пара десятков строф, с неизменной последней рифмой: "Ещё вина!"
- Ты читал её? – восторгу собеседницы не было предела.
- Конечно… "Зачем с рожденья кровь струится в моих жилах, когда есть влага совершеннее стократ? Увы, опять кончается она… Вина налейте мне! Скорей ещё вина!"
Рассказывать заслушавшейся девочке, что великий Пиндар всё-таки не закончил своё главное творение, пожалев делиться с испещрёнными стихами стенами новым бесценным содержимым своих вен, поддерживающим в поэте жизнь, Лиэй не стал. Равно и о том, как четыре из Девяти пытались заставить его исторгнуть рифмы, и что поэт исторг в ответ на просьбы… С досады они разорвали его на части – последнюю строфу же начертали сами музы, насыщенные радостью мести непокорному творцу.
- Откуда тебе известно всё это, Схоластия? – спрашивали когда-то у своего учителя Лиэй и Пеан.
- Мне поведала подробности Первая в минуты откровений…
Но кто поверит в это? Куда забавнее сказка, будто переполненный рифмами и ритмами поэт однажды просто лопнул от переизбытка вдохновения, и брызги хмельной крови на мраморе стен сложились в поэму.
- А это что? – указал Лиэй на странное здание, из дверей которого, пошатываясь, вывалился переполненный стократ совершеннейшей, нежели кровь, влагой довольно солидного вида господин. Поколебавшись заметно в выборе направления дальнейшего пути, почтенный господин там же под стеной и лег, громогласно захрапев.
- Питейный дом, - поморщилась девочка, и здание приблизилось, но, словно чувствуя её неприязнь, лишь на пару шажков.
- Готов поспорить, ты не была внутри! – воскликнул Лиэй, оценивший по достоинству храпящего господина.
Спутница усмехнулась, и, задрав важно нос, повлекла его ко входу.
- Говоришь, готов поспорить? А на поцелуй? – блеснули хитринкой глаза.
- Это как?
- Проиграешь – ты меня целуешь, выиграешь – я тебя!
- Идёт!
Идут. Дверь распахивается гостеприимно и легко, маня в тяжёлый кислых запах и гул запинающихся голосов внутри.
- Привет, малышка! – приятельски приветствовал важно шествующую Мелету сидящий за столиком у входа мордоворот-вышибала. – Опять пришла смотреть на дураков?
- Это я так это называю, - пояснила девочка изумлённому спутнику, после того, как раскланялась с мордоворотом. – Кстати, ты слыхал его "опять"?
- Ладно, ты выиграла, - вздохнул для виду Лиэй и чмокнул раскрасневшуюся подставленную щёку.
- То-то же! – сказала довольная пигалица и потащила спутника к самому дальнему и самому же маленькому столику, за которым не было места для шумных компаний, а по одному сюда мало кто захаживал. – Отсюда будем смотреть на дураков! – объявила, усаживаясь.
И они стали смотреть.
– А кто этот мрачный молчун? – нашёл в толпе одиночку Лиэй.
- А! Это чудак один. Полипемоном зовут. Приходит редко, пьёт не пьянея – на него смотреть скучно, он совсем не смешной – ни тени улыбки…
Какой-то гулёна приблизился к названному Полипемоном и что-то сказал. Не получив ответа, оглянулся на хохочущих дружков за соседним столом, после чего вновь бросил что-то явно обидное мрачному молчуну…
А потом задиристый здоровяк упал. А потом его спутники двинулись к столику обидчика их приятеля, а Лиэй, мягко отстранив вцепившуюся в него спутницу, пошёл туда же…
- Уходи, - посоветовал он, и Мелета не решилась ослушаться, напуганная готовой начаться дракой вовсе не смешных сейчас "дураков". А потому не видела, как её товарищ и мрачный чудак разобрались с буянами до того, как им успел помочь мордоворот-вышибала, на долю которого досталось помочь вынести за дверь бесчувственно-тяжёлых посетителей.
- Здорово у тебя получается, - похвалил Лиэй, подсаживаясь к молчуну-одиночке.
- А! – отмахнулся тот. – Ты меня в деле не видел – вот что действительно забавно. Животики можно надорвать от смеха.
- Ты не похож на весельчака, - заметил Лиэй.
- Улыбку дома оставил, - ответил Полипемон, для самого себя неожиданно втягиваясь в разговор. – А всё время смеяться если – рот порвётся. Здесь, - показал пальцем, - и здесь.
В уголках губ и глаз его и впрямь лежали складки-морщинки, следы забытой дома улыбки.
- Хотел бы я увидеть тебя в деле, весельчак, - посетовал Лиэй. – Да только как?
- Было бы дело, - пожал плечами Полипемон.
И тут в помещение впорхнула девушка – лёгкая, светлая, смеющаяся… Словно не замечая прочего и прочих, скользнула к столу Полипемона, обвила руками плечи разговорившегося молчуна, поцеловала в губы, увлекая прочь…
Тебе показалось, Лиэй, или впрямь Её улыбка осталась на губах твоего недавнего собеседника, до неузнаваемости меняя его?
Наверное, показалось – не успел проверить. Хлопнула дверь, скрывая странную пару, и только вслед ушедшим раздался запоздалый смех – но не пьяно-глупый, а радостный и лёгкий…
- Что?! – разъярённой фурией ворвалась в зал питейный крошка Мелета. – Глаз положил на эту вертихвостку? Думаешь, я не заметила, как она оглянулась, выходя? Думаешь, не видела, в чью сторону направлен был её бесстыдный взгляд? Думаешь…
- Он улыбался? – оборвал её упреки Лиэй.
- Кто?
- Полипемон – он улыбался, когда вышел?
- Не знаю, - насупилась девчушка. – Я на эту смотрела… Вертихвостку… Она красивая, правда?
- Ты красивее, - попытался утешить спутницу Лиэй. – В тебе красота Девяти…
- Правда? Врёшь ты всё!
А глаза лучатся, смеются, радуются. Как и его глаза. И все вокруг, словно кто выветрил винный туман из голов – с улыбками светлыми смотрят вслед этой паре, щурясь от их улыбок.
- Он часто бывает здесь? Полипемон? – уже на улице спросил посерьезневший Лиэй.
- Если появился – дня три ещё будет приходить. А она его – уводить. Потом пропадут на пару-тройку недель – и снова. А тратит он много и щедро – откуда что берётся?
***
Караван медленно бредёт от города к городу. Там продают слоновую кость, покупают красное дерево. Там на золото меняют уже это дерево, которое любого золота в тех местах ценнее. Там часть золота уходит на невольников, часть – на вина. Там – то, там – это.
Караван бредёт, меняя, покупая, продавая, обрастая немыслимыми прибылями и удивительными слухами чуть ли не о появлении новой – Десятой Музы – музы торговли.
- Говорят, купец тот давно уже может купить весь мир, но не делает этого лишь потому, что тогда ему не с кем и нечем будет торговать.
- И что – не грабили его?
- Пробовали… Знаешь, какую охрану он нанял? С такими-то деньгами – только самых-самых!
- Ничего, и на него найдётся вор.
- Говорят, он в неделе пути от нас – посмотрим, что за богатей!
- Ага, если до нас не встретит его Дамаст – посмотреть опять же. То-то смеху будет!
Караван идёт. Скоро будет здесь – всего в неделе пути, говорят.
***
- Снова ты? – похоже, Полипемон не очень-то удивился, вновь встретив в питейне вчерашнего знакомца.
А Лиэй, как ни в чём не бывало, сел рядом с мрачным одиночкой, словно со старым приятелем повстречался на давно привычном, чуть ли не ритуальным ставшем месте.
- Хотел бы я увидеть тебя в деле, - повторил он сказанное накануне, чуть пригубив из своей кружки.
- Было бы дело, - неопределённое пожатие плеч в ответ.
А потом новый знакомый разболтался. То да сё, родился, учился, погода нынче, а слыхал байки про этот караван самого богатого в мире купца?..
- Ерунда, - отмахнулся Полипемон, подливая вина собутыльнику.
- Скажешь ещё! Мне поручено тот караван встретить!
- Где?
Не договорил собеседник – улыбнулся пьяно и глупо, да и вышел прочь, оставив Полипемона наедине с россыпью новостей.
- Снова ты? – встретилась Лиэю на пороге давешняя улыбчивая подружка мрачного молчуна Полипемона. – И как там мой?
- Ему не хватило сил выйти, - усмехнулся Лиэй, невозможно трезвый после выпитого. – И не хватит, - добавил, легко ловя за локоть "вертихвостку".
Улыбка в ответ – и нет сил удержаться от ответной. Улыбка за улыбку, улыбка к улыбке – и соприкоснувшимся губам так трудно расстаться, намертво, кажется, склеенным этой одной на двоих улыбкой.
- Отпусти! – отстраняется красавица с недовольной гримаской, но улыбка на губах незнакомца манит, притягивает – её ведь это улыбка, и надо забрать её, вернуть…
Он не вернул ей улыбку – и ушёл, пряча на губах её тень.
Полипемон встретил подругу ещё более мрачный, чем обычно.
- Ты не рад мне, милый?
Улыбка к улыбке – никто не заметил, как их губы, расставшись, словно обменялись чем-то важным – будто с лица на лицо перенесена маска.
***
- Ты пойдёшь туда снова? – спросила Мелета.
- Караван уже близко, - как мог равнодушно, как не мог никто другой, ответил Лиэй.
- Не ври уже – я ведь вижу след её улыбки на твоих губах, - и неожиданно для такой юницы добавила: - Все вы мужчины – одинаковые! И ты – как все!
Он не стал утешать и переубеждать её.
Караван уже близко.
***
На пороге питейни его встретила улыбчивая подруга Полипемона.
- Это правда? То, что ты сказал про караван? – спросила она без тени улыбки. Хотя нет, тень-то как раз только и была.
- Я не умею притворяться, - ответил он.
А потом из помещения, готового, кажется, лопнуть от взрывов хохота внутри, выскользнул Полипемон, лицо которого всё было улыбкой, и тело, и всё в нём и даже вокруг него было улыбкой.
- Ты хотел увидеть меня в деле, парень? У тебя будет такая возможность! Где ты должен встретить караван?
И, не умея удержаться от душащего его веселья, вызванного нелепыми гримасами собеседника, Лиэй признался.
Он смеялся, когда нож с рукоятью в форме фаллоса нырнул ему вниз живота и задрожал там своим нелепым украшением.
Смеялся, опускаясь в пыль, не давая убийце вынуть своё дурацкое оружие – тот лишь махнул рукой, спеша скрыться.
Смеялся, увидев, как парочка скрылась из виду. Только после этого отбросил кинжал с лезвием, окрашенным алым. Смеялся, обматывая раненную кисть – лезвие не добралось до живота, застряв в подставленной вовремя ладони – убийце за собственным и жертвы своей смехом не заметить было допущенного промаха.
После Лиэй всё-таки поднял чужое оружие и теперь возвращался, пряча довольную улыбку, стирая её с лица, словно срывая маску – не только нож остался ему после этой встречи. Всё вышло, как должно. И намеренно надетый свободный наряд помог осуществить задуманное, не вызвав подозрений у привычно улыбающегося убийцы. Лишь подружка его несколько растерянно оглянулась, прежде чем скрыться из виду… Поняла? Тогда почему?..
- Что с твоей рукой? – оборвал его размышления взволнованный крик Мелеты. – Ты же в крови! Ты ранен?!
А он смеётся в ответ, радуясь её неуместной, ненужной, но такой приятной заботе. Смеётся, смеётся, смеётся…
- Это она, да? – отступает, мрачнея ещё больше, чем когда увидела кровь на нём, девочка. – Её улыбка…
- Всё хорошо, - успокоил он, вновь стирая с лица ненужное, лишнее сейчас веселье.
***
Караван уже совсем близко.
***
- Уйди, бродяга, - стараясь оттеснить нелепого коротышку конём, посоветовал страж.
Тот засмеялся в ответ, привычно ловко выкинул забавное коленце, засмеялся, вызывая ответную усмешку, улыбку, хохот…
- Это Дамаст! – запоздало крикнул кто-то из стражи, прежде чем сам сложился пополам от хохота, вызванного забавкой-песенкой, сопровождаемой нелепым танцем-пантомимой.
Он убивал, смеясь - как убивал всегда. Шут, комедиант – подаренная им смерть была легка и радостна...
А потом навстречу смеху вырвался смех.
- Ты? – удивился Дамаст-разбойник, узнавая в купце убитого накануне собутыльника.
Пеан тоже удивился – он видел разбойника впервые.
И смех столкнулся со смехом. Сталь со сталью – как шутка с шуткой, острота с остротой, острота с остротой…
Будь зрители у их поединка – умерли б от смеха. Но не было зрителей.
Язвительны выпады, языки остры как бритвы, а веселье просто губительно.
И вдруг Дамаст почувствовал, что уступает противнику. Уступает, уступает, уступает… И смеётся уже не чтобы смешить, а потому что смешно. Тронул в плясе поединка ладонью свои губы – где улыбка, что страшнее любого оружия? Ведь была! Была… Была?
Он смеялся по привычке – как всегда смеялся раньше, не заметив, что на сцену вышел без обычной маски.
Где улыбка?!
Теперь он дрался сосредоточенно и мрачно, раз за разом натыкаясь на весёлость в лице противника, как на нож.
А потом, закружившись в смертоносном вихре, краем глаза увидел, узнал её – свою улыбку. И лицо – такое же, как у смеющегося над ним купца, всё увереннее одолевающего его.
- Вас двое?!!
Тот, что стоит в стороне, подносит руки к лицу – и снимает чужую улыбку как маску…
Не может быть!
Дамаст-Полипемон не успевает удивиться как следует – меч Пеана дотянулся до его горла, разучившегося исторгать смех.
- Здравствуй, брат!
- Здравствуй, брат!
Их лица похожи, как будто одно лицо. И сами – как будто один человек.
- Мы одолели разбойника, брат! – говорит один.
- Да, одолели, - соглашается второй.
- Что это у тебя?
- Это? Маска, Пеан. Всего лишь маска…
Улыбка выскальзывает из руки, падает в пыль - и становится вдруг заметно, насколько она фальшива, искусственна, ненастояща. А рядом с ней вонзается в землю дурацкий нож с бесстыдным украшением рукояти.
- Смешно, - улыбается один из братьев.
Второй пожимает плечами. Равнодушно. Бездушно.
- Отдай мне маску, мальчишка!
Голос женщины грозен и страшен – как и лицо без губ. Та из Девяти, что признана самой весёлой, лишённая маски, страшна и опасна. Венок плюща в её волосах шевелится со зловещим шипением.
- Который из вас похитил её у меня? Впрочем, неважно, - скалятся зубы. – Я уничтожу обоих!
- Зачем с рожденья кровь струится в моих жилах, - вдруг начинает декламировать один из близнецов, - когда есть влага совершеннее стократ? Увы, опять кончается она… - И, поддержанный вторым, завершает: - Вина налейте мне! Скорей ещё вина!
Злобная фурия, а не легкомысленная муза бросилась на них. Упоминание о когда-то растерзанном ею и тремя её сестрами поэте лишь сделало Талию неистовей и злее. Отвратительная менада, чьи когти и зубы острее отточенной стали и кровожадней самых опасных чудовищ – где легконогая красавица? Страшилище, брызжа слюной из оскаленной безгубой пасти, бросается одержимо на наглецов…
- Задержи её! – просит один из братьев, и второй встаёт на пути преобразившейся богини. И, рисуя мечом смертоносный узор, он смеётся, смеётся, смеётся – как уже не умеет она, лишённая маски. Но слишком силён противник юного героя – вот уже кровоточат раны на груди у него и плече, вот, словно желая перечеркнуть его улыбку, тянется царапина через лицо…
Что-то ударило в злобную харю страшилища, прилипло, на миг сменив чудовищный оскал лёгкой весёлостью, словно превращая уродливую ярость в шутку…
На миг утратило чудовище свою выпущенную наружу бешеную злобу, растаявшую в наброшенной на морду улыбке-маске…
Ударил меч – раз, другой… Вонзился в глазницу брошенный нож с нелепо-бесстыдным украшением…
Чудовище улыбалось, тая в лучах солнца. И, тускнеющим глазом глянув на братьев, сказало одному из них:
- Ты – как солнце…
***
Клио перевернула страницу. То, что случилось – уже история. Кроме братьев-близнецов не осталось живых свидетелей, а значит, ничего нельзя проверить.
Дарующая Славу довольно улыбалась. Первая из теперь уже Семи.
А юноши, окружённые славой и слухами после победы над разбойником и неведомым чудовищем, возвращаются к отцу.
- Герои! – гордится и радуется Хтоний, уже наслышанный об их подвигах, преумноженных многократно молвой. – Что скажешь, жрец?
Старый жрец смотрит на недавних мальчишек.
- Вы ведь встретили одну из Девяти? – спросит он.
- Она не рада была это встрече, - ответит один из братьев.
- Твой брат ответил иначе, - вздохнёт старик. – Он сказал: "Я не рад был этой встрече".
- А какая разница? Радости точно от этого больше не стало!
Жрец опускает седую голову - которому из них Талия сказала: "Ты – как солнце"?
А какая разница?
Теперь уже ничего нельзя проверить.
И улыбается чему-то Клио, Дарующая Славу.
А ещё – разносит ветром по миру слух о Десятой Музе. Объявилась, говорят, муза торговли. Врут, поди, хотя кто ж проверит?
Улыбается Клио.
3.
- Это любовь, - сказал один. – Наверняка.
- Это вино, - равнодушно возразил второй, вновь целуя вновь наполненную до краёв чашу. – Наверняка, - повторил он за братом, осушив сосуд до дна.
- Отчего же ты трезв, брат? – деланно удивился начавший беседу.
- Должно быть, мало выпил я вина, - догадался второй, не желая относить своё неумение опьянеть к смятенью каких бы то ни было чувств, с лёгкой улыбкой опуская взгляд в пустоту чаши и кувшина, из которого наполнял её прежде. – Эй, виночерпий!
А улыбка осколком разбитой маски застыла на губах, не освещая – уродуя лицо.
- Да что с тобой, Лиэй!
- Не бойся, брат, всё в порядке.
- Я не боюсь, только…
Вошёл виночерпий с новым кувшином.
***
Старый жрец ослеп – говорят, это свойственно старости. Сам же он говорил, что слишком упорно всматривался в чудо, воплотившееся в сыновьях басилевса Хтония – и увидел невозможное, то, чего не может быть – точнее, что может быть отныне недоступно его взгляду.
- Ты всегда был любителем поговорить, старик, - усмехался, не таясь, Хтоний.
- Ты всегда был не любитель слушать, старик, - отвечал уверенно слепец, так, словно видел незримое прочим.
- Я к тебе за советом, жрец, - признался басилевс.
И рассказал, как блекнет день ото дня слава его сыновей, как маются те "бездельем" мирных забот, как увлечены вином и пьяны беспробудно…
- Но иногда – поймёшь ли? – принюхаюсь – и не чувствую винного запаха от того, кто очевидно пьян. А бывает, разит как из бочки, а он трезв. Словно притворяются оба, причём каждый другим прикинуться хочет. И ещё улыбка эта, что невесомо стекает с губ у них пролитой мимо рта хмельною каплей.
- Не могут притворяться оба, Хтоний. Только один.
Но не до этого басилевсу, не до притворства сыновнего – другое волнует – чем занять героев, чтобы не утонули в бочке притворного, истинного ли хмеля?
- Отправь свататься сыновей, вождь, - посоветовал жрец.
- Тоже мне подвиг!
- Ты не дослушал меня сейчас и что-то не услышал прежде – всегда ты был не любитель этого.
И любитель поговорить поведал басилевсу о принесённом дыханием ветра, птичьим щебетом да людской молвой – объявилась за морем красавица, равная прелестью Девяти, а то и затмевающая их совершенством. И уже стекаются горячие да рьяные женихи под тройные стены города Орхиз, в котором прячет от претендентов красавицу отец, боясь обидеть отказом любого из могучих героев, вызвав вражду. Затянулось сватовство.
- А раз прячет он её – откуда ж знают о красоте-то? – недоверчиво, но уже заинтересованно хмыкнул Хтоний. Стать первым средь героев, пусть даже в сватовстве – тоже подвиг ведь.
- Тебе красота нужна или дело достойное для близнецов? – поднял на вождя белёсую и мутную пустоту глазниц жрец.
И басилевсу осталось лишь кивнуть согласно – дело посоветовал старик.
***
Отражается в чаше шальная улыбка, губ коснётся – растает. Наклонишь чашу в поисках новой – пусто.
- Эй, виночерпий!
Не виночерпий явился на зов – брат. Впрочем, чем брат не виночерпий? Или виночерпий – чем не брат? Принёс бы вина – расцелую по-братски…
- Собирайся, брат! – улыбаясь, велит вошедший. – Едем за море любовь завоёвывать.
Хочется поморщиться в ответ – но чья-то неискренняя улыбка мешает, прилипнув к губам.
***
Слишком много женихов, и каждый – герой, и у каждого на счету подвигов доблестных не счесть. У одних потому не счесть, что не совершили пока, у других – потому что забыли счёту-грамоте обучить героев. Но есть и такие, что впрямь герои. Один с собой даже штат летописцев привёл и библиотеку, в коей каждое деяние по алфавиту разложено, верно истолковано, дабы каждым правильно было понято.
- О! Новенькие! – обрадовались старожилы, чьи шатры ближе прочих к стенам Орхиза раскинуты. – Вас двое или вино здесь так хорошо, когда его много?
- А осталось хоть на глоток? – заинтересовался один из близнецов. Второй ненароком ткнул брата локтем в бок, да спросил о другом.
- Когда невесту-то показывать начнут?
Из-за высоких стен донеслось что-то про "показать бы этим лоботрясам, где раком зимуют", но было заглушено многоголосым улюлюканьем толпы женихов.
- А невеста каждый полдень вон на ту башню выходит – на себя посмотреть, людей показать. Тут уж мы и начинаем подвигами да умениями хвалиться, кто во что горазд.
Даже в мире, где на небе правят Девять, не обойтись, похоже, без такого сброда – герои которые. И тут, у кольца тройного стен неприступного пока Орхиза, все, поди, собрались.
- И чем хвалитесь? - спросили в один голос близнецы, с интересом косясь на указанную башню.
- А скоро полдень – сами и увидите, - пообещал старожил, с натугой приседая пару раз – не иначе к подвигу готовясь, разминаясь.
А потом был полдень – и Она взошла на стену…
- Это - любовь, - прошептал один из братьев, не смея отвести восхищённого взгляда от красавицы.
- Это – вино, - заметил другой, взирая на творящееся у подножия заветной башни безобразие.
Кто-то сам, кто через горлопана-глашатая бахвалился великими деяниями, кои совершил или хотя бы имел отношение и умел верно преподнести. Кто-то, не стыдясь и не смущаясь, хвалился тем, что промеж ног болтается – не иначе соблазняя недотрогу. Кто-то лихо вертел оружием, иные сходились врукопашную, а где уже и строй на строй шли. Тот бегал, хвалясь быстротой, тот прыгал – мол, до неба достану, звёзды посрываю. Кто богатства расстелил на земле, да соседей гнал, чтоб не растащили. Тот рабами, тот конями кичится. Там – силачи, там – ловкачи. Кто-то пробовал по стене вскарабкаться – конкуренты же за пятки хватали цепко, а после били дружно и больно, чтобы не повадно было.
- Выбирай, красавица! – кричат.
А Она молчит.
- Она как песня, - прошептал один из близнецов, не замечая ничего вокруг – только Её.
А потом солнце перевалило зенит – и словно темнее стало, когда невеста покинула башню, торопясь укрыться за стенами.
- Ну, так пой, - пожал плечами второй брат. – Только не здесь. Не по эту сторону стен.
Переглянулись братья, поняли друг друга с полувзгляда.
- Эй, виночерпий! – крикнул один – и от приведённого близнецами богатого каравана покатили к лагерю героев амфоры и бочки без счёта, а откроешь – покажется, что без дна – утонешь, а не осушишь. – Вижу я здесь героев, о подвигах ваших слышу – а кто мой подвиг повторит?
Зашумели – что за подвиг? Уж мы-то, уж нам-то!
- Выпил я однажды море, братцы, а теперь жду – найдётся ли герой, что меня перепьёт? А с последним, кто на ногах устоит, буду силой-ловкостью меряться!
Как вдохнули женихи-герои аромат из открытых амфор да бочек – и пошло состязание!
А когда последний, качаясь да шатаясь, дополз до насмешливого победителя – рухнул от щелчка по носу, да дух и испустил.
А похожий на победителя, как на каплю капля, подошёл к воротам, да, не дожидаясь ответа на окрик, по стене поднялся, мечом стражу распугал, как иные женихи не умели…
Он пел Ей – не надо было ни поединков, ни похвал глупых. Она – как песня, и он пел Ей. Просто пел – как поют птицы, как поёт ветер, как поёт море, как поёт мир, и как никто ещё не пел.
- Так не бывает, - перешёптывались с завистью нескрываемой придворные и пришлые певцы и музыканты. Но так было.
- Я не могу обидеть прочих, - жаловался одарённому благосклонной улыбкой его дочери жениху повелитель города Орхиза.
- Возьми с них клятву, а после дай дочери сделать выбор.
- Клятву? О чём?
***
И была клятва – клялись герои друг перед другом и перед миром под властью Девяти не причинить вреда Её избраннику, и встать на защиту его клялись, если кто осмелится поднять против счастливчика меч.
- Выбирай! – требовала толпа, и каждый в толпе ждал, что выберут его.
Полдень.
Выбор сделан.
***
- Я убью тебя, Лиэй! – и брат готов пойти на брата.
- Я не виноват, Пеан. Я лишь забыл, как мы похожи.
Он – забыл, а та, что вышла в полдень на башню – ну откуда ей было знать?
- Я всё объясню ей, Пеан! – пытался утешить брата брат, но вокруг засверкали клинки – клятва дана, выбор сделан! Пользуйся, счастливчик, счастьем, а посмей отказаться… - Это ошибка!
Напрасно.
- Она сделала выбор! – злорадный хор неудачников, согласных потешиться чужим промахом.
Она сделала выбор.
На свадебном пиру жених не пел, как ни просила невеста – не пел, пил.
- Это – любовь, - перешёптывались гости, принимая отказ за волнение.
- Это – вино, - вздыхал молодой, топя во хмелю свою заботу и не умея утопить.
И не было на торжестве человека, похожего на счастливого жениха.
***
- Где брат твой, Лиэй? – встречал сына с прекрасной, как песня, супругой на пороге дома басилевс Хтоний.
- Разве я сторож брату моему?
Улыбается Клио, взирая с недоступных высот, что-то пишет в своих свитках и дощечках – верно, славы кому-то дарует без меры…
- Где брат твой, Лиэй?
***
Он поёт о любви –
Как умеет петь мир,
Как никто из людей ещё не пел.
Он поёт о любви –
Словно пламя горит…
Почему тишина? Замолчал? Догорел?
***
- Твоя супруга прекрасна.
- Она как песня.
- Отчего же ты не поёшь, сын?
Не отвечает. Уходит от ответа. И – не поёт.
***
Тонкие пальцы трогают струны – и лира плачет. Как плачет и та, что касается струн.
- Отчего эти слёзы, жена моя?
- Мне не хватает песни, милый. Почему ты больше не поёшь?
- Это не моя песня…
И лира плачет.
И плачет женщина.
А со всех сторон смотрят и ждут – осмелится ли счастливчик поневоле обидеть разрывом ту, что выбрала именно его? Пусть попробует – героев достанет, чтобы наказать любого.
- Вина, виночерпий!
***
Постаревший Хтоний, радуясь за судьбу одного сына, не мог не тревожиться о втором – и во все концы понеслись гонцы, и шныряли по дорогам шпионы, и каждого прохожего-проезжего спрашивали: не встречал ли?..
Нет, никто не ведает о судьбе второго басилеева сына.
***
Чьи-то руки тронули лиру – как касаются губами губ. А потом зазвучала песня…
Она слушает – так, как иные любят, отдаваясь без остатка словно вино пьянящим звукам. Пусть иные слова у песни, пусть тоска и печаль в её строках, а не радость надежды – пусть. Это – песня. Это – любовь. Это – он…
- Я люблю тебя, - шепчут губы, отпивая из губ певца недопетые строки. И не смеет тот не ответить. И уже не лиры касаются пальцы – самого сердца. И не музыка в тех руках – ласка, но бывает ли музыка слаще, и прекрасней бывает ли песня, чем гармония стона и вздоха, чем в глазах сумасшедшее пламя, чем с твоим заплетённое тело?
- Ты ведь и есть песня? Я узнал тебя, муза!
Изгибаются губы ранящим луком-улыбкой, и слетает стрелой смертельной:
- Да, мой герой. Я – Эрато.
***
За морями, за горами, на просторах степи бескрайней рвал безумец из сердца песню, о мелодию ранясь, калечась словами. А в мелодии – страсть, а в словах – нежность, а в песне – любовь…
Через грудь – глубокие шрамы, а что в сердце – кто увидит? Не поёт – на луну воет волком, в небо швыряет болью, как и степь под бескрайним небом, бескрайней.
- О чём так убиваешься, герой? – спросили удивлённые делами его щелеокие повелители степей, лихие наездники, воины бесстрашные, мимо с ветром летевшие, да о песнь-боль споткнувшиеся.
- Песню хочу убить, - отвечает.
- А ветер поймать? А море выпить? А мир покорить? – смеются кочевники-степняки, пуская вкруг чужака вскачь мохноногих своих лошадок.
А он – поёт - не поёт, а слово бросает – и послушные его слову застывают соляными столбами резвые скакуны, и люди замирают, готовые по слову его умереть и убить – хоть песню, хоть его, хоть себя…
Летел мимо ветер – спустился ниже, песком в щели глаз дунул, да забился пойманной рыбой, схваченный цепкой рукой. Поймана рыба – где той рыбы море? Да вот же, над головой его голубая бездна! Втянул чужак небо-море – без остатка выпил. Выдохнул – иным стало небо-море. Бросил в него пойманную рыбу-ветер – пусть мчится в облачных барашках небесных волн, разнося по миру-дну пугающую весть – слова явившегося в степь чужака.
- Я покорю мир – и убью песню!
И испуганно смолкли птицы, услыхав его злую клятву. И степняки, растоптав свои нелепо шумные музыкальные инструменты, склонились перед чужаком, сложив к ногам его оружие.
- Мы пойдём с тобой на мир! Как нам звать тебя?
Усмехнулся недобро Пеан, чьё имя тоже было песней – и назвался Ликеем-волком, чья песня – вой, а жизнь – охота.
Улыбается Клио, пишет что-то в своих свитках, чертит в таблицах…
***
- Ты любишь её? – спрашивает у Лиэя гостящая малышка Мелета, настойчиво пряча глаза-озёра, где капли-слёзы.
- Я должен любить её, - отвечает юный герой.
- Наверное, это тоже подвиг – любить потому что должен? – шепчет девочка. – Самое дело для героя…
- Я должен, - повторяет её собеседник.
- А хочешь ли?
Что, герой Лиэй, твой черёд прятать глаза, прятать тоску под улыбкой-маской, некогда сорванной с лютой злобы-чудовища?
- Она – песня, - говорит, наконец, словно оправдываясь, юноша. – Если её не петь – она умрёт.
- Но почему – ты?
- Она сделала выбор. Жрец говорит даже, что заметил на мне её знак.
- Ваш жрец давно слеп! – сердится маленькая гостья.
- Но ведь я – пою…
Есть знаки, недоступные самому проницательному взгляду зрячего. Знаки, которых не было прежде ни на одном из обитателей мира под властью Девяти. Теперь они есть.
- Ты споёшь для меня – как поёшь для неё? – спрашивает девочка, не понимая, отчего пунцовым наливаются щёки ее собеседника. – Ты – как солнце! – смеётся она над его смущением. – Ладно, мне пора… Кстати, ты слышал об Убийце Песен, Волке-Воине? Говорят, он похож на тебя.
И упорхнула невесомо, лёгкая, как ветерок.
- Ты – как песня, - улыбается ей вслед Лиэй. А после идёт к той, что сама – Песня. К той, которую должен любить.
***
Ползли через моря и горы слухи – о суровой Десятой Музе.
- Да откуда взяться Десятой, когда всегда было Девять? – удивляются учёные люди да мудрые.
- Говорят, то Муза воинского таланта – отмеченный её благодатью не знает поражений в боях!
Откуда только берутся подобные слухи? Да всё оттуда, из степи без края, что стелется послушно перед Волком-Воином Ликеем, всем песням предпочетшего гул отпускаемой тетивы, свист летящей в цель стрелы, лязг стали сталкивающейся со сталью.
- Вся степь уже под ним – самые гордые из вождей побеждены им, он теперь – единственный вождь степняков, не знающих иного моря кроме неба.
- Скоро уже узнают они и настоящего моря вкус, - докладывают разведчики военным вождям. – Волк-Воин ведёт свои орды к побережью.
- Ему не перебраться! – утешают себя недальновидные.
***
Волны мчатся в пенных гривах голубыми табунами – но коней ли бояться степнякам? Да с таким вождем, как Ликей, Волк-Воин?
Есть хлысты и арканы для необъезженных скакунов, есть умелые наездники, не знающие мягче подушки, чем конский хребет…
Но не ловятся арканами норовистые волны-скакуны, огрызаются в ответ на удары плети, встают на дыбы, сбрасывая смельчаков-объезжих.
- Им не добраться сюда! – успокаиваются легкомысленные на этом берегу. – А в обход и верхами век целый добираться.
Но не зря разнеслась, видно, молва о Десятой Музе – Музе воинов. Окинул взглядом Ликей, Убийца Песен многоголовый табун моря, подумал о чём-то, не иначе с Музой своей неведомой посоветовался…
- Говорят, посмотрел Ликей на море – и велел своим степнякам взрастить и оседлать деревянных коней!
- Враньё! Не было и разговора о деревянных конях! Не смирились степные наездники кочевые с непокорностью волн-скакунов. "Не желаете на себе носить воинов, - сказали, - будете в упряжи ходить, словно скот тягловой!" Не коней деревянных, а повозки для водяных коней сколотили щелеглазые. А у тех повозок – колёса – вёсла, да парусиновый верх…
А пока болтали-говорили, судили да рядили – объявились у родных берегов чужие корабли – то ли кони деревянные, то ли для морских скакунов повозки хитрые. И сошли с их палуб на берег лихие наездники-лошадники, и долго с твёрдой землей целовались-обнимались на радостях, пока в себя приходили от многодневной скачки. А после поднялись, послушные слову Ликея-вождя…
***
- Степняки! Идут! К оружию!
***
- Пусть я слеп, - убеждал басилевса жрец, - но ты-то уже стар!
Хтоний остался глух к уговорам.
- Тебе ли вести войска на битву, старик? – лился желчью голос слепца. – Тебя самого давно пора под руки водить от стола и ложа к отхожему месту, чтобы не оконфузился, да и там придерживать, дабы не упал лицом в то, что с другой стороны себя исторг! Куда ты, глупец?
Стар ли был, басилевс, глуп ли – он остался глух к убеждениям жреца.
- Присмотри, чтобы всё было в порядке, - только попросил-приказал Хтоний. – Пока я не вернусь.
- Победи там всех, пока я тут буду присматривать, - съязвил слепой.
Хтоний остался глух.
***
- Он знает, что Ликей – его сын? – спросила у Лиэя вновь гостившая во дворце крошка Мелета.
- Этого даже я не знаю, а тебе-то откуда? – удивился сын басилевса.
- Так ведь похож, - дёргает плечиком. – Да и кто примет имя Убийцы Песен кроме него?
Права малышка – некому больше. Мог бы сам Лиэй принять это имя, когда б не заставил себя петь, а кроме него – кому?
Одарённый сверх меры меры не знает – и губит, не щадя и не жалея.
- Это ты сказала? – вскинул голову Лиэй.
Трясёт кудряшками удивлённая девчонка. Не она. Само пришло, как песня ложится на душу, как слова нежности слетают с языка.
- Знаешь, маленькая, - вдруг словно в любви признаётся басилевич. – Я хотел бы петь для тебя…
Улыбается хитроглазая – видно, радостно ей, да так, что песня ни к чему.
- Нет, Лиэй, - отвечает, вздыхая притворно томно. – К чему мне – песни?
- А что нужно тебе?
Не отвечает – в глаза смотрит, дразня лучиками крохотных солнц во взоре, слепя их невыносимо ярким светом.
И вдруг – темнеет лицом, не падает едва.
- Что с тобой?
- Они погибнут… Все… Дружина твоего отца….
- Ты не можешь этого знать наверняка! – встряхивает напуганную собственными словами девчонку. – Никто не может знать, что случится!
- Никто и не знает! – вырывается, отстраняется. – Никто не знает…
Но почему в недосказанном, непроизнесённом чудится, слышится: "Кроме меня"?
***
Басилевс Хтоний был великим воином – многие враги были биты его могучей дружиной, многие герои побеждены им в поединках.
Басилевс Хтоний был храбр.
Был крепок.
Но и был стар. И был глух к доводам разума.
И теперь он был мёртв.
- Не ему было выходить на бой, - сетовал старый жрец.
Кочевые орды бушующим морем хлынули на просторы родных павшему Хтонию земель. Словно волны, их скакуны, словно ветер, их стрелы, словно бог, их вождь.
Но ведь нет иных богов, кроме Девяти? Ах, да, эти слухи нелепые о Десятой музе, восседающей рядом с Ликеем непобедимым…
***
Не звучат во дворце песни – не до песен. Сталь звенит, гремят копыта, скрежещут доспехи.
- Я не отпущу тебя, муж мой! – плачет царица-песня, прекрасная Эрато.
- Я должен остановить его, - разрывает объятия Лиэй. – Я вернусь…
***
- Сторож ли я брату моему?
Стали рать напротив рати – обе непобедимы. Одна без счёта одержала побед и не знала поражений. Вторая же - сплошь из юнцов, сменивших погибших отцов, - ни разу не бывала в бою – не успела ни разу проиграть.
"Сторож ли я?.."
Как сходны непобедимостью две рати, так схожи их вожди – как братья. Такие же разные.
- Не бойся, брат! – смеясь, кричит один.
- Я не боюсь, - отвечает второй.
Который – кто?
- Ты украл мою песню, брат!
Который – сторож, который – вор? Так похожи братья – словно капли. Были не разлей вода – а чем стали?
Стали – стоят друг против друга.
Вот один поднял руки – вздыбилась штормовым морем конная орда за его спиной, ударила буйными волнами в своё отражение…
Трещинами пошла гладь. Осколки, брызги во все стороны.
Лютует Волк-Воин, круша одного за другим встающих на пути врагов, и его яростью кипят необъезженные сердца его воинов.
Но что это? Кто это? Как море ударилось в море, когда сошлись рати, так отразилась волна в волне, и навстречу Волку-Воину другой такой же Волк-Воин устремился.
Не такой же – не ярость лютую разбрызгивает круг себя – хмельную радость забытья. И клинок в его руке, когда-то подобранный и врученный отцом – поёт! И не битва вокруг, не море – песня!
- Я убью эту песню! – отвечает первый Волк-Воин.
И, молча уже, стиснув зубы, спешит навстречу ретиво-радостному своему отражению.
Битва – жизнь героя. Битва – смерть героя. И то, и другое – подвиг, только кто какой совершит?
***
Улыбается Клио, внося в свои списки новые записи, краем глаза следя за сраженьем, в котором брат пошёл на брата.
Кто что различит, рассмотрит в сумятице боя, в бесчисленных стычках всех против всех? А значит никто не проверит, не опровергнет правдивость записей Дарующей Славу. Историю будут писать победители, а сумеют ли они не приврать?
Кто знает? Никто не проверит.
Улыбается Клио, Дарующая Славу.
***
Вы не слышали песен об этом сражении? Впрочем, верно, откуда песни? Но ведь что-то осталось, о чём-то помнят, пусть не поют – но ведь рассказывают?
Рассказывают.
Как сошёлся Ликей-воин со своим братом близнецом лицом к лицу, и даже воины их не могли различить своих вождей. Как пела сталь меча одного, и выла – второго. Как заглушил вой песню, и сломала одна сталь другую. Стало тихо над бранным полем, когда брат поднял оружие на безоружного и поверженного брата.
А потом, когда, казалось, остановилось, замерло мгновение, зазвенела над полем песня – и прекрасная всадница устремилась навстречу жестокому воителю.
Их поединок был не долог – не зря звали Ликея Убийцей Песен, не даром казалась видевшим её песней прекрасная Эрато.
А всё прочее – зря. Всё – напрасно…
И когда поднялся на ноги поверженный и безоружный Лиэй, сын басилевса Хтония, то с голыми руками бросился он в гущу врагов – и были его руки опаснее стали, разрывая живых в клочья. А в глазах у него поселилось безумие, а с губ слетала песня – самая последняя песня…
И степняки, кто сумел остаться цел, кто успел уйти с пути поющего убийцы – бежали без оглядки, и никто не смел попрекнуть их в трусости, ибо есть страх, которого не одолеть и храбрейшим из храбрых…
Никто не видел, куда, в какую сторону ускакал Ликей, Волк-Воин. Никто не нашёл его тела среди погибших. И среди живых никто не видел Убийцу Песни.
- Ты совсем не умеешь петь… - улыбнулась на прощание Эрато, только чудом держась за жизнь, за руку своего мужа поневоле. – Но это была прекрасная песня.
А потом её не стало – как не становится теней в солнечный полдень, – и вой сорвался с губ Лиэя, став стоном, не став плачем, оставшись в памяти Последней Песней.
***
Степняки ушли за море.
Песня ушла за небо.
И то и другое ушло из памяти.
Что осталось?
4.
Он избрал для себя дорогу воина, и куда бы ни шёл, была там война.
А война – та же трагедия. Не напрасно ведь в руках Мельпомены помимо маски – меч.
***
- Тебе нужно влюбиться, Лиэй, - советовала юному басилевсу Мелета.
- Хочешь, в тебя влюблюсь?
- А сам хочешь? В меня? Влюбиться?
Он сказал ей, что не умеет, что любовь подобна таланту, а талантов у него нет от рождения, что…
- Дурак, - сказала юная красавица, легонько чиркнув губами по щеке оправдывающегося басилевса. И ушла, пообещав вернуться, когда…
- Когда?
- Когда придёт время.
***
Её маска – печаль, её ноша – гибель, и венок из лозы вплетён в её кудри…
Её жизнь – трагедия. Чья-то, своя ли, но всегда – трагедия.
- Угадай моё имя, Ликей, Волк-Воин, - требовали губы.
- Мельпомена…
Её жизнь – трагедия. Теперь и его тоже.
Маска спрячет лицо от мира, врезаясь в черты шрамами новых линий. Меч ляжет в руку неотъемлемым продолжением.
- Где брат твой, Ликей?
- Сторож ли я брату своему?
- А кто, если не ты?
***
Нет нужды в военном вожде, если нет войны – и юный басилевс праздно обходит владения, что-то с запинкой бормоча себе под нос, когда, как кажется ему, никто не услышит, оказавшись рядом.
- Я ли это говорю?
Или кто-то – за меня?
Что тебя одну люблю,
Что люблю одну тебя…
Трясет головой, но, виновато и воровато даже оглядевшись, уверившись в своём одиночестве, молодой герой начинает снова:
- Солнце на закат –
Горизонт в крови…
Как тебе сказать
О моей любви?
Смех. Радостный, искренний, лучистый. И одиночество смущённо отступает, уступая место прелестной насмешнице.
- Это стихи о любви? – смеётся пришелица.
- Это песня, - оправдывается застигнутый за наивным рифмоплётством воин.
- Но где же мотив, где мелодия? – удивляется нарушительница его уединения.
- Я не знаю, - разводит руками Лиэй. – Не приходит ко мне мелодия… Только слова – глупые и всегда о любви – глупо, правда?
- Правда, - легко соглашается насмешница. – Вот я ещё пришла – глупо, правда?
- Ну отчего же, - чувствуя, как касается рта непрошеная улыбка, бормочет неловкий поэт. – Это чудесно – твоё появление.
- Словно решила меня наказать
За неуменье сказать о любви,
Ты заглянула в мои глаза,
Разрешив окунуться в твои.
Словно решила меня наградить,
За бездарность вручая дар:
Новое сердце пылает в груди –
Твой невозможный подарок…
Она смеётся его неумелым строчкам и рифмам, она сама – стихотворение. Она легка и изящна, как мелодия флейты в её руках…
- Ты так похожа на неё, - восторженно шепчет воин, узнавая и не узнавая в смешливой чаровнице иную, бывшую ему женой. – Ты – Эрато?
- Нет, герой, - улыбается муза, пряча лёгкую досаду за улыбкой. – Я – Эвтерпа. Согласись, трудно петь и играть на флейте одновременно. Моя сестра была песней, я – лишь стих.
- Ты – стихия, ты – поэзия, ты – любовь…
Он почти верит сам себе. Любовь это тоже искусство, а всякое искусство – притворство, попытка передать, изобразить позирующую истину.
И он пытается. Он учится любить, слепо не замечая в себе дара, наивно и настойчиво пытаясь создать подобие огня из жестов, слов, рифм…
- Глупая девчонка, - вздыхает, взирая свысока на пытающегося влюбиться в ещё одну её сестру Лиэя, Клио, Дарующая Славу, немного сочувствуя легкомысленной родственнице. – Он – как солнце, а значит и любовь его – лишь как любовь…
***
В мире много героев – и на всех не набраться чудовищ. А если жизнь героя – подвиг? Что же теперь – умирать?
Но ведь и смерть героя – подвиг. Особенно, если это смерть другого героя – не твоя если это смерть.
- Эти двое обманули нас! – кричат герои, впервые во всём друг с другом соглашаясь. – Одинаковоликие обманом заставили нас дать клятву, а сами увели невесту, да, меж собой её не поделив, её и убили!
- А который из двоих убил-то?
- А какая разница?! Оба виноватые! Отомстим!
- Отомстим!
Что там орды диких степняков, когда свои герои есть, родной землёй порождённые? Не нашли себе герои чудовищ, так придумали.
- Один, говорят, волком оборачивается, как луна выйдет на небо.
- А кто говорит-то?
- Да все говорят! А люди зря не скажут!
- А другой? – заикнутся сомневающиеся.
- А другой – такой же точно! – крикнут уверенные, и никто не оспорит, потому как все видели – второй такой же точно как и первый.
***
- Тебя ищут, басилевс, - доложил верный этер.
Недоумевает Лиэй – ищут? Всем известно, где его город и дом, и дороги давно исхожены к его воротам и купцами, и воинами – всякому гостю здесь рады.
- Они не гости, царь, - продолжает вестник. – Они – враги.
- А кто ведёт их? Снова Волк-Воин?
Отрицателен ответ – давно не слышно ничего о бывшем предводителе степных варваров.
- А этих – никто не ведёт. Будет воля Девяти, эти недоумки ещё десять лет будут разыскивать дорогу к твоему порогу, по сто раз на день проходя у самых ворот в твой дом. Они зовут себя героями и требуют вернуть им невесту, повторив сызнова сватовство – ибо, если верит им, нарушена клятва…
Смеётся прекрасная супруга басилевса – не успела стать женой, набежали женихи. Где раньше-то были? Да и теперь – где они? Хоть глазком бы взглянуть…
Надо ж было такому случиться – продолжая свои безрезультатные до того поиски, брели с гомоном да ропотом герои-правдоискатели, женихи без невесты, мимо стен басилеева дома, когда взошла на башню прекрасная Эвтерпа с флейтой в руках…
- Она!
- Такая же!
- Да та же самая, говорю тебе!
- У той вроде лира была, а у этой – флейта…
- А какая разница?
- Ну, по той руками, по этой губами…
- Уж я бы прошёлся по ней – и руками и губами, и…
- Что – и? Что – и? А вот я бы сразу!..
- Ну что, герои? Будем сватать девку?
- Будем!
- Будем! И губами, и…
- Будем! Будем!
Нашли себе дело герои. Снова каждый своим достоинством хвалится под стенами у запертых ворот – кто прыгает далеко, кто бегает быстро, кто подвигов список оглашает, кто силой меряется с тем, кто слабее… Ну и достоинство показать не грех!
***
- Что там за шум, милая?
- Женихи ко мне, супруг мой возлюбленный! – смеётся муза, вспоминая увиденные за стеной нелепости пришлых героев. Решиться показать то, чем многие из них похваляются – уже подвиг.
- Их слишком много, царь, - доложил командир охраны, побитый буйной толпой собравшихся у заблаговременно запертых ворот героев во время неудачной попытки разогнать "женихов". – Слишком много…
***
Старый жрец, ощупывая темноту каждого следующего шага, бредёт неспешно в дворцовый храм. За стеной – шум бессмысленной толпы, за спиной – молчание обитателей царского дома-крепости.
"Откуда эти бездумные выродки, мнящие свои отвратительные выходки подвигами? – недоумевал слепец. – Откуда – столько? Ведь каждый же из них при рождении отмечен даром хотя бы одной из Девяти – где же теперь те дары, что получены были тогда невинными детьми от муз? Или их бездумные и жестокие проделки – тоже суть проявления милости Девяти? А если это так – нужны ли миру Девять, дарящие подобным?"
За стенами – шум, брань, грохот. Неужели те безумства – тоже искусство? Где в них музыка, где поэзия?..
- Лиэй? – узнает рука слепца не спешащего отпрянуть басилевса.
- На лице Талии была маска, жрец. Весёлая маска. А под ней – чудовище. Я родился вовсе без маски – ни одна из Девяти не отметила меня. Я – чудовище?
И жрец не знает, что ответить, он даже не знает теперь, действительно ли Лиэй родился бездарем. Может, всё-таки брат его? Они ведь так похожи… Впрочем, для незрячего весь мир на одно лицо. Сейчас же сын Хтония просто хочет понять, что случилось с миром, в котором он родился, что происходит с людьми.
- Кто-то просто сорвал с них маски, мой мальчик, - произнёс старик, говоря о толпе, отделённой от них пока надежными стенами.
- Я знаю, кто, - спокойно сказал юный царь. – Нет больше троих из Девяти. Когда-то Первая сказала мне: "Ты – как солнце…" Настоящее же солнце сожгло её, убило, как в полдень убивает тени небесное светило – и исчезла одна из масок. Потом ещё одна – я помню, каково это, носить на лице её улыбку, я примерял её. Потом третья – когда ты в последний раз слышал песню, старик?
- Я слышал, как ты пел для неё…
- Я больше не пою. Мой брат родился в девяти масках – каким окажется его лицо, если снять все?
Жрец не ответил. Он – попросил.
- Спой, Лиэй…
- Я больше не пою, - ответил царь.
За стеной шумело стадо – кто-то сорвал с людей маски. С кого-то одну, с другого две, с редкого – три… В масках они были героями, без них же стали чудовищами. Бездумные, бездарные…
Лиэй уходит – и слепой жрец ещё долго вслушивается в затихающую музыку его удаляющихся шагов.
- Но ведь ты пел, мальчик. Пел без маски…
***
- Подождите, герои! – смеётся невеста, всходя на стену. – Ни к чему шуметь и драться. Дайте мне время, чтобы сшить подвенечный наряд, а до тех пор – смирите свой нрав, пользуйтесь гостеприимством этого щедрого дома – ешьте, пейте!
Хорошо вино в подвалах басилевса Лиэя – где другое такое сыскать? Пусть прядёт и шьёт невеста, про которую говорят, будто жена она басилевса, готовясь сделать неизбежный выбор – а до тех пор забудем распри ради пира, герои! Ну-ка, кто больше прочих выпьет?..
Нить за нитью, как за рифмой рифма – прядётся пряжа для подвенечного наряда. Словно стих – каждая прядь, и такие стихи не грех и заново повторить – и раз, и другой…
- Слишком долги твои труды, невестушка, - сетуют нетерпеливые герои, наблюдая, как казавшаяся накануне готовой к завершению работа вновь оказывается едва начатой.
Впрочем, и кувшины, лишь вчера показавшие дно, вновь полны сегодня – так что…
- Только ты это, красавица… не затягивай…
- Я не затягиваю, - усмехается, глядя на засыпающих "женихов", красавица Эвтерпа. – Я распускаю…
И снова едва ли начатой кажется её тонкая работа, и снова полны пиршественные чаши, и снова…
***
- Я убью тебя, Лиэй, - обещает брату брат.
- Ты всегда успеешь сделать это, Пеан, - ответил брат брату, глядя с нескрываемым изумлением на спутницу того – деву-воительницу, скрывающую лицо, но не прячущую руку с мечом. – Но я здесь не за этим. Ты уже убил песню – но помоги сохранить хотя бы слова.
- Это всего лишь слова, Лиэй.
- Это слова о любви, Пеан.
И Волк-Воин оборачивается к своей суровой спутнице – и что во взоре его?
- Я всё равно убью тебя, Лиэй, - вздыхает Пеан. – Потом. Поспешим – быть может, нам удастся уберечь хотя бы слова.
***
Снова распущена пряжа.
Снова наполнены чаши.
Снова чудовища, снявшие маски,
Видят в себе героев…
Но в опустевших чашах –
Место для крови.
***
Недовольны женихи-герои – слишком долго ожидание у вовсе даже не неприступных стен.
- Так что ж нас держит?
- Так не готов наряд-то свадебный, - возразит неуверенно кто-то, сбившись в перечислении своих доблестных деяний с заляпанного жиром свитка. В других свитках – он ещё помнит, - говорилось, что должен быть у невесты наряд…
- А нам зачем её наряд?!
- А ведь верно! Нам она без наряда! Нам так её подавай, в натуре!
- В натуре! Так её подавай! – соглашаются меж собой герои. – Давай, в натуре, невеста! И разойдёмся по-быстрому!
Вот такие они – свадьбы, что в обычае у героев без масок. Вот такие они обычаи новых героев. И герои – вот такие вот нынче. Давай, невеста, и разойдёмся!
Поддаются напору могучих ненадежные ворота, переполняется двор жадными до натуры женихами. Вот кто-то дворовую служанку уже валит – что ему теперь невеста? Чем эта не невеста? Но невеста-то где? А вот же!
- Погоди, глупый, - уворачивается от жадных лап первого ворвавшегося в покои "невеста", пытаясь ещё улыбаться. – Хоть слово доброе скажи прежде-то, чем…
- В натуре, - останавливается в замешательстве пылкий кавалер, вспоминая, что положено вроде слова какие-то говорить, прежде чем… Но не идёт в голову героическую ничего кроме въевшегося в язык: - В натуре… Ну, ты это… Давай, короче!
И испугана Муза, и беззащитна перед безмозглым зверем, лишённым благодати Девяти.
- Не надо! – молит зверя беспомощная богиня. – Постой…
А потом снаружи звучит спасительная Песня, заставляя остановиться похотливого героя и прочих, что толпятся за порогом, во дворе, за стеной…
Песня – уже забытая, невозможная – задевает какую-то недооборванную струну в недорастерянной душе. С недоумением, презрением даже каким-то взирает насильник на вырывающуюся жертву… Там снаружи – Песня, а здесь – глаза, полные тоскливого ужаса.
- Что ты за баба, в натуре! Вот если бы ты пела – так же… В натуре! – добавляет и спешит на сладкий голос невозможной песни, утратив интерес к нераспробованной "невесте".
А голос – да нет же! голоса! Голоса, выводящие Песню – сладострастны и нежны. И любовь в тех голосах, о которой давно никто не пел. И пусть без слов чудесный напев – к чему героям слова, в натуре?!
И бежит толпа похотливая на звуки чудного хора – где эти певицы желанные? Вот же они! А прелестницы! А красавицы! А… А?
- А-а!!!
Поздно кричать и пугаться – три чудовища о девичьих милых лицах над драконьими телами бросаются в потную от грязной страсти толпу мнящих себя героями, а деяния свои подвигами, жадно впиваясь в податливую плоть страшными когтями.
А Песня продолжает звучать. В ней нет слов – и то, что казалось любовью, оборачивается гибелью, потому что некому вложить в будоражащий кровь мотив смысл.
И Песня льётся багровой и липкой рекой – в ней нет ни слова Любви.
И кто-то кричит, в своей утопая крови…
А следом за выводящими смертоносный мотив чудовищами идут два воина и дева – и в руках их сталь, и на лицах – словно одна на всех маска. И смерть вокруг них – смерть, смерть, смерть…
Но вот у одного оживает лицо – словно маску сорвал с себя. Сквозь ревущую от животного страха толпу он торопится в дом – Она ждёт его там! Не может не ждать…
- Это ты, - шепчут её губы, узнают глаза. – Скажи хоть слово…
- Я люблю тебя!
Но этого – мало. Песня любви умерла – нынче родился иной мотив, а значит, иные родятся слова.
Смерть, смерть, смерть…
Но он пытается что-то изменить, шепча иное – без рифмы, без ритма, без смысла даже! Просто на слово нанизывает слово, как бусины на нить:
- Я любил тебя, я люблю тебя, я буду тебя любить!
Я любил тебя, я люблю тебя, я буду…
Но у нового времени новый мотив и иные у новых песен слова – не теряют головы от любви, нынче просто с плеч летит голова.
Но он всё ещё шепчет, мечтая всё изменить:
- Я любил тебя. Я люблю тебя. Я буду тебя любить!
В опустевших глазах её – только страх, и словами его уже не прогнать.
- Она так похожа… - говорит кто-то от порога, так похожий на склонившегося над телом. – Как её звали?
Безответен и безутешен оплакивающий гибель. Но рядом с задавшим вопрос возникает его суровая спутница – и лицо её, словно печали маска, и в словах её – боль узнавания:
- Это Эвтерпа, Ликей. Одна из сестёр моих – одна из Девяти… Теперь нас – пять.
А за стенами продолжает звучать чудовищная песня – сёстры-Сирены, жуткие и сладкоголосые дочери Мельпомены и Волка-Воина…
- Женихов больше нет – не ушёл ни один, - выглянув в окно, равнодушно отметила дева-воительница, следя безразлично за кровавым пиршеством собственных порождений. – Если никто не остановит малюток сейчас, скоро их будет не одолеть никому.
Страшная песня продолжает заливать окрестности, затягивая, маня, губя…
- Они твои дети, - напомнил Музе один из близнецов.
- Они и мои дети, - вспомнил второй.
Почему так печально лицо твоё, Муза? Неужели тебе дано сожалеть о своём твореньи?
- В мире не осталось любви, герои, ни песен о ней, ни слов. Это трагедия этого мира – это моя суть… - И вдруг она срывается на визг, на крик. – Да заставьте же их замолчать! Если они не поют о любви – зачем им петь?
Звуки чудовищной песни всё ближе – и тяжкие шаги по скрипучей лестнице вплетаются в них тревожным мотивом. А потом песня обрывается торжествующим рёвом – дети-драконы нашли себе новую пищу.
Женщина в маске страдания шагает навстречу оборванной песне – и в её руке меч. Где найти лучший сюжет для трагедии, чем женщина, убивающая своё дитя? Эй! Кто напишет эту драму, кто сыграет её на сцене?
Не дано – меч в руках Музы – лишь пугающая игрушка, не способная ранить по-настоящему. И не было маски на лице её – там жило страдание, которого не сыграть.
А Сирены вновь поют – в кровь поют, и нечем заслониться от чудовищной песни, только…
Кто из них – кто?
В руках одного из братьев – лира, у другого – флейта.
Кто из них – кто?
Один из них дышит песней, другой ею играет. И песня летит – как летают стрелы. И песня звенит – как умеет лишь острая сталь. И песни пронзают драконово тело, и жалят, и шепчут: "Жаль…"
Жаль.
***
- Я убью тебя, Лиэй.
- Ты всегда успеешь сделать это, Пеан.
Кто из них – кто?
На плечах каждого – груз пережитых потерь. Кто потерял больше?
- Это ведь была песня, Пеан?
- Песней была Она… Ты украл её у меня, я её убил.
- Это была Эрато, Пеан! А песня?
- А других песен нет, Лиэй. И, знаешь что, ненавистный брат мой? В этом даже нет ничего трагичного – потому что Трагедии тоже больше нет.
Они расстаются врагами, оставаясь братьями.
- Ты обещал убить меня, Пеан, - напомнил один.
Другой, неискренне смеясь, тычет брата мечом – бутафорской игрушкой, не способной убить или защитить – всё, что осталось от Трагедии. Жалкая насмешка над искусством сражаться.
- Не бойся, брат, - стихает ненастоящий, и медяка не стоящий, смех. – Я ещё убью тебя когда-нибудь. И ещё. И ещё…
- Я не боюсь, брат, - шепчет вслед уходящему остающийся. – Ты ещё убьёшь меня. И ещё. И ещё…
***
Что-то торопливо и неразборчиво пишет в своих свитках Клио, что-то прячет от любопытных взглядов – что-то, что невозможно проверить.
Историю.
5.
В главном храме Девяти пусто – кто помнит, чтобы безлюден бывал Музей прежде? Впрочем, о том, чтобы бывал он полон, тоже не осталось памяти – разве что в свитках Клио, но кому доверит свои истории Дарующая Славу? Известно ведь, когда начинается история…
Пусто в Музее – и не только в отсутствии людей причина. Кто поверит теперь, что были когда-то Девять Девятью? Засмеётся даже ребёнок, услышав такое. Нет никаких Девяти – есть Четверо, и крест их символ. И кружатся в танце события, и к небу возносятся гимны…
А в храме Девяти – пусто.
Но вот – что это? Шаги. Осторожные, шаркающие, древние.
Старый жрец, умея не видеть перемен, приходит в обитель Девяти – и слепо верит в невозможное. В радость познания и в весёлую остроту, неотделимую от трагедии, и в любовь, живущую в стихе и в песне.
Верит и молится – и кружатся в танце события, и молитвы-гимны возносятся к переменчивому небу.
Чьи-то пальцы пробежали по невидимым струнам, нарушив привычную тишину Музея.
- Кто здесь? – не оборачиваясь, спрашивает старик-жрец.
- Ты, - отвечает пришелец, трогая пустоту храма новым торжественно-неуместным аккордом. – Я. Небо…
- История, - усмехается, следуя на голос, слепой. – Остаётся ещё в пляс пуститься…
- И можно ставить на всём крест, - заканчивает гость. – Он ведь теперь символ Девяти?
- Четырёх, - спешит поправить седой священник. Музы ревнивы к славе друг друга – было ли так прежде, когда были Четверо Девятью? Таинственно улыбается Дарующая Славу, не давая ответа на незаданный вопрос.
Когда-то легкомысленная Талия уравновешивала сурово-печальную Мельпомену. Отчего же, стоило уйти первой, как вторая породила чудовищных Сирен? Чем могут разродиться оставшиеся Четверо? Какие химеры, минотавры, циклопы вырвутся из их чрева, если…
- Если одарит любовью любую из них жестокий Волк-Воин Ликей? – спрашивает гость храма у служителя храма.
- Или брат его, - опускает седую голову жрец.
Смеётся пришелец, смеются струны его лиры – и отражённый стенами смех превращается в гимн, в мольбу – и множится, и силится под древним сводом, словно желая, разрушив преграду, вырваться к небу.
- Полигимния уступила мне созданную ею новую лиру, которая не знает мелодий любви низменной и плотской – лишь высокий восторг близости к божеству. Урания указала мне путь в небесные чертоги – там так пусто теперь… Как и здесь, - озирая пространство безлюдного храма, замечает гость. – Так что…
Жрец понимает – он уже предчувствовал это, не желая, умея не замечать очевидные признаки, стараясь по-прежнему слепо верить, но уже не в силах не заметить, что храм с недавних пор стал ещё более пуст, почти под завязку полон пугающей пустотой.
- Ты убил их?
- Я научи их любви, старик. И они любили меня, сгорая в огне собственных неуёмных страстей – пока не выгорали дотла. И, знаешь, мне даже не жаль их, жрец. Они не нужны – их дары лишь маски, надетые на чудовищ. Я лишь срываю эти маски, открывая истинные лица.
- Чудовищные морды, ты хотел сказать? – вслушиваясь настороженно в гулкость пустоты огромного здания храма, спросил слепой.
- Я не хотел говорить – ты сам сказал об этом. На мне от рождения были все девять масок – представь, какой ужас пытались так старательно скрыть музы!
Он усмехается – герой, осознавший себя чудовищем.
- Прочим – проще. Они сами были – как амебы. Одна, две, самое большее – три маски… И все – суть. Отвратительная, мерзкая, чудовищная суть.
- Но ведь был второй, - напомнил слепой жрец. – Рождённый без маски – твой брат, которому нечего было скрывать, чтобы быть человеком!
- Вот видишь, старик, даже ты это понял наконец. В мире Девяти родился Человек. Первый. Единственный…
- Последний? – предположил служитель храма.
Невидимая ему усмешка в ответ, и лира, послушная умелым рукам, рождает новый гимн – гимн человеку. Первому. Единственному. Последнему?
- Этот мир – для людей, старик. Не для нас.
Слепому безразлично это угрожающее "нас", ибо он понял с чудовищной ясностью правоту собеседника.
- Этот мир - не для нас…
И пусть слепому ужасу безразлично это "нас" – слепой вере не безразличен этот мир.
Чудовище покидает храм, на полу которого лежит последний жрец, уставясь пустыми глазами в пустоту, и с лица его сорвана маска. Это была лёгкая смерть.
***
Звон струн заставил её вздрогнуть, выронив из рук развёрнутый свиток, испещрённый ровными рядами букв, слов, фраз…
- Ах, это ты, Пеан, - поборов испуг, успокаивает Клио, торопясь понять оброненное писание.
Не успевает – облечённый славой быстрее дарующей её – и вот уже жёсткий взгляд скользит вслед за указательной палочкой в руке непрошеного визитёра по строкам, наполняющим белизну свитка небывалыми событиями, и злая волчья усмешка кривит губы гостя.
- Нет!..
Последний отчаянный жест, попытка избегнуть неотвратимого.
Вновь поздно. Он уже прочёл. И теперь говорит – как наносят смертельный удар:
- Всё было не так, Клио.
История начинается тогда, когда ничего нельзя уже проверить. Но на этот раз Дарующая Славу поторопилась – и тот, кто знает истину, прочёл – и вынес приговор. Он может проверить, он знает, как было…
История начинается тогда, когда ничего нельзя проверить. Но эта история закончилась.
- Прощай, богиня, - произносит чудовище, срывая предпоследнюю маску.
Мир внизу кружится в сумасшедшем танце, подчиняясь звукам последней лиры, не ведающей слов любви и мольбы. Её звон – просто ритм, просто звук, просто…
***
- Скажи это ещё раз! – просит-требует-приказывает-повелевает прекрасная танцовщица. – Ну же! Говори!
- Я люблю тебя! – выдыхает, задыхается её партнер, не в силах противиться её воле.
- Только меня? – спрашивает она.
- Кроме тебя никого нет! Никого! Нет! Только! Ты!
И – танцует, танцует, танцует, кружится в безумной пляске, теряя рассудок и волю.
Всё, что у него есть – этот танец и Она – прекрасная, единственная, божественная. Шаг за шагом, за кругом – круг, танец без конца…
- Ты – как солнце! – восторженно шепчет богиня, растворяясь в его объятиях, сливаясь с ним в одно в этом безумном танце.
- Только как, - улыбается он чуть виновато, но музыка снова заставляет забыть обо всём кроме себя – и Неё.
И мир кружится рядом с двоими, под ногами их и вокруг, и над головами, вплетаясь ветром в развевающиеся волосы, пением птиц – в мелодию, скоротечностью дней в их бесконечный танец.
И девочка-подросток смотрит на них – неподвижно-строгая, болезненно-ревнивая, понимающе-безмолвная, а потому незаметная, невидимая в безумном хороводе кружащегося с ними мира.
А тот, на кого смотрит Мелета, шепчет "люблю" не ей, и, забыв обо всём, с другою кружится в сумасшедшем, священном танце.
***
Шаги – лёгкие, танцующие, но не в ритм, скользящие мимо безумной мелодии, внося свой мотив, словно разрезая звенящей металлом струной музыку, как острый клинок рассекает беззащитную плоть…
Кто ты, ранящий музыку – хирург? Палач?
Кто ты?
Сталь – в тело, и тела не стало, и сердце стало, словно разбилось, словно прежде не билось, словно не было…
***
Замирает божественная танцовщица на краю оборванной мелодии – вот-вот рухнет в пропасть, разверзшуюся за этим кровоточащим краем…
Дрожит последним аккордом, умирая, отобранная у танцовщицы последняя лира в лапах чудовища, сорвавшего последнюю маску.
- Помнишь, - ревёт чудовище, утратившее остатки человеческого облика, обращаясь к партнеру умирающей плясуньи, - я обещал убить тебя, Лиэй?
- Лучше бы ты убил меня, Пеан, - говорит оставшийся человеком, с ненавистью глядя на монстра, бывшего ему братом. – Зачем её?..
- Этот мир не для нас, Лиэй, - гремит голос чудовища. – Он – для вас. Понимаешь? Этот мир – для вас! Не бойся, брат… - просит монстр, шагая навстречу. – Не бойся.
Оно – страх. Оно – ужас. Кошмар, от которого не убежать, боязнь, которую не подавить…
Но что оно, прежде чем перестать окончательно быть братом твоим и стать твоим убийцей, сказало напоследок, Лиэй-бездарь?
- Не бойся, брат…
И человек, глядя смертному страху в глаза, говорит:
- Я не боюсь.
И – страх исчез, как не был, чудовище растаяло, словно наваждение, словно сон – и глаза открыты, и…
Танцовщица – прекрасная и беспомощная, - она всё ещё на том краю, потому что ещё догорает, стихая, последний аккорд умирающей лиры, ещё звенит, разрываясь, последняя упрямая струна, ещё живёт музыка…
***
И он танцует, танцует, танцует –
Танцует со сталью,
Танцует со смертью,
Дальние дали
Собою измерив.
И горизонта ему не хватит –
Танцует по краю,
Танцует за краем,
Танцует, танцует, танцует…
- Ещё! - просит она, смеясь и плача, но пряча предательские слёзы.
- Быстрее! – кричит она, захлёбываясь вихрем его движений.
И он – танцует, танцует, танцует… Только для неё – для неё одной. Он знает – её не станет, если он остановится, если прервёт танец хоть на миг. Он знает, что устанет когда-нибудь – но забывает об этом, не верит, веря в иное, в невозможное, несбыточное. И – танцует, танцует, танцует…
Она смотрит, не отрываясь, в восторге от его танца, от бешеного ритма готового разорвать его изнутри сердца. Его танец – её жизнь. Каждый шаг, каждое движение – он танцует для неё, чтобы она жила для него. И она живёт, и просит сквозь радостный смех и слёзы, которых он не должен видеть:
- Ещё! Быстрее!
И он танцует, танцует, танцует…
Где музыка?! И птицы сходят с ума, плетя из голосов немыслимую мелодию. И – сердце, сердце, сердце – бьётся, бьётся, бьётся… Его… Её…
- Ещё! Быстрее!
Свет! В лицо – солнце не жалеет лучей для этих двоих, для танца, который - жизнь.
Не оступись, парень. Не остановись – и она будет жить, смеясь и плача, следя за твоим танцем, умоляя, прося, приказывая, повелевая радостно и властно:
- Ещё! Быстрее!
И он – танцует, танцует, танцует…
Его танец – её жизнь…
***
Музыка стихла,
Ни тени прикрас.
Праздники прошли,
Нас догнали будни…
Праздники прошли.
Д.Ревякин "Праздники прошли".
- Ты – как солнце, - шепчет влюблённая девочка.
- Только – как, - отвечает тот, кого она любит, тот, кто всю жизнь учился любить, думая, что это лишь одно из искусств. Как стих, как песня, как танец…
- Я не спас её, - говорит он, глядя, как тает в лучах настоящего солнца совершенная красота божественной танцовщицы.
- То было не в человеческих силах, - утешает та, которая любит его, осторожно беря в свои его бессильно опущенные руки, заставляя его подняться, оторваться от земли, превозмогая усталость после невозможного танца.
А он, наивный слепец, всё ещё смотрит туда, где растаяло тенью, пропало без следа тело той, для которой он танцевал жизнь, думая, что научился наконец любить…
- Значит, я всего лишь человек? – оторвав взгляд от пустоты, окунается Лиэй в лучащийся радостью встречи взгляд юной Мелеты – той, которая любит его. Просто любит – как любят, не умея любить, как никогда не научиться.
- Ты – как солнце, - шепчет она, глядя только на него, словно нет иного солнца над ними.
- Нет, - вдруг понимает он, словно впервые увидев её. – Ты – как солнце…
***
А солнце с улыбкой следит за братом своим, скромно отворачиваясь ночью.
И звучат лиры, рождая мелодии прекрасные и несхожие, и поются песни, и читаются стихи, и мир кружится в танце, и драма сменяет комедию на сцене жизни, чтобы вновь уступить ей место, и радость познания порождает творчество, и возносятся к переменчивым небесам возвышенные гимны, и пишется история – и ничего нельзя проверить…
И в мире людей живёт любовь – та, которой нельзя научиться и научить, которой можно только дышать и жить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
