Дело о возвращении, оставленное без рассмотрения: Хроника одного Кримзона

Глава 1

ДЕЛО О ВОЗВРАЩЕНИИ, ОСТАВЛЕННОЕ БЕЗ РАССМОТРЕНИЯ

Хроника одного Кримзона

Повесть о Падении, вине, памяти и цвете, в который постепенно уходит свет

«Мы не забываем Небеса. Мы просто проживаем достаточно долго, чтобы перестать жить одной лишь ненавистью к ним».

Содержание

Пролог. О том, что следует записывать

I. Белый порядок

II. Дело, которого не существовало

III. Туя

IV. Первые годы пепла

V. Мальчик, который не знал моего имени

VI. Красный цвет

VII. Тот, кто не хотел слушать

VIII. Заявления

IX. Годы, которые никто не возвращает

X. Ошибка в собственном приговоре

XI. Тёмная кровь

XII. Тот, кто плакал

XIII. Цвет, в который уходит свет

Эпилог. Следующее заявление

Пролог. О том, что следует записывать

Я начал писать эту историю на четыреста семнадцатый год своего изгнания, хотя не уверен, что правильно считаю годы.

На острове, который мы называем Багрянцем, время не течёт так, как оно течёт на материке. Здесь нет весны, которая сменяет зиму, и нет зимы, которая возвращает миру право называться живым. Есть долгие периоды неподвижности, когда туманы лежат между камнями, металлическая хвоя Туи почти не шелестит, а море за обрывами кажется нарисованным на чёрном стекле. Есть грозы, во время которых сама земля начинает светиться изнутри. И есть Падения.

Последние заставляют нас вспоминать, что время всё-таки существует.

Когда падает ангел, я перестаю быть существом, прожившим четыреста семнадцать лет, и вновь становлюсь тем, кто ещё не умеет правильно держать собственную силу, кто не понимает, почему его тело не слушается, кто ненавидит каждое живое создание за то, что оно продолжает жить.

Это продолжается недолго. Несколько мгновений, иногда целую минуту, если новый изгнанник напоминает мне кого-то из моего прошлого. Затем гром затихает, я вновь чувствую вес своих рук, плотность воздуха и привычный металлический вкус на языке. Я возвращаюсь к Туе, к кругу старейших, к своему месту среди тех, кто должен встретить новоприбывшего.

И начинаю плакать.

Поначалу я считал эти слёзы унижением. Позднее — обязанностью. Теперь я не знаю, существует ли между этими понятиями различие.

Я пишу, потому что Саэрн, самый древний из тех, кого я знал, однажды сказал мне:

— Мы слишком много помним и слишком мало записываем. Поэтому каждый новый изгнанник думает, что его боль случилась впервые.

Саэрн уже не способен рассказать мне, сколько Падений он видел. Он не забывает их, но некоторые воспоминания стали для него настолько тяжёлыми, что слова больше не могут удержать их в человеческом порядке. Он произносит имена, потом замолкает, прислушивается к стволу Туи и иногда отвечает кому-то, кого давно нет рядом.

Я спросил его, кому предназначены мои записи.

Он посмотрел на меня так, будто я задал вопрос о погоде в комнате без окон.

— Тем, кто придёт после нас.

Я возразил, что едва ли кто-нибудь станет читать.

— Это не имеет отношения к делу, — ответил Саэрн.

Так я и пишу.

Я записываю, каким был до Падения, хотя всё меньше уверен, что тот, прежний, действительно существовал. Записываю, что мне казалось несправедливым, чего я боялся, кого ненавидел и в какой момент впервые заметил, что моя кожа начала темнеть. Записываю, потому что однажды здесь появится кто-то новый, серый, перепуганный и уверенный, что Вселенная обязана немедленно объяснить ему собственную жестокость.

И я хочу, чтобы он знал: объяснения могут не последовать.

Но жизнь всё равно продолжится.

I. Белый порядок

До изгнания меня звали Ирель.

Возможно, звали иначе, но это имя осталось во мне дольше прочих. В Раю имена не считались собственностью существ. Они были назначениями, как двери, должности, комнаты и часы приёма. Некоторые ангелы сохраняли свои имена с самого рождения — если вообще можно назвать рождением то, что происходило с нами. Другим выдавали новые после изменения их обязанностей. Я знал ангелов, которые занимали одну и ту же должность тысячелетиями, но за это время успевали получить столько имён, что ни одно из них не казалось им настоящим.

Я был Хранителем Порогов.

В моём распоряжении находилось помещение, которое называли Палатой Последних Мер. Оно располагалось в западной части Небесного Дворца, если вообще допустимо говорить о сторонах света там, где свет присутствует со всех сторон и не имеет источника.

Палата была длинной, белой и почти совершенно пустой. Вдоль стен стояли шкафы, уходившие к потолку. В них хранились книги, каждая из которых содержала записи о переходах душ, умерших в мирах смертных. В конце помещения находился стол, за которым сидел мой старший служащий — ангел с гладким лицом, не имевший, насколько я мог судить, ни одного воспоминания вне своей должности.

Он называл меня по имени лишь в тех случаях, когда обнаруживал ошибку.

— Ирель, — говорил он.

Это означало, что я должен подойти.

Я подходил, и он указывал на строку в книге.

— Здесь отсутствует подтверждение.

— Какое подтверждение?

— Подтверждение перехода.

— Переход состоялся.

— Это не подтверждение.

Тогда я приносил другую книгу, искал другую строку, предъявлял запись о том, что душа принята, и объяснял, что повторное подтверждение одного и того же события не имеет смысла. Старший служащий выслушивал меня, проводил пальцем по бумаге и говорил:

— Следует соблюдать установленный порядок.

Я не был склонен к спорам. Мне казалось, что порядок существует для того, чтобы удерживать Вселенную от распада. Я верил, что за каждой строкой стоит невидимая, но безошибочная необходимость, а за каждым отказом — причина, которую мне не обязательно знать.

Я даже любил свою работу.

Мне нравилось думать, что я поддерживаю движение мира. Внизу, на материке, рождались люди, строили дома, любили друг друга, предавали, совершали ошибки, просили прощения, а затем умирали. Их души приходили к Порогу, где я должен был определить, в какую дверь их направить: к Светлым Залам, где память сохранялась и обретала ясность, или к Нижнему Безмолвию, откуда не возвращались ни воспоминания, ни вопросы.

Мне не позволялось выносить суждения. Для этого существовала Высшая Мера.

Моя обязанность заключалась в проверке документов.

Если приговор был вынесен, я проверял печати. Если все подписи присутствовали, я открывал соответствующую дверь. Если подпись отсутствовала, душа ожидала в промежуточном зале, пока дело не будет приведено в соответствие с установленными требованиями.

Впрочем, промежуточный зал не был предусмотрен для длительного ожидания.

Он представлял собой белую комнату с четырьмя стенами и одним стулом. В стене напротив находилось окно, за которым всегда был виден рассвет, даже если проходило несколько дней или столетий. Души сидели там и ждали, пока их дела разрешатся. Они не знали, почему их оставили. Одни пытались разговаривать со мной, другие молчали, третьи просили позвать человека, который мог бы объяснить им происходящее.

Я не мог выполнить их просьбы.

Однажды в промежуточный зал привели мальчика.

Он умер во время наводнения, пытаясь удержать дверь дома, за которой находилась его младшая сестра. Девочка выжила. В деле мальчика значилось, что его поступок был вызван тщеславием, поскольку он рассчитывал на признание окружающих.

Я прочитал заключение и перечитал его.

— Кто вынес это суждение? — спросил я сопровождавшего ангела.

— Высшая Мера.

— На каком основании?

— На основании совокупности обстоятельств.

— Каких именно?

— Совокупности.

Я посмотрел на мальчика. Он сидел на стуле и раскачивал ногами, потому что они не доставали до пола.

— Ты хотел, чтобы тебя похвалили? — спросил я его.

Мальчик поднял на меня глаза.

— Я хотел, чтобы она не утонула.

— Ты знал, что можешь погибнуть?

— Нет.

Он подумал.

— Хотя, наверное, знал.

Я не нашёл в его ответе ни тщеславия, ни невинности, ни чего-либо другого, что позволило бы мне решить, куда его отправить. Я видел лишь ребёнка, который сделал единственное доступное ему действие, а затем оказался в комнате, где его поступок разбирали существа, не знавшие, каково это — бояться за кого-то сильнее, чем за себя.

Я вернулся к книгам.

К концу следующего цикла на моём столе накопилось семнадцать дел. Все они были отмечены печатью Высшей Меры, но заключения казались мне неполными. Среди этих семнадцати были убийцы, обманщики, трусы, люди, которые отказывались помогать другим, и люди, которые помогали по причинам, не предусмотренным нашими определениями добродетели.

Я знал, что некоторые из них действительно совершили тяжёлые поступки.

Я не пытался отрицать этого.

Но мне казалось, что совершённый грех не может быть единственным фактом, определяющим существование существа. Я думал, что даже тому, кто сделал нечто ужасное, должна быть оставлена возможность понять, что именно он сделал, и попытаться изменить себя. Иначе приговор превращался не в средство исправления, а в окончательное утверждение: ты был таким, следовательно, другим никогда не станешь.

Я принёс старшему служащему очередную книгу.

— Дела не завершены, — сказал он.

— Вынесенные решения противоречивы.

— Вы не уполномочены оценивать решения.

— Тогда кто должен это делать?

Он поднял на меня глаза.

— Решения уже оценены.

Он говорил спокойно. Я заметил, что в его лице нет ни злобы, ни высокомерия. Он не пытался унизить меня. Он просто повторял установленное правило, как часы повторяют удар, не зная, сколько времени прошло.

В тот день я впервые подумал, что порядок может быть безупречным и всё же не иметь никакого отношения к справедливости.

Эта мысль не принесла мне облегчения.

Напротив, она сделала меня беспокойным. Я продолжал работать, но каждое дело теперь казалось мне дверью, за которой кто-то оставался без объяснений. Я задавал вопросы, на которые не было предусмотрено ответов. Мне указывали на правила, а я спрашивал, кто их составил. Мне отвечали, что правила не требуют составления, поскольку всегда существовали.

Я начал ненавидеть собственное молчание.

Однажды ночью, если это можно было назвать ночью, я вернулся в Палату Последних Мер один.

Семнадцать дел лежали на моём столе.

Я не помню, когда принял решение. Позднее я пытался найти в памяти определённый миг, когда сомнение превратилось в намерение, а намерение — в поступок. Но я не нашёл такого мига. Мне кажется, что я просто долго смотрел на книги, затем открыл первую и вынул из неё лист.

Я знал, что делаю.

И всё же старался представить, будто лишь исправляю очевидную ошибку.

Я изменил записи. Убрал печати, перенёс имена в другие разделы, открыл двери, которые не имел права открывать. Я вывел семнадцать душ из промежуточного зала и направил их туда, где они могли продолжить путь, — не потому, что был уверен в их невиновности, а потому, что не мог считать себя вправе лишить их возможности быть кем-то, кроме собственных ошибок.

Я понимал, что нарушаю порядок.

Но я убеждал себя, что делаю это ради справедливости.

Сейчас, когда я пишу эти слова, я вижу различие, которого тогда не замечал. Я не просто хотел помочь семнадцати существам. Я хотел оказаться тем, кто способен исправить Небеса. Мне казалось, что, если бы Высшая Мера была мудрее, она поступила бы так же, как я. А поскольку она этого не сделала, я решил, что имею право заменить её решение собственным.

Я не спрашивал, что произойдёт, если я ошибусь.

Я не хотел спрашивать.

В тот момент я считал это смелостью.

II. Дело, которого не существовало

Меня вызвали через три дня.

Это было странно уже потому, что в Раю не существовало определённого понятия о срочности. Всё совершалось тогда, когда должно было совершиться, и вызов, пришедший раньше ожидаемого, считался не чрезвычайным событием, а свидетельством того, что ожидания были неверными.

На столе старшего служащего лежала тонкая папка.

— Ирель, — сказал он. — Ваше присутствие необходимо для завершения дела.

— Какого дела?

Он открыл папку.

Внутри находился один лист с моим именем. Под ним стояла подпись, очень похожая на мою, и короткая запись:

Самовольное изменение окончательных решений.

— Это ошибка, — сказал я.

— У вас есть возражения?

— Да. Я хочу знать, кто вынес решение.

— Решение было вынесено в установленном порядке.

— Кем?

Служащий снова посмотрел на меня.

— Ваш вопрос не предусмотрен формуляром.

Я подумал, что ослышался.

— Тогда дайте мне другой формуляр.

— Для этого требуется основание.

— Основанием является то, что я не понимаю, за что меня обвиняют.

— Ваше непонимание не является основанием для пересмотра.

Он подвинул ко мне лист и указал на нижнюю строку.

— Подтвердите ознакомление.

— Я не согласен.

— Вы подтверждаете ознакомление, а не согласие.

Я не подписал.

Он терпеливо ждал.

Мне хотелось закричать, но я не знал, что именно нужно крикнуть, чтобы звук дошёл до того места, где принимались решения. Я спрашивал себя, не существует ли где-нибудь другой Палаты, где кто-то сидит над книгами и испытывает те же сомнения, что и я. Может быть, на каждом уровне Небес были собственные служащие, которым запрещалось видеть следующий уровень. Может быть, Высшая Мера тоже подчинялась чему-то, о чём не знала.

Эта мысль показалась мне страшнее обвинения.

Если никто не принимал решения, то некого было просить о милости. Если решение принимали все, то оно не принадлежало никому. Если же существовал тот, кто имел право окончательного слова, то он был недоступен именно потому, что его слово считалось окончательным.

Я взял перо.

— Я хочу внести замечание.

Служащий протянул мне другой лист.

— Для замечания требуется заявление.

Я написал, что признаю факт изменения записей, но не признаю справедливость приговора, на основании которого эти записи были составлены. Я указал, что действовал сознательно, что не считаю всех семнадцать существ невиновными и что не могу утверждать, будто все они использовали предоставленную им возможность правильно. Я написал, что готов отвечать за последствия своих действий, но требую объяснить, почему моё нарушение должно рассматриваться без учёта обстоятельств.

Я писал долго.

Когда закончил, служащий прочитал лист и положил его в папку.

— Ваше замечание принято.

— Что произойдёт дальше?

— Дело будет рассмотрено.

— Когда?

— После завершения необходимых процедур.

— Каких именно?

— Это зависит от рассмотрения.

Я почувствовал, что теряю способность говорить.

— Но вы уже вынесли приговор.

— Приговор вступил в силу.

— Тогда что вы собираетесь рассматривать?

— Ваше замечание.

Он закрыл папку.

Я ждал, что произойдёт что-то ещё. Возможно, меня отпустят, возможно, явится кто-то другой, кто объяснит мне, почему моё существование стало предметом отдельного дела. Но в помещении никого не появилось.

Служащий поднялся.

— Следуйте за мной.

Мы прошли через коридоры, в которых я прежде бывал сотни раз. На стенах висели белые таблички с обозначениями отделов. Некоторые двери были открыты, некоторые закрыты, на одной висела надпись: «Временное помещение постоянного ожидания».

Я спросил, куда мы идём.

— К месту исполнения.

— Что это значит?

— Там будет завершена процедура.

— Какая процедура?

Служащий остановился перед дверью.

— Ирель, — произнёс он с тем выражением, с каким обычно указывал мне на ошибку в книге. — Ваши вопросы не изменят решения.

— Тогда почему вы позволяете мне задавать их?

Он задумался, и я впервые увидел на его лице нечто похожее на человеческое сомнение.

— Я не уполномочен запрещать вопросы.

Дверь открылась.

За ней не было комнаты.

Было небо.

Не такое, каким я знал его в Раю, не белое и не прозрачное, не безграничное. Это было огромное, тяжёлое пространство, заполненное багровыми облаками. Ветер ударил мне в лицо. Я сделал шаг назад, но за спиной уже не было коридора.

Служащий остался по другую сторону порога.

— Вы можете подать новое заявление после исполнения решения, — сказал он.

Затем дверь закрылась.

Я упал.

В первые мгновения мне казалось, что меня держат за крылья и тянут в разные стороны. Потом возник звук, который я до сих пор не способен описать. Он не был громким, хотя от него содрогнулось всё моё существо. Он был похож на треск чего-то огромного, что ломалось не снаружи, а в самой основе мира.

Я увидел впереди остриё.

Металлический шпиль поднимался из острова навстречу мне. Его ветви расходились во все стороны, покрытые серебристой хвоей, и каждая игла была настолько острой, что воздух вокруг неё казался надрезанным.

Я понял, что не успею изменить направление.

В последний миг я попытался расправить крылья.

Они больше мне не принадлежали.

III. Туя

Первое, что я почувствовал, была не боль.

Это удивило меня позднее, когда я впервые смог различать собственные воспоминания. Тогда же мне казалось, что боль должна была стать единственным содержанием мира. Я ожидал, что она заполнит всё пространство моего существования, вытеснит мысли и чувства, сделает меня неспособным осознавать что-либо ещё.

Но сначала я почувствовал холод.

Он проник в меня не через кожу, а через саму возможность быть. Я лежал среди металлических ветвей, и холод дерева распространялся по моему телу, словно кто-то заменял мою прежнюю сущность веществом, которому не было дела до моего мнения.

Потом я услышал плач.

Голоса окружали меня со всех сторон. Они были низкими, протяжными и казались совершенно неподходящими существам, которых я видел вокруг. Они плакали так, словно оплакивали не меня, а что-то более старое, что-то, что я ещё не успел потерять.

Я попытался поднять голову.

Небо было багровым.

Я не узнал его.

На протяжении всей моей прежней жизни небо было светом, который не нуждался в объяснении. Теперь оно напоминало огромную рану, растянутую над островом. Из облаков падали последние искры, а в воздухе плавали частицы пепла.

Я посмотрел на собственные руки.

Они были серыми.

Сначала я решил, что испачкался. Я попытался стереть налёт, провёл ладонью по запястью, но серый цвет не исчез. Кожа стала тусклой, как зола, оставшаяся после костра. На пальцах виднелись тонкие трещины, из которых пробивалось слабое багровое свечение.

Я попытался вспомнить, что происходило до падения.

В памяти возникла белая комната, стол, лицо старшего служащего, тонкая папка. Я вспомнил своё имя и услышал, как кто-то произносит его, будто проверяя запись в книге.

Затем пришла боль.

Я закричал.

Крик вырвался из меня вместе с ударом силы. Металлические ветви задрожали, и вокруг дерева разошлась волна, от которой несколько каменных выступов раскололись. Старейшие, стоявшие у основания Туи, не отступили, хотя я видел, как их одежды затрепетали от давления воздуха.

Один из них поднял руки.

Багровый свет окутал меня.

Я ударил по нему своей силой, не понимая, что делаю. Свет выдержал удар. Я ударил снова, и снова. Мне казалось, что меня пытаются удержать в клетке, что эти существа уже составили обо мне мнение, что они готовы принять решение и даже здесь, в этом проклятом месте, существует нечто подобное Палате Последних Мер.

— Отпустите меня!

Я не знал, кто они.

Я не знал, что такое Туя.

Я не знал, сколько времени прошло с момента, когда дверь за моей спиной закрылась.

Но я уже знал, что ненавижу их.

— Отпустите!

Старейший приблизился настолько, насколько позволял защитный круг. Он был тёмно-багровым, почти чёрным. Его крылья напоминали остатки огромной тени, а лицо было настолько неподвижным, что я сначала принял его за маску.

— Ирель, — сказал он.

Я перестал кричать.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Мы знаем имена тех, кто падает.

— Кто вы?

— Те, кто упал раньше.

— Тогда вы должны знать, как вернуться!

Старейший не ответил.

— Вы должны знать! — Я почувствовал, как внутри меня снова поднимается сила. — Вы здесь живёте. Вы научились выживать. Значит, есть способ. Есть путь обратно. Где он?

Старейший смотрел на меня.

— Нет пути, который ты сейчас способен пройти.

— Ты не ответил.

— Я ответил.

Я закричал снова. Ветка подо мной треснула, и я рухнул на нижний уровень кроны. Удар выбил из меня воздух. Я попытался расправить крылья, но они двигались неправильно: одно не поднималось, другое тянуло меня в сторону. Я смотрел на них и не мог понять, почему они больше не слушаются.

Тогда я увидел перья.

Они лежали на металле, покрытые серым налётом. Некоторые были белыми у основания и пепельными на концах, другие полностью потеряли цвет. Я протянул к ним руку, но пальцы задрожали.

Это были мои перья.

Я узнал их.

И тогда боль наконец пришла.

Она не была отдельным ощущением. Она стала всем, что я мог воспринимать. Моё тело болело, потому что оно больше не было прежним. Крылья болели, потому что я помнил их целыми. Глаза болели, потому что видели не то небо, к которому привык. Даже имя причиняло боль, поскольку я не знал, кому оно теперь принадлежит.

Я упал на металлическую ветвь и перестал сопротивляться.

Старейший опустил руки. Багровый свет постепенно исчез.

— Как тебя зовут? — спросил я, не поднимая головы.

— Саэрн.

— Ты был ангелом?

— Да.

— За что тебя сбросили?

Саэрн долго молчал.

— За то, что я счёл себя вправе отвечать на вопрос, на который мне не поручали отвечать.

Я хотел рассмеяться. Вместо этого из меня вырвался короткий, сухой звук.

— Значит, мы с тобой похожи.

— Возможно.

— Тогда помоги мне.

Саэрн посмотрел на мои крылья.

— Я помогу тебе спуститься с дерева.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю.

Он протянул руку.

Я отвернулся.

Я не желал, чтобы тот, кто уже смирился со своей участью, прикасался ко мне.

Мне казалось, что он предал себя гораздо раньше, чем я успел упасть.

В тот день я впервые увидел Багрянец. И в тот же день решил, что никогда не стану одним из его обитателей.

На четвёртый день я попытался улететь.

На шестой — убить Саэрна.

На девятый — уничтожить Тую.

К концу первого года я ненавидел почти всё, что существовало вокруг меня, и ещё больше ненавидел себя за то, что не мог уничтожить ничего из перечисленного.

IV. Первые годы пепла

Саэрн отвёл меня к небольшому каменному сооружению, стоявшему на расстоянии нескольких сотен шагов от Туи.

Это не был дом в том смысле, в каком я прежде понимал дома. У него не было окон, но были узкие проёмы в стенах. Внутри находились несколько лож, каменный очаг, чаши с водой и полки, на которых лежали странные металлические предметы. Позднее я узнал, что часть этих вещей была изготовлена самими Кримзонами, а часть — подобрана после штормов и кораблекрушений.

Саэрн назвал сооружение Убежищем.

Я спросил, почему оно выглядит так, будто его строили существа, не уверенные в том, что здесь собираются оставаться.

Он ответил:

— Потому что здесь никто не уверен.

Я решил, что он издевается надо мной.

В первые месяцы я отказывался есть приготовленную им пищу, спал у входа и почти не разговаривал. Я не хотел принимать помощи. Мне казалось, что, если я соглашусь на заботу, то тем самым признаю, что нуждаюсь в Багрянце, а признание этой нужды будет равносильно согласию с приговором.

Я продолжал считать своё изгнание ошибкой.

Каждое утро я поднимался к Туе и пытался добраться до её вершины. Я верил, что на самой высокой ветви существует разрыв, через который я смогу вернуться в Небеса. Я исследовал металлические иглы, искал участки, где свет казался менее плотным, прислушивался к гулу ствола.

Иногда мне слышались голоса.

Я принимал их за зов тех, кто оставался в Раю. Я отвечал, кричал имена, произносил слова, которые когда-то использовал во время молитв. Но голоса не отвечали. Они повторялись с одинаковыми интонациями, словно Туя воспроизводила старые записи, не понимая, почему я требую от неё продолжения разговора.

Однажды я услышал собственный голос.

Я стоял на высокой ветви, когда из глубины металла донеслось:

Я хочу знать, почему.

Я замер.

Голос был моим, но принадлежал кому-то другому — тому, кто произнёс эти слова в Палате Последних Мер сотни мгновений назад или сотни лет назад. Я не мог определить, когда именно это произошло.

Потом голос повторился:

Я хочу знать, почему.

Я ударил по стволу.

Багровый разряд прошёл через ветви, и звук оборвался.

Я долго стоял, прислонившись лбом к холодному металлу, а затем спустился вниз.

В те годы я плохо владел собственной магией. Она была огромной и одновременно чужой. Прежде я мог создавать свет, открывать переходы, чувствовать движение душ между мирами. Теперь сила возникала во мне без предупреждения, чаще всего вместе с гневом. Иногда она вырывалась в виде ударной волны, иногда превращалась в пламя без жара, иногда заставляла камни дрожать и раскалываться.

Я не контролировал её.

Я говорил себе, что это вина Туи, вина богов, вина Саэрна и всех тех, кто продолжал жить здесь так, словно изгнание было обыденным событием.

Однажды я вышел к морю.

Скалы на побережье были чёрными и острыми. Вода казалась тёмно-серой, а за горизонтом лежала полоса багрового тумана. Я почувствовал, что если сумею разогнаться, то смогу пересечь море, достигнуть материка и найти там путь к Небесам.

Я расправил крылья.

Они не выдержали.

Сила, вырвавшаяся из меня, ударила по берегу. Воздух загудел, камни полетели вниз, а волна поднялась над скалами и обрушилась на песок.

Я упал на колени.

Море продолжало двигаться.

Я смотрел на него и не понимал, почему Вселенная не останавливается, когда происходит нечто ужасное.

В тот же вечер Саэрн пришёл ко мне.

Он не спросил, зачем я пытался улететь.

— Ты разрушил часть берега, — сказал он.

— Берег восстановится.

— Возможно.

— Ты пришёл сообщить мне об этом?

— Нет. Я пришёл посмотреть, не пострадал ли ты.

Я поднялся.

— Перестань.

— Что именно?

— Вести себя так, будто я твоя ответственность.

Саэрн долго смотрел на меня.

— Ты не моя ответственность.

Я ожидал другого ответа и растерялся.

— Тогда почему ты приходишь?

— Потому что я знаю, что бывает, когда никто не приходит.

Он отвернулся и пошёл к Убежищу.

Я остался на берегу.

Ночью я не спал. Я пытался убедить себя, что Саэрн испытывает ко мне жалость, а жалость хуже ненависти, потому что ставит одного на место судьи, а другого — на место обвиняемого. Я хотел, чтобы он признал меня равным себе, но не желал того, что равенство подразумевало: что и у меня, возможно, есть обязанности по отношению к другим.

На третий год после Падения я перестал считать дни.

На четвёртый — перестал пытаться отмыть кожу.

На пятый заметил, что мои одежды больше не сохраняют даже слабого остаточного сияния. Их белый цвет сменился грязно-серым, а остатки крыльев стали похожи на обугленные обломки того, что когда-то было прекрасным.

Я спросил Саэрна, когда это закончится.

— Что именно?

— Это.

Я указал на себя.

— Цвет изменится, — сказал он.

— И что тогда?

— Ты тоже изменишься.

— Ты хочешь сказать, я стану таким, как ты?

— Нет.

— Тогда что?

Он сел на камень напротив меня.

— Ты станешь тем, кем окажешься способен стать.

Я усмехнулся.

V. Мальчик, который не знал моего имени

На двадцать седьмой год моего изгнания к берегам Багрянца прибило корабль.

Я услышал треск дерева во время сна и вышел из Убежища. На небе висели тёмные облака, но гроза уже ушла в сторону материка. На скалах за обрывом что-то белело.

Я спустился к морю.

Корабль лежал на боку, наполовину ушедший в воду. Его паруса запутались в обломках мачты, а среди камней валялись доски, канаты и несколько металлических ящиков. Вода выносила на берег обрывки ткани.

Я увидел человека.

Это был мальчик лет двенадцати или тринадцати. Он лежал у самой кромки воды, а одна его нога застряла между камнями. Он был жив, но почти не двигался.

Я остановился.

Первой моей мыслью было, что он принадлежит миру смертных, а мир смертных не имеет ко мне отношения. Второй — что люди молятся богам и благодаря им считают себя вправе судить таких, как я. Третьей — что мальчик, вероятно, погибнет, если я ничего не сделаю.

Я ненавидел третью мысль.

Она возникла сама собой, без моего разрешения, как воспоминание о работе, от которой я давно отказался.

Я подошёл к мальчику и освободил его ногу. Он застонал и открыл глаза. Когда он увидел меня, лицо его изменилось.

Он попытался отползти.

— Не двигайся, — сказал я.

— Не подходи!

— Ты ранен.

— Ты демон?

Я хотел ответить, что не обязан объяснять ему свою природу. Хотел сказать, что его страх не имеет для меня значения. Хотел спросить, почему он считает, что чудовище не может спасти его, а человек обязательно должен оказаться добрым.

Но мальчик дрожал.

Я видел, как его пальцы цепляются за мокрые камни. Он смотрел на мои крылья, на серую кожу, на тёмные пятна на одежде.

— Я не демон, — сказал я.

Это было правдой лишь в той мере, в какой правдами могут быть слова, произнесённые ради того, чтобы другой не убежал.

Я поднял его на руки.

Он закричал, попытался вырваться, ударил меня кулаком в плечо. Я мог бы остановить его одним движением. Вместо этого я позволил ему сопротивляться, пока он не обессилел.

Я отнёс его в Убежище.

Саэрн осмотрел мальчика и сказал, что тот выживет, если не начнёт двигаться слишком рано. Мы уложили его на одну из лож, дали воды и укрыли тканью.

Когда мальчик очнулся, он потребовал назвать себя.

— Ирель.

— Я Мирт, — сказал он.

Затем добавил:

— Ты правда ангел?

Я не ответил.

— Мама говорила, что ангелы живут на небе. А демоны — под землёй.

— Твоя мама, вероятно, не бывала на Багрянце.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Это Багрянец?

— Да.

— Там живут падшие?

Я почувствовал, как внутри меня поднимается знакомая злость.

— Кто тебе об этом рассказал?

— Капитан. Он говорил, что когда над островом появляется красный свет, значит, кого-то сбросили с Небес. Он говорил, что падшие ненавидят людей и убивают их, если те подходят слишком близко.

Я отвернулся.

— Твой капитан ошибался.

— Почему?

— Потому что я не убил тебя.

Мирт замолчал.

Несколько дней он почти не разговаривал. Он боялся нас обоих, но особенно меня. Когда я входил в Убежище, он напрягался, а иногда отворачивался к стене. Я делал вид, что не замечаю.

Я приносил ему воду, находил пищу, помогал менять повязку на ноге. Он принимал помощь, не благодаря и не отказываясь, словно пытался отложить момент, когда будет вынужден признать, что от меня зависит.

На третий день он спросил:

— За что тебя сбросили?

Я долго молчал.

— За то, что я нарушил приказ.

— Ты убил кого-то?

— Нет.

— Тогда почему?

Я попытался объяснить ему. Рассказал о семнадцати делах, о Палате Последних Мер, о душах, которым не позволяли продолжить путь. Но чем больше я говорил, тем бессмысленнее звучала моя история. Мальчик не понимал устройства Небес, а я вдруг заметил, что не могу объяснить собственный поступок так, чтобы он выглядел однозначно правильным.

— Ты помог им? — спросил Мирт.

— Да.

— Тогда почему тебя наказали?

— Потому что я не имел права решать за других.

Он посмотрел на меня.

— Но ты же помог им.

— Я знаю.

— Тогда…

Он замолчал, пытаясь разобраться.

— Разве нельзя помочь кому-то, даже если тебе не разрешили?

Я хотел сказать, что можно. Хотел сказать, что именно это и сделал. Но слова застряли во мне.

— Можно, — ответил я наконец. — Но это не значит, что ты автоматически прав во всём остальном.

Мирт не понял.

Я сам не был уверен, что понял.

Вечером он рассказал мне о корабле. Их команда возвращалась с юга, когда поднялась гроза. Капитан пытался обойти бурю, но ветер изменил направление, а волны отбросили судно к острову. Мирт находился на нижней палубе, когда раздался первый удар. Он не помнил, как оказался в воде.

— Ты боишься моря? — спросил я.

— Теперь боюсь.

— Раньше не боялся?

Он покачал головой.

— Раньше я думал, что море просто большое.

Я смотрел на него и не мог понять, почему эта фраза показалась мне настолько важной.

Наверное, потому что прежде и я думал о Небесах как о чём-то бесконечном, но безопасном. Я считал, что если небо велико, то в нём найдётся место для любого, кто захочет остаться. Я не понимал, что пространство может быть огромным и всё же не оставить тебе ни одного пути.

На шестой день Мирт смог ходить, опираясь на палку.

В тот вечер мы сидели у входа в Убежище. Море было спокойным, а Туя виднелась вдалеке — тёмный шпиль, окружённый красноватым туманом.

— Ты хочешь вернуться? — спросил Мирт.

— Куда?

— На небо.

Я посмотрел на него.

— Да.

Он подумал.

— А если тебя опять сбросят?

Я не нашёл ответа.

Мирт провёл рукой по палке, словно проверяя, не изменилась ли она за время разговора.

— Я тоже хочу вернуться домой, — сказал он. — Но если корабль разбился, значит, мне надо дождаться другого.

Он говорил просто, не пытаясь выразить мудрость. Он не знал о Палате Последних Мер, не знал, как устроены Небеса, и не пытался разрешить вопрос, который мучил меня несколько лет.

Он просто хотел домой.

И знал, что не может вернуться туда сейчас.

На девятый день море принесло к берегу шлюпку с тремя людьми. Они пришли искать выживших и нашли Мирта. Когда они увидели меня, то подняли оружие. Один из них произнёс молитву, второй потребовал от мальчика отойти от меня, третий отступил так быстро, что едва не упал.

Мирт посмотрел на меня.

Я ждал, что он скажет им обо мне. Возможно, что я спас его. Возможно, что не причинил ему вреда. Я не ожидал благодарности, но хотел услышать хоть одно слово, которое отделило бы меня от чудовища, каким они меня считали.

— Он помог мне, — сказал Мирт.

Этого оказалось недостаточно.

Они продолжали смотреть на меня со страхом.

Мирт подошёл к шлюпке. Перед тем как сесть, он обернулся.

— Ирель!

Я поднял голову.

— Спасибо.

Он не сказал, что я хороший. Не сказал, что я не заслуживаю изгнания. Не сказал, что Небеса ошиблись.

Он поблагодарил меня за то, что я сделал.

Потом его увезли.

Я стоял на берегу ещё долго после того, как шлюпка скрылась за туманом.

В тот день я впервые подумал, что, возможно, мне не требуется решение Высшей Меры, чтобы совершить правильный поступок. И впервые испугался, что это может оказаться правдой.

Потому что тогда мне пришлось бы признать: даже здесь, даже после изгнания, я всё ещё отвечаю за то, что делаю.

VI. Красный цвет

Мои крылья начали меняться на тридцатый год.

Сначала мне показалось, что это лишь отражение багрового неба. Я заметил красноватый оттенок на нескольких перьях и решил, что они испачканы соком какого-то растения. Я пытался очистить их водой, затем острым камнем, а потом перестал обращать внимание.

Через год красными стали перья у основания крыльев.

Ещё через два года багровые прожилки появились на коже моих рук.

Саэрн сказал, что это обычный процесс.

— У всех так происходит?

— Не одинаково.

— Почему?

— Потому что никто не проживает изгнание одинаково.

Я ожидал более подробного ответа.

— Ты можешь рассказать мне, когда это закончится?

— Нет.

— Ты не знаешь?

— Я не могу знать, когда ты закончишь становиться собой.

Я усмехнулся.

— Ты всегда говоришь так, будто ответы тебе выдают порциями.

— Возможно, потому что целый ответ редко приносит пользу тому, кто не готов его услышать.

Я снова ушёл.

Я ненавидел Саэрна за его терпение. Терпение казалось мне формой превосходства: он уже прошёл свой путь и теперь мог позволить себе молчать, пока я мучился вопросами.

Но годы продолжали идти.

Я стал лучше контролировать силу. Сначала — случайно, когда гнев был слишком слабым, чтобы породить разрушение. Затем — намеренно, когда я научился останавливаться на границе, за которой энергия вырывалась наружу.

Я перестал подниматься к вершине Туи. Не потому, что признал невозможность возвращения, а потому, что однажды обнаружил себя на нижней ветви, совершенно не помня, зачем пришёл туда.

Это было страшнее неудачи.

Если я больше не мог объяснить собственные действия ненавистью, то мне пришлось искать другие причины.

Я начал помогать Саэрну в Убежище. Чинил повреждённые стены, собирал воду, очищал каменные проходы после бурь. Поначалу я делал это лишь потому, что устал от неподвижности. Позднее обнаружил, что могу проводить часы за работой, не думая о Небесах.

Это казалось мне предательством.

Я спрашивал себя: как я могу чинить стены в месте, куда меня сбросили? Как могу заботиться о существовании, которое не выбирал? Как могу привыкать к земле, которая стала моим наказанием?

Но я продолжал чинить стены.

На тридцать третий год моего изгнания я впервые увидел, как Падение переживает Саэрн.

До того момента я не понимал, почему старейшие собираются у Туи ещё до появления столба света. Я считал их ритуал проявлением слабости, остатком прежней веры или бессмысленным обычаем. Теперь я заметил, что Саэрн начинает готовиться задолго до того, как небо меняет цвет.

Он почти не разговаривал в течение нескольких дней. Проверял защитные участки вокруг дерева, проходил вдоль внешнего круга и останавливался у некоторых камней, касаясь их ладонью. Иногда я слышал, как он произносит имена.

— Чьи это имена? — спросил я.

— Тех, кого мы встретили здесь.

— Ты помнишь всех?

— Нет.

— Но произносишь их.

— Да.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Потому что забыть имя проще, чем забыть человека. А забыть человека проще, чем признать, что ты когда-то не смог ему помочь.

Я хотел спросить, кого он не смог спасти, но не спросил.

Когда небо разверзлось, я стоял во внешнем круге.

Я увидел белую фигуру, падающую среди ветвей. Услышал треск металла, крик, который сорвался в воздухе, и протяжный звук гаснущего света.

А затем Саэрн заплакал.

Я не помню, сколько времени он плакал. Его плечи дрожали, багровые слёзы стекали по тёмному лицу, а голос срывался так, будто он пытался произнести слова, которые никогда не были предназначены для человеческого языка.

Я стоял рядом и не понимал.

Ведь мы сами были изгнанниками. Мы сами знали, что новый ангел совершил нечто, за что его лишили права оставаться на Небесах. Почему же мы должны были оплакивать его? Разве не справедливо, что каждый из нас сталкивается с последствиями собственных поступков?

Я дождался, когда новый Кримзон был снят с дерева и отведён в Убежище, затем подошёл к Саэрну.

— Ты оплакиваешь его грех? — спросил я.

Он вытер лицо.

— Нет.

— Тогда что?

Саэрн смотрел на Тую.

— То, что он ещё не знает, сколько всего ему предстоит потерять, прежде чем он перестанет думать только о потере.

Я не ответил.

И впервые не потому, что был зол.

VII. Тот, кто не хотел слушать

Нового Кримзона звали Тарен.

Он был моложе меня не только по времени изгнания, но и по ярости. Когда Саэрн впервые попытался подойти к нему, Тарен разрушил половину комнаты. Он отказывался есть, не позволял прикасаться к крыльям и часами кричал на тех, кто приходил проверить его состояние.

На третью ночь он попытался добраться до Туи.

Он вырвался из Убежища, пробежал через внутренний двор и начал подниматься по нижним ветвям. Я нашёл его, когда он уже стоял на металлическом выступе, окружённый багровыми разрядами.

— Тарен! — крикнул я.

Он обернулся.

В его глазах не было ничего, кроме ненависти.

— Отойди!

— Ты не удержишь силу.

— Отойди!

Вокруг его тела возникло свечение. Ветви Туи зазвенели, и я почувствовал, как воздух начинает сжиматься.

Я знал, что произойдёт, если он продолжит. Его сила ударит по дереву, энергия распространится в корни, и Туя ответит. В худшем случае мы потеряем часть защитного круга. В лучшем — Тарен разрушит несколько ветвей и нанесёт повреждения самому себе.

— Послушай меня, — сказал я.

— Я не буду слушать падших!

Он произнёс это так, словно хотел оскорбить меня.

Я вдруг понял, что именно это и чувствовал сам на протяжении первых лет. Я считал, что существует пропасть между теми, кто ещё надеется вернуться, и теми, кто уже перестал пытаться. Мне казалось, что те, кто примирился с Багрянцем, предали собственную боль.

Тарен смотрел на меня как на врага, потому что я не был достаточно несчастен в его понимании.

Я поднял руки.

— Я не прошу тебя смириться.

— Ты лжёшь.

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я принял это!

— Я хочу, чтобы ты пережил эту ночь.

Он замолчал.

Этого мгновения было достаточно, чтобы его сила дрогнула. Я воспользовался этим и создал вокруг него защитный контур. Багровый свет сомкнулся над ветвями, удерживая энергию внутри небольшого пространства.

Тарен ударил по нему.

Я почувствовал боль, будто удар пришёлся по собственным костям.

Он ударил снова.

Я мог усилить контур, лишить его возможности двигаться, заставить подчиниться силой. Но я помнил, каким бесполезным казалось мне любое прикосновение чужой воли. И потому удерживал только границу, не пытаясь подавить его.

— Зачем ты мне помогаешь? — крикнул Тарен.

Я не знал, что ответить.

Потому что Саэрн помогал мне?

Потому что я боялся его гибели?

Потому что знал, каково это — быть уверенным, что весь мир превратился в противника?

Все ответы были верны, но ни один не казался достаточным.

— Потому что однажды мне тоже не дали разрушить всё вокруг, — сказал я.

Он продолжал сопротивляться.

— Я ненавижу тебя!

— Я знаю.

— Я ненавижу их! Ненавижу Небеса! Ненавижу это дерево!

— Я знаю.

— Тогда отпусти меня!

Я посмотрел на него.

— Не сейчас.

Он закричал и ударил в последний раз.

Контур содрогнулся, но удержался.

Затем Тарен обессилел.

Он опустился на колени среди ветвей. Свечение вокруг него исчезло, а воздух постепенно перестал дрожать. Я снял защитный контур и протянул руку.

Тарен долго смотрел на неё.

Потом отвернулся.

Я не стал настаивать.

Когда я спустился с дерева, Саэрн ждал меня у подножия.

— Ты поступил правильно, — сказал он.

Я почувствовал раздражение.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не знаю, правильно ли поступил.

Саэрн кивнул.

— Это лучше, чем быть уверенным в собственной правоте.

Я хотел возразить, но не нашёл слов.

Через несколько месяцев Тарен начал разговаривать со мной.

Сначала он спрашивал, когда сможет снова подниматься к Туе. Потом — почему крылья не восстанавливаются. Затем — сколько времени понадобится, чтобы серый цвет исчез.

Я отвечал, насколько мог.

Когда он задавал вопросы о Небесах, я не говорил, что они жестоки. Когда он спрашивал, был ли его приговор справедливым, я не говорил, что приговоры всегда справедливы. Я рассказывал ему о собственных ошибках, хотя поначалу это давалось мне тяжелее, чем признание поражения.

Он слушал и молчал.

Однажды, спустя почти десять лет после его Падения, Тарен спросил:

— Ты всё ещё хочешь вернуться?

Я посмотрел на свои руки.

Кожа уже не была пепельно-серой. На запястьях и ладонях проступал красный оттенок, а между пальцами виднелись тёмные прожилки. Перья, которые прежде свисали обрывками, начали восстанавливаться, хотя новые были уже не белыми.

Я долго думал.

— Я не знаю, — ответил я.

Тарен нахмурился.

— Как это возможно?

Я улыбнулся — впервые за много лет.

— Вот видишь. Я тоже не могу ответить на каждый вопрос.

Он не улыбнулся в ответ.

Но в тот день впервые не стал спорить со мной.

VIII. Заявления

На сороковой год изгнания я снова написал заявление.

Я долго убеждал себя, что не стану этого делать. Но воспоминание о Палате Последних Мер не исчезало. Оно оставалось во мне, как заноза, которую нельзя извлечь, потому что никто не мог указать, где именно она находится.

Мне казалось, что если я изложу всё происходившее достаточно ясно, если правильно сформулирую доводы и признаю те обстоятельства, которые прежде отрицал, то смогу добиться пересмотра дела.

Я нашёл лист плотной бумаги, приготовил чернила и написал:

В Палату Последних Мер.

От Иреля, бывшего Хранителя Порогов.

Прошу пересмотреть решение об изгнании, поскольку считаю необходимым уточнить обстоятельства, при которых были изменены записи семнадцати дел.

Я написал, что признаю факт нарушения правил, но настаиваю на различии между намерением и последствиями. Я указал, что не могу подтвердить невиновность всех семнадцати душ, и что некоторые из них могли использовать предоставленную возможность во вред другим. Я написал, что моя ошибка состояла не только в нарушении порядка, но и в самонадеянности: я решил, что имею право судить о справедливости решений, не обладая полной информацией.

Я думал, что это признание поможет мне.

Затем я добавил, что прошу предоставить основания приговора, перечень обстоятельств, на которых он основан, и возможность ответить на предъявленные обвинения.

В конце я написал:

Я не прошу признать меня невиновным. Я прошу предоставить мне возможность понять, за что я отвечаю.

Я перечитал письмо и почувствовал, что в нём есть что-то неправильное.

Не в словах. В самом ожидании, которое заставляло меня писать их.

Я всё ещё обращался к Небесам так, словно они были учреждением, которому достаточно предъявить правильный документ, чтобы получить правильный ответ. Я продолжал верить, что за закрытой дверью существует служащий, который прочитает моё заявление, заметит упущенную деталь и сообщит, что дело действительно было рассмотрено неполно.

Я сложил письмо, запечатал его и поднялся к Туе.

Я не знал, каким образом можно отправить письмо в Рай. Никто не знал. Но старейшие говорили, что Туя сохраняет эхо Падений, а некоторые из них верили, что дерево связано с Небесами сильнее, чем кажется.

Я вложил письмо в трещину у основания ствола.

Затем долго ждал.

Ничего не произошло.

На следующий день письмо лежало на том же месте.

Через неделю оно было влажным от тумана.

Через месяц на нём появились красные пятна, похожие на следы Кровавых слёз Багрянца.

Я забрал его и положил в Убежище.

На следующий год я написал второе письмо.

В нём было меньше просьб и больше доводов.

Я сослался на обстоятельства своего поступка, на противоречивость решений, на отсутствие объяснений. Я указал, что не отрицаю своей вины, но требую определить, в чём именно она заключается.

Письмо тоже не получило ответа.

Третье заявление я составил через пять лет.

Четвёртое — через десять.

Постепенно я стал замечать, что меняется не содержание писем, а причина, по которой я их пишу. Вначале я хотел вернуться в Рай. Затем — добиться признания того, что мой поступок имел основания. Позднее мне было достаточно получить ответ, даже если бы он оказался отрицательным.

Но ответа не было.

Однажды я пришёл к Саэрну с очередным письмом.

— Скажи мне, — попросил я. — Ты когда-нибудь пытался обратиться к Небесам?

Он сидел у входа в Убежище и смотрел на Тую.

— Да.

— Сколько раз?

— Не помню.

— Они ответили?

— Нет.

Я сел рядом.

— Почему ты перестал?

Саэрн не сразу ответил.

— Я не переставал ждать ответа. Я перестал откладывать жизнь до его появления.

Я посмотрел на письмо в своих руках.

— Разве это не означает, что ты смирился?

— Возможно.

— Значит, они победили.

Саэрн повернулся ко мне.

— Кто?

— Небеса.

Он некоторое время молчал.

— Ирель, когда человек прекращает ждать приговора, это ещё не значит, что суд выиграл. Иногда это означает, что человек больше не хочет проводить всю оставшуюся жизнь в комнате ожидания.

Я хотел сказать, что он ошибается.

Но к тому времени я уже слишком хорошо знал комнату ожидания.

Я видел её в каждом безмолвном утре, в каждом попытанном и оставленном письме, в каждом вопросе, который задавал себе вместо того, чтобы сделать что-либо ещё.

Я вернулся в Убежище и сложил все заявления в одну папку.

Я не уничтожил их.

Я просто перестал отправлять новые.

IX. Годы, которые никто не возвращает

Потом пришли десятилетия.

Я не могу сказать, когда именно моя кожа стала окончательно багряной. Это происходило медленно, без заметного перехода, как закат, который можно описать лишь после того, как свет уже исчез.

Мои перья потемнели. Остатки крыльев начали восстанавливаться, но их новые части имели насыщенный красный оттенок. Старые повреждения остались, образуя тёмные полосы вдоль костей.

Одежды, которые мне дали в первые годы, давно износились. Я научился создавать новые из грубой ткани, металлических волокон и материалов, найденных на острове. На моих руках появились украшения из обломков Туи — не потому, что я считал их красивыми, а потому, что они напоминали мне о том, что нельзя разорвать связь с прошлым одним движением.

Тарен изменился тоже.

Его ярость угасала медленнее моей, и некоторые черты характера оставались с ним настолько долго, что я начал считать их частью его природы. Он продолжал спорить со старейшими, иногда уходил к морю на несколько месяцев и возвращался с новыми вопросами. Его кожа стала красной раньше, чем он сам заметил это.

Однажды он сказал мне:

— Я больше не думаю о том, как вернуться.

Я посмотрел на него.

— Ты счастлив?

Он задумался.

— Нет.

— Тогда что изменилось?

Тарен сел на камень рядом со мной.

— Раньше мне казалось, что всё, что я делаю здесь, временно. Я не строил ничего, потому что думал, что скоро уйду. Не помогал другим, потому что не хотел привыкать к ним. Не слушал вас, потому что считал, что вы предали себя.

Он провёл пальцами по одному из своих металлических украшений.

— Потом я понял, что могу провести здесь всю оставшуюся жизнь. И мне стало страшно.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся решить, какой она будет.

Я кивнул.

Я не сказал ему, что уже проходил через это. Не сказал, что страх перед собственным будущим способен быть сильнее страха перед наказанием. Я просто оставил его рядом со мной, потому что понял: иногда помощь заключается в том, чтобы не превращать чужое признание в повод для собственного рассказа.

На семьдесят втором году моего изгнания Саэрн впервые назвал меня хранителем.

Мы возвращались от Туи после очередного Падения. Новый Кримзон был особенно силён, и удерживать его оказалось трудно даже старейшим. Я несколько часов стоял рядом с ним, не позволяя энергии распространиться за пределы защитного круга. После ритуала у меня дрожали руки, а крылья почти не двигались.

Саэрн шёл рядом.

— Ты хорошо справился, хранитель, — сказал он.

Я остановился.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Я больше не принадлежу к Небесам.

Саэрн повернул ко мне лицо.

— Разве я сказал, что ты принадлежишь к Небесам?

Я почувствовал раздражение, но оно быстро исчезло.

Он назвал меня хранителем не потому, что я занимал определённое место в системе. Он назвал меня так, потому что я что-то хранил. Я хранил границу, через которую новая сила не должна была прорваться. Хранил память о том, каким бывает первый год изгнания. Хранил возможность для существа, которое ещё ничего не знало о собственном будущем, прожить достаточно долго, чтобы начать узнавать себя.

Это не было прощением.

Но оказалось работой, которую я мог выполнить.

Я продолжал помогать молодым Кримзонам. Учился различать их страх под гневом, их растерянность под презрением, их желание быть понятыми под криками о том, что они никому не нуждаются. Иногда мне удавалось помочь. Иногда — нет.

Один из молодых изгнанников ушёл к морю и не вернулся. Другой разрушил часть внешнего круга, и нам пришлось восстанавливать его несколько лет. Третий не разговаривал ни с кем более полувека, а потом однажды сел рядом со мной и попросил рассказать, как выглядел Рай.

Я рассказывал.

Я больше не пытался сделать Небеса красивее, чем они были, и не пытался описать их как место, в котором всё являлось ложью. Я рассказывал о белых коридорах, о Палате Последних Мер, о рассвете, который был виден в промежуточном зале. Рассказывал о мальчике, которого несправедливо обвинили в тщеславии, хотя он просто пытался спасти сестру.

И о себе я тоже рассказывал.

Я говорил, что помог семнадцати душам, потому что не мог принять решений, вынесенных без объяснений. Говорил, что не знал, что станет с ними после моего вмешательства. Говорил, что был прав, усомнившись в безупречности порядка, и неправ, когда решил, что одно это сомнение даёт мне право занять место судьи.

Я научился произносить эти слова без желания оправдаться.

Но я не научился прощать Небеса.

Возможно, это и не требовалось.

Саэрн однажды сказал, что я слишком долго путаю принятие с одобрением. Он объяснил, что можно признать существование вещи, не считая её правильной; можно принять последствия поступка, не утверждая, будто наказание за него было справедливым.

Я спросил, откуда он это знает.

— Потому что я стар, — ответил он.

— Это не объяснение.

— Нет. Но это единственный ответ, который у меня есть.

Мы оба рассмеялись.

Я не помню, когда в последний раз слышал такой звук на Багрянце.

X. Ошибка в собственном приговоре

На сто сороковом году я впервые признал перед Саэрном, что не знаю, заслуживал ли изгнания.

Это произошло после того, как один из молодых Кримзонов спросил меня, был ли я виноват.

Он пришёл ко мне вечером. Его звали Нерис, он упал сравнительно недавно и уже несколько месяцев отказывался разговаривать со старейшими. В тот день он впервые самостоятельно покинул Убежище и отправился к Туе. Когда вернулся, то долго стоял у двери, прежде чем решиться войти.

— Ирель, — сказал он. — Ты ведь знаешь, за что тебя изгнали?

— Да.

— Расскажешь?

Я рассказал.

Он слушал внимательно, почти не двигаясь. Когда я закончил, он спросил:

— Ты бы поступил так снова?

Я не ответил сразу.

Прежде я всегда говорил, что поступил бы так же. Я считал, что признание собственной ошибки может быть использовано против меня. Если я скажу, что поступил бы иначе, значит, я подтвержу справедливость приговора. Если признаю вину, значит, соглашусь с тем, что всё случившееся было необходимо.

Теперь я видел, насколько узким было это представление.

— Я не знаю, — ответил я.

Нерис нахмурился.

— Как это возможно? Ты же знаешь, чем всё закончилось.

— Знаю.

— Тогда почему?

Я посмотрел на него.

— Потому что теперь я знаю то, чего не знал тогда. И всё же не уверен, что смог бы оставить тех семнадцать душ там, где они находились.

— Но ты понимаешь, что нарушил приказ?

— Да.

— Понимаешь, что мог ошибиться?

— Да.

— Тогда почему ты не признаёшь, что был неправ?

Я почувствовал знакомое движение внутри себя — желание защититься, объяснить, разделить обстоятельства, найти точку, за которую можно было бы ухватиться и сказать: вот здесь заканчивается моя вина.

Но в этот раз я не стал.

— Возможно, я был неправ, — сказал я. — Но я не могу утверждать, что был неправ во всём.

Нерис опустил голову.

— Значит, ты всё ещё не знаешь, заслуживал ли наказания.

— Да.

Он ушёл, не задав больше ни одного вопроса.

Я долго сидел один.

В тот вечер я понял, что всё это время пытался получить от самого себя тот ответ, которого не дождался от Небес. Я хотел вынести окончательный приговор собственному прошлому, определить, был ли я виноват, заслуживал ли изгнания и имел ли право страдать.

Я думал, что только после такого решения смогу жить дальше.

Но жизнь не ждала решения.

За моей спиной Туя издавала низкий гул. На камнях лежали багровые листья местных кустарников. Где-то у моря кричала птица. В Убежище спал Нерис, а в другой комнате Тарен чинил металлическую пластину, которую собирался использовать для укрепления внешнего круга.

Мир продолжал существовать, хотя вопрос оставался открытым.

Я посмотрел на свои руки.

Они были тёмно-красными.

Я больше не помнил, когда они перестали быть пепельными. Я не заметил, как изменился мой голос, как выпрямилась спина, как движения стали спокойнее. Я не заметил, что больше не пытаюсь скрывать повреждённые крылья и не ищу белого цвета в каждом отражении.

Я изменился не в тот день, когда перестал желать возвращения.

Я изменился постепенно, в дни, когда помогал другим, хотя не был уверен, что заслуживаю помощи сам. В дни, когда позволял молодым Кримзонам ненавидеть меня, не превращая их ненависть в доказательство их неправоты. В дни, когда признавал, что могу ошибаться, и всё же продолжал действовать.

Моя кожа потемнела потому, что годы шли.

Моя сила стала послушной потому, что я научился сдерживать её.

Моя ярость угасла не потому, что Небеса доказали свою правоту, а потому, что я устал позволять им определять каждый мой следующий шаг.

Я не стал невиновным.

Я стал способным жить с собственной виной, не превращая её ни в оправдание, ни в приговор.

И впервые понял, что между этими двумя вещами существует пространство, в котором можно дышать.

XI. Тёмная кровь

Прошло больше двухсот лет.

Однажды, во время очередной грозы, я увидел своё отражение в Кровавых слезах Багрянца.

Я стоял у основания Туи, когда из трещины в металле выступила густая красная жидкость. Она стекла по стволу, собралась в небольшой лужице и остановилась возле моих ног.

Я посмотрел вниз.

На поверхности жидкости отражалось моё лицо.

Оно было почти чёрным.

Кожа приобрела глубокий багряный оттенок, а вокруг глаз появились тёмные полосы. Мои крылья восстановились настолько, насколько им было суждено восстановиться: их перья были длинными, плотными и тёмно-красными у основания, почти чёрными на концах. Сами крылья больше не напоминали остатки прежнего небесного облика. Они стали частью меня — странной, повреждённой, но уже не чужой.

Я поднял голову и увидел Саэрна.

Он стоял в нескольких шагах, опираясь ладонью о металлическую ветвь.

— Ты изменился, — сказал он.

Я усмехнулся.

— Ты говоришь это уже сто лет.

— Нет. Раньше я говорил, что ты меняешься.

Он подошёл ближе.

— Теперь ты изменился.

Я не стал спрашивать, в чём разница.

В следующие годы я всё чаще замечал, что молодые Кримзоны обращаются ко мне с вопросами, которые прежде задавали только Саэрну. Они спрашивали, сколько времени длится первый период изгнания, можно ли ускорить восстановление крыльев, что происходит с силой, когда гнев утихает. Иногда они спрашивали о Небесах. Иногда — о том, можно ли считать их существование наказанием, если они уже не помнят, за что были наказаны.

На последний вопрос я никогда не отвечал сразу.

Я знал слишком много историй, чтобы предложить единый ответ.

Один Кримзон был изгнан за гордыню, другой — за предательство, третий — за то, что отказался исполнить приказ, который считал жестоким. Были и те, кто не помнил собственного проступка. Некоторые рассказывали, что совершили его случайно. Другие утверждали, что не совершали вовсе. Я научился слушать их, не пытаясь немедленно определить, кто говорит правду.

Старейшие не должны были быть судьями.

Я понял это не потому, что стал мудрым, а потому, что слишком долго наблюдал, как стремление к окончательным ответам превращает любую беседу в судебное разбирательство.

Однажды молодой Кримзон по имени Эскар спросил меня:

— Если мы никогда не получим ответа, как нам узнать, правильно ли мы живём?

Я посмотрел на него.

— Ты узнаешь это не тогда, когда получишь ответ, а тогда, когда научишься видеть последствия собственных поступков.

— Это одно и то же?

— Нет.

— Тогда что важнее?

Я подумал о семнадцати душах.

Я думал о них на протяжении веков. Иногда мне казалось, что я спас их. Иногда — что я нарушил порядок, не понимая его назначения. Иногда я боялся, что некоторые из них действительно причинили вред другим, а я, стремясь предоставить им возможность измениться, подверг риску тех, кого никогда не знал.

Я никогда не узнаю, что произошло с ними после того, как я изменил записи.

Я никогда не узнаю, был ли мой поступок необходим.

— Важнее то, что ты делаешь после того, как понял, что мог ошибиться, — ответил я.

Эскар задумался.

— Значит, ошибаться можно?

Я посмотрел на Тую.

— Мы все здесь потому, что однажды ошиблись. Но не все из нас оказались здесь по одной и той же причине.

Он ушёл, не получив полного ответа.

Мне показалось, что на этот раз это было правильно.

XII. Тот, кто плакал

Я не знаю, сколько лет должно пройти, чтобы Кримзон мог считаться старейшим.

В Багрянце нет записи, в которой было бы указано, после какого года пепельный становится багряным, а багряный — Кровавым. Мы не выдаём удостоверений зрелости, не проводим испытаний и не составляем списков существ, получивших право оплакивать других.

В какой-то момент старейшие просто начинают уступать тебе место у Туи.

Сначала ты стоишь в стороне, наблюдая за тем, как они собираются перед Падением. Потом помогаешь удерживать внешний круг. Затем один из них протягивает тебе руку и просит принять на себя часть энергии, чтобы молодому изгнаннику было легче пережить первые минуты.

И наконец наступает день, когда ты сам приходишь раньше остальных.

Так случилось со мной.

Я проснулся до Звона Падения. Воздух был неподвижен, а на горизонте едва заметно темнела узкая полоса облаков. Я вышел из Убежища и направился к Туе.

Саэрн уже стоял у основания дерева.

Он казался ещё темнее, чем прежде. Его крылья стали почти прозрачными, а движения были медленными, будто каждый шаг требовал от него отдельного решения. Но он всё ещё оставался тем существом, которое однажды не позволило мне уничтожить себя.

— Ты почувствовал? — спросил он.

— Да.

Мы встали рядом.

Небо постепенно окрашивалось в багровый цвет. По стволу Туи проходили слабые разряды, а металлическая хвоя издавала глухой звон.

Саэрн закрыл глаза.

Я посмотрел на него и понял, что уже не чувствую прежнего страха перед Падением. Я знал, что произойдёт. Знал, как разверзнутся небеса, как белая фигура упадёт среди ветвей, как сила нового Кримзона ударит по защитному кругу. Я знал, что он будет кричать, сопротивляться и пытаться понять, почему его лишили прежней жизни.

Я знал это потому, что когда-то сам был им.

И именно поэтому мне было страшно.

Когда небо разверзлось, я услышал звук, который прежде всегда воспринимал как угрозу.

Теперь он напоминал мне треск двери, которая закрывается за человеком, не успевшим понять, что происходило в комнате.

Белая фигура появилась в столбе света.

Она была молодой — по крайней мере, казалась такой. Её крылья ещё сохраняли прежнюю форму, одежда сияла, а движения были полны силы, которую она не успела осознать.

Затем ветви Туи сомкнулись.

Я услышал крик.

Он прошёл сквозь меня, как ветер проходит через пустой дом.

Я закрыл глаза.

Когда свет погас, новый Кримзон лежал среди металлических игл. Его тело постепенно приобретало серый цвет, а от крыльев оставались лишь повреждённые фрагменты. Он попытался подняться, но упал. Багровые разряды вспыхнули вокруг него, и по поляне разошлась первая ударная волна.

Мы сомкнули круг.

Я поднял руки.

Моя магия больше не была той силой, которая некогда вырывалась из меня при каждом приступе гнева. Она поднималась медленно и тяжело, как вода в колодце. Я удерживал её, направлял к дереву, соединял с энергией Саэрна и остальных старейших.

Молодой Кримзон закричал снова.

— Нет! Нет, не трогайте меня! Где я? Что вы со мной сделали?

Я слышал себя.

Каждое его слово было моим собственным словом, произнесённым много веков назад. Я вспомнил, как ненавидел Саэрна за его спокойствие, как считал его предателем, как хотел, чтобы он признал моё право на ненависть.

Молодой Кримзон ударил по защитному кругу.

Я удержал его силу.

Он посмотрел на меня и закричал:

— Ты! Ты знаешь, что это такое! Ты должен знать, как вернуться!

Я не ответил.

Он попытался освободиться, и на этот раз я почувствовал, как внутри меня поднимается не сила, а что-то другое. Это было почти невыносимое чувство, похожее на боль, но не направленное ни на меня, ни на него.

Я открыл глаза.

Мои руки дрожали.

По лицу текли слёзы.

Я не пытался остановить их.

Молодой Кримзон замолчал.

Он смотрел на меня с недоверием, словно не мог понять, почему тот, кто удерживает его в клетке, сам плачет.

Я сделал шаг вперёд.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он не ответил.

— Ты помнишь своё имя?

Он отвернулся.

— Нет.

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось.

Он не помнил.

Возможно, он действительно забыл. Возможно, его имя было уничтожено вместе с частью прежней сущности. Возможно, оно всё ещё существовало в Небесах, записанное в книге, к которой ему больше не было доступа.

Я протянул руку.

— Тогда не будем торопиться.

Он посмотрел на меня.

— Вы хотите наказать меня?

Я не знал, какой ответ он ожидал. Возможно, он хотел услышать отрицание. Возможно, боялся подтверждения.

Я мог сказать ему, что здесь никто не будет судить его. Но это было бы неправдой: среди Кримзонов были те, кто презирал чужую слабость, те, кто считал любой гнев признаком незрелости, те, кто использовал чужую боль для того, чтобы убедиться в собственной мудрости. Я не мог обещать, что он никогда не встретится с жестокостью.

Я мог лишь сказать то, что знал.

— Я не знаю, справедливо ли тебя наказали, — ответил я. — И не буду утверждать, что ты невиновен, потому что не знаю, что ты совершил. Но здесь тебе не нужно доказывать мне, что ты заслуживаешь существовать.

Он смотрел на меня.

Я продолжил:

— Ты можешь ненавидеть нас. Можешь ненавидеть Небеса. Можешь думать, что всё это должно закончиться немедленно. Но сейчас тебе нужно пережить эту ночь. Остальное мы не обязаны решать сегодня.

Молодой Кримзон опустил голову.

Он не принял моей руки.

И я не настаивал.

Саэрн подошёл ко мне. Я слышал, как старейшие продолжают плакать, и вдруг понял, что их плач больше не кажется мне унижением или слабостью.

Он не был признанием виновности нового изгнанника.

Он не был оправданием его поступков.

Он не был доказательством того, что Небеса ошиблись.

Это была скорбь по существу, которое ещё не знало, кем станет.

Я посмотрел на молодого Кримзона и впервые в полной мере понял то, чего не мог понять ни в первый год, ни на двадцатый, ни на сотый год изгнания.

Старейшие плакали не потому, что забыли собственные грехи.

Они плакали потому, что помнили их.

XIII. Цвет, в который уходит свет

Теперь я почти не думаю о возвращении.

Иногда мне снится Рай. В этих снах я иду по белым коридорам Палаты Последних Мер, вижу книги, лежащие на столе, и слышу голос старшего служащего, который вызывает меня по имени. Я подхожу, он указывает на ошибку, и я снова начинаю проверять строки.

Всё кажется простым.

Я просыпаюсь с ощущением, что мне предстоит выполнить привычную работу, а затем вижу серое небо Багрянца, металлическую Тую и собственные руки, тёмные, почти чёрные.

И вспоминаю.

Я не знаю, что стало с семнадцатью душами, которым я открыл двери. Не знаю, изменилось ли что-нибудь в Палате Последних Мер после моего изгнания. Не знаю, существует ли там запись о том, что Ирель когда-то возражал против вынесенного решения. Возможно, моё заявление давно уничтожено. Возможно, оно до сих пор лежит в папке, ожидая рассмотрения.

Иногда я думаю о том, что произошло бы, если бы меня не изгнали.

Возможно, я продолжал бы работать в Палате и однажды обнаружил бы другую ошибку. Возможно, я снова нарушил бы порядок. Возможно, со временем я научился бы действовать осторожнее, не ставя под угрозу других. Возможно, я превратился бы в служащего, который однажды посмотрел бы на молодого ангела и сказал: «Ваш вопрос не предусмотрен формуляром».

Я не знаю.

И, кажется, впервые в жизни мне не требуется знать.

Багрянец не простил меня, потому что ему нечего прощать. Туя не оценивает мои поступки. Море не интересуется, каким был мой приговор. Молодые Кримзоны не нуждаются в том, чтобы я был невиновным, прежде чем попросить у меня помощи.

Они нуждаются в том, чтобы я был рядом.

Я прожил достаточно долго, чтобы понять: принятие не похоже на дверь, которую однажды открывают и навсегда проходят через неё. Оно больше напоминает длинный коридор, в котором ты иногда останавливаешься, возвращаешься на несколько шагов назад, снова вспоминаешь старые обиды и задаёшь вопросы, на которые не будет ответа.

Но теперь я умею идти дальше.

Я не считаю себя правым во всём, что сделал. Я не считаю себя окончательно виновным. Я не могу сказать, что заслужил изгнание, и не могу доказать обратное. Если Небеса когда-нибудь откроют мне свои врата, я не знаю, что сделаю: войду ли внутрь, останусь ли у порога или снова потребую объяснений.

Но я больше не жду этого дня, чтобы решить, кем мне быть.

Когда я был молодым, мне казалось, что сила дана мне для того, чтобы я мог изменить мир. Затем я решил, что сила является доказательством моей правоты. Потом — что она должна быть сдержана, чтобы не разрушить то, что мне ещё осталось.

Теперь я думаю иначе.

Сила не доказывает ничего.

Она лишь увеличивает последствия того, кем ты уже являешься.

Поэтому я стараюсь быть осторожным.

Я не всегда добр. Иногда я устаю от чужих вопросов, иногда раздражаюсь, когда молодые Кримзоны отказываются слушать, иногда мне хочется оставить их наедине с собственной яростью, чтобы они наконец поняли, что никто не обязан бесконечно удерживать их от ошибок.

Но я помню, как однажды упал среди металлических ветвей Туи и увидел над собой Саэрна.

Я помню, как отказался принять его руку.

И помню, что он не ушёл.

Иногда этого достаточно, чтобы продолжить.

Эпилог. Следующее заявление

Я не знаю, кто прочитает эти страницы.

Возможно, никто.

Возможно, через столетия их найдут среди вещей, оставленных в Убежище. Возможно, какой-нибудь молодой Кримзон прочитает их в первую ночь после своего Падения, когда ненависть будет казаться единственным доказательством того, что он ещё существует. Возможно, он решит, что я слаб, что я оправдал Небеса, что я забыл собственную боль и превратился в одно из тех существ, которые называют смирение мудростью лишь потому, что устали сопротивляться.

Я не стану спорить с ним.

Если он будет нуждаться в ненависти, ему придётся прожить с ней некоторое время. Я не могу забрать её у него, как не мог забрать её у себя.

Но я хочу, чтобы он знал одну вещь.

Ему не обязательно верить мне.

Ему не обязательно верить Саэрну, Тарену или любому другому Кримзону. Ему не обязательно считать Небеса справедливыми, а Багрянец — своим домом. Ему не нужно немедленно признавать собственные грехи, каяться, становиться мудрым или учиться контролировать каждое движение души.

Он имеет право не знать.

Он имеет право плакать.

Он имеет право спрашивать, почему.

Но однажды ему придётся решить, что он будет делать с тем, что ему осталось.

Потому что изгнание не заканчивает существование. Оно лишь отнимает привычное объяснение существования. А после этого каждое действие становится немного труднее, каждое решение — немного тяжелее, каждый день — чем-то, за что уже нельзя полностью возложить ответственность на того, кто вынес приговор.

Я пишу это в тот момент, когда над Багрянцем снова собираются тучи.

Саэрн стоит у Туи. Он стал почти прозрачным, и иногда мне кажется, что его крылья состоят из одного только воспоминания. Но он всё ещё приходит к каждому Падению.

Я поднимаюсь с камня, складываю листы и убираю их в папку.

На обложке написано:

«Дело Иреля. О пересмотре решения об изгнании».

Я долго смотрю на эти слова.

Затем перечёркиваю название.

Под ним пишу другое:

«О том, что происходит после Падения».

Я не отправлю эту папку в Небеса. Не потому, что отказался от права возражать, а потому, что это письмо адресовано не тем, кто вынес мой приговор.

Оно адресовано тому, кто однажды упадёт сюда и решит, что вся его дальнейшая жизнь должна стать продолжением спора с богами.

Небо темнеет.

Где-то внутри Туи раздаётся первый звон.

Я иду к основанию дерева, где уже собираются старейшие. Багряные занимают свои места по краям поляны. Мы начинаем тихий напев, и наши голоса постепенно соединяются в один долгий стон.

Небеса разверзаются.

В столбе багрового света появляется белая фигура.

На мгновение я вижу её крылья — целые, сияющие, прекрасные. Я вижу одежду, ещё не тронутую пеплом, и лицо, на котором нет ни страха, ни понимания того, что вот-вот произойдёт.

Затем фигура падает.

Металлические ветви принимают её.

Белый свет гаснет.

И когда новый Кримзон начинает кричать, я чувствую, как по моему лицу текут слёзы.

Я больше не пытаюсь удержать их.

Я не плачу о невиновном, потому что не знаю, был ли он невиновен.

Я не плачу о справедливо наказанном, потому что не знаю, был ли справедлив его приговор.

Я плачу о том, кем он был до этой ночи, и о том, сколько лет ему понадобится, чтобы научиться быть кем-то другим.

Молодой Кримзон поднимает голову и видит меня.

— За что? — кричит он. — За что они сделали это со мной?

Я делаю шаг к нему.

Я мог бы сказать, что всё станет легче. Но это было бы обещанием, которого я не имею права давать.

Я мог бы сказать, что он поймёт, когда станет старше. Но это прозвучало бы так, словно возраст сам по себе способен исправить любое заблуждение.

Я мог бы рассказать ему о собственной истории, о Палате Последних Мер, о семнадцати душах и бесчисленных заявлениях, оставленных без ответа.

Но он не услышит.

Пока не услышит.

Поэтому я протягиваю руку.

— Не знаю, — говорю я. — Я не знаю, почему именно тебя сбросили. И не буду говорить, что знаю.

Он смотрит на мою руку, затем на лицо.

— Тогда зачем ты здесь?

Ветер ударяет по ветвям Туи.

Я чувствую металлический вкус во рту, слышу гул дерева и плач старейших за спиной.

— Потому что я знаю, что будет дальше, — отвечаю я. — И не хочу, чтобы ты проходил через это в одиночку.

Он не принимает моей руки.

Он отворачивается, кричит, пытается вырваться из ветвей. Багровый свет вспыхивает вокруг него, и я поднимаю защитный контур.

Я удерживаю границу.

Он бьёт по ней снова и снова, пока наконец не обессиливает.

Тогда я снова протягиваю руку.

И на этот раз он позволяет мне помочь ему спуститься.

◆ ◆ ◆

Когда гроза уходит, мы относим нового Кримзона в Убежище. Его кожа уже приобрела пепельный оттенок, одежды потемнели, а на повреждённых крыльях остались лишь отдельные белые перья.

Он засыпает почти сразу.

Я сижу рядом, слушаю его дыхание и вспоминаю себя.

Я был уверен, что когда-нибудь вернусь.

Я был уверен, что мои страдания докажут неправоту Небес.

Я был уверен, что, если сумею достаточно долго ненавидеть, однажды мир будет вынужден объясниться со мной.

Ничего этого не произошло.

Я остался здесь.

Я стал тёмно-багровым.

Я научился удерживать свою силу и помогать тем, кто ещё не умеет удерживать собственную. Я больше не пытаюсь определить, какие чувства имеют право существовать во мне, а какие должны быть уничтожены ради того, чтобы я мог называться мудрым.

Я всё ещё помню Рай.

Иногда я всё ещё ненавижу его.

Но теперь это лишь часть меня, а не весь я.

За стенами Убежища начинается новый день. На Багрянце нет рассвета в привычном смысле, однако туман становится светлее, море приобретает серый оттенок, а металлические ветви Туи постепенно перестают светиться.

Я подхожу к окну и смотрю на дерево.

Оно стоит неподвижно, устремлённое в небо, как гигантская пика, которой никогда не удастся достать до того, что она пытается пронзить.

Я думаю о том, что, возможно, именно это и делает его похожим на нас.

Мы все когда-то тянулись к Небесам.

Мы все потеряли то, что считали неотъемлемой частью собственного существования.

Мы все были уверены, что без прежнего света больше не сможем жить.

Но мы живём.

Не потому, что стали невиновными.

Не потому, что получили прощение.

Не потому, что забыли.

Мы живём, потому что после Падения остаётся не только пустота. Остаются другие существа, которым нужна помощь. Остаются поступки, последствия которых ещё можно изменить. Остаётся возможность не повторить собственную ошибку в точности, даже если невозможно отменить её.

И остаётся цвет.

Сначала пепел.

Потом багрянец.

Потом тёмная кровь, в которой почти не видно прежнего света.

Когда-то я думал, что этот цвет означает, что мы окончательно потеряли Небеса.

Теперь я думаю, что он означает нечто другое.

Он означает, что мы пережили достаточно, чтобы перестать быть только теми, кем нас назвали.

Я возвращаюсь к столу и открываю папку.

На последней странице пишу:

«Я не прошу пересмотреть мой приговор.

Я не прошу признать меня невиновным.

Я не прошу открыть врата.

Я лишь оставляю эту запись для тех, кто придёт после меня, чтобы они знали: изгнание не является окончательным ответом на вопрос о том, кем было существо.

Окончательный ответ, если он существует, не будет дан в ту ночь, когда ангел падает.

Он будет дан позднее — в каждом поступке, который он совершит, зная, что теперь никто не может совершить его вместо него».

Я закрываю папку.

Над Багрянцем снова начинается туман.

Где-то рядом просыпается новый Кримзон и зовёт кого-то по имени. Я встаю, иду к нему и впервые за долгое время не чувствую, что оставляю что-то незавершённым.

Потому что жизнь больше не кажется мне делом, которое необходимо закрыть, прежде чем мне разрешат уйти.

Она продолжается.

И я продолжаюсь вместе с ней.

КОНЕЦ