Демон пустоты

Лезвия листьев

Приехав в Ааре, я был счастлив.

Я ходил по нарезанным в запрещенном пространстве переулкам, натыкался на афиши неизвестных групп и полные незнакомцев кофейни, сканировал каждую мелочь, упивался мягким, притягательным ритмом города. Мелкий дождь размазывал картину, но от непогоды всегда можно скрыться в кабаке или булочной, забежать в кинотеатр или на выставку, оказаться в открытом подъезде с лепниной и старомодными номерами на дверях. Дождь - это плащ Ааре, бисерные нити, которые он разбрасывал передо мной в знак приветствия. Городок оказался так красив, что я не нашел в себе сил сердиться на дождь.

Наверное, все новички так реагируют. Меня поражал каждый балкон, на который слетала желто-оранжевая листва, любой всплеск в обвивавших октябрьский город речках, запахи - солода, масла в метро, кожаных сидений, пыльных пластинок. Я вдыхал Ааре, словно волшебный дым. Рисунок плитки на площади сам собой складывался в эйфорический взрыв. Стихи загорались в голове, сплетались в крепкую сеть, и я писал их везде, где только мог. Они будто выливались из меня без какого-либо усилия, иногда даже изумляя тем, с какой простотой это получается. После того, как обрисовал город в голове, я будто бы овладел им.

Мне, конечно, рассказывали, как это будет. Что я должен приехать и изучить Ааре, обойти его по границе, в центре, испещрить траекториями прогулок, поддаваясь случайным порывам, пока я не полюблю его, а он - меня. Так создаются стихи, заклинающие живые города и позволяющие избежать искажения, держать его на расстоянии. Так поэтами со времен Ахура Мазды создаются щиты от демонов.

Но одно дело - чьи-то красочные рассказы, а жизнь здесь, пылающие кроны Ааре, его еле ощутимая музыка превосходили истории, превращали их в так и не оконченные скетчи. Я с детства ощущал, что мои стихи не такие, как у остальных, что в них есть сила трогать сердце, но даже не предполагал, что эти навыки оценят настолько высоко. На соревновании поэтов в Стилпорте я дрался так, будто от этого зависела жизнь, но процесс совершенно поглотил, не было времени думать о том, что произойдет после победы.

Надзорный Кроули наблюдал за выходками новичка с пониманием и старческим сарказмом, который не слишком подходил такому крепкому мужику.

- Запомни одно, желторотый, - сказал он в первый день. - Как только заметишь что-нибудь странное - что угодно, пусть даже тебе почудилось! - сразу иди ко мне. Пока все в порядке, город стабилен, но мы должны быть уверены. Тут же чуть дашь слабину - и демоны начнут протекать сквозь трещины.

Как и все живые города, Ааре появился почти у границы очага искажений. После экспериментов Шенайда с параллельными измерениями и случившейся катастрофы живые города образовались в нескольких местах неподалеку от границы, где реальность окончательно теряла контуры. Нам показывали записи, где предметы вдруг начинают менять очертания, будто забыли, чем должны быть, а люди просто растворяются в воздухе. Живые города - дрейфующие картинки из другого времени или мира, которые останавливались только перед силой слов. Ааре не был окончательно завершен. Он отращивал по улице то там, то сям, но поэзия его укрощала. Он был ей вылеплен, и людям вполне хватало такого уровня достоверности, чтобы жить здесь. Демоны не могли просочиться внутрь, пока Ааре слушал мои стихи.

Я много времени проводил, забираясь в самые укромные места, чтобы сдержать их, запечатлеть в памяти и в тексте, упорядочить. Между мной и городом установилась связь, которой не было ни у кого из жителей. Да, многие приезжали в стабильные живые города, потому что их манили удобства, даже несмотря на риск, но вряд ли они ощущали молчаливое внимание, которое оказывал мне Ааре.

Так, окруженный всеобщим уважением и горящий нескончаемым любопытством, я проводил свои дни, каждый раз открывая что-то новое. Здесь были настоящие деревья, красно-желтые, тлеющие от прикосновений осени, - то, что осталось лишь на картинах! Гипнотическая красота, которую видят все поэты, совершенно обезоруживала. Эта влюбленность в новый, опасный мир, выглядящий таким покорным, лишила меня бдительности.

***

Мне кажется, все началось с птиц, но теперь уже трудно сказать. Они опустились на все еще зеленый парковый газон, испещрили его мелкими смешными головами, масляно-черными спинами, крапчатыми грудками, деловито ковыряясь в траве. Скворцы вечно налетают, словно стая бандитов. Я остановился понаблюдать, и тут они все подняли головы и посмотрели в ответ, а затем разлетелись в разные стороны, спиралью поднимаясь вверх. Это походило на черный цветок или гигантский котлован, затягивающее кружение снежинок в воздухе, но более направленное, более... упрямое. Город показал мне птичий вихрь не просто так.

По дороге домой я зашел в бар и искал слова, но так и не смог подобрать подходящие. На какой-то миг я полностью отключился от ритма жизни и провалился во внутреннюю пустоту, куда не проникало ни звука. Город как будто запустил передо мной юлу из скворцов, оставшуюся в памяти черным отпечатком, и теперь я безуспешно пытался поймать момент в сеть из слов. Провал, конечно, был мелким и малозначимым. Но так ли я хорош, чтобы создать неумолимый каркас сдерживания?

Затем был закат. Небо нередко выдает кровавые закаты, которые мнительным кажутся предзнаменованиями, но этот был другим - холодным, серо-розовым, словно старая, нанесенная на морозе рана. Облака пропитались тревогой и будто бы обращались прямо ко мне, излучая невыносимую тоску. Я тщился подобрать рифмы, которые смогут это описать, но вместо обычной власти ощутил себя пустым, будто давно заброшенный глиняный горшок. Я все слышал - до последнего звука, наблюдал каждый мазок, и все же оставался совершенно нем. Будто источник во мне пересох.

Такое случалось и раньше, однако во время поединка поэтов в Стилпорте я был так наэлектризован, что совершенно позабыл об этом сообщить. Когда на кону стоит возможность уехать из подземной дыры и отправиться в живую фантазию, собственные проблемы с творчеством не выходят на первый план. Это ведь нормально - иногда останавливаться, правда? Паузы делают происходящее после них более значительным.

Я поступил обычным для себя способом: сменил занятия, чтобы развеяться, позволил себе легкую влюбленность - и поделился соображениями с Риоко. Впервые за долгий период увлеченности Ааре я ощутил, что мне нужны друзья, а ведь раньше я в них не нуждался.

- Тео, ты такой необычный, - улыбнулась она. - Весь молодняк Ааре пытается писать стихи, но им до тебя далеко. Нет ничего странного, что иногда ты устаешь.

Я ушел раздраженным. Для жителей Ааре мои проблемы незначительны - просто ты творческий человек, думают они, а оттого так непредсказуем и странен. Пожирающие меня сомнения кажутся им мелким препятствием, тогда как я начинал ощущать в себе разрастающуюся дыру. Моя задача не просто писать огромную поэму, которую когда-то после будут изучать в Академии. Мне нужно сдерживать город от поступков, которые могут их в одночасье раздавить, быть воином Ахура Мазды, хлестать горящим кнутом метафор. Но что, если я не смогу?

Кроули наверняка знал об этом больше.

- Ты, желторотый, не забывай, что здесь не место для импровизаций. Оставайся в пределах классической эпики - и все будет хорошо. А отдыхать иногда нужно всем, - пожал плечами он, хотя глаза показались холодными.

И тут я понял, в чем дело. Ааре был красив, но эта красота как будто родилась из видения умирающего старика, из прошлого, которое никогда не вернется, подернутого фальшью улучшающих все воспоминаний. Он был буколической зарисовкой, пасторалью, акварельным этюдом с мягкими красками, мечтой простого парня вроде меня, а значит - мечтой предсказуемой, скучной, слишком простой. Тихий, уютный городок, в котором мало что меняется, сошедший со старинных изображений. Ааре прозябал в оковах певучей поэзии, в успокоении. Где-то под этой оберткой скрывался настоящий город, и мне стало интересно ее размотать. Высвободить то, что находится под ней, как должен делать настоящий поэт, раздирающий любые завесы и проникающий в самую суть....

Мысль так испугала, что я поперхнулся пивом. За последнее время голова оказалась полна такого рода соображений, но так отчетливо себе ситуацию я не представлял. Нельзя играть с городом, где живет множество людей. Я здесь не ради исследований, а ради заклятья.

- Ты уже целую неделю не писал ни строчки, Тео, - продолжил Кроули. - Возвращайся к своим обязанностям, иначе Ааре начнет чудить.

- Может, вам стоит отправить меня обратно? - неожиданно спросил я, ощущая в себе неожиданную слабину. - Вы уверены, что я подхожу?

- Уже поздно, черт тебя подрал! - вспылил Кроули, снимая маску приятеля. - Город уже привык к тебе, попробовал тебя на вкус! Ему нужна твоя поэзия - и ничья другая. Ты прекрасно установил контакт, и я не понимаю, зачем все портить. Вот твои таблетки из бункера, бери... Они помогают сохранять спокойствие.

Я взял пилюли, повертел их в руке.

- А кто-нибудь.... сходил с дистанции? Я имею в виду, кто-то из поэтов-заклинателей не выполнял свою задачу? О таком не говорили...

- Не было такого, - хмыкнул Кроули. - У всех случаются временные помутнения, таковы люди. Но поэт не может молчать долго, сеть выдерживает до его "возвращения".

Только теперь я понял, как мало знаю о живых городах. Почему их так увлекает поэзия, ритм стихов, что они замирают в одном состоянии, а не меняют их постоянно, как дикие города? Куда делись все легендарные поэты, чьи стихи мы изучали? Что случится, если поэт умрет?

- Кроули, я хочу знать, как город выбирает поэтов.

- Тебе ничего не нужно знать, - он потушил сигарету. - Скажу по дружбе: обычно неприятности начинаются, когда люди вроде тебя, которым полагается заниматься своим делом - и только, пытаются знать то, что предназначается людям вроде меня.

Он встал, надел плащ, висевший на стуле, и повернулся к выходу.

- Публика любит тебя, Тео. Иди напиши что-нибудь.

***

Каким на самом деле хочет быть Ааре? Вряд ли таким, как сейчас. В поэме не хватало остроты, свежести. Сейчас это просто кусок бабочки, застывшей в янтаре стихов.

У живых городов нет названий, они не останавливаются, а странствуют, где и как им угодно. Разве ради того, чтобы дать измученным выживанием людям ощущение надежности и счастья, стоит связывать город ритмом священной поэзии? Почему несколько тысяч людей важнее свободы неизвестного существа? Я подвергал критике каждую улицу, присматривался к домам придирчивым взглядом литературного брюзги.

Надписи на стенах, раньше казавшиеся следами забав смешливых подростков, мордочки животных, рекламы скрытых в переулках пространств или нанесенные краской радикальные граффити вовсе не были такими беспорядочными, как я раньше думал. Пересечения улиц будто подстраивались под ритм мыслей. Прогулка превращалась в невидимую музыку, сотканную из кадров, которые показывал мне Ааре. Золотистая рябь, поднятая ветром на желтеющей березе. Пролетающая под ногами бумага – может быть, чек; громыхает оторванный ветром железный лист на скользкой крыше. Кот смотрит пристальным взглядом, будто точно знает мои мысли. Все это к чему-то ведет, но я не понимаю цели.

В конце концов, я обнаружил сам себя в библиотеке за подшивками старых газет, но заметки в них были так же безобидны, как сам городишко. За чашкой кофе, принесенной библиотекарем, одиночество и бессмысленность тревог окончательно придавили к земле.

Может, пора принять таблетки? Тогда я точно ничего не напишу, мне нужна нервозная восторженность, из которой, словно из котла, я черпаю сияющие строки Ахура Мазды. Но, возможно, я перестану видеть вместо приятных мест картонные декорации, полные скрытого тлена. Фокус зрения будто сдвинулся на вещи, которые не приносят радости. Уже полгода я отлично справляюсь, но от былого счастья не осталось и следа.

- Ты становишься профессионалом, Тео, - сказал Кроули. – Профессионалы не бегают и не верещат, словно девочка, получившая на Новый год пони. Они просто отлично делают свое дело, структурируют мир.

Как бы то ни было, я себя профессионалом не чувствовал. Наоборот – я был самозванцем, и Ааре это знал, просто давал мне пожить здесь, поддерживал иллюзию. Пока.

Может, поэзия вообще не утихомиривает живые города? Может, они просто развлекаются, позволяя нам думать, что мы ими управляем? Испуг прочно укоренился в фоне мыслей. Я убеждал себя, что это просто страх новичка, не подготовленного к тяжелому грузу, и усердно вил нити поэзии, скрепляющие Ааре в единое целое. Однако любопытство толкало узнать значительно больше, чем мне полагалось.

- Мы закрываемся, - библиотекарь возник между темными стеллажами. – Я упаковал вам подшивку с собой, но обязательно верните.

Ааре... Люди с легкостью называют все, что видят, будто это само собой разумеется. Черта с два. Любые неведомые земли приобретают тоскливые названия, связанные с датами или мертвыми людьми. Сначала все признают, что это схематичное упрощение для удобства, но затем начинают верить, что чахлые имена действительно описывают предметы, страны, чувства.

Они могут назвать бескрайние долины именем доставшего всех короля древности или фальшивого святого, славного лишь тем, что тот не мылся годами. Эта наглая, самовлюбленная попытка овладеть всем вокруг через ограниченный, примитивный язык, попытаться превратить холмы и горы в абстрактную гладь карты, а затем поделить, всегда меня поражала. Раньше поэты писали, что нельзя продать небо. Они просто не видели бункеры, где у каждого свой клочок небес.

Насколько жалко это выглядит со стороны: таблички на бурной реке, одинаковые названия улиц в сотнях и сотнях уничтоженных городов, одинаковые названия населенных пунктов, животные, носящие имена исследователей, вирусы, названные в честь оплывших человеческих лиц. Битва с неведомым и беспредельное честолюбие – ничего больше. Почему-то я возненавидел название Ааре, а затем и людей, их непрекращающуюся глупость, уверенность в том, что их жизни стоят всего на свете, что выживание человечества – единственно достойная цель. Я застыдился произносить имя перед молчаливым, несущим невидимые волны городом.

Выйдя из библиотеки, я почти дрожал от странной ожесточенности, ненависти к тому, что считается нормальным, хотя со стороны выглядит глупой попыткой упорядочить то, что дико, яростно, неупорядочиваемо. Солнце почти село, и дома наклонились над улицей, заваленной желто-оранжевой листвой. В перспективе, в самом способе наклона крыш было что-то странное. Мимо промчалась девушка в синем пальто, забежала за угол. Некоторое время слышался стук каблуков, затем – только шорох вяло переворачиваемых ветром листьев.

Дома явно намекали, что я должен отправиться вдаль по аллее. Не знаю, как я это понял, но стремительно наступающие сумерки их меняли. Здания вытягивались и нависали, колебались, будто сделанные из темного желе, или устремлялись вверх черными копьями. Пустые окна корчились в попытках издать звуки, но застывали в схватках, так и не выдавив ни писка. Я следовал за своими чувствами и оказался перед открытой дверью в слабо освещенный желтым светом лампочки проход.

- Элвин, домой! – крикнула откуда-то справа женщина, подзывая сына.

Стоя на пороге подъезда, я колебался, сжимая перевязанную веревкой подшивку газет. Пустота, затхлый запах и ровным счетом ничего. Делать здесь было нечего, разве что кусок бумаги валялся на полу, помятый и грязный, словно выпал из мусорного пакета. Страница отчета, нотной тетради или неверно заполненного опросника, в которую завернули покупки. "Список необходимого на вечер в честь казни Сильвана Хо...»

Я поднял листок, разгладил его, прижав к стене, и попытался прочитать написанное. Вот уж не думал, что в этом милом месте устраивают вечера в честь казней.

Обрывок листа действительно представлял собой остаток списка, похожего на те, что делают перед крупной закупкой в магазине. В основном, там было перечислено продовольствие, выпивка, складные стулья, гирлянды, дрова и прочее барахло, подходящее для вечеринок на открытом воздухе, но также 20 книг под названием «Лезвия листьев» с пометкой на полях «Убедись, что собрала все». Может, кто-нибудь организовал пьесу – в Ааре полно театральных кружков, групп декламации и прочих развлечений в том же роде.

Присев на ступеньку, я закурил и расположил подшивку из библиотеки на коленях. Почему-то я был уверен, что в подъезд никто не войдет, так что стоит сыграть в игру еще немного. Мне нравилось название «Лезвия листьев», так что я поискал в подшивке упоминания об этом сборнике, а заодно о Сильване Хо. Ни слова о «Лезвиях листьев» я не обнаружил, а то, чем не можешь обладать, сильно будоражит.

Загоревшись в один момент, я переполнился стихами и начал торопливо записывать их на полях библиотечных газет, чтобы ничего не забыть. Я любил эти моменты – когда пустота исчезает, и ты вдруг переключаешься в пространство, где творчество дается легко, свободно, как дыхание.

Сидя на ступенях, я писал и писал, боясь лишь одного - что бумага закончится, а я не успею рассказать все, что вдруг увидел. На город опустилась ночь, а когда я вернулся домой, было уже утро. Засыпая прямо в одежде, я вдруг подумал, что вместо того, чтобы сдерживать город, поддался ему, стал героем чужого детектива, который не задумывал.

Город начал писать стихи про меня.

***

- Меня зовут Ноам, я молодой поэт-стажер, которого прислали познакомиться с живыми городами, - жизнерадостно протараторил светловолосый парень лет 20.

- Прекрасно, - я постарался, чтобы слово включало в себя максимум возможного равнодушия.

Глядя на «стажера», одетого в модное пальто, выбритого и пахнущего одеколоном, я вдруг понял, что забыл, когда в последний раз брился. К Риоко я тоже перестал заходить, а мыться каждый день начало казаться избыточным, ведь нужно было больше писать. Или думать о том, чтобы писать.

Наверное, паренек видел во мне загадочного отшельника или опустившегося одиночку, потому что изучал каждую складку на моих несвежих брюках с вниманием, которого они были явно недостойны. Я хотел верить в первый вариант, хотя был немногим старше Ноама, но посмотреть в зеркало все же захотелось.

Когда он ушел, я избавился от раздражения по поводу ненужного «помощника» с помощью бокала джина со льдом, и повернулся к Кроули:

- Кто такой Сильван Хо?

Прошло уже два месяца с тех пор, как я проснулся – и увидел, что испортил библиотечные газеты вещью, совершенно не похожей на поэзию. Вернее, это было больше, чем обычные рифмованные строки. Странно, что бумага не загоралась от такого накала, но необычная красота написанного не несла в себе смысла.

Структуры не было и в помине, ритм - слишком ломаный, образы чересчур смелые и пугающие. От них смердело сумасшествием, но в то же время там оставалась искра, электричество. Я знал, какова поэзия Ахура Мазды - она похожа на строительство трона небес, и изрисованные мной поля газет совершенно точно не были ей. Я написал нечистую поэзию. Наверное, стоило ее уничтожить, но я оттягивал момент.

Всему происходящему должно было найтись объяснение. Ааре пытался использовать человеческий язык, чтобы сообщить что-то, но я бездарным образом провалил интерпретацию, хотя честно бился над текстом.

Кроули дернулся, когда я произнес найденное в подъезде имя.

- Нет никакого Сильвана Хо.

Странно, но он не сказал, что его не было здесь раньше.

- А как на счет «Лезвий листьев»?

До этого момента я собирался высказать негодование по поводу того, что мне давали подпорку в виде хлыщеватого юнца, но движения бармена рассказывали о том, что Ноам – еще один тюремщик, который прямолинейным идеализмом укрепит цепи Ааре, не вмешиваясь в основную поэму. Ноам никуда не уйдет, сколько бы недовольства я ни проявлял.

Смена поз наливающего напитки мужчины совершенно точно свидетельствовала о том, что мое падение не осталось незамеченным ни Кроули, ни начальством из Стилпорта. Они обеспокоены и хотят отстранить меня от дел, но это займет время - город должен привыкнуть к новому поэту, чтобы переход не был таким болезненным.

- Похоже на название сборника. Но в Ааре совершенно точно нет книг с таким названием, - проговорил Кроули. - Где ты его слышал?

Я промолчал, как будто предмет разговора был неважен. В фигуре Кроули что-то изменилось, хотя я сначала не понял, что именно. Исчезла расслабленность, смешанная со скукой, и взамен ей пришла уверенность. Кроули точно знал, что собирается сделать, у него появился план.

- Тебе пора идти, Тео, - сказал офицер. – Соверши обход, укрепи сеть и не забивай голову глупостями.

Он будто хотел меня прогнать, чтобы я ушел из людных мест в отдаленные точки Ааре. Поджигая сигарету, я завис на пламени на несколько секунд. Ну конечно! Автор списка хотела собрать все оставшиеся тома "Лезвий листьев", чтобы их сжечь. Они казнили Сильвана Хо и уничтожили его поэзию, потому что та растревоживала город, так что я не был первым.

Покинув бар, я полностью уверился в том, что Кроули собирается меня убить. Сложно вычленить, что именно придало такую непоколебимую уверенность. Может, мокрые листья, прилипавшие к ботинкам, или неоновые вывески бургерных, на которых ломались буквы. Старуха на улице строго прищурилась, будто хотела ударить палкой. Мальчик скривил лицо и заплакал.

Быстро завернув в переулок, я так хотел избавиться от преследователя, что написал новую версию этой части поэмы. Улица превратилась в тупик, потом послышался визг тормозов, ругань водителя, ожидавшего увидеть привычный поворот. Ааре можно было перестраивать, а не только поддерживать в нужном жителям состоянии. Я мог писать его по своему вкусу, избавившись от чужих приказов, от мелочных ожиданий и рутины. Пусть небо станет фиолетовым, а вода – ярко-красной, пусть дороги совьются в лестницы, поднимающиеся прямо вверх, асфальт слезет с тротуаров, словно надоевшая шкура, и под ним окажутся цветы...

Меня охватил жар. Очертания близлежащих домов подернулись дымкой, перестали быть такими реалистичными. Я пал. Впустил в Ааре демонов.

- Его надо остановить, пока не стало слишком поздно! Пока мы не превратились в чудовищ! – голос Кроули за стеной вернул мне самообладание.

Как им удалось научить нас писать по шаблонам? Заменить лаву сладкой ватой? Разве не за это хвалили меня учителя в Стилпорте – за опасные метафоры, за клинки сравнений, за стремление к невозможному? За все то, что было запретно в клетке из жестких структур священных поэм.

Я бунтовал, глядя на нарисованный мной тупик, мгновенно воплотившийся в жизнь. Ааре хотел освободиться, и я тоже хотел. Я собирался изгнать всех жителей и остаться один, потому что живому городу не требовались набитые людьми дома. Ааре нужен был я.

Города влюблялись в поэтов, а те тащили за собой всех, кого могли найти, словно паразитов. Мне надоело служить надзирателем, я хотел стать учеником. Люди просто просочатся сквозь материю Ааре, останутся на пустом поле, совершенно изумленные, когда мы отправимся дрейфовать вдоль границы искажения.

Ааре начал двигаться, сминая старые улицы и выстраиваясь по новому образцу. Постоянство, устойчивость, неизменность приносились в жертву вечному движению. Жители растворились, а их место заняли существа, которых я не знал и даже не мог вообразить. Они трансформировались, как и все окружающее, и я обрадовался, что не придется их воображать одинаковыми, изменяющимися лишь по линии времени. Быть тюремщиком - постылая наука, так что пусть город сам научит меня тому, что я не знаю.

Но теперь, когда все разрешилось, осталось последнее важное дело. Я сел на скамью, бесконечно падающую в недра живого города, и достал из кармана томик «Лезвий листьев» Сильвана Хо.

Как я и подозревал, это была непревзойденная поэзия.

октябрь, 2017

Дьявол пришел во вторник

Не понимаю я этот ажиотаж вокруг смерти ради любви.

"Я умру за тебя!", - говорит один. "Я пожертвую собой", - кричит другая. А романтические песни послушайте - там же сплошные издевательства и самоуничижение. Каждая любовная песня то о преследовании, то о ревности, то об убийстве во славу, то о принадлежности другому, то о собственной ничтожности и жизни, швыряемой к чужим ногам. Странные это песни, переполненные истериками и зависимостями, но люди их превозносят и считают прекрасными.

Как покупателю душ мне это на руку, но народ мог бы за прошедшие столетия и призадуматься. Священники пытаются их образумить, рассказывая что-то о спокойной и светлой любви к ближнему, но кто слушает этих бедолаг?

Любовь и смерть, смерть и любовь. Превозносят соперничество за человека, будто он вещь какая. Думаете, дуэлянты размышляют, каково будет их пассии, когда она найдет два холодных тела на поле? Да черта с два. Никому из этих «влюбленных» не интересно мнение девчонки, когда в венах бурлит лишняя энергия. Это просто красивая вывеска, удобный повод, чтобы подраться.

Все юные только и стремятся, что найти кого-нибудь, ради кого можно сложить голову, будто жизнь не ассорти из чудес, а никчемная вещь, которую нужно побыстрее спихнуть. Конечно, они-то провозглашают, что отдают самое важное ради любви, но на деле там и гордиться-то нечем. Никто из них ничего не достиг. Только вылезли из гнезда, за спиной - пустота, но уже ищут, за кого бы положить голову, - за громогласного лидера или красивую деваху, которую бросят через два года, совершив кучу подлостей по пути.

Дело тут не в любви, а в том, что юные предчувствуют, как испохабятся, глядя на взрослых вокруг, и им хочется погибнуть раньше, чем это произойдет. А уж ради кого и каким образом - это дело десятое. Юнцы мечтают о горячей пуле в сердце. Они молодые, но не идиоты - отлично видят, что ожидает взрослых, поэтому стремление застыть в янтаре красивыми и свежими частенько приводит их ко мне.

Вот и эта стояла, сжав губы и протыкая глазами-стилетами. Красивая, но без попыток быть сексуальной картинкой, прямая, целеустремленная - и перепуганная. Длинное темно-синее платье закрывает тело с головы до ног, но от того только притягательнее. Поверх накинута темная курточка, светлые волосы убраны в толстый пучок на затылке, на пальцах - два толстых металлических кольца. Просто полосы металла, обхватывающие пальцы. Я не всматривался в душу, но внешний вид девчонки говорил - я сосредоточена, я готова ко всему, и кольца символизировали кастет. Она была готова - или ей так казалось.

Солнце уже зашло, улица торчков сияла неоном и рекламной подсветкой. Ноябрьский холод забирался под одежду, морозил пальцы.

Проклятый молодняк! Иногда даже хочется их развернуть назад, ведь никакого янтаря и момента на пике не будет. Им кажется, что они умрут максимум в 27, словно рок-звезды, потому что они особенные, но статистика неумолимо сообщает, что умрут они годам к 60, после американских горок скорбей, радостей и болезней - и это еще если повезет. Женщины, даже одинокие, живут дольше, и мало кто из них, даже очень ярких и сообразительных, особенный.

- Я хочу продать душу.

Эта не скрывается за туманными фразами, лепит правду в лицо. Я любил таких - прямых и дерзких, дев действия, а не дев мечтаний, так что склонил голову в приветствии. Отсалютовал, как салютуют уходящим на смерть гладиаторам. Это было правильно: раз уж решил, не мешкай.

- Ради чего ты хочешь пожертвовать юной жизнью? - я удивился, как устало звучал голос. - Надеюсь, у тебя есть стоящая причина, а не честолюбивые стенания или любовное блеяние, которое я слышу тут каждую неделю. Сил уже нет выслушивать одно и то же.

Она удивилась, я сломал высокопарный сценарий, но это полезно - вышвырнуть их из мира грез, напомнить, из чего состоит жизнь.

- Я хочу спасти князя Тьмы.

- Что?!

Раз лет в пять-десять кто-то все-таки меня удивляет.

Расступается череда беспринципных дельцов и жертвующих душой ради спасения своих бесполезных любовников, матерей, умирающих отцов или больных детей - и появляется что-то стоящее, что-то странное. Я пригляделся к девушке внимательнее. Проклятые идеалисты... То слетают с катушек, то находят в себе Иисуса, пытаясь спасать тех, кому это и даром не нужно.

- И зачем тебе это, дитя? Хочешь избавить мир от зла? Мечтаешь, чтобы страдания исчезли? - почти с сожалением поинтересовался я. - Чтобы закончились войны и дети больше не заболевали, да?

Ее реакция меня удивила - она рассмеялась. Смех у нее был полностью лишен опаски и жеманства. Деревенский, открытый, от души. Похоже, мое предположение показалось ей донельзя нелепым.

- Мир нельзя избавить от зла, это выдумка, - отсмеявшись, сказала она. - Мы рождены с изъянами, с ними и умрем. Адам с Евой совершили грех, за который приходится платить. И наш мир не райский сад, так что нет, этого я не прошу. Нельзя просить невозможного.

- А спасти князя Тьмы, значит, можно? И от чего ты хочешь его спасти? И существует ли вообще этот твой князь Тьмы? Или это никнейм твоего дружка?

Такие вопросы уже не показались пришелице забавными.

Она смерила меня оценивающим взглядом - недовольного взрослого мужика, уставшего от подростковых штучек, и закутавшегося в видавшую виды, тертую временем и асфальтом кожаную куртку. Щетина и свисающая с губы сигарета - последний штрих.

- Раз есть ты, человек, торгующий душами, значит есть и князь Тьмы, тут долго решать не надо.

- Ну хорошо, - покладисто кивнул я - Тогда тебе должно было прийти в голову, что именно он временно награждает тебя за продажу души. Не думаешь, если бы он мог сам себя спасти - от чего там, кстати? - то давно бы это сделал. Хоррор-фильмы должны были научить даже последнюю пропащую деваху, что подарки Сатаны искажены и неоднозначны. Или ты из этих, из невест Мэнсона?

- Что? - не поняла девушка.

- Ну, любительниц серийных убийц, подстилок глав культа. Которые хотят стать любовницами демонов и прочее в том же духе, - недовольно перечислял я. - Бедные чокнутые ублюдки. Но если хочешь, это можно устроить. Демоны существуют, детка.

Уголок ее губ дернулся от такой фамильярности. Кто бы она ни была, незнакомку хорошо воспитали.

- Но в таком случае вы разочаруетесь, правда? - вдруг грустно улыбнулась она. - Пойдемте, я угощу вас кофе. Холодно здесь до ужаса, да и выглядите вы не очень. Долго стоите, зябко.

Я удивился. Обычно люди торопились побыстрее получить черные подарки, а те трусы, что юлили, торговались и тянули до последнего, просто до смерти заговаривали зубы разной мутью. Девушка повернулась крепко сколотой на затылке ракушкой светлых волос, и мне захотелось до них дотронуться, до того ладно они выглядели. Подол платья струился вокруг ног, когда она переходила улицу, подняв плечи от холода.

Забегаловка на улице торчков не из тех, куда вы бы привели своих друзей, но кофе тут подавали, а пробирающий до костей ноябрьский ветерок остался за дверью. Красно-белая шахматка на полу выглядела сюрреалистически, все столики были красными, как и солонки с перечницами.

Официантка нацедила нам по стакану черного кофе - и мы сели у окна, из которого было видно место, которое я только что покинул. Что ж, если еще кто и придет, ему придется подождать.

- Не хотите еды? - поинтересовалась девушка.

- Я не ем.

Она подняла бровь, но я не стал распространяться:

- Итак, я слушаю.

В ярком свете кафе можно было как следует ее рассмотреть.

Она сцепила пальцы и медленно крутила одно из колец, на губах - ни следа помады, длинные ресницы, ровный нос. Строгость наряда придавала ей обаяние. Не думаю, что в двухтысячные я встречал на улицах так скромно одетых девушек, но выглядело это едва ли не вызовом. Официантка на нее пялилась. Три прядки выбились из пучка и лежали на аккуратных ушах, проколотых гвоздиками.

- Я...

Стоило ей открыть рот, как дверь кафе слетела с петель - и в кафе вломились три мужика в масках.

Свезло так свезло. В этом квартале ни дня без приключений не обходится - наркоманы постоянно убивают друг друга, отбирая последние крохи. Один из нападавших ткнул стволом в перепугавшуюся официантку, другой перемахнул через стойку и не дал ей нажать тревожную кнопку, а третий, жиробас в плаще, передернул затвор дробовика и пошел мимо столиков, проверяя, не хочет ли кто-то изобразить героя.

Девушка замолчала и уставилась на жирного, но я бы не сказал, что она перепугалась. Черт, надо было хоть имя спросить, а то завалят - и не успеешь заключить сделку. Протокол предписывал мне не дать ее убить, пока не подпишем договор, но я обычно ленился вмешиваться в ход событий. Выживают сильнейшие, ничего не поделаешь.

- Ложитесь, - шепнула она, сверкнув светлыми глазами.

- А?

Я был так громок, что привлек внимание жирдяя. Ему стоило заняться избавлением от следов неумеренного потребления шоколадных батончиков, а не ограблениями, но знаете, советов никто не слушает. У молодых задвиги одни, у старых людей - другие, но ни те, ни другие не прислушиваются к чужому опыту и житейской мудрости. Дальше события разворачивались по схеме, которую я никак не предусмотрел.

Девушка стиснула пальцы в молитвенном жесте и зажмурилась, пока молодчик в плаще орал и размахивал стволом, а его друзья очищали кассу и давали леща официантке. Она шептала что-то так тихо, что я не мог расслышать, но стол будто завибрировал. Мне стало больно дышать, легкие нашпиговали сияющим стеклом, а в голову будто ввернули сверло, состоящее из божественных гимнов. Красно-белые подмостки забегаловки оказались где-то глубоко внизу, а я вылетел прямо в сверкающую убийственную вату, дымясь, как входящий в атмосферу метеорит. По крайней мере, ощущалось это так.

Должен признаться, что я отключился, а когда пришел в себя, в забегаловке было чисто, уютно и ни следа грабителей. Даже лампочка не мигнула в предчувствии неумолимого. Не так должен выглядеть вечер в проклятой дыре, куда стекаются заблудшие. Даже прошлогодние сэндвичи на витрине наполнились свежестью и перестали напоминать образец с помойки. Официантка промокала потное лицо салфеткой, другие посетители ушли, а я лежал на скамейке рядом с девушкой, положив голову на ее колени, укрытые длинным, так заворожившим меня платьем.

Странно, что порядок событий я воспринял именно так - будто сознание возвращалось ко мне со стороны, опустилось на грешную землю с небес. Боль ушла. Щека ощущала девичью ногу, крепкую и теплую.

- Где эти человеческие отбросы? - я поднялся и прикоснулся к голове, разыскивая следы ударов. - Какого дьявола тут вообще происходит?

- Они ушли, - сообщила девушка. - Раскаялись в содеянном, никто не пострадал. Тебе было больно, но это из-за твоей работы. Извини.

- Кто ты? Как тебя зовут? - я был несколько ошарашен.

- Я Сира, - сказала она - и улыбнулась.

Клянусь, в этот момент что-то случилось.

Золотистое облако ласковых пылинок окутало все тело, улыбка девушки осветила самый далекий и мрачный уголок мира. Ноябрь растаял и превратился в цветущий май, о котором я давным-давно позабыл.

- Что ты такое?

- Я Сира, дева. Бог порой отвечает на мои молитвы. Я безгрешная, представитель Господа на Земле, как ты - представитель Сатаны, собиратель душ, - сказала она, прекратив улыбаться и чертя пальцем по столу. - Ты ведь не думал, что небеса не заглядывают сюда. Я тоже хочу знать твое имя.

- Вряд ли я смогу тебе его сообщить, - я вздохнул и отхлебнул холодного кофе. – Черт, ну и дрянь! Я человек, но так давно занимаюсь сбором душ, что уже забыл, кто я, какой век на дворе и как меня зовут. Пусть будет Абигор, мне всегда нравился этот негодяй.

- Ты человек, Ронан. Лучше оставаться человеком. Имена демонов напоминают о том, как они несвободны.

Ронан? Неужто меня так звали? Может, пару сотен лет назад, когда я был таким же желторотиком, как Сира сейчас. Хотя кто знает, сколько ей лет? Я почувствовал себя бесконечно потрепанным и изможденным по сравнению с сосредоточенной девушкой, баюкающей в красивых руках кружку.

- Отлично, - я подошел к стойке и взял бутылку виски, плеснул себе в стакан и сел обратно. - Твоя безгрешная душа - хороший предмет для сделки, Сира, но я обязан спросить, чего ты хочешь добиться. И какого дьявола слуге Бога продавать свою душу? Ты что, рехнулась? Если ты считаешь, что твоя чудесная, чистая, как первый снег, душа позволит Люциферу освободиться от жизни в аду и умереть, то ты облажалась. Продать душу - жутчайший грех из всех, который перечеркнет все твои старания. Ты провалишься в ад сразу после исполнения желания. А может быть - и до этого.

- Никто не пробовал, - пожала плечами Сира. - К тому же я отдаю душу для хорошего дела.

- Я смотрю, в тебе горит дух естествоиспытателя, - хмыкнул я. - Ты из тех, кто считает, что психопатов можно изменить, а избивающий детей старик - просто жертва обстоятельств и нуждается в спасении? Тогда у меня для тебя плохие новости.

Сира посмотрела на меня, словно на идиота, и должен сказать, ощущение было неприятным. Не хотелось в свете этих глаз выглядеть глупцом и невеждой, хотя когда прежде это меня заботило?

- Для человека, покупающего души, ты слишком недружелюбен, - сказал она и опять улыбнулась. - Так бизнес не ведут. Тебе нужно на курсы, что ли, сходить.

Я выпил еще виски, пытаясь вернуть профессиональную гордость. Отменный улов, повелитель будет счастлив, но я отчего-то тянул. Видно, контузило ее странными молитвами.

- Ты ожидаешь вежливости от слуги дьявола? Тогда вот тебе первый урок - сегодня сделки не будет. Все тело ноет от твоих божьих штучек. Невозможно думать!

- Еще один день я могу подождать, Ронан.

Ругаясь, как сапожник, я вышел прочь из кафе и отправился домой, в унылую одинокую конуру. Боль от неуместных воспоминаний, которые воскресила ее молебная бомба, делала жизнь невыносимой.

***

Дьявол пришел во вторник. Это произошло вечером следующего дня, когда я сидел за столом и курил, размышляя о своей жизни.

Размышлять, в общем, было не о чем - вереницу лет я делал одно и то же. Покупал души, подписывал договора, а вечером падал в постель и заставлял воображение крутить самые соблазнительные видения. Дьявол одарил меня способностью получать все, что я хочу, в неотличимых от реальности грезах, и я пользовался возможностью на полную катушку, пока не звонил полуденный будильник.

После звонка я кое-как ставил тело под душ, запуская автопилот, и дальше оно нехотя, но неумолимо несло меня в красно-белую кафешку завтракать. Иногда я отклонялся от плана и заходил за угол, в другую забегаловку, где делали неплохие пироги с зеленью и рыбой, но обычно слишком далеко я не стремился. Все, что мне требовалось, находилось под рукой, а в голове скрывался источник развлечений, которому другие могут только позавидовать.

Дьявол сидел за моим столом, и у него был отличный костюм. Он выглядел стильно, если не обращать внимания на огромные волосатые копыта, торчащие из штанин, и если ни за что не смотреть выше шеи, где развевался мрак, из которого формировались зловещие рога, и горели злобные глазницы.

Комната вокруг него сминалась и чернела под властью нескончаемого, концентрированного зла. Тело в его присутствии теряло всякую крепость, ты превращался в кусок дрожащего, перепуганного желе, в котором не осталось воли к сопротивлению.

Я его ждал. Не каждый день кто-то из праведников хочет продать душу, так что дьявол хотел знать, почему я мешкаю. Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, что ему ответить. У меня не было ни одной причины затягивать дело, я мог управиться тем же вечером - и все-таки именно упрямым и необъяснимым избеганием я и занимался, изобретая разнообразные поводы, чтобы не выходить на улицу и не встречать девушку с древним именем. Мне настолько не хотелось ее видеть, что молчаливая, тугая сила сопротивления возникала даже перед лицом Сатаны, хотя обычно ты бежал исполнять его волю с прискоком.

Дьявол ничего не говорил, а просто заставил встретить взгляд огненных дыр, через которые сочился ад со всеми грешниками, пытками и бесконечной болью. Это зрелище действовало на людей гораздо лучше любых слов.

Содранные шкуры, штыри в головах, пыточные комнаты, зацикленные травмы. Убийцы и палачи в обычной жизни вполне могут предложить незадачливым жертвам длительные страдания, но рано или поздно измученный человек отправляется к праотцам, и власть палачей над ним растворяется, как дым. Но дьявол намекал мне на то, что в нашем распоряжении - вечность изнеможительной боли, к которой нельзя привыкнуть.

Это впечатляло. С другой стороны, я уже продал душу, так что все равно отправлялся именно туда, в пекло, когда закончится мой срок службы. Внезапно мне в голову пришло, что дьяволу нечем меня напугать, но он шевельнул жутковатой рукой, покрытой когтями, и издал звук, похожий на смесь волчьего воя, болотного бульканья и коровьего рева. Так он смеялся.

Этим смехом дьявол сообщил, что разница все-таки была - одно дело попасть в ад обычным слугой, а другое - разгневавшим повелителя, нерадивым неудачником. Последний за вечность познает все разновидности садистской фантазии повелителя. Я буду умолять о пощаде и мечтать вернуться в благостные видения в первый же день. Я вздохнул. Человек слаб.

- Я сделаю все, как полагается, - пообещал я. - Молитвенная атака сделала меня вялым, но я соберусь. Она никуда не денется.

Спасти князя Тьмы? Сейчас, парализованный ужасом и распластанный на стене могучей властью жуткого существа, я не мог представить ни одной возможности как-то повлиять на дьявола.

Когда-то он был Люцифером, ангелом-повстанцем, но все меняются - и люди, и ангелы. Все, что с нами происходит, необратимо, и существует определенная черта, после которой изменения нагромождаются и переходят в нечто качественно иное. После этой черты никто уже не возвращается, все становится другим.

Может, Бог и способен творить чудеса, но я его никогда не видел. Никто не может вернуться в невинность после того, как проделал такой огромный путь, а дьявол изучил все ступени зла, прошел по каждой, овладел наукой подлости, предательства и злобы в совершенстве. Сира могла выдумывать что угодно, но я знал дьявола значительно ближе и стократ дольше, чем она. Глупая, глупая девчонка.

Дьявол наверняка читал мои мысли, но это мысли жалкой букашки, которыми легко можно пренебречь. Он швырнул меня пару раз об обшарпанные стены для острастки и прочистки мозгов, а потом исчез, оставив густой, почти влажный запах серы.

***

Стоит ли говорить, что после визита дьявола я долго не мешкал. Помыл волосы под краном в раковине, кое-как их высушил, натянул чистый свитер, но больше не усердствовал - это не к лицу мужчине. Джинсы, куртка, сигарета, щетина - вот и все, что нужно, чтобы покорить девушку. Я не мог отговорить Сиру, но если она передумает сама, придраться будет не к чему.

Взглянув на свое отражение, я понял, что вряд ли в ее вкусе - жесткий взгляд, круги под глазами, неулыбчивый, какой-то усохший рот, словно у мумии. А, да к черту. Я щелкнул пальцами - и магия дьявола придала лицу тот слащавый лоск, что обожают молодые девчонки.

Шатаясь по улице, я надеялся, что она не придет, но Сира появилась. Самое запоминающееся в ней - прямая, быстрая походка, стелющийся по ветру подол.

Я видел много юных девушек с большими глазами, заканчивавших шлюхами, наркоманками, стервами и аферистками. Истории потери невинности до зубовного скрежета похожи друг на друга. Девушка-розовый куст переживает падение, лишается своего дневника с засушенными листьями, уроков пианино и плакатов с единорогами в постели какого-нибудь пропойцы или пижона. Потом, если она не дура, девчонка понимает, что в этом мире лучше отрастить когти, клыки и яд, либо превратиться в ничтожную липучку, которая прячется за тем, кто уже это сделал. Это происходит каждый день в каждой стране. Даже захочешь уследить, не уследишь.

Я сам одурачивал таких пачками. Но у Сиры нет единорогов и плакатов с симпатичными певцами на стенах, ее взгляд не затуманен пеленой сказок и идеалов. Она больше похожа на старых натуралистов, которые бродили по полям и лесам, измеряли крупными шагами горы, забывали есть, занявшись исследованиями с микроскопом. Почему она не выбрала другого продавца? И почему мне есть до этого дело? В моей работе быстро забываешь об остатках сочувствия, эмоции уплощаются, пока вместо переживаний не остается голая пустыня.

- Вижу, тебе удалось выспаться.

Она едва скользнула взглядом по моей маскировке.

Проклятье, Сира видела сквозь мои ухищрения, даже их не замечая. Внезапно мне стало стыдно, и я опешил, столкнувшись с чувством, которое мне уж никак не полагалось. Да что за дьявольщина творится? Такое ощущение, словно мне вернули душу, и это... довольно мерзко.

- Тебе лучше не затягивать, Ронан, - Сира ответила на незаданный вопрос. - Чем больше мы общаемся, тем сложнее тебе будет принять решение. Люди рядом со мной хотят быть лучше. В них пробуждается доброта, стыдливость и великодушие. Вскоре сила раскаяния нахлынет на тебя огромной волной. Если ты не хочешь с ней встретиться, лучше подписать договор прямо сейчас. Я готова.

Светло-серые глаза Сиры, кажущиеся прозрачными в ярком свете лампы, посмотрели с надеждой на то, что я не буду артачиться. Она слабо пахла шампунем, пахла.... домом.

- Дьявола спасти нельзя, - выдавил я, ожидая, что пол подо мной провалится - и я попаду в ад с доставкой. - Увы, ты не первая. Было много амбициозных людей, вообразивших себя жертвенными агнцами. Их жертва не действует, потому что их ведет не сострадание, а гордыня, глупость, самоуверенность. Поскреби их маленько - и найдешь еретика, который хочет поменять порядок вещей. А за это на небесах по головке не погладят. Раз в сто лет кто-то такой объявляется, но заканчивает в котле.

- Я искала в себе следы этих чувств, но не нашла, - сказала Сира. - Я думаю, что вечное проклятие - слишком серьезная кара для того, что поднял мятеж. Мне хочется, чтобы все стало... ясным, правильным. Чтобы пытки закончились. Чтобы ад стал не нужен. Мне не хочется, чтобы люди варились в котлах или чтобы бывший ангел управлял пытками целую вечность.

Странно, но эти фразы падали, словно листья осенью, и были такими же естественными. Ни следа экзальтации, никакого пафоса. Просто ход вещей, установленный Богом, - все лучшие порывы заставляют тебя столкнуться с многократно превосходящей силой, чтобы разбиться в лепешку.

Сира просто делала то, чего не могла не сделать, - хотела исправить несправедливость, вот только несправедливости - фундамент этого мира.

За это я его и ненавидел, могущественного Бога. Кажется, потому и продал душу, когда был таким же бунтарем, - подумал, вот тебе, проклятый старик! Кто ж знал, что Дьявол такой же обманщик. Я всегда верил, это просто плохой пиар, но иногда слухи не врут.

- Ну вот, видишь, - я торжествующе затянулся, получая странное удовольствие от мучительной боли внутри. - Ты уже споришь с Богом! Дескать, этот могучий старец совершил ошибку. А знаешь, что случается в этой бинарной системе с теми, кто сомневается?

Я сделал театральную паузу, позволив ей додумать картины наказания.

- Ну и не забывай вот что: за прошедшее время дьявол из наказанного ангелочка стал самым настоящим королем Тьмы. Церковь накачивала его устрашающими фресками и байками до предела, и теперь он просто не может исчезнуть из мифа, потому что тогда вся система вины, наказаний, молитв просто рухнет. Ты пойми меня правильно - ты очень сильна, судя по тому, как меня крутит, но Дьявол тебе не по зубам. Он разрывает таких на части, даже не поперхнувшись.

Она подняла бровь, но было очевидно, что в таких терминах она о ситуации не размышляла.

- Но почему так? Почему наши самые чистые порывы оказываются бессмысленными? - мне нравилось, что Сира не теряет присутствия духа.

Каждому бы такой привычный к испытаниям пуританский характер.

- Это ты не у меня спрашивай, спроси у своего Бога! - рассердился я. - Как же вы достали! Чего вам не хватает в жизни? Проклятые идиоты...

Сира была чертовски хороша в своем деле. Она не лгала на счет того, что дальше будет сложнее. В мой скупой мир уже ворвалась красота, грязный переулок заполнился неслышной музыкой света. Кто бы мог подумать, что этот закоулок между пип-шоу и лавкой с сигаретами, залитый медицинским неоновым светом, может выглядеть так, будто его снимают для нуарной обложки.

Мерзкая дыра стала стремительно обретать какое-то обаяние за счет настроений, которых я с успехом избегал уже добрую сотню лет. Да что там - старый торчок Стэнли, сующий всем в нос свою изъязвленную руку, проковылял мимо и улыбался беззубой улыбкой - дескать, привет, чувак! - вместо того, чтобы пытаться спереть пару банкнот. Ужасное зрелище.

На лице Сиры появилась обеспокоенность, и это дико раздражало. Это было слишком личным, неуместным, никто не должен так смотреть на других. Ее вид тоже претерпевал изменения в моих глаза - светлые, острые скулы прорисовывались четче, будто края бумажной фигурки, в губы возвращался цвет, светлые волосы обретали блеск и мягкость. Хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока она не замолчит и не убежит.

Я забрался за пазуху и впихнул договор безгрешной девчонке в руки, потянулся за острой ручкой, лежащей во внутреннем кармане. Перо-стилет, очень удобно. Прокалывает руку до крови моментально, а потом остается только подмахнуть свое имя. Раз - и ты уже можешь получить дары князя Тьмы, после которых наступает изжога.

Многие считают, что после продажи души их жизнь стала чудовищной, но мне было не так уж и плохо.

- Поторопись, мой хозяин не любит ждать. Скоро ты с ним познакомишься - ну, или его лучезарные перья вознесут его к небесам за счет твоей потрясающей жертвенности. Можешь к моей спине приложить, чтобы не тащиться в кабак. Делу время.

Я протянул ей острое перо, Сира сжала его в пальцах и задумалась.

Так мы и стояли добрую минуту, создавая пробку на бульваре торчков: Сира смотрела то на меня, то на перо, а я курил и ждал, пока внутри проклевывались запретные ростки сожалений и жалости.

- Прости. Твои глаза говорят, что я заблуждалась. В них столько боли...

Она вернула мне перо, ласково и мимолетно пробежала пальцами по моим волосам - и помчалась прочь, сверкая низкими каблуками из-под длинного платья.

Сира, безгрешная дева, наверняка ведомая стыдом и виной, ощущением едва не совершенной ошибки, - всеми теми чувствами, которых я с удовольствием лишился вместе с душой. Ангелы ее простят, они любят сложные натуры, борющиеся сами с собой день за днем. Какая-то часть внутри хотела увидеть ее снова, но таким, как она, лучше не приходить в район торчков и шлюх. Каждому свое место, каждому свое дело. Я со своим сегодня не справился, но вряд ли слуги дьявола должны быть безупречны. Никто от нас такого не ждет.

Скажу честно - лучший способ добиться того, чего вы хотите, от молодых идеалистов - запретить им это делать. Но наоборот тоже работает: если собрался отговорить их от чего-то, навязывай изо всех сил, делая вид, что это единственно возможный выход. Как ни странно, они сразу призадумаются, так ли эта сделка хороша.

Договор я предложил, перо дал, меня не в чем винить, хотя кого я обманываю... Свалю сумбур в голове на божественное вмешательство, которое хуже проказы, хотя еще лет сто торговли душами мне светило без всяких сомнений.

Я купил выпивки и вернулся в свою конуру. До 12 ночи оставалась пара часов, которые я собирался посвятить пьянству.

"Я умру за тебя!", - говорит один. "Я пожертвую собой ради тебя", - кричит другая. Все куда-то торопятся, как будто и без того не окажутся в могиле несколькими десятками лет спустя. Зачем, спотыкаясь, бежать туда, куда и так вскоре попадешь?

Хочется остановить их, чтобы не сгорали, словно мотыльки, без всякого смысла, ведь стоит им через пару лет взглянуть на человека, из-за которого сыр-бор, - и они даже не поймут, чем были очарованы, а идеалы и идеи, которые сегодня кажутся такими верными, очень скоро потеряют весь шарм. Но нет, каждому хочется застыть в совершенстве, совершить поступок, который впечатает жалкую букашку в вечность.

Мне проще - я не подросток, а Сиру я вряд ли еще увижу, поэтому я как следует глотнул из стакана. Внутри горело желание противопоставить себя чему-то неизмеримому, чему-то по-настоящему могущественному. Выйти с пистолетом против гигантской армии, сразиться с титанами, которые могут раздавить в лепешку одним вздохом, и желание казалось неподдельным, а сила - бесконечной.

Часы пробили 12, и я сразу ощутил знакомый смрад за моей спиной.

- Я ждал тебя, господин. О, я был сегодня чертовски плохим парнем.

Тристан и король.

Король ничего не чувствовал уже много лет.

Жонглеры бесполезно тратили время, пытаясь его развеселить, но он давно забыл, что значит веселиться. Тяжело сидел он на своем троне и вглядывался в лица музыкантов, думая, что они молоды, а он стар, что развлечения для молодых, а он уже забывает, как нужно на них отвечать. Он не хотел пить, не мог танцевать, почти ничего не слышал и больше всего жаждал смерти.

Мимо его сощуренных глаз чередой проходили цветущие танцовщицы и искусные музыканты, колдуны заклинали свирепых зверей и вызывали грохочущую бурю. Иностранцы из самых разных городов рассказывали о своих секретах, певцы исторгали из глубин души хрустальные слезы баллад, наездники драконов виртуозно резали небеса. Все это было красиво, но за долгие годы душа правителя огрубела. Он все изведал – и все ему давно наскучило. Ничто не могло коснуться сердца старого короля.

Мало кто из придворных мог понять, какое это бремя – жить так долго. Иногда король жаждал врага, который прислал бы к трону наемного убийцу, чтобы закончить бесконечные, заполненные усталостью дни. Именно о таком визите и мечтал старый правитель, наблюдая за докучливыми попытками придворных вернуть на его уста радостный смех. Не веселья хотел король, а только покоя.

Вот и в этот день он медленно шагал по залу через коридор расступавшихся в почтении придворных, тяжело волоча обшитую золотом и мехами мантию. Нелегко дается каждый шаг, когда жизнь потеряла вкус. Тяжелая корона своим богатством гнула голову к земле. Все было так, как всегда, - и все же не так.

- Тристан… Ах, Тристан… - шептались придворные.

Чужое имя бежало по дворцовому залу шелестящей волной. Так же почтительно расступались перед королем придворные, и все же по-другому. В настоящем достоинстве нет торопливости, а в их движения проникла несвойственная двору суета. Им хотелось вернуться к зрелищу.

- Тристан… - дышали этим именем они.

Идя к трону, король ощутил слабое клокотание ярости в своей груди. Пусть все склонялись так же, как прежде, но их умы больше не принадлежали королю. Из последних сил поднявшись по лестнице и обвиснув на высоком троне, он поднял голову и взглянул туда, куда смотрели все остальные. Очередной менестрель ожидал знака, чтобы начать музыку, но ни тени почтения не было в нем. Не наглецом предстал новый трубадур, была его голова склонена, как и полагалось, и все же принадлежал он лишь сам себе.

Он отбросил со лба волосы, горящие, будто алое вино, и коснулся струн старой лютни, которую давно считали подходящей лишь для детских забав. Непокорный, вольный, каким не дано было уже стать королю, запел Тристан. Король смотрел на трубадура – и впервые за долгое время возжелал шелковистого вина и сладкого винограда, он забыл о мертвящей скуке и вспомнил о тоске, о яркой, словно кровь на снегу, жажде того, что нельзя получить. Жар опалил его лицо, ревность к беспечности Тристана уколола душу.

Много музыкантов видел король, но не приводили к нему таких, как Тристан. Он был порочным трубадуром, либертином, полным жизни и желаний, и его вольность оскорбляла каждым движением обычаи двора. Певец двигался, словно молодой Дионис, никогда не ждал рукоплесканий, не кланялся и не ловил восхищенных взглядов. Глубокий, низкий голос трепетал под звуки давно забытого инструмента, выпускал из темниц жажду неистово испить жизнь. Слушатели сжимали пальцы, но их надежды были обнажены. Проникновенный голос Тристана чуть дрожал, заставлял тело расцветать комками горячих роз. Маски придворных трескались, из их глазниц вылетали стрелы раскаленных взглядов.

Музыка лилась безбрежно и бесстыдно, лаская кожу, а Тристан откидывался назад, пот блестел на груди, кое-как прикрытой шелком самой простой рубашки.

Это было непристойное зрелище, ведь непристойна пышущая энергией молодость в глазах старика. Это была грубая, смущающая красота, невыносимая своей простотой. Тристан был притягателен множеством лиц, одно из которых казалось великолепным, другое же - изломанным и исполненным тоски. Лютня в его руках заговорила, ожила, будто иссохшая долина, которая расцвела после дождя. Многих могучих волшебников видел король, сотни заклинателей облаков прошли через этот зал, но лишь Тристан показал ему подлинное волшебство.

- Кто позвал тебя? – король швырнул в пол бокал с вином. – Что он делает здесь?

Музыка оборвалась. На середине сломался аккорд. Затихли в страхе и изумлении придворные, следя за тем, как расплескивается пугающими кляксами на ступенях вино.

- Кто позволил тебе играть? Кто разрешил тебе показаться в моем дворце? – вскричал король. – Пусть он больше никогда не появляется здесь!

Страшен был гнев старого правителя. Будто демон раздирал ему грудь, пламенели глазницы, тяжело билось сердце, обуреваемое жадностью. Как же хотел король этой юности, этих алых волос, этой свободы, этого голоса! Как же хотелось вышвырнуть трубадура вон, сбросить его со скалы, не видеть его больше никогда!

- Никто, - произнес в скованном тишиной зале Тристан, и эхо обернуло короля бархатом. – Никто не звал меня, король. Я сам пришел в твой замок.

- Вон! – крикнул король. – Убирайся вон, чертов менестрель!

- Я уйду, - трубадур чуть склонил голову. – Но ты уже голоден, король. Ты позовешь меня снова.

Лютню трубадура сломали пополам, а его самого унизительно вышвырнули прочь, но улыбка Тристана, опутанная алыми кудрями, разбила в тот вечер немало людских сердец. Многие придворные вспоминали непокорные темные глаза. Никто не пел, как он, и никто не мог его приручить.

Что ж, бродяге легко сохранить достоинство – если он упал, то поднимется, отряхнется и пойдет дальше. Так и поступил Тристан, унося с собой сломанную лютню. А что делать королю, если он потерял лицо?

Никогда еще старый правитель не выходил из себя, никогда еще его не мучила такая ярость. Королю отказала выдержка, с трудом удавалось молчание, он снова стал гневлив и вспыльчив. Эти чувства застилали старику глаза, и он не видел, что впервые за долгие годы походка стала тверда, рука снова взялась за меч, разогналась в жилах кровь. В зале рыцарей снова раздается звон стали – король вспомнил вкус войны. Придворные шепчутся за спиной, но что ему их бессильный шелест.

Каждый вечер на площадь у дворца приходит Тристан. Плавным движением он снимает с плеча, едва укрытого рубахой, старую лютню, пробует струны, выпуская на волю ласковый перезвон. Любой другой выбросил бы инструмент, познавший неудовольствие короля, но Тристан непостоянен во всем кроме музыки. Безнадежно разбитая лютня терпеливо склеена настоящим мастером, будто ничего и не случалось. Трубадур садится на оставшийся от дневных торговцев чурбак, отбрасывает волосы с лица, встряхивает пиратскими серьгами.

У лютни теперь сварливый нрав, она резко вскрикивает от движений пальцев музыканта. Струны плаксивы, но все нипочем Тристану. Улыбаясь, он прикрывает глаза, первые звуки срываются с губ - и время перестает идти. Все, кто проходил мимо, забывают о делах, замедляют шаг. Доводилось им слыхать достаточно песен от музыкантов, желающих монетку. Были среди тех певцов и хорошие, и похуже, но никого, подобного трубадуру, который поет лишь для себя.

Невыносимая скорбь стискивает сердце, пока голос парит, оторвавшись от земли. До чего же больно слышать что-то столь нескованное, столь крылатое, но и сладко тоже. Песни Тристана будят голод по полной, неистовой жизни, развеивают обманные занавеси, оставляют наедине со скрытыми, обнаженными мечтами. Мечтательно поет Тристан, создавая невесомые арки мелодий вольно и непринужденно, и слова всегда лишь о свободе.

Слезы текут по морщинистому лицу старого короля. Он стоит у окна, прислонившись спиной к стене, чтобы никто его не заметил, и алчет юности, которую снова вспомнил. Ветер, забываясь, играет рыжими волосами Тристана, солнце золотит его кожу. Как же беспечно молод он, как непринужденно босая нога отбивает ритм на теплых камнях. Многие бы заплатили золотом, чтобы позвать его к себе, но нет справедливой цены за восторг, которые дарят пальцы трубадура.

Каждый день приходил Тристан на дворцовую площадь, будто заключив со старым королем неразрушимый пакт, хотя прежде его не замечали ни в постоянстве, ни в преданности. Ни разу старик не покинул замок, но ни разу и не пропустил вольные песни молодого певца.

Вечером последнего дня недели, когда все улеглись спать, Тристан пришел под окна дворца, а король покинул свое убежище и вышел на площадь. Никто не нарушал их уединение, площадь опустела, город будто вымер. Гнев в душе короля улегся, осталась лишь печаль. В тишине струны лютни играли опасный напев, вызывающий воспоминания о былых страстях и ошибках, а голос рыжего трубадура окутывал в мягкое покрывало.

- Целую неделю ты играл для меня, Тристан, хотя мне не достало смелости попросить, - печально произнес старый король. – И никогда прежде я не слышал ничего прекраснее. Скажи, что привело тебя в мой дворец?

- Слухи говорили, что уже много лет король сидит взаперти, не способный ощутить жизнь на вкус. Что он так долго отдавался войнам и заботам, что позабыл все остальное, а потом забыл и то, что раньше помнил. Никто не мог пробудить усталого старика, и даже кинжала убийцы ему не дождаться, ведь его слишком любит народ. Говорят, ты стал настолько глух, король, что не можешь расслышать поступь смерти. Никогда раньше не слышал я более трагичной истории.

Тристан замолчал, грудь его приподнялась от тяжелого вздоха. Ни одного чувства не мог он утаить - и не хотел этом учиться.

- Я пришел снова научить тебя слышать. Теперь ты слышишь, король? Прислушайся.

Старик вдохнул прохладный вечерний воздух – и тот ощущался свежим, как никогда прежде. Пусть становилось темно, но алые волосы трубадура и блеск камней в его ушах король видел отчетливо и ясно. Запахи дыма из таверны за стеной щекотали его ноздри. Холодная пряжка пояса, инкрустированного золотом, холодила руку. Слышал ли он? Печальный голос Тристана разбивал сердце усталого правителя своей неизбывной молодостью.

- Я мог убить тебя в гневе, глупец, - слабо улыбнулся старик.

- Что ж в том такого? Распутник окажется за решеткой. Пират утонет, его корабль тоже пойдет ко дну. Разбойника наверняка обокрадут, - пожал он плечами, очаровательный в своем бессердечии. – Так ты слышишь? Раз так, я буду петь.

И он начал играть, озаренный лучами луны. Бледный свет целовал губы трубадура, и он пел в одиночестве, отдаваясь музыке так полно, что смотреть на это было невыносимо. Король сидел на камнях, и ему казалось, что кто-то невидимый танцует под музыку. Сильные пальцы музыканта мчались по струнам, и чьи-то еле слышные шаги вторили его волшебной песне. Король теперь слышал все очень ясно, и шаги смерти, очарованной алыми прядями трубадура, он тоже ощутил. Но та не торопилась, подождав, пока Тристан закончит свою песню.

Когда же музыка завершилась, упал замертво старый король, а Тристан отправился дальше, пропав без следа.

ноябрь 2018

Ворожеи не оставляй в живых

Подростком я мечтал стать поэтом, похожим на демонического Рембо, лиричного выдумщика Аполлинера или тонущего в экстазе, феерического Уолта Уитмена. Пока я носился, опьяненный медом поэзии, никто мне не рассказывал, что поэт остается частью крохотного сообщества, членов которого обыкновенные люди считают откровенными бездельниками и чудаками. Все в моей семье повторяли, что стихи никто не покупает, но я переводил это как "стихи не покупают такие же болваны, как вы". Когда правда открылась, давать задний ход было уже поздно.

Обычно, столкнувшись с реальностью, люди уходят из поэзии в большой мир, где стихи становятся необязательным хобби, о котором не расскажешь коллегам, чтобы не засмеяли. Я же решил стоять на своем и подрабатывать, где попало, вспоминая битников, испанских певцов-повес и американских могучих бродяг, а в перерывах брался за любую работу для поэта. Закончилось все тостами для дней рождений на сайтах фриланса вперемешку с переноской мебели, работой барменом и просиживанием штанов в странных исследовательских архивах, где живут привидения.

К бедности, когда ты молод, привыкнуть нетрудно. Гораздо сложнее перестать испытывать приступы ярости от обыденного представления о поэтах. Ты представляешь себе Байрона на судне, несущемся к неизведанным странам по ледяным соленым волнам, тяжко стучащим по борту. Ты видишь Блеза Сандрара кисти Модильяни, странного и недосягаемого. Для большинства же людей поэт - это человек, рифмующий поздравления на открытках, придумывающий тексты к прилипчивым, словно грязь, песенкам или просто бесполезный дурак, не нашедший себя в жизни. Безработный, бесхребетный бездельник с плохой стрижкой и ветром в голове.

Думаю, если бы мне сообщили, что большая часть моего заработка будут составлять деньги за сочинение зажигательных рифмованных речевок, редактура плохо переведенных текстов песен для азиатских дорам и написание текстов для инди-групп, я бы крепко подумал прежде, чем связывать с поэзией свое будущее. Хотя нет, я лгу. Один раз я пробовал трудиться в офисе - и позорно сбежал, даже не забрав трудовую книжку. Есть что-то устрашающее в необходимости сидеть в небольшом кабинете с несимпатичными тебе людьми восемь часов подряд.

Так или иначе, а мой худосочный, но вдохновенный сборник "Туз теней" купило всего 14 человек. Редактор в издательстве только развел руками и сказал, что поэзию обычно читают другие поэты, но покупают они еще реже, чем читают, так как у них нет денег. Хотел бы я оспорить его заявление, но я и сам за последние прочитанные стихи не платил, потому что быть голодным трудно. Сборник хайку я, например, спер с книжной распродажи – из чистого озорства, магии момента. Зазор между мечтами и реальностью оказывается так велик, что воспетая многими романтиками меланхолия при мыслях о том, где взять деньги, приходит моментально.

Поэтому, когда я увидел, что писательница ищет поэта для создания заклятий внутри детской книжки, я невероятно завелся. Что угодно лучше поздравительных открыток. Да и, если подумать, заклинания в стихах могут быть странными и необычными, притягивать читателя и запоминаться надолго, заставлять мечтать... Вы всё поняли верно - я совершенно отчаялся, поэтому уцепился за подкинутый судьбой шанс, словно клещ.

Когда заказчица решила встретиться, я не удивился. Женщины любят иметь дело с кем-то, кто им понравился, даже если речь о бизнесе. Им не по душе, если стихи про жизнерадостных ящерок и бегемотиков для цветастой книжки в 50 страниц напишет кто-то неопрятный или злой, хотя я не понимаю такой разборчивости. В эпоху электронных связей можно было ограничиться звонком по Скайпу.

Вместо этого пришлось накинуть старомодный замшевый пиджак на футболку “Joy Division”, чтобы создать впечатление богемного шика, привести себя в порядок и приехать в небольшое кафе к центру, прикидывая в уме, сколько же придется заплатить за кофе. Я не был уверен, что на карте осталась нужная сумма, а заказать что-то из вежливости придется. В остальном я не беспокоился: я был молод, красив и силен, как Кухулин, так что рассчитывал на симпатию со стороны заказчицы, которую представлял доброй пухлой тетушкой. Может, я и небогат, но личное обаяние - иной тип капитала, порой позволяющий перекрыть недостаток основного.

В кафе "Cool story" я раньше не бывал. Оно находилось за католической церковью, в переулке, где чудом сохранились старые городские здания с вылепленными тут и там совами. Птицы смотрели на город с высоты странным грустным взглядом, и туристы кидали в них монетки, чтобы поймать удачу. Такие необычные скульптуры или лепнину на доходных домах можно найти тут и там по всему городу, словно знаки. Я любил такие осколки старины, совершенно около них забываясь. Легко было представить, что я человек из времен, в которых не было ни социальных сетей, ни торговых центров, ни надоедливых мобильных телефонов, а мужчины еще ценили красоту шляп.

В переулке никого не было. На доске объявлений за церковью вкрадчиво шуршала отклеившаяся с обоих нижних уголков афиша органного концерта. Перед кафе висел фонарь в мозаичной подставке, разноцветные лучики света окрашивали дорогу перед дверью радужными полукружиями. Я вошел внутрь под нежные звуки колокольчика, осмотрелся.

Внутри кафе оказалось очень маленьким, но вытянутым, как половина бублика. Столики располагались по периметру округлого здания, в центре находилась стойка с кофе, рождественскими пряниками и ореховыми пирогами. Посетителей было мало: за дальним столиком пила кофе молодая парочка, парень и девушка делили между собой кусок аппетитно выглядящего кекса с изюмом, а недалеко от входа, около алькова с книгами на обмен, сидела шикарная женщина лет 50.

Женщин в возрасте очень легко разделить между собой по тому, забрасывают ли они свою внешность. Большинство полностью отдаются семейным обязанностям, поэтому внешнее отходит на второй план, забывается. Моя мать на молодых фотографиях выглядела стройной веселушкой, но узнать ее на тех фото смогли бы только те, кто давно был с ней знаком. Возраст размыл черты лица, подбородок перестал быть четким, потерявшись в мягких складках, годы отпечатались на лице однозначно и неумолимо, а при выборе одежды речь стала идти об аккуратности, а не о красоте. Время жестоко и к мужчинам, но все-таки к нам взгляд не так требователен.

Незнакомка была сухощавой и очень суровой. Блестящие черные волосы спадали на плечи вышколенной волной, алая помада без ложной стыдливости подчеркивала губы. Ее лицо не пыталось скрыть возраст, но стиль женщины делал его особенностью, а не провалом. Она знала себе цену, и это ощущалось во всем: в том, как уверенно она сидела, в том, как держала книгу худыми длинными пальцами. Это чувствовалось в больших темных глазах и строгом костюме из хорошей ткани. Властность в ее облике наводила на мысли о руководящей работе, но для этого женщина казалась слишком красивой, словно постаревшая актриса или модель. Непривычная яркость выглядела экстравагантно, хотя не настолько, чтобы быть неуместной.

Неужели это и есть писательница? На секунду я замешкался, но потом подошел к столику и поздоровался.

- Вы Алиса Ветер?

Незнакомка подняла глаза от книги и ответила профессиональной, отстраняющей улыбкой.

- Все верно, - она отложила книгу, это был томик Лотреамона. - А вы Нестор Ли, поэт? Рада видеть настоящего поэта. Я читала "Туза теней", он очень интригует. Необычный выбор тем и несомненное мастерство.

Голос оказался низким, с благородным призвуком, словно у дикторов или певиц. Может, ей много приходилось разговаривать, но я даже не предполагал, что детские писатели могут так выглядеть и вести себя. Мы оба скрывались за псевдонимами, которые теперь казались неуместными и избыточными.

Неожиданно я смутился. Какая-то взрослая леди в возрасте моей учительницы старших классов читала "Туза теней" да еще нахваливает его... Я выпал из контекста и растерялся. Алиса воспользовалась этим, чтобы указать мне на стул напротив.

- Прошу вас, Нестор, - продолжила она. - Поэзии, как и театру, постоянно предрекают смерть, но люди не меняются. Им нужны иллюзии, зрелища и заклинания, чтобы забыть что-то важное или его вспомнить. И поэты как раз похожи на заклинателей. Поэтому я уважаю таких, как вы, - несгибаемых, немодных, приносящих в мир красоту могучих саг, дерзновенность исследователей, откровенность настоящих трагиков. Одна нужная строка - и из глаз потекли слезы или раздался смех, люди растроганы или разгневаны. Слова дают поразительную власть.

- Над детьми? - закашлялся я, став ее фанатом после такой речи.

- И над ними тоже, - усмехнулась она. - Но хочу вас предупредить: моя книга для непослушных, любознательных, мрачноватых детей. Для тех, кто ненавидит вечеринки и любит страшные сказки. Мне в детстве постоянно читали истории про пушистых кроликов и принцесс, дожидающихся принца. Мне же нравились другие истории - леденящие, захватывающие, пугающие сказки про призраков и чудовищ, про вампиров и неодолимые опасности.

Ее глаза сверкнули, голос потеплел.

- Хорошо вас понимаю, - согласился я. – Сказки и без призраков довольно жестоки. Вспомните сборник русских сказок - сплошные смерти и непривычная логика. Только ребенок может воспринять ее всерьез без ощущения несправедливости и безумия.

Сев, я оказался внутри шлейфа духов Алисы. Горячий мох, немного дерева, чуть-чуть нарцисса, желтизна янтаря - никаких тебе фруктов и цветочков, которыми пахли мои девушки. Она несколько раз моргнула в ответ на мои попытки щегольнуть умом и кивнула:

- Да, в старых сказках есть архаичный языческий дух. Им неведома современная справедливость и нравоучительность. Они рассказывают о силах, которым такие категории незнакомы. Вот такую книгу я и хочу написать. А вы мне поможете.

- Что вам нужно? - я заказал черный кофе и снова взглянул на нее.

- Книга - это сказка о ведьмах, которые накладывают несложные, но губительные проклятья на людей. Форма заклятья - издевательский стишок, в котором в общей форме описывается, что случится с жертвой, - Алиса рассказывала очень внятно, доходчиво. - К сожалению, я не могу сама написать стихи. Таким талантом я не обладаю, а мне бы хотелось, чтобы заклятья звучали устрашающе и загадочно. Читатели должны ощутить интерес и сомнение. Но самое главное - стихи должны быть простыми и певучими, словно старые заговоры.

- Может, у вас есть примеры того, на что это должно быть похоже?

Собственный голос показался мне чересчур угодливым. Алисе хотелось нравиться, а из-за разницы в возрасте и ее манер я чувствовал себя так, будто сдаю экзамен.

- Конечно, я пришлю вам дополнительные материалы, если мы придем к соглашению, - сказала она и откинулась назад. - Но я хочу быть уверена, что вам интересна книга. Что мы находимся на одной волне. Понимаете, мне нужен соавтор, а не просто исполнитель.

Я напрягся, но старался сдержать волнение. Она оперлась спиной на спинку стула и следила за тем, что я предприму, но меня таким не проймешь. Я тоже отлично умею принимать позы и оказывать нужное впечатление, но тема никак не приходила в голову. Нужно что-то простенькое, но что заклинать?

- Топчут ноги серый камень...

Алиса подняла бровь, но я смотрел в окно, сосредоточившись на ускользающей мысли.

- Топчут ноги серый камень,

Силу он хранит веками,

Тянет облако к земле,

Горизонт отяжелел.

Ветер севера могучий,

Распори же с силой тучи,

Снег покроет камни эти,

Холоден, пушист и светел.

Алиса усмехнулась. Тема ветра должна была ее задеть.

- Слишком похоже на детскую считалку, но в общих чертах ты понял верно. Только знай - ведьмы не рисуют пасторальные картины, они заставляют природные силы дать им то, что те желают. Они угрожают, вымогают, выпрашивают, дурачат. Но давай проверим, сработает ли это, дружок, - смена ее тона и резкий переход на “ты” меня покоробили.

Но женщина предпочла не заметить мое недовольство, расправила спину и посмотрела в окно.

- Топчут ноги серый камень, силу он хранит веками, - угрожающе зашептала она, сливая фразы в одну, ускоряя темп.

Я открыл рот, чтобы спросить, что происходит, но Алиса понизила голос до страстного шепота. В ее странном поведении было что-то завлекающе непристойное, и я не мог его прервать, чтобы не устроить сцену.

- Тянет облако к земле... Горизонт отяжелел...

У писательницы оказались задатки актрисы. Легкие, безобидные строчки, произнесенные ее голосом, приобретали странный вес, она будто притягивала небо вниз, вцепившись в воздух рукой с острыми, покрашенными алым ногтями. Мне стало холодно – от двери потянуло сквозняком.

- Ветер севера могучий, - громко приказала она, заставив парочку, поедавшую кекс, обернуться. - Распори же с силой тучи! Снег покроет этот город, пусть придет ужасный холод!

Концовка была другой, но должен признать, что к ее стилю декламации она подходила лучше.

Я поспешно глотнул из чашки, чтобы не комментировать происходящее. Алиса Ветер снова откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и разглядывала меня так внимательно, что хотелось провалиться сквозь землю. Ладно, я готов потерпеть эксцентричность заказчика, если он как следует заплатит. Писатели постоянно живут в придуманном мире, иногда забывая разницу между воображаемым и реальным, когда погружаются в книгу. Кто я такой, чтобы осуждать чужие странности? Может, ей нужно пропустить текст через себя?

- И что теперь? - скептически поинтересовался я.

- Теперь мы немного подождем. Не хотите ореховый пирог, Нестор? Я заставила вас приехать, я угощаю. Разделим вместе хлеб.

Неистовая и грубоватая карга куда-то пропала, вернув холодную, деловитую даму. Я не понял, чего именно хочет дождаться писательница, но если вы считаете, что я отказался из чувства гордости или неудобства, то ничего подобного. Мой лозунг - бери от жизни все, ввязывайся, храбрись.

Мы некоторое время поговорили о книге, об обычаях, в которых разделение пищи с гостем является очень важным, а затем девушка с кексом громко воскликнула: "Смотри! Смотри!". Я по инерции посмотрел в окно - и увидел, как с неба падают первые снежинки. Сначала они двигались бесконечно медленно, создавая мягкую завесу, а затем начали слипаться в крупные хлопья, покрывая дорогу белым покровом. Первый снег вошел в город тем вечером, помогая мне получить работу.

- Будем считать это хорошим знаком, - Алиса встала, оставив меня и недоеденный пирог. - Я готова с вами поработать, Нестор. Детали отправлю по электронной почте.

Не успел я ответить что-то подходящее случаю, как за заказчицей хлопнула дверь. Снег завалил следы, как будто ее и не было никогда, но на столе лежало несколько тысяч аванса.

***

Следующую неделю я провел за перепиской с Алисой Ветер и чтением книг, которые она мне присылала. Имитировать архаичный стиль заговоров не так просто, как кажется, - в них не всегда присутствовала рифма, но образность заставляла присвистывать. Особенно в старой магии поражала несовременная, нутряная и эгоистичная жестокость. Любовные заклятья просили ветер разорвать живот возлюбленного и вместо печени и сердца вложить тоску по девушке, проклятья же так и вовсе заставляли мурашки бежать по коже грубой откровенностью и злобой. Строчки свивались в змеиный ком, все начинало прыгать перед глазами.

«Из избы выйду не дверями, со двора не воротами, выйду я черным окном, пойду я темным лесом, там пни да коренья, там грязь и раздор», - читал я в книге Алисы, пытаясь представить, как это должно звучать в стихах. Имитировать древнюю ненависть или нутряные страсти было тяжело, но это раззадоривало. Я наскакивал на заклятья снова и снова, словно кусачая собака; пробовал разные ритмы, даже шептать себе под нос начал, чтобы понять, складываются фразы или нет. Впервые за долгое время я действительно писал стихи, пусть и странные, пусть и отталкивающие.

Критические замечания Алисы и ее внимание к строгой стилизации мне импонировали. Впечатлить ее оказалось тяжело, похвалы выдавались скупо, но все же она согласилась сотрудничать, и теперь я старался исправиться, выдать что-то особенное. Следующим заданием писательницы стало стихотворение, в котором ведьма проклинает юношу, заставляя его стать ее вечным слугой. Сильный образ. В этом мне виделось что-то средневековое, так что я оторвался от книг и позвонил Моне. Если кто-то и даст внятный совет, то она.

Раньше мы встречались, и смогли расстаться друзьями - просто разошлись, будто связывающая нас нить безболезненно распалась. Мона писала диплом по магическому мышлению европейских Средних веков и иногда до сих пор читала лекции для студентов первых курсов, так что я рассчитывал на помощь. Я объяснил ей суть работы, и она вздохнула.

- Проклятье? Хм… - пауза длилась долго. – Пользоваться магией в прежние времена означало продать душу дьяволу. Даже рыцари, которые пытались пользоваться безобидными бумажками с бессмысленной белибердой, чтобы не умереть в бою, считались еретиками. Так что теперь ты тоже еретик на пути к Сатане.

Она тихо, еле слышно посмеялась.

Мона обожала юмор, который понимала лишь она сама. Она не нуждалась в собеседнике для того, чтобы получать удовольствие от шуток, и источниками смеха обычно служили те, кто не разбирался ни в истории, ни в философии, ни в искусстве, поэтому нормально она общалась только с узкой сектой таких же глубоких гуманитариев, как она сама. Я не до конца отвечал ее требованиям, но пока мы были вместе, она сдерживалась.

- Да, я вступил на тропу зла, - согласился я. - Посоветуешь, как качественно проклясть невинного юношу, чтобы заработать денег на пропитание?

- Почему бы и нет, - Мона отхлебнула невидимый напиток. – Тут все зависит от того, к какой традиции обращаться. Ты хочешь европейскую традицию или нашу? Держись лучше корней, так атмосфернее. У меня мурашки по коже от старых русских заговоров и ворожбы, от всех этих домовых и жутких полуночных обрядов.

Она открыла невидимую мне книгу, и я слушал, как Мона листает страницы. То, что она сразу нашла подходящий запросу том, казалось совершенно логичным. Когда я жил у нее, то ощущал себя лишним среди груд книг, не имеющих системы. Она, разумеется, существовала, но ее сложное устройство понимала только Мона, поэтому она не терпела, когда кто-то перемещал книги из одной стопки в другую. Самое интересное, она всегда знала, в какой из куч какая книга находится, хотя со стороны они представляли собой хаос.

С другой стороны, только Мона запросто могла начать искать талмуд про средневековых ведьм, не вдаваясь в подробности и не тратя время на то, чтобы расспрашивать, зачем это понадобилось. Она считала, что если взрослый человек что-то просит, значит этому есть веская причина. Из-за такого отношения к людям ей пришлось урезать круг общения до тех, кто действительно руководствовался в просьбах важными причинами, а не тратил ее время зря.

- Если хочешь сконструировать проклятье или заговор, то они состоит из пяти частей, - наконец сказала она. - В первой описываешь, что делаешь, во второй идут желания, цель. Дальше как в любой магии рисуешь символический образ действия, а затем ссылка на авторитеты – кого ты привлекаешь, чтобы проклятье имело силу. Потом эффектная закрывающая кода – и все.

Я ничего не понял и потянулся за бумажкой.

- Мона, погоди… Мне нужно все записать. Что такое кода?

- Последний яркий аккорд. Та-да-ам. «Да будет слово мое крепко, как камень, нерушимо, как скала», в таком духе. Ты подберешь образы пожестче, если нужно, - она замялась. – Это не моя специализация вообще-то. Ты хотя бы представляешь, насколько необъятна история Средних веков даже в рамках одной страны? А уж в русской специфике я плаваю тотально.

- Я представляю, но больше у меня знатоков прошлого в друзьях нет, - начал раздражаться я. - Все эти части должны идти друг за другом?

- Нет, необязательно. У каждого колдуна свой стиль, - она опять усмехнулась сама себе. - Поищи собственный почерк, поэкспериментируй, почитай книги про старорусскую ворожбу и гадания, а мне пора.

Мона положила трубку. Она умела уходить по-английски, не затягивая. Именно так она и попросила меня уйти, когда поняла, что я все больше пропадаю вне дома и ищу приключений. Мона считала, что была самым лучшим приключением, и никакого пренебрежения не терпела. Иногда я скучал по запаху ее лохматых волос и полному шкафу темных строгих рубашек.

Я скачал пару книг по русской ворожбе и засел за материалы. Найти свой стиль, выстроить его на основе чужих жутковатых заговоров, выбрать лучшее, отбросив дурное, - да, это я могу. Если верить источникам Моны, я был неофитом на пути к Сатане, так что стоило постараться.

***

Я утонул в море одержимости, обретя давно отсутствующую уверенность, непробиваемую целеустремленность. Трудно сказать, почему я из кожи вон лез со стихами-заклятьями, но наличие сложной, не решаемой с наскока задачи вдыхало в каждый новый день азарт и свежесть. Мне нравилось работать над чем-то, имеющим смысл. Время внезапно освободилось от мусорных занятий и превратилось в чистую, широкую полосу, которую можно отдать под нечто значимое. Ничто кроме работы не запоминалось. Я ощущал себя занятым профессионалом - не кем-то, кого мотает по жизни, словно клочок мусора, а человеком, вносящим свой вклад в мир.

У каждого из нас полно возможностей изучить целые области знания, но мы предпочитаем отдыхать, заполняя время чем угодно вместо того, чтобы потрудиться. Алиса избавила меня от мук безделья, подарив четкие дедлайны и конкретные задания, не прощающие подхода спустя рукава. Ко мне взывали черные леса, куда не проникает ни луча света, я крался за углами темных избушек. В них жили необъяснимые, чуждые существа, с которыми можно договориться лишь с помощью жертвы или принуждения.

Звонки от приятелей я отбивал, потому что хотелось поскорее закончить дело. Стоит отвлечься - и я потеряю неожиданную жилу вдохновения, идеальный распорядок.

Я оказался целиком захвачен книгой Алисы Ветер, необычными поворотами истории, загадочными требованиями, но главное - ритмами, образами. Я мечтал быть Бодлером, романтическим певцом цветов зла, но превратился в шамана, который гнет неистовую и ненавидящую человека природную бездну, создает из нее предметы, вытряхивает из нее нужные события под негодующий рев. В работе с заклятьями была опасность, я легко ее представлял. Я топил корабли, отбирал здоровье, заставлял людей гореть нездоровыми страстями вместе со странствующими ведьмами из истории Алисы. Детские истории закончились.

Звонка в дверь я никак не ожидал и легко его проигнорировал, захваченный порывом, но так же легко отбросить дублирующий его, надоедливый вопль телефона уже не смог. Чья-то целеустремленность ничуть не уступала моей. Посмотрев в глазок, я понял, в чем дело. Мона. Мона никогда не сдается.

- Нестор! Открывай, черт бы тебя подрал!

Я открыл дверь. Мону вот так, во плоти, я не видел давно. Волосы собраны в неаккуратный хвост, брови все такие же лохматые, как я помню, в уголке рта - легкая усмешка. Только теперь она походила не на недовольную, заспанную дриаду, выглядывающую из куста, а на героиню «Макса Пэйна», в честь которой себя назвала. Спокойный взгляд, длинное пальто, руки торопливо стаскивают перчатки. Она ненавидит мерзнуть, но лишнюю одежду ненавидит тоже, поэтому начинает расстегивать пальто уже с подъезда.

- В чем дело? Я занят.

- Дело в твоих родителях, Нестор, - она раскрыла дверь и прошла внутрь, заставив посторониться. – У них не вышло тебе дозвониться, и они решили, что ты попал в беду, вот и попросили проверить, как ты тут. Присылай им сообщения, что ли, раз в месяц. Я попросила их удалить мой телефон, чтобы не оказываться в такой неудобной ситуации, но они вряд ли послушают. Родители вечно делают, что хотят.

Она присела на стул в прихожей, пошевелила ногами в узких джинсах, а потом уставилась на меня. Женщины обычно дозируют взгляд, будто распределяют его по всему телу, чтобы не казаться навязчивыми, грубыми. Мона никогда не боялась показаться грубой, поэтому смотрела прямо в лицо, спрашивая взглядом, какого черта ей пришлось сюда тащиться.

- Ты выглядишь вполне здоровым. Хотя и похудел килограммов на пять, - прокомментировала Мона. - Почему ты не выходишь из дома целый месяц?

- Что? - не понял я.

Вот теперь она стала более внимательной и осторожной. Осмотрела снова, но уже как врач или человек, оценивающий уборку квартиры чужими людьми. Потом, сделав про себя выводы, Мона расширила радиус сканирования и включила в него мою квартиру. Я невольно следовал за ее взглядом и отмечал то же самое, что и она, - упаковки от заказанной на дом еды, брошенные то тут, то там, темнота, нарушаемая только отдаленным сиянием монитора в комнате, исписанные листки в самых неожиданных местах.

- Видимо, заказ с ведьмами тебя так захватил, что ты забыл обо всем вокруг, - озвучила мысли она. - Но месяц? Вряд ли стихи требуют такого неусыпного внимания. Что-то случилось?

Я хотел рассердиться, выказать недовольство, но ее визит был чем-то из ряда вон выходящим, поэтому я попытался понять, какое сегодня число. Цифры в правом углу компьютера показывали, что с момента встречи с Алисой Ветер прошло чуть больше месяца. В зеркале отражалось давно не бритое сероватое лицо. Я попытался вспомнить, когда в последний раз выходил на улицу, но место воспоминаний занимал падающий снег за окнами кафе.

Мона молча наблюдала за моими метаниями, но в конце концов не выдержала:

- Ну, что скажешь?

Я не знал, что ответить. Нестерпимо хотелось завершить неловкий разговор и вернуться к делу. Мылся я, судя по всему, несколько дней назад, поэтому начал стесняться присутствия Моны. Она была слишком деятельной и свежей, словно пришла из другого мира.

- Все нормально. Ты меня отвлекаешь, —сказал я как можно менее подозрительно.

- Покажешь, над чем работаешь? – спросила она.

Отказаться было бы странно. Я гордился тем, что сейчас делал, - непривычный, но захватывающий проект.

Так Мона оказалась невероятно близко к моим стихам. Они выплеснулись далеко за границы монитора, захватив всю комнату. Я рисовал на полях своих заклятий, захваченный новой реальностью, хотя не брался за иллюстрирование с первых курсов университета, когда мне пришло в голову, что пора отбросить все лишнее и посвятить себя слову.

- Проходи.

Присутствие Моны проявляло основную ноту последнего времени - одержимость. Девушка выглядела лишней, словно детектив, пришедший в место обитания сумасшедшего. Без детектива все имело смысл, все складывалось, но теперь не было возможности восстановить скрытые связи, потому она их разметала.

Мона взяла несколько листков, скользнула по ним глазами, аккуратно положила на место. Эта аккуратность была самой чуждой частью ее поведения.

- Ты написал то заклятье про захват души юноши? - поинтересовалась она, чтобы разрушить тишину.

- В тот же день, когда тебе звонил, - я поразился, какая гордость звучала в голосе. - Сделал хитрую сборку из разных заговоров, получилось очень зловеще.

- Я даже не подозревала, что ты можешь так отдаваться работе.

- Мне просто прежде не попадалось ничего стоящего.

- Позвони родителям.

Мона вышла из комнаты, похлопав меня по спине. Странный жест, нечто среднее между дружеским похлопыванием по плечу и поглаживанием спины бывшей любовницей.

Я снова остался один. Она сама закрыла за собой дверь, та захлопнулась с резким щелчком. Минуту я думал, не стоит ли прогуляться и посидеть в кафе, но потом снова сел за компьютер.

***

Что-то разбудило меня посреди ночи. Я потерял счет времени, ложился и вставал не тогда, когда диктовало солнце, а под влиянием усталости - и только. День и ночь потеряли обыкновенный смысл, отдалились. За окном шумела автострада, пробиваясь даже сквозь стеклопакет. Деревья расчертили стену тенями ветвей. Лежа в кровати, я ощущал странную легкость и свободу и начал понимать, что со мной что-то не так. Память освободилась от образов из чужих книг и подсказала, что я не выходил из дома два месяца.

Я принял душ, сделал себе чашку кофе, пробираясь сквозь сложенные тут и там распечатки и упаковки от пиццы, сгреб мусор в огромный мешок и вышел на улицу. Фонари разгоняли пустую темноту, город спал – ясная, тихая зимняя ночь. Холодный и свежий воздух ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью, словно освободившийся из тюрьмы заключенный.

Тонкий слой снега похрустывал под ногами, будто подчеркивая каждый шаг отдельным штрихом. Я добрался до реки, посмотрел на неровную темную полынью, в которой дрожала искаженная полная луна, и понял, что с Алисой Ветер пора завязывать. Что бы во мне ни включилось в ответ на ее проект, заполнив место смысла жизни, наступила пора перестать вести себя, словно странный затворник, и вернуться в мир. Но когда я спрашивал себя, почему до сих пор сидел дома, в ответ возвращалась непонятная пустота. Этому не находилось внятного, убедительного объяснения, как будто причины и не было.

Полчаса походив по ночной набережной и успев замерзнуть, я вернулся в квартиру. Воздух застоялся, и я распахнул окно, чтобы выветрить дух склепа и холостяцкого одиночества. Но сколько здесь накопилось бумаги! Сколько же стихов я написал для Алисы в непонятном сосредоточенном умопомрачении? Ответ меня поразил - сотни. История чата показывала сотни отправок, сотни самых разных стихотворений, коротких и длинных, на самые разные темы. Зачем ей все это? Что за чертовщина творится?

Мне стало страшно. Чат мигал десятками неотвеченных сообщений от приятелей и Моны, я пролистал только последние. Она проверяла меня каждые три дня с помощью безобидных вопросов – и я каждый раз отвечал. Весьма сдержанно, но достаточно, чтобы не выглядеть чокнутым. Проблема была в том, что я не помнил этих ответов и этих разговоров.

Чат с Алисой Ветер пестрел следами постоянных созвонов, но я не сумел восстановить в памяти ни одного из них. Судя по истории переписки, я отправил ей такое количество разнообразной поэзии, что хватило бы на несколько отдельных книг. Она задавала тему – и я отзывался, словно по щелчку. Сейчас писательница находилась вне сети, и мне пришла странная мысль, что именно поэтому я и свободен. По спине пробежал холодок. Может, я схожу с ума?

«Наше сотрудничество закончено», - написал я и отправил Алису в бан. Что бы со мной ни творилось, мне требовалась передышка. Я слышал о ребятах с депривацией сна, которые не могли вспомнить, чем занимались в течение недель предельной загрузки, но не думал, что сам попаду в ту же компанию из-за неуемного желания преуспеть. Чтобы успокоиться, я лег на диван, обхватил себя руками и незаметно заснул.

На следующий день все произошедшее казалось размытым, далеким сном, о котором напоминал только беспорядок вокруг и смелые, необычные рисунки сказочных чудовищ. Деньги на счету манили отправиться в город, и я бродил целый день, наслаждаясь красками улиц, лицами людей, живыми звуками, движением потоков народа в метро и на перекрестках. Трафик бурлил, уносился вдаль. Пока я сидел дома, люди перемещались по городу живыми реками, и теперь я наверстывал, окунаясь в тот же поток.

Поэты в лофте поражались моему долгому отсутствию, и я чувствовал себя так, будто вернулся из чужой, отдаленной страны. Порой она вставала перед глазами - темные глубины лесов, сплетающиеся острые ветки, обглоданный череп оленя, сделанные из волос фигурки. У меня не хватало смелости вернуться и все перечитать.

Неделю я кочевал от приятеля к приятелю, потому что подработку барменом потерял, но звонок от Алисы Ветер отбить не смог.

- Возвращайся домой, - произнесла она без приветствий и вступлений.

- Идите к черту.

- Как из темного леса, из сухой борозды… - начала вдруг она, и я тут же узнал собственное творение. Это был заговор, сделанный для книжки, им ведьмы подчинили волю двух девочек в седьмой главе.

- Это идиотизм! – начал я, но тут же сник.

Спорить расхотелось, появилось желание вернуться домой, потому что я слишком долго кутил. Разум убеждал меня, что пора поискать новую работу и убрать в квартире, все выглядело очень логичным, но нутро восставало против.

- Нет! – прорычал я.

- Встретимся там, Нестор, - почему-то голос продолжал разговаривать со мной, а трубка не вылетела из рук. – Ты хочешь знать, что случилось и каково твое место внутри замысла.

Я стоял посреди лофта и не мог выпустить телефон из рук, пальцы цепко его сжимали против моей воли.

- Не все наделены поэтическим даром, как ты, - продолжила Алиса. – У меня его нет. В иных обстоятельствах это стало бы препятствием, ведь ведьмы должны сочинять заклинания сами, но теперь ты помогаешь мне творить магию. Знаешь, смекалка позволяет обойти многие ограничения в жизни.

Она усмехнулась.

- Не может такого быть… - я не собирался произносить это вслух. – Ведьм не существует.

- Конечно, нет, дружок.

Через час, истерзанный сопротивлением невидимой силе, принуждавшей прийти, я стоял около подъезда и смотрел, как Алиса Ветер направляется ко мне свободной и уверенной походкой человека, берущего от жизни все. Теперь хищные повадки и пронзительный взгляд не казались мне такими притягательными. Белое пальто с пушистым воротником и сапоги на шпильках показывали статус Алисы лучше любой родословной. Она была Венерой в мехах, а я – печальной мошкой. Я попался в ловушку, словно дурак.

- Я не хочу больше в этом участвовать, - попытался я, но язык вдруг присох к небу.

- У нас много работы, Нестор, - сказала Алиса.

Происходившее дальше намертво впечаталось в память. Мое бессилие, легкая улыбка на покрытых алой помадой сухих губах, ноги, идущие к подъезду помимо воли, отпечатки птичьих лап на снегу. Но главное – рука Алисы, покровительственно лежащая на моем плече.

Демон пустоты

Темные приземистые храмы Нары, темные статуи Будд, темные проходы между обтертыми временем домами. Текучая, текстурная темнота, которая одному кажется беспросветной, а другому показывает гипнотический рисунок черного на черном, едва различимые, но не менее от этого тревожные фракталы Мандельброта. Толстые, тугие канаты темного складываются в отталкивающие цветы на чернильном полотне. Многие люди их не разглядят, но эта темнота - пряжа для бесконечных возможностей. Я пью сумеречный воздух, заполняю им легкие, растворяясь в неверном полумраке так же, как остальные вещи. Тьма и скрытые в ней остатки предметов проходят сквозь меня, будто я полупрозрачен. Страхи влетают непрошеной стаей птиц, мешают, но я прогоняю их прочь.

- Ко, вернись обратно!

Ча ударила меня по лицу.

Не сразу стало понятно, что такое "меня" и кто такой Ко, но что происходит, я понимал. Темноту взрезал световой нож, и из открытой двери вылился яркий конус, придающий окружающему цвет и форму. Я сощурился, возвращаясь в реальность из пространства между вещами, в которое только что погрузился. Лицо Ча было очень резким, оно навязывало себя, словно выкрик, в окружении фанфар ярких ламп подпольной конторы ставок.

- Игроки подрались, - сказали ее потрескавшиеся узкие губы. - Разлили все! Иди убери.

Я собрался обратно в паренька по кличке Ко и перешел из мира темноты в мир света.

Тонкость восприятия здесь была не нужна - цвета в подпольном казино вызывающе пламенели. Все присутствующие кричали, размахивая сальными и потрепанными купюрами, а около стойки букмекера сцепилась пара кряжистых дедков в тренировочных штанах. Один схватил другого за грудки и что-то кричал очень тонко и быстро, пока тот пытался зацепиться за стену одной рукой. Дед в захвате вяло и пьяно, но целеустремленно бил нападающего по щеке. Небольшая пятнистая собака владельца конторы сидела в углу и неуверенно облаивала игроков. Оставшаяся пятерка любителей ставок наблюдала и подбадривала дерущихся, а букмекер, хорошо спрятавшись в защищенной будке, щурился через окошко. Он поджег сигарету, вставил ее между желтоватых зубов и пошевелил плечами, растягивая спину.

Несколько стульев валялись на полу, темное желтоватое пиво разлилось из кружки, которую уронили дерущиеся. Удивительно, как много грязи может образоваться из всего одной кружки. И все-таки в этой обстановке ощущался странный баланс, определенное умиротворение. Мне было приятно созерцать происходящее. Каждый знал свою роль, каждый занял нужное место.

- Очень красиво, - зачем-то сказал я, и Ко отвесила мне затрещину.

- Еще раз расползешься - скажу учителю! Тебя сюда отправили не за этим, проклятая ты дворняга! Что ты видишь?

- Я вижу фигурки. Я могу стать любой из них, - внезапно осознал я.

Ча снова замахнулась, но потом просто сунула тряпку мне в руки. Ее плоское, круглое лицо с темными внимательными глазами заставляло соответствовать выбранной роли с помощью нескрываемого презрения.

- Ты безнадежен. Добыча демонов пустоты, - фыркнула она.

- Мы же в Наре?

- Мы не в Наре, идиот, - покачала она головой. - Мы в Цзингу-15.

- А есть разница?

Из материи можно было соткать, что угодно, оказаться, где угодно — вот что я чувствовал прямо сейчас. Но разница была. Это южный Китай со своими порядками, а древняя столица Японии Нара сгинула в прошлом, из которого я ее для себя воссоздавал. Ча только вздохнула и подтолкнула меня вперед.

- Не понимаю, что учитель в тебе нашел. Ты же совершенно точно чокнутый. Чок-ну-тый. Шпион должен менять личины, а не теряться в каждом прохожем, - тихо прошипела она, пользуясь шумом.

Ча - старшая из нас, и мы здесь не напрасно. Я стал вспоминать подробности своей жизни, как вспоминал бы особенности сделки перед встречей с ростовщиком или как готовился бы к экзамену, заставляя забытое оказаться где-то поблизости, под рукой. Мне нужно было их почувствовать, чтобы поступить так, как должен это делать Ко, молодой ученик-шпион. Середина второго тысячелетия предлагает массу возможностей изменить облик, а лично люди встречаются все реже, но наш учитель хотел быть уверенным, что мы справимся с любыми обстоятельствами, сможем сыграть любого. Он вел дела со старыми волками, которые ценили личные контакты. Восток расстается с ними сложнее, чем Запад.

Здесь, в Цзингу-15, ставки были прерогативой правительства, а все частные конторы находились вне закона. Ими правила мафия, и с одним из тех, кто, не отсвечивая, зарабатывал на грязных и неказистых точках миллионы, наш учитель хотел встретиться.

Вспомнив все это за счет порицающего лица Ча, я восстановил говорок, глуповатый взгляд, заставил себя отбросить ощущение единства с темнотой - и снова стать человеком. Мельком поймав свое отражение в стекле, я вздрогнул. Неужели это тело - я? Лицо выглядело совершенно не таким, как я себе представлял. Мне уже 27, но я никак не могу привыкнуть к этому лицу, как будто оно взято взаймы. Я всегда разглядывал себя в зеркале как незнакомца - иногда приятного, иногда совершенно чужого.

Подтирая пиво, я суетился, старательно изображал усердие человека, которому больше нигде не дадут работу. Ча апатично переставила салфетки и ушла на кухню.

Однажды в переулках Нары, на камнях, усыпанных лепестками, я видел дикого оленя. Не знаю, почему, но я был уверен, что он не тронут людской заботой, не испорчен уверенностью в том, что кто-то другой станет его кормить. Влажные глаза оленя обещали, что вскоре он вернется в лес, растворится среди прохладных ветвей. Мы стояли, глядя друг на друга, и в какой-то момент я ощутил, что нет никакой разницы, быть человеком или оленем, что он мог бы быть мной, если бы повернулся невидимый круг, а я мог бы стать им. Мы разошлись бы восвояси на розовых от осыпавшейся сакуры камнях - и никто не заметил бы подмены. В тот момент учитель поймал меня за руку и увел прочь, но часть меня навсегда ускакала в горы вместе с тем животным.

- Есть два типа людей, Ко, - сказал тогда учитель. - Одни уверены, что они существуют, а мир им внимает. Они считают, что если изменятся, то не слишком - только обернут несколько оболочек опыта вокруг стержня своей личности. Они любят истории о себе, тщательно работают над достижениями, принимают к сердцу неудачи и расстраиваются, если их сразу не распознают по их работе или семье. Они выбирают себе роль - и прикипают к ней, забыв, что когда-то ее выбирали. Когда их спрашивают, кто они, они отвечают: "Я фермер Джон, я люблю детей" или "Я Норико из такой-то семьи". Таково большинство. Они не рождаются такими, но привыкают пользоваться одной маской и ее улучшать, потому что от них этого ожидают другие люди.

Другие же в толк не возьмут, что такое личность. Все вокруг кажется им странной игрой. Они текучи, как вода, очень изменчивы и могут поддержать любую проделку. Их способности изображать ту или иную позицию, того или иного человека пугают остальных. Сегодня они фермер Джон, а завтра - идол из Осаки. Перемены не застают их врасплох, они играют характером и личиной, как пожелают. Такие люди каждый день могут начать все сначала, приспосабливая опыт к любой ситуации, перенимая поведение, характер и род деятельности по мере необходимости. Им нравится становиться кем-то другим, и они умеют извлечь из этого выгоду. Такие люди без сомнения могут быть очень полезны, но их мало и за ними охотится демон пустоты.

- Демон? - я рассмеялся, как и должен был нагловатый, но талантливый парень, которым я пришел к учителю. - Ты учишь меня воровать информацию у хайтек-компаний и втираться в доверие самым разным людям, изменять внешность с помощью последней техники. И ты рассказываешь мне про демонов?

- Демон пустоты заставляет тебя думать, что ты можешь стать, чем угодно. Он играет с единственной амбицией, которая ведет таких, как ты, - с их желанием изменяться. Быть многими не означает становиться никем, Ко, - он потрепал меня по плечу, не купившись на показную браваду. - Он очень близко, скрыт в пространстве между листьями и домами. Если ты опустеешь, он займет твой сосуд.

- Какая чепуха, учитель! - фыркнул я, но мысль о демоне пустоты, таящемся в пространстве между вещами, захватила меня.

Некоторое время я думал о нем, но другой человек, которым я стал, не привык думать о такой чуши собачьей, как демоны пустоты. А вот сейчас, будучи Ко, простоватым дурачком, готовым драить полы у подпольного букмекера, я вспомнил о нем снова.

Вялая, визгливая драка закончилась, когда игроки исчерпали силы. Выдохшиеся деды присели отдохнуть, пыхтели, переругивались. Победитель ухмылялся и покрякивал, его оппонент совсем опьянел от ненужных усилий и положил голову на стол. Остальные похлопывали их по плечу, как сделали бы со спортсменами, а потом обращались к экрану, на котором показывали футбольный матч. Букмекер докурил. Из кухни выглянула Ча и сделала еле заметный жест рукой, заставивший меня отбросить уборщика Ко восвояси.

Входная дверь распахнулась, в нее высыпались крупье из соседнего помещения с небольшим казино для местных, согнулись в почтении. Следующими внутрь вошла охрана, буднично прижимая всех присутствующих к стенам, чтобы хозяин конторы мог беспрепятственно оказаться внутри. Джек Чжан лично посещал каждую из своих точек раз в год, но никогда об этом никого не предупреждал, действовал по своему собственному плану. Эта старомодность сегодня будет стоить ему жизни, потому что так пожелал мой учитель. Не то, чтобы я слепо исполнял его приказы, но в этом случае мне снова стало интересно.

Джек Чжан не раз оказывался жертвой нападений, но такой активности в затрапезном казино в Цзингу-15 он точно не ждал. Ча использовала свой любимый прием с падающей тарелкой. Тарелка разбивается, все смотрят на нерадивую официантку, а в это время я выпускаю маленькое облачко быстродействующего яда рядом с ближайшими головорезами. Эти убийственные, но моментально рассеивающиеся вещества - лучшее изобретение для современных ассасинов. Никто даже не понимает, что случилось, ведь у тебя есть антидот.

Когда они начинают кашлять, Ча начинает свою часть танца. Все уже насторожились, оставшиеся четверо бойцов достают оружие, Джек Чжан отступает назад, но вот беда, Ча стреляет по охране наноботами из имплантированной мини-пушки, а выглядит это так, словно она в ужасе и стыде машет руками. Пока боты парализуют бедняг, мне остается только посмотреть в глаза Джеку Чжану.

Он неплохо сохранился для своих лет, не придется толстеть.

Джек Чжан понимает, что произошло, и бежит прочь из букмекерской конторы, несется через аляповатое казино с грязноватым сукном и старыми фишками, оказывается на улице и прыгает в машину. У него могло бы получиться, если бы я не знал путь немного короче, который предназначен не для посетителей, а для уборщиков.

Я встречаю его у машины и почти ласково укладываю на сиденье. Уборщик Ко закончился, остался только Джек Чжан. Я еще никогда не был человеком с такой дурной репутацией, и это заводит, хотя речь идет всего лишь о месяце валяния дурака под его личиной. Месяц до подписания контракта, который не должен быть подписан. Джек Чжан решил вложить свои капиталы в компанию дронов, и это не нравится моему учителю. Он объяснял, почему, но мне, представляющему себя Джеком Чжаном, плевать на его резоны. Ча присоединяется ко мне через минуту, и мы уезжаем прочь.

Мы любим становиться другими людьми, и Ча определенно наскучило быть круглолицей официанткой, хотя вначале это ее забавляло. Она приказывает завернуть направо, на хайвэй, ее простонародный акцент исчезает, из простушки она становится бизнес-леди, новым ассистентом Джека Чжана. Если кто-то, кто видел ее прежде, увидит ее снова, то не узнает. Манера держать себя серьезно меняет людей, что уж говорить о речи, одежде и окружении. Это похоже на магию, но если она и есть, то только в гибкости сознания.

Мы с Ча играем в это долгие годы. Она сменила множество стилей, языков, профессий, характеров и цветов волос. Нынешняя Ча нравится мне гораздо больше.

***

Весь следующий месяц я примеряю на себя Джека Чжана, живу его жизнью, продолжаю ее так, как мне захочется. Хирургические боты изменили лицо - надстроили щеки, сделали кожу плотнее, добавили складку на шее, нарастили брови. Теперь мои глаза другого цвета, тело более тяжелое, а на плечах чуть морщится коричневый пиджак. У меня есть жена, невысокая женщина с черными волосами и холодной улыбкой, чьи пальцы покрыты золотыми кольцами. Я даже обзавелся детьми, и ощущение отца семейства намертво прилипло, хотя я вижу только семейные фотографии - дети учатся за границей. Отстраненность патриарха внутри восточных семей играет на руку такому игроку, как я. Я живу жизнью Чжана, немного импровизирую, изучаю его непривычный мир. Это как привыкать к новой машине.

Каждое утро я чищу зубы так, как это делал бы Чжан - или тот, кого я им представляю. Лицо Чжана в зеркале не вызывает у меня такого шока, как мое, хотя красавцем владельца букмекеров не назовешь.

Это лицо немного обрюзгшего, но довольно жесткого человека с морщинами у глаз, показывающими траекторию его смеха. С возрастом лица людей превращаются в карты их самых частых эмоций, сухой пергамент пережитых чувств. Кто-то поднимает брови, кто-то поджимает губы. Миллионы таких движений за годы жизни изменяют лицо, как изменяет камни вода. Мне нравится быть кем-то новым, это придает живости, хотя Чжан, скорее, степенен, если дела идут нормально. Маленькие букмекерские конторы копошатся где-то внизу, а там, куда стекаются деньги, там, где живет Чжан, все выглядит совершенно иначе.

Настоящий Джек Чжан сидит в подвале где-то в пригороде Цзингу-15 и ловит редкий ветерок из крохотного отверстия наверху стены, а, возможно, его уже нет на свете, ведь учитель не позволит ему вернуть контроль над деньгами. Но все это не моя забота, теперь я бизнесмен.

Я выхожу в садик у поместья, усердно возделанный другими людьми, и сажусь перед круглым прудом, в котором плавают карпы. Их толстые розоватые спинки просвечивают сквозь воду, листья лотосов лежат на поверхности тонкими зелеными блюдцами. Какое-то время я наблюдаю, как рыбы толкаются в надежде на пищу, а потом увлекаюсь бликами солнца на воде. Световая неслышная мелодия затягивает тихой, домашней гармонией.

Не знаю, делал ли так прошлый Джек Чжан, наблюдал ли он за своими карпами, раздумывая о жизни, но правда в том, что мы никогда не бываем одинаковыми. Истории постоянно разламываются, честные люди совершают бесчестные поступки и придумывают им оправдания, смельчаки показывают слабину, а слабаки вдруг находят в себе силы бороться с обстоятельствами. Каждый выходит из роли, иногда несколько раз за день, но ловко это забывает, потому что помнить одну историю о себе гораздо проще. Я подумал, каково это - быть карпом, существом без воспоминаний, находящимся только в настоящем моменте.

- Люди тоже существуют лишь в настоящем моменте. Все остальное - ожерелье из фальсифицированных ярких воспоминаний , - сказал демон пустоты. - Хочешь иметь возможность перестраивать формы только силой стремления? Разве это не прекрасно?

Я не видел его, но ощущал, что он находится между веток деревьев, между лучей света - там, в иллюзии крепости материи, которая на деле - лишь скрепление частиц. Он предлагал нечто большее, чем я уже умел. Я отказывался от монолитной, длящейся во времени личности, выбирая любую из необходимых, он же обещал власть над материей, освобождение от иллюзий глаза. И это было очень соблазнительно, словно еле ощущаемый приятный аромат.

- Это обман, - ответил демону Джек Чжан, которым я был. - Игры ума, от которых люди становятся чокнутыми. Можно воображать что угодно, но тело не распадается по желанию. Превращениям есть границы.

- А если нет?

Учитель как-то говорил, что мы не теряем себя в превращении. Наоборот - мы остаемся собой, кого бы ни изображали, вот только эта личность труднее уловима. Как след стиля художника или писателя, успешно работающего в разных жанрах. Можно менять имена, но сущность остается одной и той же. Демон же утверждал иное. Он манил меня отсутствием стержней, окончательным отсутствием правил.

Даже не знаю, существовал ли он на самом деле или я его придумал как постоянного собеседника, скрытого в тенях и недосказанности.

Джек Чжан встал и отправился домой. Ему пора было ехать на совещание.

***

Алые зубцы кленов отпечатаны в прозрачном небе. Остатки прошедшего дождя стекают по гладким изгибам храмовых крыш и срываются сверкающими струйками вниз. В день, когда Джек Чжан отказывает фабрике дронов в инвестициях, я снова становлюсь Ко и еду в Нару, к учителю. Старый город тянет меня, будто ложе в полутьме, я нуждаюсь в нем как дух, постоянно привязанный к одному месту. Учитель говорит, что я мог жить здесь в прошлых жизнях, но я не верю в прошлые жизни. Уверен, он выбрал остатки старой столицы потому, что здесь бывает полно туристов.

Нас, таких как я и Ча, мало. Я знаю еще четверых, обычно мы легко сливаемся с туристами или местными торговцами. Шпионить и изображать других людей - опасная работа, тем более, если за тобой не стоят правительства. Обычно учитель прибегает к помощи обычных профессионалов-наемников, которые умеют хорошо держать себя в руках. Им сложно бывает справиться с такими заданиями, но они мужественно превозмогают ощущение потери собственного "я", отдыхают, вспоминают, что любят и к чему стремятся. Мы отличаемся от них тем, что не устаем от смены личин, нам это нравится.

- Ко нестабилен, - сообщила Ча учителю. - Без присмотра он попытался бы превратиться в собаку. Он скрывается так, что его не найти, а потом обнаруживаешь тело с отсутствующим сознанием в самых неожиданных местах, со взглядом, устремленным в небо. Ему нужен психиатр, а не задания.

Учитель встретил ее негодование спокойно, внимательно, совершенно непоколебимо. Он принимал любые новости и мнения с созерцательным умиротворением. На его столе стояла композиция из сухих стеблей, составленная терпеливо, с осознанием цели. Он тяготел к дзенскому минимализму, но я отчетливо понимал, что это всего лишь удобный инструмент, маска наставника, которая более эффективна, чем любые другие. В высокотехнологичных лабораториях он был на своем месте, а здесь управлял нами так, как казалось удобным.

Мы воспринимали учителя как нечто постоянное в круговороте нашей игры с личностями. Он сдавал карты, предлагал начальные координаты, от которых мы отталкивались в создании новых обличий. Было очень удобно переложить эту задачу на кого-нибудь другого.

- Вы хорошо справились, - похвалил он, впитав слова Ча, словно ткань, но не выдав значимой реакции.

Перестав быть Джеком Чжаном, я еще не решил, что хочу попробовать дальше, поэтому просто жил, реагировал, наблюдал непосредственно и без труда. За окном качалась алая ветка осеннего клена, прихотливо нарезанная ножом природы. Жизнь Чжана регламентировалась и ощущалась как тугой костюм, он держался за статус. Жизнь Ко значительно свободнее, и я получал от такого резкого послабления удовольствие, наблюдал за качающимися кленами. Нет ничего прекраснее кленов Нары середины осени. Большая часть того, что приносило мне удовлетворение, была связана с двумя вещами - изучение нового и расслабление после тяжелого усилия, яростного рывка. Я наслаждался вторым, скользил взглядом по виду за окном и осуждающему взгляду Ча.

Я и впрямь слишком увлечен внутренней жизнью, заворачиваюсь сам в себя. Учитель рассказывает о новом оружии, которое поможет защититься от случайных снайперов в Новом Пакистане, и языковом обучении, но я ощущаю сильное желание выйти наружу. Современная Нара - остатки старой сгоревшей столицы, кукольные домики с круглыми светильниками, заполненные ручными оленями и туристами в ярких куртках, льющимися по каменным улочкам разноцветной рекой. Каково это - перевоплотиться в человека из прошлого, который знать не знает о дронах-убийцах и верит в богов?

- Да он даже не слушает! - пробуждает меня высокий вскрик Ча.

- Ко проделал трудную работу, - успокаивает ее учитель. - Ему нужно снова найти свои мысли.

После разговора я выхожу на улицу и умываю лицо дождевой водой, капающей с крыши. Запах мокрой листвы заставляет зажмуриться во время вздоха. Так хорошо! Пылающие клены смешиваются с пушистыми, светло-зелеными ветвями сосен, неловко подпирающих дом. Вода поблескивает на каменных плитах, несет с собой мелкие травинки.

- Кем ты хочешь стать? - спрашивает демон пустоты, рождаясь из ветра и опушенного соснами горизонта.

Я смотрю, как учитель беседует с Ча в доме за окном. Они сидят на циновке, отпивают горячий чай из тонких старых чашек. Дом кажется отрезанным от колыхания воздуха, перемещения форм природы, которые я постоянно наблюдаю снаружи. В доме меньше пространства между предметами, меньше подлинного ничто, хотя и там воздух складывается в прихотливые формы. Здесь, снаружи, все готово для полета.

- Разве тебе не хочется познать больше?

- Ты хорошо соблазняешь, - отдал должное ему я-Ко. - Но я достаточно прожил, чтобы знать, что человек немногое может в себя вместить. Какой смысл предлагать мне то, что я не пойму? Только ты способен менять формы, как пожелаешь, или не иметь форм вовсе, демон пустоты.

- Это правда, - ответил он. - Распалять желания - проще простого, и тут ты в полной мере человек.

- Ну вот, я не смогу стать оленем или горой. Моя изменчивость - изменчивость людей, хотя она и поражает учителя. Не предлагай мне вещи, которые мне не по силам, демон пустоты, или прослывешь дураком.

Демон замолчал. Его не было видно, но все же каким-то внутренним зрением я его ощущал в колебаниях воздуха, свежего после дождя, в расстоянии между каплями, в облаках, которые разрезали крыльями птицы.

- Так кем же ты хочешь стать? - опять повторил он. Или мне послышалось в бормотании проходящей за оградой группы туристов?

- Я хочу стать тобой. А ты можешь заполнить пустой сосуд и отправиться в странствие далеко от Нары.

Он ничего не ответил, а обыденные звуки Нары нахлынули волной, будто прежде их что-то сдерживало. Я стоял, оглушенный ими. Прозвенел колокольчик велосипеда, смех, довольный визг ребенка. Торговец предлагал открытки, издалека слышался шум машин. Ветер покачивал деревья, они отвечали ему шелестом веток. Традиционная мелодия сямисэна тускло доносилась из сувенирного магазина.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на Ча и учителя, и увидел, как открываю дверь и сажусь рядом с негодующей Ча. Ко сел, подогнув ноги, поднял чашку со стола и поднес ее к губам. Но я не ощутил тепла чашки и приятного хруста циновки. Не я был Ко и не я сидел рядом с учителем.

Не было больше никакого Ко.

ноябрь 2018