Дела семейные

Глава 1

Глава 1

— Удар нанесен сзади по голове тупым тяжелым предметом. Ворόной…

— Тело пострадавшего, — невозмутимо продолжила Хельга, — находится в Палате Истины города Гехта, в кабинете главного прознатчика, на подлокотнике кресла…

— Левом подлокотнике.

— Левом подлокотнике, — согласилась сестра. — Ларс, как ты так исхитрился?

— Шел вдоль дальней стены ратуши. Вдруг как шарахнет по затылку! И — ворона летит. Не клюнула, просто ударила.

— Понятно. А что ты делал на заднем дворе?

— Через него до оранжереи путь короче.

— Угу, всего лишь через три забора перелезть. Значит, ходил и ходить будешь. От меня что нужно? Если каска, так проси ее у Оле.

— Каска, конечно, хорошо, — я попытался переложить на столе у главного прознатчика яркие карандаши, но Хельга мигом пресекла мою преступную деятельность. — Мне бы с кем-нибудь с факультета естествознания поговорить о странностях поведения этой птицы. Ты в Университете с кем в одно время училась?

— А Олаф Трюг чем тебя не устраивает?

Тем, что он врач, наш сосед и знает меня с детства. Хельга и Оле дружески с ним болтают, а мое общение со славным лекарем связано в основном с хворями и травмами. Если уж сестра глядит на меня с подозрением и примеряется потрогать лоб, то доктор, заявись я к нему с волнующим вопросом, точно заинтересуется странностями поведения не вороны, а городского хрониста. Досиделся, мол, в архиве без свежего воздуха.

Сам не знаю, почему меня так заинтересовала эта ворона. Мало ли птиц кружит над городом Гехтом и головами его жителей? Но мне действительно очень нужно расспросить о ней кого-нибудь сведущего.

— Хрорик с естественно-научного, — задумчиво поведала Хельга, возвращая предметам на столе прежний порядок.

Нет уж, благодарю покорно! С нашим хеском ректором разговаривать еще хуже, чем с доктором Трюгом. Ему только попадись на глаза, вцепится и не выпустит из когтей, пока не озадачит десятком поручений на благо города и Университета.

— Ладно, в книжке какой-нибудь почитаю. Я сейчас к Оле. Передать что-нибудь?

— Нет, о чем думаю, сама любимому мужу скажу.

Оле Сван обнаружился в одном из коридоров каталажки. Суровый и могучий, стоял он, сложив руки на груди, и созерцал. Пристальный взгляд капитана из-под насупленных бровей был устремлен на небольшое оконце в стене. Лезть к стражнику с вопросами было бы сейчас непростительной дерзостью, но я все же решился.

— Оле, ворону не видел?

— Когда-нибудь да видел, — резонно ответил Сван. — Всех сосчитал, одной не хватает?

— Ту, которая на заднем дворе ратуши обитает. Просто ты там тоже ходишь, и…

— Уже не хожу и тебе не советую. Охота среди хлама ноги ломать. Ты мне вот что лучше скажи: человек в это окошко выскочить сможет? Нормальный человек, а не твоей худосочной комплекции.

— Н-нет, наверное. Оле, а что ты задумал?

— Я задумал? — походной трубой взревел вдруг разъярившийся Сван. — Это нужно только мне? Или городу все-таки тоже? Поставить здесь решетки стоит денег! А гильдия кузнецов ломит такую цену, будто речь идет о художественной ковке по прихоти заказчика. И я хочу украсить собственный дом! Хеск казначей жмется, как голый на морозе, и требует разрешения хессира градоправителя. Тот делает вид, что я хочу отнять у него последний грош, сбереженный на похороны. Но где они будут, когда по этому коридору поведут арестованного злодея, а он как…

Не договорив, Оле устремился в окно.

Стены в каталажке толстые. Окна в них прорублены так, что сужаются от помещения наружу. Обычно они застеклены, но сейчас рамы были выставлены. Очевидно, вопрос с решетками уже был решен прежде, но что-то пошло не так.

Теперь об Оле. Природа несколько обделила бравого капитана ростом, зато насчет ширины плеч не поскупилась. А Сван путем упорных тренировок это богатство еще и преумножил. И, когда Оле совершил свой незабываемый прыжок, голова и вытянутые руки прошли в проем свободно, а мускулистый торс застрял.

Предводитель стражи Гехта торчал, как вылезшее из пирожка варенье: одна треть на улице, вторая зажата в камне, а ноги в сапогах яростно брыкают воздух в коридоре каталажки. Что делать дальше — непонятно.

— Тяни! — донесся с улицы рык, не заглушенный даже толстой стеной. — Да не за сапоги, бестолочь, за ноги! Быстрее, пока никого из наших фунсы не принесли!

Как известно, зловредных вслух лучше не поминать. И тем более не приписывать им какие-либо действия.

Явились, конечно. Не фунсы, а двое стражников. И добро б еще ветераны, от которых была б несомненная польза, так нет, самый что ни на есть молодняк. От их вопросов и советов вопли Оле за окном вовсе утратили какие-либо человеческие интонации.

Наконец общими усилиями капитана освободили, и он, плюясь огнем и ядом, унесся куда-то вверх по лестнице. Был бы среди нас искусный живописец, оставил бы потомкам для известия сделанное почти с натуры изображение виверны[1]. Но чудище чудищем, а меня сейчас ворона интересует.

Архив располагается в подвале ратуши. По закону им должен ведать особый служитель, но городские власти сочли излишней расточительностью платить жалованье человеку только за то, что тот будет раз в неделю стряхивать пыль со старых забытых документов. Да и желающих целыми днями сидеть в темноте и прохладе в конуре под зданием найти мудрено. Тихо и незаметно заботу об архиве свалили на хронистов. Торгрим Тильд, мой наставник, говорил, что в годы его ученичества еще был некий дедок, любивший оставлять ключ у входа в подвал и исчезать неизвестно куда. Потом он сгинул окончательно, а ключ так и остался висеть на железном штыре возле двери.

— …И теперь он бродит где-то в недрах, ибо хранители архивов не умирают, а пропитываются здешней пылью и потому живут три сотни лет, а потом рассыпаются прахом. Но прежде архивист должен найти себе преемника. Человек, зашедший в подвал, вдруг слышит зов и уходит в темноту, а потом из-за полок появляется новый хранитель архива. Старый, в огромных очках, с длинной седой бородой, чудной и нелюдимый. Увидишь такого человека, никуда с ним не ходи. Гехту ведь недавно триста лет сравнялось. Время, время.

Герда смотрит на меня, улыбаясь. Она любит всякие придумки, чем завиральнее, тем лучше. И я нахально пользуюсь этим, чтобы потянуть время, роюсь в жестяном коробе, будто никак не могу найти нужный документ, хотя выписка из приюта Благого Берне лежит прямо под руками, и часто поглядываю через плечо на мою радость, потому как невежливо во время разговора совсем отворачиваться от собеседника.

Ненавижу все, что связано с приютским прошлым Герды. Как она съеживается и тускнеет при одном упоминании об этом якобы угодном Драконам заведении! Человеку не должно быть так плохо.

— Время, время! — вслед за мной, но с другой интонацией повторила Герда и погрозила пальчиком.

Пришлось все же «найти» в ящике нужный документ.

Еще один объект наших изысканий. Герде очень хочется узнать имена своих настоящих родителей.

— Вот. Ты действительно родилась на год раньше, чем мы думали.

— Но, — прочитав, Герда недоуменно покрутила в руках лист коры серого дерева. Текст там был только с одной стороны. Короткий. — Но тут написано только «девочка с темными волосами, глаза зеленые». Почему ты думаешь, что это про меня?

— Про других похожих детей вовсе ничего нет.

— Ларс, признавайся, сам написал?

— Подозреваешь хрониста в подлоге?

— Нет, конечно, но как-то все очень странно.

— И слишком удобно. Под такой документ можно подобрать любую похожую по описанию девушку. А если учесть, что дети с возрастом меняются, то и непохожую тоже. Мама говорит, мы с Хельгой в детстве были гораздо темнее. А у сестры из всех волос только челочка на лбу, коса лет в пять расти начала.

— Но зачем?

— Коса выросла?

— Записывать детей столь… неопределенно?

— Когда берут ребенка из приюта, часто выбирают кого-нибудь поменьше, но не совсем младенца?

— Да. Но какое это имеет… Ой…

Взятый из приюта сирота может покинуть приемную семью, достигнув совершеннолетия. Особенно если не нашел в новом доме любящих родичей и покровителей. Но чем младше дармовой работник, тем дольше по закону он будет принадлежать опекунам. Приют же лишний год получает средства на содержание воспитанника. Или же, прибавив год-два, раньше срока избавляется от нахлебника.

— Вот, значит, как… — Герда смотрела на листок, как на раздавленную мокрицу. — Как же хорошо, что меня забрала Флоранса.

Да воздастся доброй рыжей ведьме еще и за это. И всем прочим тоже, по делам их.

— Хельге будет чем заинтересоваться.

Главный прознатчик Гехта не занимается делами сирот, но вездесущая хесса Къоль найдет кого натравить на приют с проверкой.

— Вот поговоришь с Оле, — я осторожно потянул листок из рук Герды, — возьмете сей документ и пойдете в ратушу. И появится в Гехте еще одна взрослая полноправная горожанка.

— Жаль, что нельзя изменить и твой возраст.

— Угу, снова буду я в семье самым младшим. И до конца зимы считаться несовершеннолетним. Кошмар!

— Долгая какая-то в этом году зима… — вздохнула Герда.

— Она у нас вообще — вечная.

— Но все же с весной есть разница. Например, дикие гуси. Над городом они не летают, а на окраине их можно увидеть каждую весну и осень. Если подняться рано утром на чердак в приюте, было слышно, как они перекликаются.

— Герда, а ворона — птица перелетная?

— За неделю ворона налетала три раза, стоило мне только идти через задний двор. А теперь исчезла, как и не было. Герда, я понимаю, что уцепился за ерунду, но не могу не думать об этой фунсовой птице. Почему она нападала и куда пропала сейчас?

— Может, ворона защищала свое гнездо?

— Посредине зимы?!

— В гнезде не только птенцов выводят, но и живут.

Серьезно сдвинув брови, Герда внимательно обозревала задний фасад ратуши.

— Тут на стене столько разных… — моя радость изобразила в воздухе пальчиками затейливый узор. — Выступов, завитушек. Водосток. Ларс, вот она!

Зеленые ведьминские глаза много острее моих. Я мог бы еще долго пялиться на стену, прежде чем разглядел бы среди лепнины черную клювастую голову.

Не знаю, в чем заключался изначальный замысел творца, прикрепившего на заднюю стену ратуши пустотелое изображение чаши, но ворона весьма успешно использовала этот архитектурный изыск в качестве гнезда. Сидела, погрузившись по плечи, и взирала на нас с особым, только воронам присущим, высокомерием.

— Она? — тихо спросила Герда. — Твоя птица?

— Фунс их различит, на вид все одинаковые. Но вряд ли в одном дворе будут гнездиться сразу две вороны.

— Тогда пойдем домой? Видишь, у нее все хорошо.

Да, надо идти. Что проку торчать в сумерках на заваленном всяким старым хламом заднем дворе ратуши? Идти и перестать морочить голову себе и любимой девушке. Убедились, что ворона на месте, и ладно. Скорее всего ушлая птица украла что-то, на ее взгляд, безумно ценное, и теперь сидит, охраняет добычу. Но должна же она выбираться хотя бы для того, чтобы разжиться какой-нибудь едой?

— Герда, закрой уши.

Снова развернувшись к стене, я свистнул.

Всякий, кто часто бывает в Белом Поле, знает: идти там на крик, а тем более на плач, опасно. Прячущаяся за метелями и туманом нечисть очень хорошо умеет подражать человеческому голосу. Потому попавший в беду опытный человек не станет орать почем зря, а, если есть оружие, выстрелит в воздух. Несомненным сигналом бедствия так же служат лай собаки, рев кхарна, а лучше всего свист. Звонкий, переливистый, слышный на несколько стандов вокруг, понятный каждому стражнику и караванщику. Нежить такого не умеет, она только шипит.

Удалой стражнический сигнал переполошил округу. Взлетела и заметалась за оградой стая птиц. Захлопали оконные рамы, и какой-то любитель раннего отдыха витиевато пожелал шумному хулигану близко спознаться с ночным чудовищем хлыной. Хорошо, что Герда все-таки закрыла уши. Здоровенный кожекрыл, наблюдая, описал над двором широкий круг и степенно удалился восвояси.

Ворона осталась на месте. Она отчаянно крутила головой и подергивала крыльями, но даже не пыталась выбраться из чаши. Или не могла?

Среди прочего хлама на дворе валялась старая полусломанная лестница. Не сговариваясь, мы с Гердой ухватились за нее, подняли, подтащили к стене.

Не отрывая взгляда от вороны, Герда сдернула с головы и протянула мне пуховый платок. Правильно, если буду хватать птицу голыми руками, могу и без пальцев остаться.

Лестница была сущей рухлядью. Перекладины расшатались, болты, удерживающие их, проржавели насквозь. Кому-то лень было тащить хлам до городской свалки, и он бросил его на заднем дворе. Однако ж, этому лодырю все равно можно сказать спасибо.

Сунув Гердин платок за пазуху, я начал восхождение.

— Ларс, я держу.

Спасибо, моя радость. Главное теперь, когда буду падать, полететь в сторону, от тебя противоположную.

Вскарабкавшись на верхнюю ступеньку, я, цепляясь за крошащуюся под пальцами лепнину, как-то выпрямился, попытался прильнуть к стене всем телом. Не спрашивайте, как мне это удалось, я не знаю.

Поминая вперемешку всех Драконов и тиллов разом, я еще немного вытянулся и оказался нос к носу с вороной.

Птица опомнилась быстрее. Свирепо каркнула, но почему-то даже не попыталась долбануть меня клювом. Я набросил на нее Гердин платок.

Ворона снова заорала, завертелась, но не сделала попытки улететь. Стало понятно, что произошло.

Промахнулась ли птица, пытаясь усесться на край каменной чаши, или же как-то умудрилась свалиться в нее, но с вороной случилось то же, что давеча с нашим доблестным капитаном — она застряла.

Был бы это зверь, я бы, обмотав ему голову платком, вытащил за шкирку. А птицу? За что ее вообще хватать?

Лестница угрожающе заскрипела. Я торопливо попытался просунуть руку под пленницу излишне узкого архитектурного изыска.

Это не ворона, это индюк какой-то, тяжелый и толстый!

Дальше-то что?

Вопрос решил насквозь проржавевший болт. С довольным хрустом он переломился пополам, перекладина заскользила под сапогами, вся лестница перекосилась, я отчаянно вцепился в лепнину, чаша оторвалась от стены, и все мы — я, «гнездо», платок и ворона — красивой композицией полетели вниз. Приземлились, правда, уже по отдельности.

Сидя у подножья лестницы и ошалело глядя на мир полутора глазами (правый, подбитый, стремительно заплывал), я увидел, как ворона выпуталась из платка и, неуклюже расставив крылья, запрыгала прочь от нас, оставляя на снегу странные, вовсе не птичьи следы.

— Герда, держи ее!

Стыдно подумать, что решил о нас с Гердой доктор Трюг, когда мы под вечер без приглашения ввалились к нему в дом. Я — сияя свежим «фонарем» под глазом, моя любимая — прижимая к груди слабо шевелящийся сверток. А уж какое выражение лица было у славного врачевателя, когда на его чистый стол вытряхнули из платка грязную мокрую растрепанную ворону… Не знаю, почему хеск Олаф нас не выгнал. Наверное, просто не успел. Указывая на странно скрюченные пальцами назад лапы вороны, мы на два голоса завыли:

— Почему?!

Врачебная клятва не позволяет лекарю отказать кому бы то ни было, обратившемуся к нему за помощью. Не можешь вылечить, так хотя бы объясни, по какой причине.

Силы небесные, выяснилось, что не мы так сильно помяли птицу. Ворона лишилась хвоста и обломала перья на крыльях, когда неуклюже приземлялась. Загнутые назад пальцы не могли ни за что зацепиться, и бедняга просто падала. Лапы же изувечила некая птичья болезнь. Доктор и про нее попытался объяснить, но запутался и сердито махнул рукой: по этому вопросу к королевским ловчим, а лучше сокольничим обращаться нужно, а он, Олаф Трюг, людей, а не пернатых лечить учился!

С тем мы и откланялись.

Стояли на крыльце, я держал в руках притихшую ворону.

— Думаю, она не нападала на меня. Просто хотела сесть на плечо. Может быть, раньше жила у людей, вот и искала помощи. Герда, она ведь на улице не выживет.

Моя радость взглянула на птицу и согласно кивнула.

— Пойдем домой?

— Пойдем.

Я думал, что умею уклоняться от нежелательных встреч с сестрой. Хельга, при всей своей дотошности и занудстве, чтит правило забвения вины за давностью лет. Если мне, натворившему что-нибудь, удавалось вечером проскользнуть в свою комнату незамеченным, с утра о содеянном речь не заводили.

Преступлениями моими были большей частью уличные стычки. Я не боялся, что в семье меня за них накажут, но очень неприятно было, когда Хельга длинными холодными пальцами бралась за кровящий нос, проверяя, не сломан ли, или за подбородок и начинала поворачивать голову, разглядывая под разными углами синяки и ссадины. Спасибо, хоть зубы не пересчитывала.

А придирчивые вопросы, кто сподобился набить мне морду, когда и по какому поводу? Что прикажете отвечать, если каждая вторая драка — месть за оскорбления в адрес Хельги, а первая — реакция на слова «Его родная сестра в хронисты продала!», и лишь изредка стычка случалась из-за желания местной шпаны со скуки «съездить умнику по стекляшкам». Очки я не носил и носить не буду, но, по мнению улицы, каждый, кто читает книжки, эту отвратительную вещь при себе имеет, а что не на носу, так оно и к лучшему, бить удобнее.

За три первых года, проведенных мной в Гехте, противники поняли, что «книжник» не всегда значит «хлюпик», постоять за свои отсутствующие стеклышки, так же, как за доброе имя сестры, ученик хрониста способен, а в драке один на один он еще и задире навешает, недаром в доме Къолей постоянно ошивается капитан городской стражи. Потасовки прекратились, тем более что родители приставили подросших чад кого к ремеслу, кого к учебе. Некогда стало.

У меня уже четыре года не возникало необходимости проникать в дом незаметно, и былая ловкость ушла. К тому же раньше меня всегда прикрывал Оле. Хорошо было с широких капитановых плеч забираться на крышу кхарни, а оттуда и в окно комнаты проскользнуть не проблема.

Но сейчас Оле и Хельга сидели в гостиной. Загорелось же им именно в этот момент устроить семейное питие барка! А ведь когда дома нужны, их пороховым зарядом из караулки не вышибешь.

Можно было, оставив Герду в дверях гостиной загораживать обзор, рвануть вверх по лестнице, но как-то это не солидно. К тому же увечная птица не подарок к празднику Нюсне, нет нужды ее до поры прятать.

Держа ворону перед собой, будто праздничный торт, я вошел в гостиную.

Родичи смотрели с интересом.

— Ворона я бы еще поняла… — задумчиво протянула Хельга.

— Казенных перьев тебе уже не хватает? — поинтересовался Оле.

Смущенная таким приемом, несчастная птица громко каркнула и вывернулась у меня из рук. Хлопая крыльями, свалилась на стол, чудом не своротила котелок с барком (чашки успел подхватить ловкий Оле), смяла скатерть, а потом, осенив крылом Хельгу по лбу, грациозно вспорхнула на книжный шкаф, где и угнездилась.

— Ну что же, — ледяным голосом сказала сестра. — Теперь доставай.

И как мы раньше жили без вороны в доме? Замечательно жили.

Первый вечер получился незабываемым. Сначала я под суровым взглядом Хельги доставал птицу со шкафа, при этом вся скопившаяся за годы пыль оказалась или у меня на рукавах, или в воздухе. Потом, водворив ворону в свою комнату, носился, как спятившая белка, вверх-вниз по лестнице, добывая то еду, то питье, то мокрую тряпку. Герда мне по мере сил помогала, но устал я и расстроился сверх всякой меры. А ведь нужно было еще все объяснить…

Как оказалось, некому. На возню с вороной ушел весь вечер. Оле отбыл на ночное патрулирование. Гудрун благоразумно скрылась в кухне. Хельга восседала в своем кресле, как королева, готовая принять явившегося с повинной мятежного вассала, но не одной же ей все рассказывать… А потом повторять для всех… Умная женщина, сама догадается, что я ворону не на суп притащил!

Даже подходить к сестре не стал, остановился на пороге.

— Хельга, все, что хочешь мне сказать — завтра.

Повернулся и строевым шагом двинул в свою комнату.

День закончился, но как-то криво.

Вжик… Вжик… Плавные скрежещущие звуки, словно воин точит в ночи клинок. Или узник пытается перепилить решетку в своей темнице.

Приподнявшись на локте, я нашарил огниво и кое-как запалил горючий кристалл. Темно, как у грешника на душе. По всему судя, ночь едва перевалила за середину.

Маленький огонек не мог осветить всю комнату. Пришлось выбираться из-под одеяла, рыскать, разыскивая источник странного звука.

Наконец нашел. Скромно пристроившись в уголочке, ворона оторвала от стены часть тканевой обивки и войлока и теперь точила клюв о камни. Зрелище, созерцать которое довелось немногим.

— Ты что делаешь?!

— Кра? — ласково поинтересовалась птица, склонив голову набок и глядя на меня одним глазом.

— Да тихо ты, люди спят!

Ворона взглянула на меня другим глазом и согласно каркнула.

За ночь фунсова птица начинала орать еще несколько раз. Издавала одиночные карки или вдруг заводила подобие песни. Домашние молчали и из комнат не показывались, но я почти физически ощущал, как накапливается в доме недовольство в очередной раз разбуженных людей.

Задолго до рассвета явился Вестри и сердито поддал мне носом под руку: «Раз уж все равно не спим, идем гулять!»

Гуляли мы так долго, что я подумал: а не нарочно ли пес водит меня, давая возможность оставшимся в доме тихо придушить мерзкую птицу?

Когда наконец вернулись, ворона мирно дремала под кроватью.

Утром на службу я собирался один. Даже завтракать не стал, чтобы не нашуметь и никого не разбудить. Прокравшись на кухню, цапнул что-то из вчерашней стряпни Гудрун и скрылся из устало молчащего дома. Раньше уйду, раньше вернусь. Если бы…

День выдался хлопотный. Вот вчера можно было повеситься от скуки, а сегодня всем срочно понадобился хронист. Пришло аж три каравана из отдаленных областей Фимбульветер, и мне пришлось слушать и записывать, что на свете делается. Потом заявилась пожилая супружеская чета с Короны. Стоит ли выдавать дочь за посватавшегося к ней кавалера, так ли уж стар и хорош его род, достоин ли? Смешно, но примерно через час пришли родители жениха, сомневающиеся, достаточно ли знатную невесту нашел единственный сын. Беспристрастные документы из архива возвестили, что обе семьи имеют в недавних прародителях скоробогатых купцов, приобретших титулы за пожертвования в казну тороватого короля Ауда, причем в один и тот же год. Я понял это, едва услышав описание гербов (стремена у одной семьи, чаша у другой, символы того, что позволило дедам посетителей сколотить состояние), но почтенные захотели лично взглянуть на записи в гербовой книге, а затем получить копии выписок. Надеюсь, что пока родители тратят время в ратуше, подтверждая худородность другого семейства, их дети догадаются отправиться в храм Хустри, а потом зажить своим домом.

В перерывах между приходом посетителей успел сгонять в Университет, попросил там книги о повадках птиц и содержании пернатых в неволе, а потом заглянул в Мастеровой квартал, заказал кузнецу Бьерну Хальсу большую просторную клетку.

Ни я, ни славный кователь представления не имели, сколько места нужно вороне. И размеры клетки прикидывали чуть ли не по себе. Ладно, если птицу удастся вылечить и отпустить, отдам решетки Оле, пусть в каталажке окна закрывает.

В результате прокопался много дольше положенного, и не я пошел в оранжерею забирать Герду, а она забежала за мной в ратушу.

Ладно хоть завтра свободный день.

Пока шагали до дома, моя любовь поведала, что там творилось с утра. Вести были безрадостные. Пробудившись и увидев, что покровитель и защитник куда-то исчез, ворона принялась с дикими воплями носиться по комнате. Вернувшийся с патрулирования Оле открыл дверь, думая одним веским словом навести порядок, но едва увернулся от крыльев и клюва, а птица сбежала. Дальше ее ловили по всему дому. Калечная ворона не летала, а, хлопая крыльями, перепархивала с места на место, но схватить ее никому не удавалось. Наконец могучий Оле загнал возмутительницу спокойствия в угол банного закута и забаррикадировал там при помощи корыта. Сердобольная Гудрун принесла пленнице миску распаренного зерна, и ворона, разделавшись с угощением, утихомирилась, рассуждая сама с собой на некие непонятные темы голосом даже приятным.

Возможно, дом прожил бы в мире до моего возвращения, но тут Хельга в короткой рубашке и теплых носках направилась в банный закут, чтобы наконец умыться.

Все утро перед вороной топтался Оле в стражнических сапогах, мели юбками в пол наши дамы, мотались нос, лапы и хвост вселезущего Вестри, и все это не произвело на птицу особого впечатления. Но стоило появиться раздетой Хельге, как проклятая ворона каким-то образом выбралась из-за корыта и, совершив из засады стремительный бросок, тяпнула сестру за голую ножку.

Очень неприятная получилась история.

На крыльце я невольно замедлил шаг. Герда шла чуть позади, словно намеревалась подхватить меня, когда я вылечу из родного дома, сметенный праведным гневом его обитателей.

В прихожей навстречу попалась Гудрун с мокрой тряпкой в руках. Окинула меня сердитым взглядом и молча удалилась на кухню.

Оле и Хельга были в гостиной. Сван, заложив руки за спину, разглядывал улицу за окном. Хельга раскачивалась в кресле. На столе стояла клетка. Самая обычная, птичья, какую легко можно купить на рынке, а вовсе не те хоромы, которые нагородили мы с Бьерном Халем. В клетке сидела недовольная ворона.

— Ларс, — Хельга оттолкнулась ногой от пола, кресло заскрипело. — Я буду очень тебе признательна, если ты, прежде чем приводить кого-либо в мой дом, хотя бы поинтересуешься моим мнением.

Не так давно на Птичьем острове меня пытались похоронить заживо. Положили в древнюю гробницу, накрыли каменной крышкой. Тьма, холод обступающего камня, мертвый воздух, которого с каждым вздохом становится все меньше.

Отчаяние и одиночество. Сказать нельзя, какое одиночество.

Совсем как сейчас.

Задержав дыхание, чтобы не захлебнуться этой болью, я забрал со стола клетку с вороной, развернулся на каблуках и вышел из Хельгиного дома.

В ратуше уже никого не было. И очень хорошо, не придется объяснять, что я делаю по месту службы вечером в канун выходного дня. Да еще за каким-то тиллом ворону с собой приволок. Подумав немного, я выпустил птицу из клетки. Тесновато там все-таки, а страданий на ближайшее время для меня и одного хватит.

Представляю, как это все выглядит со стороны. Вздорный мальчишка закатил истерику, потому что старшая сестра сделала ему справедливое замечание. Мало драли оболтуса. В сугроб со стыда закопаться…

— Ларс…

Герда стояла, прислонившись спиной к двери, держалась за ручку. Вроде и в комнате, но в любой момент готова развернуться и выскочить за порог. Точно так же стояла полтора года назад, когда чуть было не сбежала от меня и вообще прочь из Гехта.

— Ларс, можно?

— Тебе всегда можно.

Но Герда так и не отошла от двери. Смотрела пристально, вопросительно. Было б у меня повреждение телесное, тут бы уже вовсю носился маленький, но очень деятельный ураган. Вылечит, несмотря на сопротивление. А что делать с раной невидной, душевной?

— Герда, ты думаешь, что я прав?

— Нет, Ларс.

— Тогда зачем пришла?

Хватило же окаянства на такие слова! Герда с минуту молчала, глядя мимо меня куда-то в темный угол, словно там, помимо вековой пыли, было что-то достойное внимания.

— Я думаю, что своих бросать нельзя. Можно спорить с человеком, когда он не прав, ругаться, заставлять делать что-то по-твоему, но не предавать. Нужно быть вместе до конца.

— А свои, это кто?

Герда отчаянно сцепила руки перед грудью.

— Ларс, ну я-то как могу объяснить? Я не знаю, как должно быть, у меня ведь прежде не было семьи. Когда жила в приюте, все мечтала найти родителей. Мне даже все равно было, что они за люди, чем занимаются, почему так получилось, что меня… отдали. Просто хотелось быть с ними. Не потому, что дома подарки дарят, кормят лучше, одевают. Безопаснее там, спокойнее. А просто чтоб было кому доверять, кого любить, — Герда замолчала и растерянно махнула рукой. И добавила совсем тихо:

— Ты для меня свой…

Хорошо, что она так сказала. Это сейчас лучше, чем «люблю» или «жить без тебя не могу». «Свой» — это уже не один.

Я уселся на стол и принялся крутить в руках дракончика-чернильницу. На Герду не смотрел. Умом понимал, что не надо бы так, но ничего не мог с собой поделать. Со стыда уже готов был провалиться сквозь пол. Нашел, на ком семейную обиду вымещать!

Вздох, шорох шагов.

— Очень больно? — тихо спросила Герда.

— Нет. Не били же…

— Больно, — снова вздохнула моя любовь. — Вот тут, — она погладила меня по груди напротив сердца. — Я знаю. У нас в приюте всякое бывало. И поножовщина случалась, и девчонок зажимали. И били просто так, без вины. Злость кто-то сорвать хотел, или с дороги вовремя убраться не успеешь. От удара боль пройдет, а тут еще долго плохо… Ларс, поплачь. Это правда помогает. А я все равно тебя любить и уважать буду, ведь ты сильный и смелый.

Силы небесные, ну зачем она пришла? Сейчас бы мерил шагами кабинет из угла в угол, утирал рукавом злые слезы и широко, со вкусом жалел себя. А при Герде не могу. Сильный и смелый, как же…

— С юридической точки зрения все правильно, по закону дом принадлежит Хельге, она полновластная хозяйка и вправе в любой момент выставить меня за дверь. На все восемь сторон до совершеннолетия прогнать не может, должна найти другое жилье и опекунов, но от дома отказать — это запросто.

— Ларс, ну что ты городишь? — Герда аж ножкой топнула сердито. — Какая юридическая точка зрения? Больно потому, что именно Хельга обидное сказала?

— Да. Раньше мы всегда были вдвоем.

— Против всего мира?

— Нет, просто двое, я и сестра. Я думал, что так будет всегда. И вдруг — ее дом…

— Ой… Что же теперь делать?

— Да ничего, помиримся мы с Хельгой. Только завтра. Если я сейчас пойду домой, то буду злиться, плохое думать, снова обижаться. Только хуже сделаем. И ворону девать некуда…

— Где же ты будешь ночевать? — заботливо спросила Герда.

— Здесь и буду. Чувствуешь, как за день натопили? А в прихожей диван для посетителей стоит, отлично высплюсь.

— Хочешь, останусь?

Спрашивает еще. Сейчас дурь прошла, и просто просидеть ночь вдвоем, взявшись за руки, великое счастье. Но ведь не получится же.

— Хочу. Но если ты минут через двадцать не появишься дома, твой строгий папаша лично сюда за тобой заявится.

— Ну-у…

— Угу. Его дочь ночью неизвестно где и что, бесприютная и неприсмотренная. Непорядок какой!

— А что ты неизвестно где, его не волнует?

— Другой вопрос. Мне можно и даже нужно. Мужское воспитание и все такое. Закалка и преодоление трудностей. А девочки, по глубокому убеждению капитана Свана, должны сидеть дома, в тепле и уюте. Его и Хельгин-то образ жизни заставляет страдать, но тут Оле ничего сделать не может. Хесса Къоль женщина взрослая, самостоятельная, по любому закону независимая. Так что хоть дочку поопекать.

— Приемную…

— Да какая Свану разница? Никогда не думала, что он абсолютно ненормальный родитель? На молодняк на плацу тоже ругается, рычит, только что не дерется, а ведь за любого из ребят из шкуры вон вывернется. Так что давай я спокойствия для тебя сейчас до дома провожу, а завтра к вечеру все уже уладится.

— Хорошо. Тогда пойдем.

— Подожди. Ворона…

Птица обнаружилась под креслом для посетителей. Спрятав голову под крыло, она спала так сладко и мирно, что будить ее и запихивать в клетку просто не захотелось.

Дом стоял темный, только в окне комнаты Хельги и Оле сквозь задвинутые шторы пробивался свет.

Вряд ли он горит, потому что тут ждут меня. Но все равно хорошо. Как и то, что из всех горючих кристаллов Хельга всегда выбирает желтые, самого теплого оттенка. В детстве, когда в сумерках возвращался с занятий с Торгримом Тильдом, моим наставником, бывшим хронистом Гехта, всегда смотрел с надеждой: если в окне на втором этаже горит свет, значит, сестра дома.

Остановились у калитки. Прощаться пора, а так не хочется.

— Итак, прекрасная дама доставлена в место безопасное и ее достойное, долг рыцаря исполнен…

— Думаешь?

Герда шагнула ко мне и просунула ладошки под локти. Знает, чем меня пронять. Глупо стоять, засунув руки в карманы, и дуться на весь мир, когда тебя обнимают.

— Пойдешь домой?

— Завтра.

— За-автра, — разочарованно протянула коварная ведьма.

— Прекрасная хесса капризничает?

— Прекрасная хесса хочет, чтобы не менее замечательный хеск хронист ночевал дома, а не в ратуше, на невесть каком клопином диване, узком и жестком.

Никогда не задумывался о том, с какими удобствами располагаются посетители ратуши, ожидающие нужную им персону. Однако клопов в нашем диване точно нет.

Но, раз уж дома все разошлись по комнатам и никто меня не увидит, может и вправду вернуться? Барка с Гердой попьем…

Спас меня от измены принципам ночной патруль. Из-за угла — на тихой ночной улице слышимость хорошая — ясно донеслась слаженная поступь людей, обутых в подкованные сапоги, и бряцанье амуниции.

— Герда, ты иди, а я со стражей вернусь до ратуши.

— Подожди.

Герда крепче обняла меня, положила голову на грудь.

— Солнышко мое… Даже если у меня никого, ничего не останется, только ты, я все равно самая счастливая…

Потом отшатнулась и даже руками замахала.

— Ладно, ладно, иди скорей!

Уже закрывая за собой калитку, Герда вдруг обернулась.

— А Хельга все равно тебя любит!

Любит, не любит, к сердцу прижмет, любит, не любит к фунсу пошлет… Впрочем, это о другом.

Показывая руки раскрытыми пустыми ладонями, я шагнул навстречу страже.

— Спокойного караула! Можно я с вами до ратуши дойду?

— А и иди, — милостиво разрешил капрал Освальд Харп. — Чего дома-то не сидится?

— Да… Я лампу, похоже, в кабинете оставил.

— Так к Герде торопился? Ты, парень, смотри, город нам со своей любовью не сожги.

Патрульные добродушно хохотнули.

Пошли дальше.

Шагают люди по ночным улицам. Не балагурят, не подкалывают друг друга, дела семейные и городские не обсуждают. Для всего этого место и время в караулке, а сейчас от бдительности и сосредоточенности ночного патруля зависят покой города и жизни людей. Ратушный квартал считается безопасным, но то, что было привычным годами, может измениться в один день.

Дошли до ратуши. Я хотел было попрощаться со стражниками, поблагодарить и шмыгнуть в здание, но Освальд Харп меня остановил.

— Подожди-ка, Ларс. Похоже, ты не только лампу забыл.

С улицы было видно, что окно кабинета освещено. А внутри комнаты, за частой решеткой рамы, за тонкой задернутой шторкой корчилась и взбухала, размахивала конечностями черная живая тень.

— Это просто…

— Пойдем вместе посмотрим. Если что, подождем тебя, до дому проводим.

Стражники не любят долго думать и строить догадки. Столкнувшись с непонятным, они идут и разбираются.

Уже предчувствуя, что сейчас увидит Освальд, сгорая от стыда, потащился я за капралом.

Был у кочевников лет триста назад вождь по прозванию Атли Хвост Тилла. Отличался особой свирепостью, наглостью и жадность. Орда под его водительством пронеслась почти через всю Фимбульветер, но потом король Ольгейр Храбрый опомнился, и монаршьи войска погнали набежчиков назад по ими же разоренным землям. Хронисты где-то раскопали имя вражеского вождя, хотя, когда речь идет о кочевниках, узнать что-либо вообще невозможно. Тем не менее имя злодея осталось в хрониках и памяти народной, и теперь при виде сильного беспорядка говорят: «Как Атли прошел».

По моему кабинету он не просто прошел, а выписывал круги по спирали. Все документы были разбросаны по комнате. Их украшала затейливая вязь чернильных следов и клякс. Некоторые бумаги были разорваны в клочки или художественно ощипаны по краям. Другие надежно скреплены между собой черно-белыми вороньими «печатями». Слава Торгриму Тильду, наставнику моему, приучившему меня в свое время преодолевать лень и разгильдяйство и убирать все важное в шкаф или ящики стола, оставляя на его поверхности только разную невразумительную ерунду.

— Карр! — радостно приветствовала нас сидящая посреди всего этого великолепия ворона.

— Э-э-э… — Освальд Харп почесал в затылке. — Извини, Ларс, но мы тебя сейчас ждать не будем.

Когда я наконец закончил с уборкой, было далеко за полночь. Клятая птица сладко спала, засунув клюв под крыло. Преодолев нехорошее желание разбудить мерзавку, дернув ее за остатки хвоста, я подался в холл на диванчик. Но такой уж нынче выдался неудачный день, что и тут ждало разочарование. Мебель, и на вид не сильно удобная, оказалась настолько узкой, короткой и жесткой, что не сгодилась бы и в качестве погребального ложа. Как только люди на таком сидят? Или это специально, чтобы посетители лишнее время в ратуше не задерживались?

Окончательно утратив веру в добро и справедливость, я вернулся в кабинет, смахнул в ящик все, находящееся на столе, и улегся на освободившееся место. Не очень удобно, и руки, кроме как сложить на груди, девать некуда, зато длины почти хватает. До рассвета как-нибудь. Не так уж много и осталось. Интересно, кто из наших пойдет утром гулять с Вестри?

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Хлопнула в прихожей дверь, вверх по лестнице процокали одинокие девичьи каблучки. Еще одна дверь поприветствовала хозяйку комнаты, и наступила тишина.

Хельга сердито дернула занавеску, возвращая ее на прежнее место, и снова заходила из угла в угол.

— Душа моя, не мельтеши, — вкрадчиво попросил жену Оле Сван. — Ясно же было, сегодня не явится. Из дома все ж таки ушел, не в другую комнату. Дело серьезное, тут подумать надо, характер выдержать. Завтра вернется, никуда не денется. Тут у него книги, собака, гитара и Герда.

— А сестра в этот список необходимого уже не входит?

— Входит, — пару секунд поразмыслив, заверил Оле. — На почетном месте значится. Только сейчас ты сама перестаралась. Как вы встали да друг на друга уставились, рож… лица породистые холодные, не поймешь ничего, но жуть пробирает. Хельга, ну будто ты Ларса не знаешь. Добрый, спокойный, но гордый. Упрется, упряжкой кхарнов не сдвинешь.

— И что, я его гордости покоряться должна?

— Упаси Драконы. Просто ты старше и умнее, значит, компромисс быстрее отыщешь. К тому же чего раскипятилась-то так? Хороший же мальчишка, не испорченный, не пьет, не курит, баб не водит. Ну, притащил раз в жизни домой животинку несчастную.

— Раз в жизни?

— Хельга, тебя что, Вестри, Герда и я, недостойный, чем-то не устраиваем?

— Вот он, — Хельга устремила гневный перст на мужа. — Вот он, главный сторонник и потатчик!

— А что? Глупости надо делать в молодости, пока можно. Потом или времени не достанет, или перед людьми стыдно будет, или просто не захочется.

— Ларс так и женится, а мне не скажет.

— Будто бы ты сама об этом раньше всех не проведаешь. Или, честно скажи, не рада будешь?

— Честно — рада. Герда славная девушка: порядочная, смышленая и почтительная. А главное, искренне любит моего ненаглядного братца.

— А если бы просто любила? Без прочих своих достоинств? Ты бы ее за порог выставила?

— Выставила б, если не любила. Даже при всех прочих достоинствах. До того, как она предаст моего брата. Один раз ему уже пели о том, какой он хороший, незаменимый, всепонимающий. Чтобы потом… Если б просто бросила, я б еще поняла, но тянуть из человека даже не подарки и прочие блага, а веру, тепло, душу… Второго раза не будет. Пусть уж лучше брат живет без семьи, чем станет рабом.

— Это ты про ту фифу, которой он года три назад записки со стихами писал? С виду овечка такая тонкорунная? Несчастная дева в башне? И дрянью малолетней оказалась? Вот, значит, почему Ларс ей разом отставку выправил. И спокойный такой ходил, фунс! Я только удивлялся, почему у парня неделю глаза красные? Хорошо еще, мелкий он тогда был, не все понимал.

— «Не грусти, Ларс, придет время, найдем тебе бабу и получше», — Хельга с напускной строгостью погрозила муженьку пальцем.

Оле в шутливом раскаянии развел руками.

— Я до появления Герды все прикидывал, когда и как Ларсу насчет шлюх лучше объяснить, — чуть смущенно признался Оле. — Эх, девчонки дуры, за палача с охотой пойдут, а хронисту — шиш. Фунсовы суеверия.

— Суеверия ни при чем, Оле. Некоторые девушки мечтают о раннем вдовстве, ведь это свобода, свои деньги, более высокое положение в обществе. Людей пугает тот, кто всегда говорит правду. Это смущает, как увечье. Или некий дар, недоступный простым людям. Кто захочет связывать свою жизнь или судьбу дочери, сестры с… монстром.

— Эх, дурость, дурость человеческая! Так ты правда против Герды ничего не имеешь?

— Кое-кто, помнится, сам подозревал девочку Драконы знают в чем, — Хельга, рассмеявшись, прижалась к плечу мужа.

— Недолго! И это я за Ларса беспокоился. Я и раньше все думал. Растили, растили ребенка, а потом его чужой тетке отдавать? А вдруг она, стерва, злая? Или дура? Дело-то ответственное! А у меня сейчас и вовсе детей вроде как двое.

— Слышь, Хельга, отрада моего сердца, — сказал Сван часом позже, когда улеглись. — Я с утречка схожу, посмотрю, что и как, поговорю. Но ты, когда Ларс вернется, помягче как-нибудь, порадостней. Чего вам ссорится, родные ж люди.

Глава 2

Глава 2

Проснулся я от громкого грохота и ора. Вернее, сначала кто-то завизжал, потом чем-то стукнули. Так или иначе, разбудили.

Я хотел сесть, но тут глаза мне закрыли черные крылья. На концах черные. Это уже понятно, это увечная ворона хотела взлететь и усесться на лампу в изголовье, но промахнулась.

Спихнув пернатое чудище на грудь и поддерживая его двумя руками, я наконец уселся. Ох, лучше бы Хельга меня вчера до смерти убила. Ноги не ходют, руки не держут, голова думать отказывается. Сам весь как доска, на которой сколько-то времени пролежал.

– Кра? – ласково поинтересовалась ворона.

– Кра, кра… Хорошо, что день сегодня от присутствия свободный, никто хоть в ратушу не притащится. А то было б представление королевского театра. Утречка нам. Доброго и бодрого, ага. Пить хочешь? Вода у меня здесь есть, а сухари все Вестри еще в начале недели выпросил. Надо бы на будущее новых запасти…

Тело наконец начало худо-бедно слушаться. Я слез со стола, плеснул для вороны воды в свою кружку. Искать другую посудину не было ни сил, ни настроения, лучше эту отмою или другую потом принесу. Сам отхлебнул из фляги из горла и уселся в кресло с высокой спинкой.

Надо было бы выглянуть, узнать, что это с утра за стук да гром, но лень было нестерпимо. Утихло все, и ладно. Может быть, вообще приснилось.

Выложил на стол кусок коры серого дерева, взял в руки перо. О чем писать? Спасение ощипанной вороны и скандал в доме Къолей несомненно достойны занесения в городскую летопись!

– Сейчас Герда должна прийти, поесть нам принесет, заодно расскажет, что дома…

– Тэ-экс. Здесь они. Разговаривают.

Вместо любимой девушки заявились Оле Сван и Вестри.

Все, кончилась сага о гордом изгнаннике. Сейчас разгневанный капитан просто возьмет меня за шиворот и оттащит домой. Отбиваться бесполезно. Хотя все равно буду. Из вредности.

Протиснувшись вперед капитана, пес деловым шагом подошел ко мне, поставил лапы на плечи и тщательно облизал все лицо. Отстранился, будто оценивая проделанную работу, добавил еще пару лизков и, довольный, улегся блудному хозяину на сапог.

Оле, присев на край стола, с интересом меня разглядывал.

– Хорош. Наконец выглядишь как герой. Как там того типа из легенд звали? Хотя вообще-то полагаются не собака и ворона, а волки и вороны. По два зверя и птицы. И глаз должен быть не просто подбит, а…

– Оле, чего надо?

– Чего надо? – от удара мощного кулака на столе подпрыгнула чернильница. – Убедиться, что ты жив, вроде бы здоров и продолжаешь позорить семью. Пятнадцать минут назад Тора Хольм наскочила на меня с горестным воплем, что ты помер, лежишь в ратуше, и черный ворон кружит над твоим хладным телом. Черный ворон, – хмыкнул Оле, покосившись на птицу. – Добро еще Тора, у нее нервы крепкие, а если б хесса Кеб прит… зашла? Старая больная женщина?

– Оле, эта старая больная женщина всех нас переживет и похоронит. А что Торе понадобилось в ратуше в неприсутственный день с утра пораньше?

– У тебя на окне лампа горит, – буркнул Оле. – А дверь на улицу оказалась не заперта. Вот булочница и решила, что кто-то ночью решил обокрасть хрониста. Шкаф твой тяжеленный стибрить, не иначе. Со всеми хрониками, которые никто, кроме тебя, не читает. Почему дома не ночевал, сам Торе объяснять будешь. И скажи спасибо, что эта новость ляжет в лед вместе с ней, а не пойдет веселить народ по всему городу. Но ты не особо радуйся. Драконы все же решили покарать непутевого: хесса Кеб спрашивала, откуда у тебя фонарь под глазом.

– И что ты ответил?

– Ничего, ибо спешил потрудиться на благо города и на праздные разговоры времени не имел.

– Сказал бы ей правду: любовница, узнав об измене, врезала мне по роже.

– Э-э-э… – Оле выглядел озадаченным. – Ларс, тебе, похоже, не дома ночевать вредно. А с лестницы ты, говоришь, как упал? Если такая слава по городу пойдет, Хельга тебя точно придушит. А Герда…

– В том-то и дело, что не пойдет. Если сказать то, что хесса Кеб хотела услышать, то ей будет неинтересно рассказывать собственную выдумку всему Гехту.

– Ты откуда знаешь?

– Удосужился несколько раз внимательно послушать, что почтенная хесса думает о нашей семье. Поразмыслил и сделал выводы. Однажды ответил, как она ожидала. Потом еще раз подумал и снова сделал выводы.

– Вот ведь! – Оле восхищенно помотал головой. – И не лень было время тратить. Но смотри, если я что-нибудь для Герды обидное хоть от кого услышу…

– Не услышишь.

– Сам разберешься?

– Разберусь. Оле, где Герда?

– Где ж ей быть? Дома сидит.

– Взаперти?

– Нет, просто честное слово отцу дала. Почтительная дочь. Хотя готова за тобой на край света идти, в рваных башмаках через Белое Поле. Только не будет того. Если тебе, Ларс, так уж невыносимо с нами жить, ступай, куда хочешь. Но Герду не пущу. Хоть в рваных башмаках, хоть в новых валенках.

– Проклянешь и лишишь наследства?

– Волей отцовской запрещу. Ясно? – слова свои Сван подтвердил демонстрацией внушительного родительского кулака. – Теперь о главном. Ворона где?

Я хотел было гордо заявить, что не могу выбросить покалеченное существо на улицу на верную погибель, но тут шустрая птица неслышно подкралась из-под стола, выхватила перо из моей опущенной руки и, радостно приподняв крылья, кинулась наутек.

– Ты ж мышь! Добытчица! – с чувством сказал Оле, приподнимая ноги в сапогах, чтобы пропустить воришку. – Так Хельга сказала: можно. Только пусть твое чудище крылатое в клетке сидит. Ты до вечера где-нибудь помайся. Хельга сейчас Тору успокаивает, потом ей самой надо будет… выдохнуть. Ты ж, на моей памяти, в первый раз с сестрой серьезно поссорился?

– На моей тоже.

– Дожили! Нет, не видать мне с вами спокойной старости. В общем, чтоб в сумерки был дома. Обедать пойдешь в «Три петуха». У Торы после, с Гердой, посидеть можешь. На барке, плюшках и конфетах долго не протянешь! Деньги есть?

– Да.

– Держи пока.

Оле вытащил из кармана яблоко, яростно потер о рукав и сунул мне в руки.

– Пса с тобой оставлю. На случай, если опять гордость и дурость взыграют. Вестри-то пожалеешь, фунс знает как ночевать не заставишь, домой пойдете.

Уже у самого порога Оле оглянулся, окинул меня взглядом, от которого захотелось встать навытяжку, и мрачно изрек:

– Оболтус!

Если будешь долго смотреть на ворону, ворона посмотрит на тебя. Чего, мол, надо? Ничего, так гляжу.

Вообще, если приглядеться, красивая птица. Черный блестящий клюв. Гордая осанка. Угольная голова, а каждое серое перышко на крыльях и теле прочерчено посередине тонкой темной полоской. Круглый глаз окаймлен, словно мелким бисером, короткими ресничками.

Только вот смотрю я на эту красоту под довольно странным углом. Сижу, изогнувшись немыслимым образом, навалившись на стол, пристроив локоть рядом с открытой книгой по орнитологии, а другую руку свесив вниз. Потому что нужно как можно быстрее узнать все про жизнь и повадки ворон, но и священной хозяйской обязанности – чесать собачье пузо – никто не отменял. Мысль о том, что можно не скручиваться геральдическим змеем, а просто взять книгу и сесть на пол рядом с вольготно разлегшимся Вестри, придет гораздо позже.

– Значит, так. Ворона серая. Это ты. Места обитания… По всей земле Фимбульветер, но тебя угораздило поселиться именно в Гехте. Надеюсь, что не мне на погибель… Срок жизни… Ого, неплохо! Строит гнезда… Видел. Птенцов выводит… Фух, милость Драконов, этого нам только не хватало. А ты, кстати, кто? В смысле, ворона или… Как ваших мужиков правильно называют? Ворон же совсем другая птица. Вор?н? И имя. Надо придумать тебе имя. Как в легендах зовут мудрых воронов? Хугин?

– Карр!

– Не нравится? Тогда Мунин?

– Карр!

– Фунс с тобой, хочешь, оставайся Карром. Живя в неволе, ворона выбирает кого-либо из окружающих ее людей и, почитая его за сородича, пытается составить с ним пару. Н-да, давай для общего спокойствия все-таки считать тебя девицей. Вестри, а ты как думаешь?

Вестри думает, что какая-то битая птица не стоит поднятой вокруг нее возни, что почтенному псу в ратуше скучно и пора бы прогуляться, пойти домой, посмотреть, что там происходит, а тогда, может быть, хозяина простят и позовут обедать.

Насчет прощения не уверен, а обедать позвали. Причем таким способом, что отказаться не было никакой возможности. Гудрун ведь и при всем честном народе мокрым полотенцем по спине перетянуть не постесняется.

Обед прошел, как обычно. Все были милы, приветливы и спокойны, о вороне, запертой в клетке и спрятанной в моей комнате, не говорили.

Хельга закончила трапезу первой и, ласково улыбнувшись сразу всем присутствующим, удалилась к себе.

Оле, преувеличенно кряхтя, поднялся.

– Герда! Помоги старику отцу.

Гудрун, поманив Вестри, ускользнула на кухню.

Надо быть очень крупным идиотом, чтобы не понять столь явных намеков. Я поднялся, одернул камзол и отправился выяснять отношения с сестрой.

Хельга была у себя, сидела, покачиваясь в любимом кресле. Вчера эта мебель стояла внизу в гостиной. Иногда мне кажется, что качалка, переваливаясь по-гусиному, сама таскается вслед за сестрой по дому, просто никто это не может проследить.

– Хельга…

– Сядь, не маячь.

Я подумал немного и нагло уселся на подлокотник кресла. В конце концов, это всегда было мое место.

– Хельга, ворону не выброшу. На улице она погибнет. Жить будет в моей комнате. Присматривать и прибирать обещаю. Прости, что притащил, тебя не спросив. Не подумал.

Сестра коротко кивнула.

– Ларс, ты всерьез мог помыслить, что я способна выгнать тебя из дома?

– Если бы так решил, то не вернулся бы. Точнее, вернулся бы, но только чтобы забрать Герду, Вестри и гитару.

– Все книги все равно утащить не смог бы.

– Какие книги?

– Которые, как считает Оле, помимо перечисленного, удерживают тебя дома.

– Много он понимает! Гердину обувь, кстати, уже всю спрятал?

– Обувь?

– Ну да, чтобы дочери его любимой не в чем было уйти со мной на край света.

Взглянув друг на друга, мы с сестрой рассмеялись.

– Я ведь тоже… Сказала, не подумав.

– Я прощен?

– М-м-м… Пожалуй, что да.

– Спасибо, что не пришлось ползти на коленях от главной площади до твоего «насеста».

– Знаешь, – сестра окинула меня задумчивым взглядом. – Я б тебя тогда, наверное, точно убила. Чтоб не смел ни при каких обстоятельствах терять достоинство.

– Тем более спасибо… Ай! Хельга! Ну руки холодные!

Когда сзади лезут за воротник и двумя ледяными перстами прихватывают у основания шеи, удовольствие ниже среднего. Очень действенный способ заставить подняться утром капризничающего младшего брата.

Отбиваясь, я чуть было не свалился с кресла. Хельга, смеясь, обхватила меня и бережно опустила на пол.

– Вот ведь, вымахал с пожарную каланчу, а верещишь, как прежде.

– Хесса главный прознатчик, пытки несовершеннолетних запрещены законом!

– А старшей младшего воспитывать можно. Брат, будем дальше отношения выяснять?

– Не-а.

– Мир? Без обид?

– До первой ссоры. Значит, вечный.

– Вот и хорошо. Потому как предстоит нам вместе в Къольхейм ехать. Раннвейг посватали.

Абсолютно в духе моей сестры. Зачем тратить время в разговоре на долгие переходы от темы к теме, если можно просто поставить собеседника перед фактом.

– Раннвейг? Она же маленькая еще!

– Это только предварительный сговор.

Брак в среде вурдов – дело непростое. Это не только соединение двух людей, но и союз между кланами, особенно если женятся наследники рода, сложная система деловых отношений, договоров. Когда глава клана умирает или решает уйти на покой, преемником его становится не старший в роду, но достойнейший. Неважно, кем он приходится прежнему предводителю, сыном, племянником, да хоть двоюродным дедушкой. Кто не согласен с решением семьи, волен уйти и попытаться своими силами добиться права на новый герб.

С имуществом все по-другому. Оно поделено заранее, и каждый знает свою долю. Чем старше человек в своем поколении, тем больше семейного добра ему причитается. Даже мы с Хельгой, шестой и седьмой ребенок своих родителей, имеем право на небольшую часть накопленных предками богатств, а Раннвейг первая внучка, если станет чьей-нибудь законной женой и захочет уйти в семью мужа, принесет с собой совсем неплохое приданое, а если решит остаться дома, еще и обеспечит супругу поддержку сильного клана. Конечно же, замуж двенадцатилетнюю девчонку никто не выдаст, но принятое ухаживание, а то и обручение возможно еще в колыбели, а с заключением брака, началом совместной жизни и прочими радостями можно еще хоть четверть века подождать. Благо дает предварительный сговор готовым породниться семьям выгоды и привилегии не меньшие, чем женитьба: от права без приглашения заявляться в гости и жить несколько дней (в голодные времена после прихода ледника и в Смуту это было весьма ценно и удобно) до вершения общих дел – торговых, военных или политических. А просто подзанять у будущих родственников денег на неопределенный срок – и вовсе поступок вполне естественный.

– Хельга, а кто к нам в родичи хочет?

– Сосед, некто Торстейн Родъер. Маленький замок Баг к востоку от Къольхейма.

– Помнишь соседа?

– Нет. Он лет на семь меня младше, так что, пока я жила в Къольхейме, общих интересов у нас не было. Имеются еще четыре старших сестры, погодки. Но родители девочек никогда никуда не вывозили и сами соседей в гости не звали. То ли Родъеры слишком бедны, то ли скупы.

– А чем они занимаются?

– Слышал про багские кружева? Хотя тебя такие вещи вряд ли интересуют. Так вот, моток таких кружев стоит как хорошее ювелирное украшение. А плетут их мастерицы из клана Родъер. Подвенечное платье королевы Брюнгильды создали в замке Баг. Больше Родъеры ничем не знамениты. Не то младшая ветвь какого-то клана, не то из поздних вурдов. Посмотришь в Гербовнике, мне расскажешь.

За исторические изыскания, в отличие от юридических, у нас в семье отвечаю я. Что ж, посмотрим. Может быть, эти Родъеры вполне приличные люди.

Глава 3

Глава 3

Если Хельга чего решила, то так оно и будет. Мы дольше Карр по моей комнате ловили и в клетку запихивали, чем грядущую поездку обсуждали. На том, чтобы ворону забрали, остающийся дома Оле настаивал категорически. Он-де в свободные от патрулирования ночи хочет спать, а не горестные вопли слушать. А вот Вестри после долгих споров, с кем пес в ближайшие дни будет жить, Сваны оттягали себе. Оле заявил, что в Къольхейме и так будет много народу, а потому весело, а ему, брошенному и покинутому, хотя бы собака скрасит одиночество. Герда приемного отца поддержала.

Вестри, задобренный курицей, маслом, печеньем и обещанием особо усердного чесания пуза, милостиво согласился перетерпеть разлуку со мной. Доверить собаку Оле вполне можно, а вот тащить пса с собой на несколько дней в Къольхейм и обратно… Ой, нет, пусть лучше дома поживет.

Дочь любимую капитан в Къольхейм, кстати, тоже не отпустил. Потому как непорядок. Хоть городская оранжерея без Герды сколько-то дней и проживет, но нечего из-за события, касающегося только близких родственников, устраивать переселение народов. Вот когда доживем до настоящей свадьбы Раннвейг, тогда все и поедем.

Гудрун сама решила остаться. Домоправительница любит Къольхейм, но прикипела к Гехту сердцем, утвердилась в нашем здешнем доме, как камень в основании кладки, просто так не вытащишь.

Да, совсем наш дом опустел. Мне хотелось поддеть капитана по поводу его странноватых понятий об одиночестве, ну да Драконы с ним.

Несмотря на суету и суматоху сборов, на площадь, с которой отправлялся караван, мы прибыли вовремя (а с Хельгой вообще по-иному возможно?), даже пришлось подождать немного, пока купцы и горожане определятся, кто за кем в пути следует. Наконец разобрались. На ратушной башне засверкали вспышки гелиографа и, перескакивая с вышки на вышку, устремились к другим пределам земли Фимбульветер, а потом вернулись обратно с ответом: все спокойно, можно отправляться.

Предводитель купцов и начальник стражи в последний раз неспешно проехались вдоль строя кхарнов и саней, проверяя, все ли в порядке, и караван наконец тронулся в путь.

От Гехта до Къольхейма по хорошим трактам добираться около суток, учитывая ночевку на постоялом дворе. Весной, когда купцы берегут каждый час, ожидая, что снег вот-вот начнет таять и дороги раскиснут, караваны гонят быстрее. Хельга однажды, презрев все доводы разума, рванула напрямик через Белое Поле и домчалась за несколько часов, но нам спешить некуда.

Мы даже остановились, распрощавшись с караваном, в одном месте, чтобы взглянуть, как узкая, но хорошо наезженная дорога, отделившись от главного тракта, начинает подниматься вверх, к надежно стоящему среди горных склонов замку, над которым, совсем уже среди облаков, гордо реет лазоревый штандарт с серебряным драконом, пламя изрыгающим. Къольхейм.

– Хельга, а спорим, что…

Но коварная сестра уже дала своему Реду шенкеля, и рыжий кхарн галопом несся к воротам замка.

Ну, погоди!

Мы еще летели взапуски по узкой дороге, а со смотровой башни замка уже приветственно пела труба, и распахивались нам навстречу громоздкие створки ворот.

Къольхейм! Где бы ни был и что бы ни делал каждый из клана, он помнит о родовом замке. В стенах его все мы появились на свет и сюда вернемся, чтобы упокоиться навечно.

Место, где Къолей всегда ждут.

Я обошел Хельгу, но в воротах, под скрытой в каменной арке тяжелой решеткой (она никогда не упадет самовольно, но, в случае опасности, чтобы опустить ее, хватит одного движения рычага), придержал Скима, уступая женщине и старшей сестре право первой очутиться в стенах родового замка.

Признаться, помимо хороших манер, у меня был свой тайный резон въехать на двор за спиной Хельги. Но я просчитался. Когда у тебя пятеро старших братьев, которые давно не видели младшенького и порядком соскучились…

Предоставив единственной дочери возможность чинно поздороваться с родителями, братовья мигом вытащили меня из седла и дружно принялись качать.

Вурды, опора клана, взрослые люди, у Свена вон, седина в бороде пробивается, а ведут себя как озорной молодняк. Или будто это мне по-прежнему семь лет, и каждый из братьев считает своим долгом подхватить малого на руки и вскинуть как можно выше. «Ну-ка, ну-ка, сколько когтей у дракона на штандарте? Не сосчитал? Тогда давай еще раз!»

Фунс, как же я их всех люблю!

Отбившись наконец от братьев, обнявшись с родителями и поздоровавшись со всеми, кто был рад меня видеть, я заметил, что Раннвейг завладела клеткой с вороной. Безбоязненно просунув палец между прутьев, племянница почесывала птицу под клювом. Карр млела.

Потом началась радостная суета, случающаяся всякий раз, когда приезжает кто-то любимый и долгожданный. Надо показать ему все, похвастаться изменениями в доме, узнать новости и рассказать свои, при этом устроить уставшего с дороги дорогого гостя получше и, главное, покормить.

Все это было здорово и приятно, но что-то смущало меня, мешало, словно попавшая в глаз соринка. И лишь часа через два, выражая восхищение тряпичным медведем трехлетнего племянника Калле («Нет, синих медведей видеть мне еще не приходилось!»), я понял, что не понравилось мне в родном замке: то, как Раннвейг встретила Хельгу. Когда сестра забрала меня в Гехт, а потом мы приезжали в Къольхейм погостить, я от мамы вообще не отходил, а племянница ведет себя так, будто всего лишь рада новым людям.

Странно…

Терпеть не могу вставать рано утром. Но приходится. Вестри чует время не хуже слепого звонаря Пера и неизбежно будит меня в час Песца. Псу все равно, лето или зима, будний день, выходной или храмовый праздник. Поднимайся, хозяин, и пойдем на полтора часа исследовать проулки вдоль задних дворов родного квартала. Вернувшись, хвостатый негодник дрыхнет до обеда. А вот мне едва удается урвать еще часика три сна.

Люди удивляются, как такой лодырь и засоня, как я, вообще додумался завести собаку. Но у нас с Вестри не было выбора.

Самое поганое, что я настолько привык просыпаться до рассвета, что уже, где бы ни был и что бы ни делал, вскакиваю в урочный час, как по тревоге. И не сплю полтора часа, ни Драконов славить, ни тиллов ругать.

Так получилось и сегодня. Но сейчас это было к лучшему. Я хотел побродить по замку в одиночестве. Бываю в Къольхейме довольно часто, но всякий раз времени хватает только на людей, а не на дом.

Я покинул жилище клана почти что восемь лет назад, но и сейчас мог обойти его, закрыв глаза.

Первым делом отправился к южной стене, туда, где уже несколько веков находилась святыня клана – меч Вебранда Къоля. Вскоре после прихода ледника верный вассал короля Хлодвига явился на Барсов перевал и, вонзив в трещину между камней свой клинок, поклялся, что ни он сам, ни кто-либо из его людей ни на шаг не отступит за этот рубеж.

Тогда в земле Фимбульветер еще ничего не знали о кочевниках, но всякой дряни из-за гор лезло достаточно. Отошедшие на юг, но теперь возвращающиеся банды мародеров, нежить и нечисть, чующая легкую добычу, какие-то толпы, вроде людей, но утративших разум и человеческий облик. Со временем на месте наскоро сложенного из камней укрепления поднялся замок, открылись в Горючих Пещерах выработки огненных кристаллов, появились в окрестностях хутора и поселки, но слово первого из Къолей так никогда и не было нарушено. Кочевники не один раз пытались прорваться через Барсов перевал, но летописи не помнят дня, в который бы Къольхейм пал.

Почтительно постояв возле меча – ни единое пятнышко ржавчины не пятнает благородный булат, хотя клинок стоит прямо против неба, забота Къолей лучше любого укрытия – я пошел дальше.

Вытянул из колодца бадейку воды и порадовался, как это теперь легко, не приходится задирать рукоять ворота почти на высоту своего роста, а потом виснуть на ней. И ложиться животом на край колодца, чтобы дотянуться до ведра, нынче тоже не надо. Зато вода по-прежнему холодна, чиста и вкусна.

Вернув бадейку на место, я еще раз оглядел двор и вошел в замок.

Вот тут сидел я, съежившись, забившись в темный угол возле камина, в день, когда приехавший в Къльхейм жрец должен был забрать меня в храм Багряного Дода. А до этого, испуганный и растерянный, наблюдал из окна башни, как незваный гость идет по двору замка. Тогда я еще не знал, что за мной прибыл сам командор ордена Орм.

Библиотека.

Мои книги, которые не увез с собой в Гехт, совсем уж детские, по-прежнему стоят невысоко, так, чтобы ребенку удобно было взять их.

Я вытащил одну наугад. Сказки. Книга сейчас еще более затрепана, чем я помнил, особенно страницы с картинками, но листы и корешок аккуратно подклеены. Читают.

Сказка про златопряху Сигриву, можно сказать, мою первую любовь. Как же в детстве я мечтал разыскать ее пещеру!

Развеселая история про отбившегося от своих в Белом Поле стражника, решившего переночевать на хуторе. Хозяйка, скаредная старуха, в дом гостя пустила, но не накормила. Находчивый страж ночью нашел припрятанные харчи и давай пировать. Подозрительная хозяйка спрашивает ночью с печи:

– Спишь ля? Спишь ля?

– Сплю, сплю, – отвечает служивый, а сам ест.

Как же я донимал всех подряд чтением этой сказки вслух! И попробовала бы жертва вместо с таким восторгом ожидаемого «Спишь ля?» произнести обычное скучное «Спишь ли».

А вот тут прямо на стене сделаны находящиеся на разной высоте отметки, рядом непонятные непосвященному буквы и цифры. Это бабушка отмечала на обоях рост братьев, а потом Хельгин и мой. В очередной раз подивился: каким же мелким шкетом я был в десять лет, когда покинул Къольхейм.

– Ларс!

В дверях библиотеки стояла Раннвейг.

Не слишком почтительное обращение, но в дяди я возрастом не вышел. Всего-то на пять лет Раннвейг старше.

– Ларс, – прошептала юная особа, подозрительно озираясь. – Дело жизни.

Такое сообщение проигнорировать нельзя. Хуже только пропустить мимо «Наших бьют!».

– Ну? – так же тихо спросил я.

– Здесь нельзя, пойдем на кхарню.

Секретным местом были не стойла быков, а чердак, почти под крышу набитый кормовым мхом. Лучше места не придумаешь: тебя не видно и не слышно, зато любого, кто приблизится, засекаешь уже на подступах и можно быстро спрятаться, пробравшись к задней стене и закопавшись в мох.

Раннвейг взлетела по приставной лестнице с кошачьей ловкостью. Видно, не впервой.

– Ну что ты копаешься? – прошипела она с высоты. – Руку давай!

Видно было, что племянники обживает чердак давно и со вкусом. На мху постелены несколько одеял, посреди которых стоит тщательно закрытый фонарь. Рядом лежат деревянные мечи, игрушечные луки, стоит маленькая модель замка и даже тщательно закрытая корзина, к крышке которой прикреплена записка с крупными четкими буквами: «Тайные бумаги».

– Наш штаб, – махнула рукой Раннвейг. – Лезем дальше.

Пропахав на коленях еще пару версе, мы добрались до будуара юной девы.

Те же одеяла, но куда новее и чище, а также подушки, опираясь на которые можно вполне удобно сидеть или лежать. Стопка книг. Приглядевшись к корешкам, я заметил, что здесь есть и приключенческие романы, и любовная лирика, и даже труд по уходу за кхарнами. Поверх книг лежат зеркальце на длинной ручке и стилет в ножнах. Корзина такая же, как в «штабе», но без пояснительной записки.

– Садись аккуратно, – Раннвейг, подобрав под себя ноги, устроилась на одеяле. – Тут дыра, в кхарню. Но быки подслушивать не будут.

А вот шебутная девчонка очень даже. Устроившись наверху незамеченной, узнает она из разговоров кхарнарей много интересного, хотя для ее розовых ушек не предназначенного.

– Так, – Раннвейг строго посмотрела на меня. – Что ты обо мне думаешь?

– В смысле?

– Ну, внешность, возможное будущее. Могу я не становиться женой первого встречного, а рассчитывать на что-нибудь получше?

Я пристально взглянул на племянницу.

Наконец-то и в семье Къолей начали рождаться девочки. А скоро вырастет первая красавица. Я не помню Стига Листорга, первого мужа сестры и отца Раннвейг, но, говорят, пригож был собой, подлюка. Хельга вообще-то тоже красивая. Волосы роскошные, черты лица правильные. Если б не пристальный взгляд очень светлых, почти белых глаз, да не присущая всем Къолям холодность, а то и замороженность…

Да еще и «волчья стать», что во внешности, что в движении, что в повадках. Волки, они вообще-то красивые, но встретив такого зверя, люди зачастую пугаются.

А Раннвейг хороша без всякого «вообще-то». Тонкое лицо, золотые блестящие волосы, заплетенные в две косицы, пока еще короткие, но плотные, увесистые. А главное, взгляд, бросаемый из-под пушистых темных ресниц: уверенный, чуть насмешливый, взгляд человека, прекрасно осознающего свои возможности и умеющего ими пользоваться.

Да, года через три-четыре племянница наберет фигуру и станет сказочно красива. И будет уже просватанной невестой.

– Слышал, что меня сватает Торстейн Родъер, сын наших соседей? – сердито спросила Раннвейг.

– Да. Ты любишь этого человека?

– Ну-у… – повела плечами девчонка. – Он довольно красив. Но дело в том, что ему нужна не я, он просто подбирается к нашему имуществу. А я не хочу повторять маменькину ошибку!

Как-то меня по-другому в родном замке воспитывали. Я, конечно, знал всю историю неудачного Хельгиного замужества, но говорил о нем другими словами.

– К тому же у меня абсолютно другие цели в жизни.

– И какие же?

– Я года через три к вам в Гехт подамся. Отчим вроде как мужик неплохой, обижать не будет.

Я не сразу понял, что Раннвейг говорит об Оле Сване.

– Поступлю в Университет, а потом, может, в столицу переберусь. Ты не думай, я греховодничать не собираюсь, а полюблю кого, так до гроба и льда. А не…

И добавила фразу, после которой стало ясно: о греховодничестве племянница наслышана, и отнюдь не в романтических выражениях.

Когда в моей жизни только появилась Герда, Хельга заявила, что не против в очередной раз стать тетей, но только не в ближайшие три года. И на правах старшей сестры провела со мной об этом разъяснительную беседу. Говорила на такие темы и такими словами, о которых девушке из приличной семьи и подозревать-то не гоже. Как подо мной тогда кресло не загорелось, не знаю, а хотел я только одного – провалиться куда-нибудь к Драконам в подземелье, а то и куда пониже.

Было мне тогда уже шестнадцать лет. А эта мелкая так спокойно рассуждает…

Наверняка прислушивается к тому, что говорят внизу взрослые, привыкшие не обращать внимания на детей – что, мол, несмышленыши понимают? Иногда действительно не все, и тогда ставят старших в неловкое положение не ко времени и не в том обществе заданным вопросом. Я и сам так несколько раз позорил семью. Только темы были другие, но я рос в библиотеке, а Раннвейг – на чердаке кхарни.

– Не рано о греховодничестве думать?

– Намного ты старше! А в прошлый приезд со своей Гердой под лестницей целовался, я видела. Кста-ати! – вздорная девчонка многозначительно покачала пальцем перед моим носом. – Шлейф за Гердой несу я!

– Какой шлейф?

– Длинный! Кончай придуриваться, – Раннвейг закатила глаза, скорбя о моей тупости. – Одичал ты в своем городе. Вы жениться собираетесь? Платье у Герды будет? На свадьбе все на кого смотрят?

– На невесту, наверное?

– Да какой в ней интерес, если она уже почти чья-то жена? На подружку невесты! Она шлейф держит, и вообще без нее на свадьбе никуда. А тебя до тех пор откормить нужно. А то бедная Герда все равно что столб придорожный тискает.

С ума с этой мелкой сойдешь и не заметишь.

– Без твоих советов как-нибудь! Сначала косу и… все прочее отрасти, невеста!

– Сам дурак!

Некоторое время молчали, сердито уставившись друг на друга.

– Поможешь мне? – наконец буркнула племянница.

– В чем? Насчет шлейфа сама с Гердой договаривайся.

– Отделаться от Торстейна Родъера! – заговорщицки выдала Раннвейг. – Деда ему сразу отлуп дал. Теперь маменька и остальные родичи подтвердят. Но нужно окончательно отвадить, а то начнет таскаться, со двора не выставишь. Сейчас его просто не принимают всерьез, а нужно, чтобы на порог не пускали. Совсем с Родъерами разругаться. А такое случится… Если Торстейн меня похитит!

Что-то стало с моим восприятием мира. Слова слышу все знакомые, а смысл уловить не могу.

– Все очень-очень просто, – вещала между тем Раннвейг. – Он уже предлагал мне сбежать с ним. Я будто бы соглашусь. А потом от него удеру и вернусь домой. В Белом Поле верхом на кхарне меня никто не догонит. Только мне помощник нужен. Чтобы постерег в замке, предупредил, если что. И потом свидетелем был. Младшие, сам понимаешь, не годятся.

Она замолчала, ожидая моей реакции, а я только хлопал ресницами, пытаясь постичь происходящее.

То, что задумала Раннвейг, неразумно и непорядочно.

Даже если Торстейн Родъер негодяй, каких свет не видывал, а малолетней авантюристке скучно и хочется приключений, все равно нельзя обманывать, завлекать людей в ловушки, строить козни. Это плохие игры. Так я и сказал сердито надувшейся племяннице.

– Маменьке теперь наябедничаешь? Или кому?

– Никому. Сам за тобой присматривать буду.

Я развернулся и все так же на коленках пополз обратно к выходу с чердака.

– Ларс! – как-то жалобно окликнула меня Раннвейг.

Сейчас еще слезу пустит, уговаривая…

– Что? – оглядываться я не стал.

– Карр оставишь?

– Зачем тебе?

– Я ее вылечу, буду ездить, как с ловчим соколом.

Я представил себе картину.

– Я охотиться не буду, мне всех жалко. Но птица на перчатке – это ж здорово, красиво.

– И ни у кого такого больше не будет, никто не додумается. А если не вылечишь?

– Тогда пусть так живет. Ларс, я за ней ухаживать стану, любить, разговаривать… Оставишь?

– Посмотрю, как ты будешь себя вести.

Еле увернулся от метко брошенной подушки.

Хорошая у меня племянница. Тихая, спокойная, а главное, послушная и почтительная. Надо как-нибудь без ябедничанья намекнуть родителям, что за девчонкой нужно приглядывать получше. А то ведь мы с Хельгой через пару дней уедем…

Интересно, сам Торстейн Родъер с Раннвейг общался? Или просто высмотрел богатую невесту? Хотя, если успел предложить сбежать…

Я думал, странный наш разговор уже закончен, ан нет. Только ступил с лестницы на землю, как сверху:

– Ларс!

Негоже произносить имена родственников с таким змеиным шипением.

Я поднял голову. Раннвейг смотрела на меня сверху вниз.

– Я не хочу, чтобы была хоть какая-то вероятность, что меня выдадут замуж за Торстейна Родъера.

Бамс! Ранее не замеченная крышка ведущего на чердак люка с грохотом захлопнулась.

Вернувшись в свою комнату, я, не раздеваясь, завалился на кровать поверх одеяла. В отличие от города, где в домах и на улицах горят фонари и каждый расходует время по своему разумению, в замках течение жизни зависит от продолжительности дня и ночи. Сегодня рассветет часа через два, и устраиваться основательно смысла нет. Усну так усну, нет – есть о чем поразмыслить.

Сильно не понравилась мне ситуация с Раннвейг. И дело даже не в том, что племянница задумала, а в последней ее фразе: «Я не хочу, чтобы меня когда-нибудь выдали замуж за Торстейна Родъера!» С чего б это вдруг? Что я не знаю про собственную семью?

Понятно, что до восемнадцати годов никакое замужество Раннвейг не светит. Къоли клан богатый, знатный и сильный, трудно представить, что может заинтересовать родичей настолько, чтобы выдавать девчонку замуж против ее воли. Какие-то неясные, на пять шагов вперед просчитанные, известные только верхушке межклановые интересы? Или забота о сохранении чистоты благородной крови, когда вурдесса может вступить в брак только с вурдом? Подходящих женихов в округе не так уж много…

Может быть, сейчас Торстейн Родъер Къолям напрочь не нужен, а лет через десять…

Насколько я знаю, никого из братьев с женитьбой не принуждали, невест себе они искали сами. Но были ли их браки счастливыми, заключенными по любви, или благополучие их внешнее, а в основе интересы клана и спокойная покорность неизбежному?

Тьфу ты, пропасть! Я аж сел на кровати. Права Раннвейг, совсем одичал, если собственную семью подозреваю в том, что способна продать девчонку.

Сегодня этот Торстейн Родъер приедет к обеду за окончательным решением по поводу сватовства. Поглядим, что за персона. Может быть, окажется вполне приличным человеком, и через несколько лет повзрослевшая Раннвейг сама охотно пойдет с ним под венец. У нее же сейчас в голове двадцать пять «хочу» и все друг другу противоречат.

А все-таки повезло нам с Хельгой, что мы младшие дети в клане древнем, многолюдном и богатом. А еще что Къоли издавна считают, что испортить благородство крови может только личное бесчестье ее носителя.

Глава 4

Глава 4

Если честно, людей я не люблю. Не то что ненавижу весь род человеческий и желаю ему всяческого зла, но в многолюдстве и суете теряюсь и быстро устаю. Потому и по улицам стараюсь долго не ходить, если только с кем-то из своих. Любезные родичи говорят, что если на Торгрима Тильда, чтобы застать его в ратуше, нужно было устраивать засаду, наставник все рыскал по городу в поисках новостей и событий, то для меня было бы счастьем сидеть с утра до вечера, запершись в архиве, читать старые документы и общаться только с крысами. Преувеличивают, но, признаться тихо-тихо, я не прочь провести так денек-другой.

Поскольку людей я не люблю, ну, за исключением некоторых, то и разбираюсь в них плохо. Потому и очень рад был, что прихожусь Раннвейг родичем не первой очереди и мнение мое на судьбу племянницы влияет мало.

Во время встречи с ее предполагаемым женихом скромно сидел у дальнего конца стола, послушивал да поглядывал.

Торстейн Родъер мне не понравился. Ничего не скажу насчет его красоты, я в мужской пригожести не разбираюсь, а вот манеры… Не то чтобы было в них что-то плохое, только… Вот, например, пряник – хорошая штука, но после него хочется вымыть ставшие липкими пальцы.

Источая невозможные сладость и благость, Родъер разговаривал только с отцом и Хельгой. Не обращал никакого внимания на надувшуюся Раннвейг. Братец Свен что-то спросил, но ответа так и не дождался.

А вот это уже если и не оскорбление, то изрядное неуважение. Старший сын, наследник херреда, не последний человек в семье. С ним общаться надо.

Но, может, сосед так волнуется, старается произвести хорошее впечатление, что и сам уже не соображает, что творит.

Фунс его знает, как бы я сам выглядел, если бы пришел свататься к Герде, а там не один Оле Сван, который знает меня чуть не половину жизни, а толпа придирчивой родни.

Лучше смотреть на Хельгу, ориентируясь на ее мнение о потенциальном зяте.

А сестре Родъер не нравился. Нет, она была исключительно мила и приветлива, но я заметил, что уже минут через пятнадцать общения главный прознатчик Гехта начала разговаривать с соискателем руки ее дочери в той же манере, что с пойманным на базаре воришкой. Тот уже рад радешенек и доволен собой, что так ловко обхитрил эту простодушную доброжелательную женщину, которая слушает его и верит каждому слову, и не понимает, что Хельга, задавая вроде бы наивные, а то и вовсе бестолковые вопросы, потихоньку тянет из задержанного правду, которую вдруг предъявит ему в неопровержимом обвинении.

Обед между тем закончился. Родители и Хельга пригласили Торстейна Родъера для дальнейших переговоров в кабинет отца. Остальные разбрелись кто куда.

Я выследил Раннвейг.

Племянница сновала в подозрительной близости от кхарни. Взяв кружку с барком и книгу, я обосновался на ступенях становой башни так, чтобы видеть девчонку. Люди правы, я действительно слишком много времени провожу в закрытых помещениях, надо иногда дышать свежим воздухом.

Двуногая лисичка между тем натаскала на двор мха из сарая, потом сбегала на кухню и вернулась со сковородкой. Утварь-то ей зачем? Якобы приданое, чтобы убедить незадачливого жениха в серьезности своих намерений?

– Что затеваешь? – безразлично спросил я, усердно косясь в книгу.

– Гадать буду.

– Как?

– На мох кладут сковородку, – ответила Раннвейг, рассеянно помахивая названным предметом. – Потом встают на нее. Мох, заскрипев, назовет имя суженного.

– Сковородку вытерла?

– Зачем?

– Если жирная, то поскользнешься, рухнешь, скажешь «Фунс!», вот и будет у тебя суженный…

– Чтоб ты понимал в девичьих мечтах!.. Ой, смотри! Что-то происходит!

Из замка вышел братец Свен и церемониальным шагом направился к воротам.

Мы с Раннвейг мигом взлетели на высокое крыльцо, с которого все было хорошо видно.

Открыв ворота, Свен вернулся обратно.

То, что случилось затем, предугадать было трудно.

Из замка вышли четверо братьев, вынесли, держа за руки и за ноги Торстейна Родъера, проследовали за ворота и там, хорошенько раскачав гостя, бросили его в большой глубокий сугроб. Свен, следовавший за ними с видом церемониймейстера королевского двора, метнул вдогонку шляпу.

– Отказали! – сделала вывод Раннвейг.

В приграничье долго не рассусоливают, решение принимают быстро и мнение свое выражают предельно ясно. Но хотелось бы узнать подробности.

Хельга была в ярости. Хотя сторонний наблюдатель это вряд ли заметил бы и понял. Расположилась себе женщина спокойно в кресле, может быть, не слишком удобном. Ни резких движений, ни громких выкриков, ни искажающих лицо гримас не наблюдается. Но я-то сестру знаю, все-таки почти восемь лет вместе прожили. Когда Хельга носится по комнате, размахивает руками и возмущается, это она просто сердится и скоро успокоится. Когда же сидит вот так, чуть подавшись вперед, вцепившись в подлокотники, и глаза у нее совсем белые, истинная Ледяная Дева, вот тогда действительно дело плохо.

И сейчас лучше бы она стены когтями драла.

– Хельга, я правильно понимаю, в ближайшее время жениха у твоей дочери не появится?

– Нет! – раздраженно фыркнула сестра. – Даже если бы Раннвейг была совершеннолетней и по уши влюбилась в этого пройдоху, я была бы против.

– Ты так уверена? Совсем сосед не понравился? Не каждый умеет при первом знакомстве произвести хорошее впечатление…

– А он и не пытался! Торстейн Родъер не хотел выглядеть приличным человеком, он был убежден, что уже кажется бесподобным, и все, словно услышав музыку Горбатого Дудочника, готовы исполнять его волю. На нас он глядит, как на мебель. Удобная, можно с комфортом усесться, а надоела – в чулан запихнуть.

– Хорошо, гордец и хам. Помолвка не состоится.

– Ларс, о помолвке речь даже не шла. Раннвейг нужна ему не как невеста, а как жена. И сейчас.

Жизнь бывает разная. Во времена юности прабабушки в пятнадцать лет уже рожали. И в наше время, в исключительных случаях, если двое искренне любят друг друга, так, что по одиночке просто жизнь не мила, а до совершеннолетия еще год или два, можно жениться, получив благословение родителей. Но Раннвейг-то всего двенадцать! Ребенок!

– Брат, успокойся. Никакой похабщины Торстейн Родъер не замышляет. Раннвейг интересует его только с имущественной точки зрения. Ему очень нужны деньги. И не невестины, под контролем семьи, а право распоряжаться имуществом жены. Подозреваю, что он проигрался. Или запрещенные зелья. Скорее всего, не сам трескает, а нацелился продавать. Надо же быть таким кретином! Влезть в круг торговцев такого рода гораздо трудней, чем в королевский совет. Все давно поделено, и оттуда не уходят, оттуда уносят вперед ногами. Если не сумеешь откупиться. Но сначала это дело выглядит донельзя просто и заманчиво.

– Хватило наглости…

– Прямо этот мерзавец, конечно, ничего не сказал, зато намекнул, что раз уж от девчонки отказалась родная мать, то ей нечего рассчитывать на хорошую партию, и он просто одолжение нашей семье делает, что забирает такую негодящую особу.

Или я действительно как-то не так упал с лестницы, или Торстейн Родъер совсем уж полный дурак. Даже если он считает, что Драконы у него на посылках, человек, который понимает, насколько его будущее зависит от других, не станет настраивать людей против своей персоны. Тем более клан мощный, богатый, дружный, которому сам такой родич нужен, как перелетному гусю дорожная сума. А чтобы вывести из себя Хельгу, нужно сильно постараться. Она даже с Оле спорит о допустимых методах задержания преступников, а тут позволила соседа в буквальном смысле выкинуть из замка, а то и сама братьев о том попросила.

Но как такой дурень может быть пройдохой?

А ведь он, еще не получив официального отказа, уже предлагал Раннвейг бежать. И сватался настолько халтурно, будто специально хотел провалить все дело.

Хельга не читает романов, считает их сущей глупостью. Зато Герда большая любительница подобных книг и регулярно пересказывает мне особо волнительные сюжеты. И я не так давно слышал нечто подходящее по смыслу. Семья противилась браку, и тогда влюбленные бежали, а вернулись, когда девица была уже в положении, и родителям поневоле пришлось дать благословление.

Если просто умыкнуть и соблазнить несовершеннолетнюю девчонку, то не только ее родные, но и соседи порвут негодяя на мелкие кусочки. А вот когда речь идет о неземной любви, кавалер честно сватался, но злые родичи невесты не только отвергли, но и оскорбили его…

Да тут три четверти узнавших историю будут на стороне гонимых влюбленных, Къоли выглядят злодеями, а всякие мелочи, вроде причины отказа, никого уже не волнуют.

Наплевав на святость чужих секретов, я выложил Хельге все. Сестра слушала с таким непроницаемым лицом, что я начал всерьез опасаться за жизнь Торстейна Родъера.

– Хорошо, – наконец изрекла она. – А с Раннвейг я поговорю.

Мне почему-то очень захотелось, чтобы Хельга этого не делала.

– Ты не можешь ничего мне запретить!

Они стоят друг напротив друга, одинаково сложив руки на груди. Да и вообще очень похожи, только Хельга ростом выше, и по лицу как всегда ничего нельзя понять, а Раннвейг сердито вздернула губу, скалясь как лисичка.

Но к двери они повернулись одновременно. И обе были сильно недовольны тем, что кто-то влез в их выяснение отношений.

Фунс принес меня в библиотеку…

Раннвейг, низко наклонив голову, пронеслась мимо и с грохотом захлопнула дверь. Хорошо, что я успел отойти на шаг от порога.

Хельга чуть повела плечами.

– Ларс, послезавтра едем домой. В Гехте очень много дел, но мама просила хоть ненадолго задержаться.

Два дня – это хорошо, вполне приемлемый срок. Потому как за днями последуют ночи, когда придется караулить Раннвейг, а больше двух суток без сна я вряд ли выдержу. Можно, конечно, дрыхнуть днем, но слишком дорого время, отведенное мне в Къольхейме, чтобы тратить его на сон.

В том, что племянница попытается улизнуть из дома в ближайшее же время, я не сомневался. Не знаю, что сказала ей Хельга, но девчонка явно в обиде на маменьку и, ко всему прочему, хочет ей насолить. Если я что-то понимаю во вредности, пакость нужно делать, пока жертва находится поблизости и сразу узнает о настигшей ее стр-р-рашной мести.

Я, конечно же, надеялся, что взрослые, по крайней мере, Хельга, зная о замысле Раннвейг, примут соответствующие меры, но хочешь сделать хорошо – сделай сам.

А еще я не то чтобы одобрял племянницу, но понимал ее и сочувствовал. Нравились мне авантюризм и решительность Раннвейг. Да и самому хотелось поучаствовать в приключении. Вот пробирается девчонка по темным ночным коридорам, вдруг открывается потайная дверь, и там суровый я с горящим факелом в руке. Надо только подумать, что сказать. «У западной стены вас ждут оседланные кхарны» или «Ага, попалась!» тут явно не подойдет.

Так ничего не придумав и понадеявшись на вдохновение свыше, я, как стемнело, устроился в засаде на предполагаемом пути Раннвейг. И, конечно, просчитался. Не учел, что племянница живет в Къольхейме всю жизнь и явно лучше, чем я, знает все входы и выходы, а замки и запреты обходить умеет.

Так и умчалась бы наша Раннвейг в снежную даль, и одним фунсам известно, чем бы это закончилось, если б не судьба и дурость человеческая.

Вмешательство судьбы выразилось в том, что в самую глухую полночь братцу Моди понадобилось прогуляться до некой уединенной башенки. Возвращаясь обратно, он машинально выглянул в выходящее на двор окошко. Увидел у кхарни свет и странное шевеление. Заинтересовался.

Сглупил же Торстейн Родъер.

Уж не знаю, зачем ему загорелось в ожидании Раннвейг вывести ее кхарна наружу. Косматые быки чужих не любят (непонятно, как их вообще умудряются красть?), и уводимый бурно возмутился. Его потревоженные собратья – тоже.

Будить среди ночи обитателей охранной крепости не рекомендуется. Переживший не один набег приграничник, услышав или увидев что-то не подозрительное даже, а просто в данном месте и времени необычное, не перевернется на другой бок, понадеявшись, что без него разберутся, а пойдет и проверит, по пути подняв по тревоге половину замка. Здесь каждый час готовы дать отпор врагу, даже если кочевники не появлялись под стенами уже несколько лет.

В общем, народу во двор выскочило достаточно, но Моди успел первым. Вот и получил сластолюбец Торстейн в объятия вместо девы нежной ее разгневанного дядю.

Ого, какие люди! Хеск Родъер, хамло непотребное, да еще и кхарнокрад! Непрошенного гостя опять выкинули за ворота, на этот раз без всякого бережения, хорошо еще, не через стену, как собирались, увидев переброшенную через нее веревку, а вспыльчивый Моди пообещал, что если еще раз увидит нехорошего соседа возле Къольхейма, то просто оторвет ему голову.

Раннвейг попало. Мне тоже. Хельга, сама, похоже, устроившая неудачную засаду, почему-то решила, что я хотел не остановить ее дочь, а поспособствовать побегу.

Но в общем все были довольны. Раннвейг – потому что точно избавилась от неугодного ухажера, прочие – что девчонка уже попыталась нашкодить, теперь образумится, и стеречь ее больше не нужно. Я предвкушал целых два ничем не омраченных дня в Къольхейме и строил планы от разграбления библиотеки до учебного поединка с Турольвом Хлекком, начальником гарнизона Къольхейма – должен же мастер оценить мою выучку!

Получилось все, кроме как уехать, когда собирались. Сначала поддались на уговоры родственников задержаться еще на денек, потом еще, а после стало не до отъезда. В округе завелся упырь.

Я уже начал потихоньку отвыкать от ранних прогулок с собакой, дрых, пользуясь случаем, до упора и с утра, конечно же, чуть все не проспал. Пробудился много после полудня, недоумевая, почему меня не разбудили, выбрался из комнаты, а во дворе и самом замке шум, беготня, сборы.

Хотя суетятся не все. Вон братец Даг невозмутимо стоит посреди двора, красиво опершись на охотничью рогатину.

– Что происходит? – я пристроился рядом с родичем. – Набег, свадьба, похороны, нежданный приезд короля?

– Упырь, – сунув мне в руки рогатину, Даг хорошо, с хрустом потянулся. – На хутор Фьерн заявился. Тамошние отбились, теперь наша забота кровососа извести. Вот, собираемся. Ты как? Хельга с нами.

– Я тоже.

– Хорошо, – одобрил Даг. – Тогда сейчас дуй к Хрофту за снаряжением, а потом на двор. Ты ведь в рог трубить умеешь? Встанешь в заслон. Через час считаемся и выдвигаемся.

– Через час? А служителям Дода уже сообщили?

– А зачем они нам? – искренне удивился брат. – Пока их дождешься, этот гад пол-округи сожрет, остальных перепугает. Сами как-нибудь. Упырь – дело семейное.

Это так, только, скорее, не семейное, а клановое.

Властитель херреда, родового владения вурдов, отвечает за людей, живущих на его земле. Он должен обеспечить их безопасность, и безразлично, от кого – человека, хищного зверя, нежити, живого или мертвого – исходит угроза.

О появлении упыря, как и всякой другой нежити, нужно сообщать адептам Багряного Дода. Но Даг прав, пока те соберутся и доберутся, гад выжрет множество народу, а если пролезет к собственной семье, тогда совсем худо, образуется упыриное гнездо, которое без отряда специально обученных воинов точно не вычистить. А потом приходится еще неделю вылавливать недобитков по всей округе.

Вот потому властители приграничных земель предпочитают обходиться своими силами, при первой тревоге сколачивают из родичей, членов клана и просто охочих людей отряд и отправляются на облаву. В храм Дода уже потом шлют донесения: завелась, мол, хищная тварь, но, волей Багряного, сами справились, чай, не в первый раз, народ ученый. Хотите, приезжайте проверить, а так не извольте беспокоиться.

Когда я вернулся из оружейной, суета еще больше усилилась. Даг куда-то испарился, а на месте, где он прежде стоял, в маленьких санях, уютно укутав ноги пледом, восседала бабушка Эдит. Вообще-то она приходится нам с Хельгой и братьям прабабушкой, причем неродной, но в приграничье не любят длинных слов. Зачем уточнять то, что и так все знают?

– Бабушка! А вы куда?

– Я со всеми, – старушка с улыбкой взглянула на меня невинными голубыми глазками. – Случись что, в замке не останется никого, кто мог бы помочь дряхлой немощной женщине. А так хотя бы буду под присмотром.

В замке остается почти все его женское население плюс две трети гарнизона. Полное безлюдье.

– Но если упырь выскочит как раз на вас?

– Сегер защитит меня, – потянувшись, бабушка погладила запряженного в ее сани кхарна по хвосту. – К тому же у меня есть вот это, – из складок пледа появился небольшой двулезвийный топор из тех, какими крушил врагов родитель отважной Эдит, а то и ее дед, но ухоженный и очень острый. – Мне достаточно будет просто держать его перед собой, и кровосос сам зарежется.

– Ну что, все собрались или кто-то еще шапку ищет?

Шум сразу стих. Все повернулись в сторону крыльца, на которое вышли мой отец и начальник гарнизона Турольв Хлекк. Папа как всегда собранный, молчаливый, кажущийся чуть ли не мрачным. Капитан Хлекк краснолицый, словно только что выбрался из бани, смешливый, благодушный. Посмотреть – не воин, шут площадной. Только вот этому развеселому дядьке Къольхейм вот уже двадцать лет доверяет воинские дела и ни разу в замке об этом не пожалели.

Турольв с нами не едет. Двенадцать лет назад сабля кочевника рассекла ему ногу под коленом. Рана зажила, но Хлекк так и остался хромым. В пешем бою с предводителем гарнизона совладать трудно, но сесть с негнущейся ногой в седло он не может.

– Эх, какой сегодня денек, Бьерн! – Турольв сладко прищурился, глядя на небо. – Солнышко, снежок блестит. В такую-то погоду не нежить гонять надо, а с девушками на саночках кататься. Или в трактире плясать. На самый худой случай учебный бой на стенах отрабатывать. Зачем тебе с собой столько народу, а, Бьерн? Оставь мне хоть кого-то. А то попретесь всей сворой, накопытите, натопчете, всю красоту угробите.

Приговаривая так, Турольв соскочил с крыльца и начал бродить между собравшимися на облаву.

– Ты поезжай. И ты. А ты останешься. Почему «плохо думаю»? Я ж, красивый, в замке самых лучших оставляю, а то, случись что, с кем женщин и стариков защищать буду? И этих, как бишь, детей? Хесса Эдит! Поохотиться-то хоть кому-нибудь дадите?

Меня Турольв крепко уцепил за запястье, покачал руку туда-сюда. Я испугался, что Хлекк, которому я еще не успел похвастаться своими достижениями в фехтовании, велит остаться. Капитан мягок и приятен, как новая пуховая подушка, ни на кого в жизни не повышал голос и не говорил обидных слов, но приказ его нарушить невозможно.

Однако начальник гарнизона только одобрительно щелкнул языком и пошел дальше.

Наконец обошел всех и, не поднимаясь на крыльцо, махнул отцу рукой.

– Все, Бьерн, этих можешь забирать.

Отец кивнул и поднял к губам отделанный серебром рог.

Охота началась.

Охота на упыря отлажена годами. Загонщики едут в Белом Поле, высматривая лежку. Нежить в принципе неутомима, но любит «отдыхать», зарывшись в снег. По взрыхленным перекопанным участкам ее лежбище и узнают. А других следов упырь почему-то не оставляет. Казалось бы, невозможно отыскать в бескрайнем Белом Поле необычного вида участок размером в рост человека. Но на то есть ход «восьмеркой».

Ловцы выстраиваются цепью, так, чтобы видеть друг друга и в случае чего быстро прийти на помощь. В центре лучшие охотники, вооруженные рогатинами и боевыми мечами. Крайние разъезжаются в разные стороны, образуя разомкнутое кольцо, которое, словно клещи, схватывает сколько-то места и начинает сжиматься. Осмотрев участок внутри сомкнувшегося кольца, маневр повторяют. Собак на охоту не берут, для них это почти верная смерть, выслеживать нежить помогают кхарны.

Обнаруженного упыря пытаются проткнуть копьями прямо в лежке, однако это удается редко. Тут главное понять, куда ринется удирающая нежить, и сплотиться заслоном на ее пути. Когда кольцо еще широко, это сложнее, потому надо глядеть в оба, следить за поведением кхарнов, внимательно слушать, не раздастся ли откуда-нибудь сигнал рога.

Я ехал рядом с бабушкой Эдит. То ли мне доверили охранять старушку, то ли ей меня. Подозреваю, что скорее второе. Но обижаться нет смысла, я городской житель, хоть и родился в приграничье, и, по мнению родичей, достаточных знаний и умений для охоты в Белом Поле у меня нет и взяться им неоткуда. А в паре с бабушкой Эдит мы как раз заменим одного годного бойца.

– Раньше на нежить выходили мало, зато набеги случались часто, – рассказывала бабуля во дворе замка, пока мы ждали начала охоты. – Я стояла на стене вместе с сестрами моего мужа и его матерью. В те времена никто не думал, что женщины вурдов должны покорно ждать своей участи. У нас были луки. Не боевые, ни одна женщина не в силах натянуть такое чудовище, но маленькие, легкие. Стрелы из них на дальнем расстоянии не убивали, но жалили. И еще они свистели в полете, свистели, как пещерные змеи, и неумолчный свист этот пугал врагов. Мы были молоды, веселы и бесстрашны. И все еще живы…

Сейчас бабушка Эдит молчала, задумчиво глядя вдаль. Верно, вспоминала свою юность, в которой наверняка было что-то получше сражений с кочевниками.

А я начал думать об упыре. Что мы знаем об этой нежити?

Упырем становится человек, умерший не своей смертью и оставленный непогребенным. Не то что труп надо закапывать, едва он успел остыть, но отпустить душу умершего, позволить ей начать свой путь под крыло Дода обязательно. А для этого она не должна больше заботиться о теле. Если торговцы в Белом Поле натыкаются на труп погибшего, они хоронят его или, если нет такой возможности, хотя бы присыпают снегом и оставляют рядом памятный знак, а, добравшись до ближайшего города, сообщают властям. Даже подснежники, городские грабители, закрывают лицо убитого ими несчастного. Мертвец не должен видеть небо.

Тело человека, как и его дом, не терпит пустоты. Уйдут из комнат законные жильцы, бросив двери нараспашку, душа покинет плоть, брошенную неприбранной, и очень скоро появятся те или что, кто не прочь занять оставшийся ничейным приют.

Никто не знает, что за злая сила принимается за тело, три дня и три ночи пролежавшее без прощания, начинает корчить его и корежить, стирать прежние черты, превращать бывшего человека в чудовище. Как только условный срок проходит, новый упырь поднимается и идет на поиски жертвы.

Охотится нежить и днем, но предпочитает ночное время.

Упырь редко уходит далеко от человеческого жилья. Облюбовав место для охоты, так и вертится вокруг. Если заявился на хутор или в деревню, не уйдет, пока не заест всех обитателей. Сделать это он может очень быстро. Нежить страшна видом, очень сильна и проворна. Говорят, что упырь даже наделен разумом и не звериной расчетливой хитростью. Мертвяк может прокрасться в селение и затаиться на крыше или под крыльцом. Если хутор маленький и бедный, хозяева не держат кхарнов и собак, чующих нежить, или не обращают внимания на отчаяние животных, случится беда.

Упырь редко убивает все жертвы сразу, но уйти не удается никому. Тварь набрасывается стремительно, ломает хребет, перекусывает колени. Те, кого удалось спасти, рассказывают, что кровосос стаскивает искалеченных обездвиженных людей в одно место, какой-нибудь дом или сарай, и пирует несколько дней. Несчастным остается только молиться о том, чтобы быть загрызенными сразу.

Людям хутора Фьерн удалось отбиться. Собравшись в плотную группу, вооружившись кто чем, они пришли в Къольхейм. Говорили, упырь всю дорогу крался следом, пару раз нападал. Как-то, вилами, топором, пестом и метлой, сумели отогнать.

Отстал, когда видны уже были стены Къольхейма. Теперь пару дней будет крутиться поблизости, подкарауливая облюбованные жертвы, но и всяким беспечным или просто незнающим путником не побрезгует.

Я вглядывался в снег и пытался понять, хочу ли я первым обнаружить упыря и геройски с ним сразиться, чтобы было что потом рассказывать восторженно и испуганно ахающей Герде, или ну его совсем, пусть лучше кровососа найдут и прикончат на другой стороне кольца. Видеть чудище и рубить его не хочу, а Герда, послушав и повосхищавшись минуты три, решительно прервет рассказ вопросом, не помял ли меня упырь. После того как увидела меня на Птичьем вытащенным из древней гробницы, с расквашенным носом, моя радость как пуганная. И доказывай ей, что драгоценному здоровью Ларса Къоля никакой непоправимый урон нанесен не был. А как доказывать, если словам моим Гердочка не верит, а за действие и по рукам получить можно?

Мы начали замыкать очередное кольцо. Взрытый участок снега впереди был небольшим и узким. Сова хотела схватить мышь, но промахнулась, рухнула и барахталась, хлопая крыльями, пока наконец не взлетела. Но Скиму это место чем-то не понравилось. Кхарн остановился, низко пригнув голову, принюхался и сердито фыркнул.

По правилам мне следовало протрубить в рог, сзывая участников охоты. Но я просто постеснялся отвлекать народ ради такой ничтожной копки. Может быть, на той стороне кольца сейчас творятся дела гораздо более важные.

Перегнувшись с седла, я потыкал снежные комья шпагой.

Жуткая зеленоватая когтистая лапа, вынырнув из-под снега, вцепилась мне в запястье.

А говорили, что упырь белый…

Странно, но я успел разглядеть все. Огромная раздутая туша, но не жирная, просто каждый мускул увеличился в разы и теперь неестественно выпирает. Ноги скривились под тяжестью тела. При этом сомнений в том, что упырь способен быстро бегать и высоко прыгать, не возникает.

Руки явно длиннее человеческих, цепкие пальцы оканчиваются черными когтями.

Шеи почти нет, голова сидит прямо на плечах.

Скошенная какая-то рожа, две трети которой приходятся на зубастую пасть. Нос вывернут ноздрями наружу. Глазки маленькие, уползли куда-то чуть не на плоское, с неопрятными клоками жестких волос темя, потому как лба практически нет. Зато уши здоровенные. Кто-то говорил, что упырю важны нюх и слух, зрение не так чтобы. А мозги, очевидно, вовсе без надобности.

И вот такую жуть я увидел буквально на расстоянии вытянутой руки.

От человека я бы вырвался, Оле Сван в свое время хорошо объяснил, как выворачиваться и разжимать захват, но черные когти упыря, прорвав толстую кожу перчатки, впились в плоть. Мне даже шпагу в другую руку было не перекинуть. Я попробовал дернуться – безрезультатно. А вот от ответного рывка вылетел из седла.

В этот миг явно что-то случилось со временем. Медленно, словно воздух вокруг вдруг сделался густым и клейким, проплыли мимо серая рогатая голова, косматая грива, длинная спина, и Ским поддел кровососа рогами, а меня толкнул плечом. Я полетел в одну сторону, упырь вместе с моей перчаткой – в другую. Шпага, к сожалению, в третью.

Я наконец рухнул в снег, перекатился, поднялся на колени. Увидел невероятное: упырь в высоком прыжке взмыл над заслонившим меня кхарном.

Может быть, я успею дотянуться до шпаги, но встать в боевую позицию уже нет.

И надо подать сигнал тревоги.

Это только в книжке герой, лихо отогнав на безопасное расстояние от двух до десятка жаждущих его крови врагов, трубит в рог, призывая подмогу. На деле кто-нибудь из супостатов успеет подскочить и зарубить отважного витязя, пока тот путается в перевязи и глубоко вдыхает.

Я просто, без затей, свистнул.

Повалился на спину, выбросив руку в сторону шпаги. Пальцы почти коснулись эфеса.

Надо мной от земли до неба распахнулась зубастая пасть. По клыкам должна течь слюна, но нет, абсолютно сухие.

Серо-зеленые раздутые пальцы тянулись к горлу. Крыло Дода, они извивались, словно подземные мокрицы!

И ясно, что дотянуться до моей шеи у пальцев этих шансов куда больше, чем у меня до шпаги.

Ским не защитит, кхарн не может развернуться быстро.

Все, Ларс Къоль, ложись помирай. Ну уж нет!

Я извернулся, подобрался, и каблуки мои с силой впечатались в выпуклое, как бочка, брюхо упыря.

Благословен будь Оле Сван, душу и жизнь вынимавший из меня на тренировках!

На этом для меня все и закончилось. Двое ребят из ополчения слаженно спешились и наставили на упыря рогатины. Поднялась в санях и размахивала топором бабушка Эдит. Кхарны ревели и мотали головами, наступая на нежить. Вывернул откуда-то отец, который должен был быть далеко, в ядре охоты, и, махнув с седла длинным мечом, одним ударом снес чудищу голову.

Наши после говорили, что вся битва с нежитью заняла от силы минуты три.

Больше возни было потом.

Опытные охотники осматривали труп (ой, допустимо ли это слово?) упыря и многозначительно кивали друг другу. Бабушка Эдит усадила меня в свои сани, осмотрела раненую руку и, убедившись, что на запястье только сорвана кожа, а жилы не пострадали, заставила прижать к ране завернутый в платок ком снега. Деловито обойдя место драки, отыскала и принесла мою перчатку, кожаный раструб разорван в клочья.

Льот Крин, бывалый воин из гарнизона, прижал голову упыря к земле и, коротко размахнувшись, выбил рукоятью кинжала пару клыков. Справились своими силами, но известить храм Багряного Дода и представить доказательства победы над нежитью придется. Да и награда за уничтожение кровососа полагается хорошая, охотникам пригодится.

Подтянулись остальные ловчие. Кто-то сразу поехал обратно к замку, кто-то еще побродил вокруг, больше привыкая к мысли, что охота завершена, чем по необходимости.

Льот приложил голову упыря к туловищу, сноровисто пристроил рядом несколько горючих кристаллов. Отец простер руку над телом.

– Кто бы ни был ты, да пребудет с тобой справедливость Дода.

Нежить и нечисть щадить нельзя. Хоть и бывает она приятна глазу, а на иную, например, на утбурда, выглядящего точь-в-точь как плачущий человеческий младенец, не у всякого рука поднимется, но закон один: встретил хищную тварь – убей. Иначе она убьет тебя. И еще многих. Будет пить кровь, терзать тело, высасывать душу. Безобиден только ниссе-домовой.

Многие считают, что между нечистью и нежитью нет никакой разницы. Люди, часто бывающие в Белом Поле, знают, что это не так. Нечисть, она нечисть и есть, такой в мире завелась, изначально порождение зла. Нежить же – это бывший человек. Можно травить ее и гнать, устраивать ловушки и засады, но, истребив, прояви уважение, похорони дважды погибшего достойно. Да благодари судьбу, что не тебя немилосердная смерть превратила в чудовище.

Погребальный костер вспыхнул сразу, с одной искры, и горел недымно.

Глава 5

Глава 5

В замках обычно едят в строго определенное время. Нет, если по какой-то причине опоздал к столу, голодным не оставят, но, когда приходится изо дня в день готовить на целую орду, а потом еще собирать и мыть посуду, стряпухи стараются организовать этот процесс с точностью, не уступающей смене фаз луны на небе. Оговаривается время не только начала, но и конца трапезы. Сначала откушайте, а потом занимайтесь, чем хотите.

После обеда, прихватив со стола кружки и потихоньку наполняя их уже не барком, народ разбрелся по залу. День выдался необычный. Охота на упыря не была для Къольхейма чем-то из ряда вон выходящим, но поговорить, обсудить все, выплеснуть эмоции, прежде чем вернуться к повседневным делам, хотелось.

Я с кружкой подостывшего барка забрался в уголок. Я не был чужим в Къольхейме, и меня охотно приняли бы в любую беседу, но, чтобы поддерживать ее или хотя бы понимать, о чем толкуют, надо по-настоящему жить в замке, быть в курсе его новостей и переживаний.

Но пребывать в одиночестве долго не пришлось, ко мне подсел Даг.

– Ты чего грустный, братишка? Рука болит? Ничего, скоро пройдет, потерпи. А если шрам останется, так и хорошо, геройству твоему подтверждение.

С рукой все было в порядке. Как только мы вернулись с охоты, мама увела меня в комнату, промыла и перевязала рану. Потом мы просто сидели у огня и разговаривали. Вроде бы ни о чем, о жизни в Къольхейме и Гехте, но на душе было светло, и боль в руке почти утихла.

– Нет, все нормально. Просто думаю, как я сегодня чуть все не испортил. Ведь упырь мог вырваться.

– И что? – высокий, крепкий, по приграничной моде бородатый, Даг казался воплощением спокойствия, надежности, рассудительности. – Вырвался, так загнали бы. Еще и развлечение. Но ты все правильно сделал. И ухоронку приметил, и народ позвал, и отбился. Когда кровосос прорывается, он обязательно кого-нибудь да зацепит.

– В этот раз никто не погиб? А люди с хутора Фьерн? Где они сейчас?

– Все целехоньки. Взаперти у нас тут сидят.

– Почему?

– Так ведь упырь на пустом месте не заводится. Первая его жертва всегда тот, кого он повинным в своей смерти считает. Может, конечно, наш кровосос с караваном шел и винит во всем какого-нибудь купчину, который его с товаром послал. Побывал уже дома, работодателя заел, а на хутор Фьерн случайно вышел. Тогда простите, честные люди, ступайте с миром. Но проверить стоит. Вдруг на хуторе вправду душегубством занимались? Угробили путника, ограбили и выбросили.

– Они хорошо знали погибшего?

– Да поди теперь пойми, кто это был. По одежде разве что опознать. Эти, с Фьерна, говорят, в глаза его не видели. Живым, в смысле. Они там вообще никого не знают и знать не хотят. Сидят, как монета под фундаментом. Даже в Къольхейм не ездят. Сам хутор небольшой, с мышкин сапожок, но хозяйство устроено знатное. Молочные важенки, козы, кабанчики, всяческая птица. Даже растения какие-то обихаживают. Меняют продукты у проезжих купцов на то, что надо.

– Даг, а почему упырь не оставляет следов? Вот волк, например, может пройти по насту, а кхарн провалится, потому что тяжелее. Но упырь ведь много весит.

Даг задумался.

– А фунс его знает! – наконец изрек он многозначительно.

Беседу прервал еще один наш брат, Хаген.

– Даг, Ларс, отец зовет. Всех собирает в церемониальном.

В большинстве замков церемониальный зал – самое просторное, красивое и бесполезное из всех помещений. Слуги, как правило, его терпеть не могут. Какие-либо события здесь происходят от силы раз в полгода, а поддерживать чистоту и порядок приходится постоянно. Наш на моей памяти использовали раз пять, когда братья женились. И еще однажды, совсем давно, когда умер дедушка.

– Что случилось-то? – спросил Даг, когда мы топтались в церемониальном зале, ожидая, пока соберутся все люди клана, присутствующие в замке.

Средний брат развел руками.

– Приехал Эйнунд Родъер, требует разговора с кланом.

– Папаша Торстейна? Так вроде бы сынку все доходчиво разъяснили. Не войну же они нам из-за отказа объявить задумали.

Разговор никто не поддержал. Люди, пришедшие в церемониальный зал, были собраны, сосредоточены. Ни следа того веселья и ухарства, с которым собирались на охоту на упыря. Есть не так много поводов, чтобы кто-то потребовал общего сбора клана, и хороших, радостных, при том неожиданных среди причин тех совсем мало.

Вошел отец и, коротко кивнув собравшимся, уселся в деревянное кресло с высокой резной спинкой. Оно стояло в церемониальном зале со времен основания Къольхейма и называлось «престол». Занимать его имел право только глава клана.

Кровные родичи встали позади престола. Прочие члены клана выстроились вдоль стен. Я и не заметил, как братья аккуратно отодвинули меня назад, к прочим детям. Раннвейг, ухватив за рукав, подтащила к себе поближе. Братья стояли плечом к плечу, словно строй ратников, но хитроумная девчонка отыскала место, откуда нам было видно все.

Внешностью и статью Торстейн Родъер пошел явно не в отца. Вошедший в церемониальный зал человек был роста среднего, телосложения скорее хилого, лицом неприметен. К тому же плешив, а попытка отпустить бороду ни к чему путному не привела. В городе сошел бы за стряпчего или иного чиновника-крючкотвора невысокого ранга. Такому бы степенно, осознавая и демонстрируя свою значимость, шествовать по коридорам ратуши, прижимая локтем папку с бумагами. А Эйнунд Родъер был владельцем замка, и пришел в цитадель соседа, и назвал свое право говорить перед кланом. Он стоял посреди церемониального зала, положив ладонь на эфес шпаги, и зеленые глаза его сверкали гневом, а голос, неожиданно мощный для такого неприметного человечка, звучал гордо и громко:

– Бьерн Къоль! Я обвиняю тебя и твою семью в гибели моего единственного сына. Этой ночью Торстейн был убит, и вы в том повинны. Будь ты проклят, Бьерн Къоль, и род твой вместе с тобой. Кровь да искупится кровью.

Эйнунд Родъер вытащил кинжал из ножен, странно, левой рукой поднял его острием вверх, будто показывал оружие всем, а потом быстро полоснул себя по правой ладони крест-накрест. Вскинул руку. Темная капля крови, словно спелая ягода, сорвалась вниз.

– Блокхейн!

Отец поднялся с престола и, приблизившись к соседу, встал напротив него, как раз там, где кровь запятнала пол церемониального зала.

– Эйнунд Родъер, Драконы и люди свидетели, я не знаю вины никого из клана Къоль перед твоей семьей. Люди, стоящие здесь, слышавшие все, может ли кто-нибудь из вас подтвердить или опровергнуть слова благородного хеска?

Молчание.

– Эйнунд Родъер, мы не хотим зла ни тебе, ни роду твоему. Но ты сам объявил блокхейн, и тому есть свидетели. Если за три дня ты не откажешься от своих слов и рана твоя заживет так, что ты сможешь держать оружие, то, значит, сами Драконы признали за тобой право кровной мести, и свершится она, как должно, и ни люди, ни закон не смогут встать между нами.

– Да свершится, – эхом отозвался Эйнунд Родъер.

– Собравшиеся здесь, вы слышали.

Люди клана Къоль по-прежнему молчали.

Я читал про блокхейн в книжках, но никогда не сталкивался в реальности. Это что-то из прошлого, сродни двуручным мечам, почтительно сберегаемым в оружейных кладовых замков. О них помнят, ими гордятся, о них упоминают, когда говорят о славных предках и клинках, коими те владели, но редко кому сейчас приходит в голову взять фламберг или бастард сворд и отправиться с ним на битву.

Блокхейн – это не война, а бойня, где действует лишь одно правило: каждый член вражеской семьи, способный поднять оружие, должен быть уничтожен. Только кровью искупится кровь убитого родича, только полностью истребив род противника, можно защитить собственную семью.

Страшное наследие наступивших после Смуты времен хаоса и безвластия, гордости и отчаяния, когда закон писал меч победителя, а защитой была только собственная сила.

Никто не давал кланам права кровной мести, они объявили его сами.

Если блокхейн начинается, остановить его не может уже никто. Даже воля короля – кровники предпочтут отправиться на плаху, но не отказаться от отмщения. Монарх присылает для усмирения солдат, но мятежные семьи уходят в Белое Поле, продолжая истреблять друг друга и огрызаясь на воинов государя. А в Гербовнике еще один выморочный герб перечеркивают багряный крестом. «Род истреблен в результате блокхейна».

– Народ по набату поднимать будешь? – спросил отца Турольв Хлекк.

– Нет. Блокхейн касается лишь членов семьи.

Начальник замкового гарнизона только хмыкнул многозначительно.

Согласно древнему закону, убивать и умирать во имя мести действительно должны только те, кто связан с предводителями кланов кровным родством. Потому, например, Герда и Оле в безопасности. Но это единственное правило, которое нарушается постоянно.

Иногда верность вассалов превосходит чувства кровных родичей.

Я вспомнил, как семь лет назад собрались люди клана, чтобы, если понадобится, силой отбить меня у жреца Дода. Их нельзя было назвать моими родичами, просто несколько веков назад наши предки дали друг другу клятву. Одни, простолюдины – верно служить роду Къолей. Другие, первые вурды – защищать доверившихся им от всяческих притеснений, все равно, будут ли творить их местные разбойники, вылезшие из Белого Поля чудовища, или хоть неправые королевские чиновники. Издавна вурды и простолюдины, обитающие близ Барсова перевала, вместе ходили в пещеры, добывать горючие кристаллы и честно делили вырученные за них деньги. Жители окрестных селений поручали главе рода Къолей разбирать их тяжбы и споры, а когда случался очередной набег, приводили семьи в Къольхейм и вместе с его обитателями поднимались на стены цитадели. Там было все равно, кого ты закрыл щитом от вражеской стрелы и чьи руки перевязывают твои раны.

Мы всегда были кланом. В Къольхейме не забыли, что это значит.

– Ларс, – окликнула меня Хельга, – пойдем, нужно поговорить.

Я вдруг понял, что стою столбом у стены, а все наши или уже ушли, или, деловито беседуя, покидают церемониальный зал. Люди готовились к блокхейну.

– Что ты об этом думаешь? – Хельга оттолкнулась ногой от пола и недовольно поморщилась – здесь, в отличие от нашего дома в Гехте, кресло было обычное, не качалка.

– Дикость какая-то. В наше время…

– Именно, что дикость, – по-своему поняла сестра. – Ларс, что написано в хрониках? Как часто в наших краях случался блокхейн?

– За последние сто пятьдесят лет ни разу. Были крупные обиды, драки, поединки один на один, судились, как проклятые, но до войны на истребление никогда не доходило. Несколько раз кровную месть пытались объявить младшие члены кланов, но старшие это моментально пресекали. Один раз на рожон полез глава семьи, но его скрутили собственные родичи, объявили умалишенным. Раньше бывало, что блокхейн использовали для захвата чужих земель.

– Но тут Родъерам надеяться не на что. Ларс, ты хорошо запомнил, что сказал Эйнунд?

– Вы повинны в гибели моего сына.

– Точно не «вы убили»?

– Точно. Как с театральной сцены вещал.

– А ведь в таком состоянии человек не подбирает слова, говорит то, что действительно думает.

Хельга потянулась к затылку, словно хотела по-простецки почесать, но вместо этого выдернула из затейливо скрученной прически конец толстой золотистой косы и принялась наматывать его на палец.

– Моди обещал оторвать Торстейну голову, но он ни при чем. Брат так разозлился, что до самого утра носился по замку, рассказывая всем, кто не спал, что он сделает с Родъером, если тот еще раз сунется в Къольхейм. На сторожевую башню поднимался раз пять, обе смены караула его видели. Ребята сознались, что уже бились об заклад, сколько раз он еще примчится. Ларс, я должна знать, как умер Торстейн Родъер. Это можно понять, взглянув на тело. Времени мало. Видел у Эйнунда на рукаве ленту Дода? Такую повязывают за день до прощания, дальше траур. Пойдешь в замок Баг.

– Я?!

– Больше некому. Меня помнят, узнают. Любого из наших тем более. Тебя же Родъеры в последний раз видели ребенком. Если и запомнили, ты с тех пор вырос, здорово изменился. На похороны собирается много разного народа, затеряешься в толпе. Я понимаю, как это неприятно…

Она говорила что-то еще, объясняла и увещевала, но я хоть и слышал, не понимал ни слова. Пойти в дом кровника на похороны его сына – неприятно? Силы небесные, сестра, о чем ты?!

– Ларс, – Хельга, поднявшись из кресла, положила руки мне на плечи и смотрела в глаза. – Через три дня начнут погибать люди. Для кровной мести нет хороших и плохих. Замок Баг входит в клин Гехта. Я, как главный прознатчик, могу потребовать официального расследования причин гибели Родъера. Но это займет больше трех дней. И, я почти уверена, мы ничего не узнаем. Мешать начнут все, и самыми немыслимыми способами. Умереть готовы за обычай в буквальном смысле слова! Наш клан больше, мы можем попросту взять замок Баг приступом. И, скорее всего, найдем там только тех из клана Родъер, кто не способен держать оружие. Остальные уйдут, скроются, затеряются по городам и хуторам. И станут выслеживать и убивать Къолей. А мы будем охотиться на них. Во время блокхейна перестают действовать не только законы королевства, но и человеческие, законы совести. Убивают женщин, потому что те могут родить будущих мстителей, убивают детей, которые вырастут с ненавистью в сердцах. Останутся только младенцы и дряхлые старики, которые все равно не смогут выжить сами. Одна семья будет уничтожена полностью, но и другой не стоит ждать ничего хорошего. Если выживших в блокхейне людей окажется недостаточно, чтобы охранять перевал, король пришлет сюда гарнизон. Къольхейм превратится в казарму. Брат, только узнав, что случилось с Торстейном Родъером, доказав, что Къоли неповинны в его смерти, сможем мы остановить этот дурацкий блокхейн. До его начала отец будет иметь право отказаться.

Снаружи донесся звон колокола. Не отчаянный и грозный крик набата, а спокойная, даже задумчивая молвь, собирающая людей клана в цитадель. Каждый сам решит, участвовать ли ему в войне с кровниками Къолей, но о начале блокхейна глава клана сообщить обязан. Три дня отводится не только Драконам, дабы они, если пожелают, явили последнюю решающую волю, но и людям, чтобы успели предупредить своих.

На похороны всегда собирается уйма постороннего народу. Какие-то дальние полузабытые родственники, соседи, сочувствующие и любопытствующие, любители поживиться на дармовщинку у поминальных столов.

К делу этому относятся с крайней серьезностью, и если свадьбу или, например, рождение ребенка можно отпраздновать скромно, без многолюдства, то о грядущем погребении извещают всех родственников и знакомых. Тело усопшего, проведя соответствующий обряд, кладут на ледник и ждут, бывает, несколько недель, пока с другого конца Фимбульветер прибудет какая-нибудь пятиюродная тетушка, при жизни ныне покойного о нем и не вспоминавшая, но страшно довольная, что ей удалось пережить очередного родственника.

Но Торстейна Родъера погребут уже завтра. Блокхейн, с похоронами тянуть некогда, скоро последуют многие новые. Будущие мертвецы прощаются с мертвецом сегодняшним.

Поежившись, я огляделся.

На прощании с Торстейном Родъером народу было мало. Да и люди все… Не то чтобы странные, нет, обыкновенные, но здорово в его окружении неуместные.

Трудно было поверить, что у человека молодого и, по всему судя, любившего удовольствия жизни, щеголя и пройдохи, в друзьях числились исключительно персоны солидные, благообразные, средних лет и старше, одетые добротно, но скромно, как и пристало явившимся на прощание. Но мелочи, выдающие достаток – золотой массивный перстень, изящную цепочку хронометра, еще один перстень, с камешком вроде бы небольшим, но цены изумляющей, – они даже не думают скрывать. Сытые спокойные лица. Взгляды умные, цепкие, отнюдь не скорбные. Такие люди тоже любят поразвлечься, но делают это не в компании Торстейна Родъера.

Несколько громил откровенно разбойного вида тоже вряд ли годились ему в закадычные друзья.

Парочка девиц в темном и с тщательно отмытыми лицами, но профессионально постреливающие глазками по сторонам.

Какие-то мышастые личности, старухи, наверняка таскающиеся на все похороны в округе.

Понятно, что прощание назначили слишком скоро, многие не успели не только приехать, но и узнать о смерти Торстейна Родъера, но чтобы вот так…

Мне вдруг вспомнился Рэв Драчун, вор, убитый в Гехте горгульей. Как хоронили его, и могильщик посетовал: что, мол, за жизнь прожил человек, если проводить его пришли только главный прознатчик да городской хронист.

– Хеск?

Вздрогнув, я обернулся. На меня пристально смотрела девушка в красном траурном платье.

Наверняка сестра Торстейна Родъера. Внешне на него похожа. Красивая, несмотря даже на распухший нос и покрасневшие глаза.

– Я Каролина Родъер, – произнесла девушка. – Спасибо, что пришли почтить память моего брата. Вы, наверное… – взгляд пытливый, изучающий, но не подозрительный, хозяйка просто пытается понять, кто пришел в ее дом. – Вы знали Торстейна по столичной жизни?

Я хрюкнул в ответ нечто неразборчивое. Никак мы с Хельгой не ожидали, что мне придется общаться со скорбящими родственниками погибшего. Думали, постою в уголке, потом подойду к гробу, тогда уже никто ни на кого не смотрит. Но сейчас все летит к фунсам в яму. Сколько секунд понадобится Каролине Родъер, чтобы понять, что она недослышала имя «столичного друга брата» и переспросить?

Но сестре убитого Торстейна было явно не до того. Заплаканные глаза, опухшие, превратившиеся в щелочки, смотрели на меня, но вряд ли видели.

– Маменька нездорова… Извините…

Все ясно. Маменька в полубеспамятстве рыдает в своих комнатах, сестры хлопочут на кухне и таскают блюда на поминальный стол, папаша принимает соболезнования и мрачно планирует грядущий блокхейн, а старшую дочь, вечную помощницу и опору, вытолкали в зал, чтобы оказывала гостям знаки вежливости. А ей бы сейчас запереться в своей комнате и, наконец, выплакаться всерьез, не урывками, поскуливая и раскачиваясь, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. А потом забыться крепким сном без сновидений, после которого она проснется опустошенной и несчастной, но преодолевшей рубеж, за которым начнет удаляться от своей боли.

Но маменька нездорова, а папаша занят грядущей кровной местью.

Наверняка у старшей дочери и детства нормального не было, с младенчества возилась с младшими…

Каролина Родъер прижала руки к груди. Это был не просто жест печали и отчаяния. Девушка неловко пыталась прикрыть лиф траурного платья, который прежде явно был другого цвета.

– Хесса Каролина…

Что дальше? «Мне очень жаль»? «Сочувствую вашему горю»? «Крепитесь!»?

Но ей не нужны были мои слова.

– Спасибо. Я рада, что проститься с Торстейном пришли не только его взаимодавцы.

Каролина Родъер вежливо кивнула и пошла прочь. Нужно было уделить внимание и другим гостям. По пути быстрым вороватым движением отпихнула в темный угол низкую скамейку, из прорванной обивки которой клочьями торчала старая свалявшаяся шерсть.

Я снова огляделся. За семнадцать лет жизни я видел изнутри не так много домов и замков, но кое-что понять смог.

Клан Къолей всегда считался богатым, но за роскошью родичи не гнались. Наш замок прежде всего оборонительная крепость, и обитатели ее предпочитали укреплять стены или пополнять и улучшать оружейный запас, чем тащить в дом очередную раззолоченную безделушку. Это не значит, что Къольхейм серое логово суровых воинов, просто вещам внешне роскошным мои родичи предпочитают добротные и по-настоящему красивые. Что внутри, что снаружи родовой замок выглядит вполне пристойно, и там есть на что посмотреть с удовольствием.

Замок Менлус, вотчина моего друга Харальда Вермъера, обезлюдел после чумного поветрия, пришел в запустение из-за нехватки рабочих рук и должного ухода, дыр и заплаток там пока что хватает, но сейчас он поднимается и выправляется, возвращаясь в прежнее приличное состояние.

Замок же Баг…

Это даже не бедность, это самая настоящая нищета. Нищета застарелая, привычная, ставшая самой жизнью в доме, но которую стыдно показать людям.

Хельга говорила, что за кружева, которые плетут местные мастерицы, можно выручить неплохие деньги. Свадьба королевской четы состоялась год назад, подвенечное платье не бывает коротким, а правящий дом отнюдь не скуп.

Да фунс побери, сейчас все придворные модницы должны разорять мужей и любовников, желая украситься кружевами, как королева, а мужчины и сами не прочь развязать кошели, дабы обзавестись красивым шейным платком, воротником или манжетами.

Почему же замок Баг выглядит так, будто долгое время находился во власти мародеров? Что за жизнь была в этом доме, если брат наряжался, как франт, а сестра, чтобы надеть по нему траур, вынуждена перекрашивать уж не единственное ли свое платье?

С первого жалованья хрониста я купил Хельге бусики. Очень простые и дешевые, обыкновенные шлифованные камешки, нанизанные на суровую нитку. На большее тогда еще не заработал. Сестра до сих пор носит их под платьем. Раньше я думал, что она стесняется дешевой поделки, но не хочет меня обижать, а потом случайно услышал, что бережет, боится, что порвутся и потеряются.

Конечно, все люди разные, и отношения в семьях тоже, но разве справедливо, чтобы один забирал все?

Народ в зале между тем оживился. Придав лицам соответствующее моменту выражение скорби, все поворачивались к западной стене, где по древнему обычаю скрывалась за занавесью дверь в поминальную комнату.

Одна из пришлых девиц принялась томно обмахиваться веером, другая вытащила из сака и поднесла к глазам платочек. В воздухе неуместно запахло благовониями.

Эйнунд Родъер, скорбно склонив голову, встал у погребальной завесы. Жена хозяина замка так и не вышла. Появились дочери, испуганной стайкой сбились вокруг Каролины.

И такая семья лезет с блокхейном к Къолям?

Фунс бы драл жидкую бороду Эйнунда Родъера! Целых четыре дочки, и хоть бы одна была замужем. Хельга говорит, девиц Родъер никому не показывали, вот они и остались вековухами. С какой стати? Несколько лет назад могли бы хоть с нашей семьей породниться, кто-нибудь из братьев охотно взял бы за себя пригожую соседку. А то поехали б в Гехт, походили на балы в Университет. Если красивые вурдессы хоть полные дуры, но не стервы, от бакалавров, лиценциатов да и профессоров отбою не было б. И теперь хотя бы зятья вступились за это юбочное семейство.

Эйнунд Родъер отдернул завесу. Прощание началось.

Люди по одному заходили за полог, оставались там некоторое время, тихо говорили что-то усопшему или просто смотрели на него и выходили через другую дверь. Кто-то останется в замке Баг на поминальную трапезу, а то и заночует здесь, кто-то уедет прямо сейчас, но в церемониальный зал уже не вернется никто. Смерти нельзя указывать дорогу назад.

К Родъерам, стоящим в стороне, никто не подходил. Слова сочувствия и ободрения живым, если они вообще прозвучат, будут сказаны после, сейчас все внимание мертвому.

Я пропустил несколько человек, но к гробу пошел не последним. Странная расчетливость подсказывала: так будет лучше всего, меньше обратят внимания.

В этой маленькой комнатке вечно холодно, даже если в остальных помещениях замка натоплено, как в бане. Узкое, словно щель, окно в западной стене всегда открыто. Считается, что именно через него душа умершего покидает родной дом.

Гроб стоял на высоком постаменте, укрытом спускающимся до самого пола покрывалом.

Подняться на три ступени, чтобы встать вровень с гробом. Последний раз взглянуть в лицо умершего. Попросить прощения за все причиненные ему обиды и отпустить его прегрешения. Сказать, чтобы передал весточку ушедшим ранее, или просто пожелать мирного посмертия и скорого суда справедливого Дода.

Мне нечего сказать Торстейну Родъеру, человеку, которого я видел при жизни всего один раз.

Из-за смерти которого Дод скоро примет многих и многих людей, родичей моих и Торстейна.

Я пришел сюда, чтобы этого не случилось.

Я смотрю.

Смотрю в растерянности и изумлении.

По жестокому – дурацкому! – закону блокхейна первый убитый, тот, чья смерть послужила причиной кровной мести, ложится в гроб в том виде, в каком умер. Пусть в груди мертвеца торчит кинжал, или лицо перекошено от действия яда, тем лучше, всем сразу понятно, что семья имеет право мстить за погибшего.

Тело Торстейна Родъера было, вопреки канонам, полностью завернуто в траурное покрывало, закрыто не то что до подбородка, до ушей, два угла ткани уложены вдоль лица.

Хесса Родъер, обезумев от горя, пеленала тело единственного сына, словно младенца?

Да отсохнет рука нечестивого, смеющего тревожить покой мертвых!

Быстрым воровским движением я приподнимаю покров.

Ой, Хельга, ну откуда ты всегда все знаешь наперед?!

Я вижу, что Моди Къоль не повинен в убийстве Торстейна Родъера. Никто из людей не смог бы сотворить такое. Но угроза моего брата все же воплотилась в жизнь.

Торстейну Родъеру действительно оторвали голову.

Из-за скрывающей вход занавеси раздалось нетерпеливое покашливание. У деловых людей, умеющих делать деньги и ссужать их под проценты менее разумным и предприимчивым гулякам, нет времени и желания слишком долго ждать, пока кто-то будет пялиться на мертвеца.

Пол прощальной комнаты устилал толстый войлочный ковер, такой же, как во всем замке.

Сделав два шага к выходу, я ударил ладонью по висящему над дверью колокольчику, его звон извещал, что очередной простившийся уходит. А потом резко развернулся, одновременно падая на колени, и проворно залез под постамент. Спускающийся до самого пола покров скроет меня от входящих, а если лежать тихо, никто ничего не заметит.

Ой! Серые пушистые шарики разной величины, от совсем крошечных до размеров с небольшую крысу, сновали вокруг, тыкались в лицо, норовили залезть в нос. Пыль! Если чихну, все пропало.

Я уткнулся лицом в ладони.

Глава 6

Глава 6

В комнате у меня всегда жуткий бардак. Насколько я пытаюсь быть аккуратным внешне, настолько запускаю жилище. Гудрун как-то раз в сердцах сказала, что я люблю пыль. Я тогда только хмыкнул в ответ, а сейчас готов кричать на весь мир: пыль я ненавижу! Не переношу, терпеть не могу, всякого, кто разводит по углам и за портьерами эту серую гадость, надо навечно привязать к грязной тряпке!

Я боролся с чихом как мог: тер переносицу, зажимал пальцами мочку уха, пытался задержать дыхание или дышать открытым ртом. В результате последнего действия чуть не закашлялся. Все приходилось проделывать тихо, потому что люди все шли, топтались у гроба, многозначительно вздыхали. А ведь в церемониальном зале их было совсем немного! По второму кругу пустились? Или с Торстейном Родъером явились проститься все фунсы этого мира, столько живых людей замок Баг просто не может вместить.

И нельзя не только выглянуть посмотреть, но и пошевелиться. Любой шорох выдаст меня. Во время Смуты пойманных вражеских лазутчиков вешали. Считается, позорная смерть. На блокхейн это правило распространяется? Я этого не узнаю, помру со стыда, как только Эйнунд Родъер вытащит меня отсюда. Кошмар! Хельга, во что ты меня втравила? А я-то по молодости и глупости еще мечтал помогать Палате Истины. Шагу больше в сторону этой конторы не сделаю, если у них такие методы!

Наконец я услышал звук затворяемой двери. Утопающий увидел сквозь толщу воды сияющий круг солнца! Спасение близко, но надо потерпеть еще немного, самые мучительные минуты в моей жизни. Ведь кто-нибудь из Родъеров может вернуться.

Я все-таки рискнул выбраться из-под покрова. Глаза слезились, нос зверски чесался, грудь заложило. Интересно, тиллы в Безмолвной Бездне применяют для наказания грешников пытку пылью? Если да, то подвергаться ей должны только исключительные негодяи.

Например, те, кто тревожит покой мертвых.

Страшно мне не было. Только здорово неприятно и стыдно.

Я глубоко вздохнул, собираясь с силами и одновременно пытаясь избавиться от пыли, и откинул погребальный покров.

Я мечтал ошибиться. Пусть бы мне показалось, померещилось, фунсы навели морок, только бы не пришлось убедиться в том, что я увидел раньше.

Ничего не изменилось. Голова Торстейна Родъера по-прежнему лежала рядом с телом, но отдельно от него. Рана была не ровная, как бывает, когда плоть рассекает острый клинок, а рваная, сплошные лохмотья кожи и мяса. И почти совсем не было крови. Ни на теле, ни на обивке гроба. Как будто всю кровь вытерли. Смыли. Слизали. Высосали.

Меня замутило. Хорошо, что с утра ничего не ел, был бы сейчас конфуз.

Колени подогнулись, и я почти повалился на гроб, натягивая покрывало обратно. Я видел достаточно.

Плотная кожа перчатки, разорванная одним ударом когтей.

Растерзанная шея, обескровленные края раны.

Хельге будет о чем поразмыслить.

Не заботясь уже ни о чем, я опустился возле гроба, обхватил руками поднятые колени и уткнулся в них лбом.

Из забытья меня вывел слабый шум за дверью. Кто-то стоял, слегка поворачивая ручку, но не решаясь распахнуть створку.

Уже рассвет, и родичи Торстейна пришли, чтобы отнести его тело на кладбище?

Я сидел, замерев, но взгляд отчаянно метался по прощальной комнате. Где спрятаться? Горящие в изголовье и в ногах гроба лампы хорошо освещали только скорбное ложе, но не заметить человека в таком небольшом помещении невозможно. Если выбегу в противоположную дверь, колокольчик непременно звякнет. Негромкий звук, но стоящий сейчас за дверью услышит его. Снова спрятаться под постамент? Нос с готовностью зачесался, а в горле запершило. Все занавеси и портьеры остались по ту сторону дверей. Нет, одна есть. Легкая полупрозрачная занавеска, скрывающая узкое окно в западной стене.

Бесполезно! За этой кисейной тряпочкой не смог бы спрятаться и призрак. В отчаянии я выглянул в окно. Прямо под ним тянулся узкий каменный карниз.

Оле Сван частенько критикует мою «худосочную комплекцию», Гудрун, а теперь еще и Раннвейг пытаются откормить «до человеческого состояния». Хорошо, что не преуспели. Плечом вперед, чуть не оборвав пуговицы на камзоле, протиснулся в узкое окошко. Будет теперь, что ответить Свану… Если доживу до встречи… Карниз был скользкий и гораздо уже, чем казалось, носки сапог опасно торчали над расползшимися где-то внизу камнями двора. Не смотреть на них, не смотреть… Спиной, затылком, раскинутыми руками вжаться в стену в полушаге от окна, вогнать пальцы в мельчайшие выемки между камней, пожалеть, что у меня хоть и длинные, но обычные волосы, а не как у сказочного чудовища, змеи, способные залезать в щели.

Что будет, если Родъеры еще долго не придут за гробом?

– Зачем ты сделал это?

Зачем? Сестра велела, мы хотели узнать, как умер сосед, и, быть может, остановить кровную месть. Или вы спрашиваете, зачем я полез на скользкий карниз, на котором и птица с удобством не разместится? Хотел спрятаться, и негде было, иначе как…

– Зачем, Торстейн?

Тут я сверхъестественным образом скосил глаза на окно. Никто из него не выглядывал, не смотрел на меня, не вопрошал грозно. Я не мог видеть Эйнунда Родъера, но живо представил, как он стоит возле гроба, смотрит на погибшего сына. И говорит с мертвым.

– Ты всегда получал все, что хотел. Мы любили тебя. Мы достали бы эти деньги, не сразу, но я бы уговорил подождать…

Эйнунд Родъер замолчал на несколько минут, а когда снова заговорил, голос его был хриплым, словно горло сдавливала петля:

– Разве награда, которую предлагает храм Дода, так уж велика? Стоила она жизни и чести?!

Эйнунд Родъер снова замолчал. Так, как если бы ему резко зажали рот. А потом из окна поминальной комнаты раздался нечеловеческий, глухой и яростный рев. Я с перепугу решил, что это мертвец поднялся и напал на родного отца.

Но руки, выметнувшиеся в узкое оконце, были человеческими, живыми. И голова тоже. Высунувшись наружу, насколько смог, хеск Родъер отчаянно хватал ртом воздух и страшно, утробно выл.

Истерика хозяина замка Баг прекратилась так же резко, как и началась. Плавным движением, словно полоз в каменную щель, Эйнунд втянулся в окно.

Тишина, времени которой достаточно, чтобы сделать несколько шагов.

– Ни о чем не беспокойся. Я сделаю так, чтобы ты ушел достойно. Прощай.

Колокольчик не звякнул. Эйнунд Родъер вышел из поминальной комнаты через ту же дверь, что и вошел, указывая смерти путь в свой дом.

Впрочем, даже если бы за хозяином замка Баг тащился скелет в алом саване и с горящим фонарем в костлявой руке, мне бы сейчас не было до этого дела. Замерз, как рыба на леднике. Для полного сходства я не чувствовал ни рук, ни ног. А ведь еще надо было лезть обратно. В результате я все же смог как-то развернуться и ввалился в окно плечом вперед. Сильно ударился об пол, полежал немного, съежившись, задыхаясь, пытаясь переждать боль. Если бы сейчас кто-нибудь вошел, и на том мои похождения в замке Баг закончились, был бы только рад. Таких непутевых лазутчиков вешать – только миру услугу оказывать.

Никто меня, однако, от неприятной роли шпиона избавлять не спешил, и пришлось самому, шипя сквозь стиснутые зубы, подниматься и хромать прочь с места прощания с покойным. Даже колокольчик у двери придержать догадался, во как.

Я хотел затаиться где-нибудь в темном уголке, изображая слишком непоседливого, любопытного и нахального гостя, которому не сидится в отведенной ему комнате, а утром вместе с остальными выйти за ворота. Главное, убраться подальше от прощальной комнаты.

Последнее удалось, первое – нет.

– Вам тоже не спится?

Вздрогнув, я обернулся. На меня смотрела Каролина Родъер.

В отличие от меня, дочь Эйнунда явно поднялась с постели. Волосы распущены по плечам, поверх сорочки надет украшенный вышивкой капот. У Хельги тоже такой есть, только сестра в это домашнее одеяние чуть не в два слоя заворачивается, а у Каролины он едва на груди сходится. Да ведь старый капот ей просто безнадежно мал.

О-ой, после приключений в замке Менлус встречи по ночам с малознакомыми девушками меня почему-то совсем не радуют.

– Не спите? – повторила Каролина, приподнимая светильник с горючим кристаллом. – Не гоже такое говорить, но я рада, что вас встретила. У меня к вам просьба… Нет-нет, ничего сложного или непристойного, – опустив глаза, она смущенно попыталась стянуть на груди борта капота. – Просто… Посидите со мной немного! Там, у огня, – схватив за руку, девушка почти силой потянула меня по темному коридору.

– Вот здесь, – приговаривала она, подталкивая кресла к горящему камину в просторной комнате. – Простите… Но мне так страшно… Пожалуйста, не откажите. Считайте это последней просьбой приговоренной. Ведь я скоро умру. Все мы здесь скоро умрем.

Усадив меня, Каролина устроилась напротив. Устало уронила руки на колени. Взгляд не на собеседника, в огонь.

– Да, – отрешенно повторила она. – Я смертница. Все мы скоро погибнем, вся семья. Отец объявил блокхейн очень сильному клану. Поехал к Къолям и сказал, что это они повинны в гибели Торстейна. Не знаю, почему он так решил, прежде всегда говорил, что это очень хорошие люди. У нас воином может быть только отец. Был еще брат, но он умер. Ах да, вы знаете. Мы даже не можем заплатить наемникам, чтобы они защищали нас. Просто нет денег…

Она замолчала, опустив взгляд на свои руки. Может, представляла, как эти пальцы со сточенными от домашней работы ногтями пытаются сжаться на рукояти шпаги или меча.

За Къольхейм воюет ополчение. Набеги случаются с разной частотой, заранее предсказать их невозможно. Так что постоянно держать в цитадели толпу одуревающих от безделья вояк, да еще неизвестно за что платить им жалованье, смысла нет. В замок приходят небольшие группы людей, каждая в свой срок. Под водительством капитана Хлекка (этот в Къольхейме житель постоянный) молодежь постигает ратную науку, те, кто постарше – вспоминает былые навыки. Отслужив свой срок, ополченцы возвращаются домой, уступая место новым.

Так заведено по всему приграничью. Но замок Баг не входит в доспешный ряд крепостей, собственного гарнизона здесь не собирают.

– Но ведь можно уйти в какой-нибудь город. Там безопаснее.

– Да-да, можно уехать! И жить с оглядкой, каждый день, каждый час ожидая выстрела или удара кинжалом. Шарахаться от всякой тени и настолько загнать свое сердце страхом, что однажды оно, не выдержав, разорвется. Понимаете, мне очень, очень страшно. И жалко сестер, родителей. Торстейна. Он умер. В последнее время жил в столице, потом вдруг приехал, и вот… Тут все принадлежало Торстейну. Мы все его любили, заботились. Исполняли прихоти. Особенно отец, все для него делал, деньги, прочее… Папа очень хотел сына, а рождались все время девочки. Нас четыре сестры, все старшие… Нет! – Каролина дернулась и вскинула руки, словно защищаясь от удара. Теперь она смотрела прямо на меня широко распахнутыми глазами, но вряд ли видела. – Пять сестер! Наказание? Да, наверное, это так… Восемнадцать лет назад маменька родила еще одну дочь. Девочку уже не ждали, думали, будет второй сын. Тогда отец спокойно разделил бы между ними наследство. С этим можно было смириться. Но пятая дочка… Ее нужно растить, потом дать приданое. Забрать у Торстейна, любимого, долгожданного. Родители отдали девочку в приют… После даже ни разу не поинтересовались ее судьбой. А теперь пришло время воздаяния. Всем нам… Ведь мы, сестры, могли тогда что-то сказать, заступиться…

Жестом отчаяния Каролина закинула руки назад, отвела волосы с лица, и я понял, что с полным правом назвать ее девушкой можно было лет десять назад. Возраст Хельги, не моложе. Восемнадцать лет назад и вправду должна была быть разумным существом, имеющим право хоть голос подать в защиту сестры. Хотя бы даже и если ради ее будущего пришлось несколько обделить любимого брата.

А Каролину мысль о возможном возмездии судьбы странным образом утешила.

Верно, и вправду самым страшным и тяжелым вопросом является «За что?», и, найдя для себя на него ответ, сестра Торстейна Родъера тем успокоилась. А может, просто выплеснула страх и боль, а копить новые сил уже не осталось.

– Спасибо, что посидели со мной, – она слабо улыбнулась. – Я рада, что мне напоследок удалось поговорить с хорошим человеком. Позвольте…

Наклонившись вперед, Каролина Родъер положила руки мне на плечи, притянула к себе и поцеловала в лоб.

– Благослови вас Леге, вас и всех ваших близких.

Поднялась и вышла.

А я остался. В чужом доме, у огня. И это было самое страшное.

На том мои шпионские похождения и закончились. Наутро вместе с другими гостями я покинул замок Баг. Провожала гостей Каролина Родъер, еще более несчастная, больная и заплаканная. Кроме общих прощальных слов, произнесенных явно машинально, я от нее ничего не услышал.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Все происходящее Хельге Къоль решительно не нравилось. И как главному прознатчику, и как женщине, род которой принуждают к войне. Прав братец Ларс, дикость и беззаконие.

Прошли времена, когда Палату Истины представляли один, редко два особо грамотных стражника, вся обязанность которых сводилась к прочтению в суде обвинений пойманным с поличным воришкам, и подданные короны Фимбульветер, не надеясь ни на законную власть, ни на милость Драконов, отправлялись мстить обидчику сами.

Теперь нравы иные, прознатчиков готовят в Университете, а мститель сам рискует оказаться в каталажке, потому честные граждане уже не гоняются с мечами и луками за обидчиками, а обращаются к профессиональным юристам. Юристам, а не членам гильдии убийц.

Но только не Эйнунд Родъер.

Понятно, что отец погибшего Торстейна не хочет заявлять о предполагаемом преступлении в Гехт, Палатой Истины которого руководит его кровница, но он мог отправиться в любой другой ближайший город, в конце концов, вспомнить о праве вурда и испросить королевского суда.

С утра пораньше Хельга поднялась на башню гелиографа и, воспользовавшись служебным кодом главного прознатчика, разослала запросы в несколько Палат Истины. Ответ пришел быстро: ни в одну из них ни сам Эйнунд Родъер, ни кто-либо из его клана не обращался. Некогда было, семья слишком занята прощанием с единственным сыном? Быстрым, до неприличия торопливым, почти тайным прощанием.

Допустим, Эйнунд Родъер опасался, что после начала блокхейна Торстейна уже некому будет хоронить. Но ведь с объявления кровной мести до начала войны есть целых три дня, можно подготовить приличное погребение, в конце концов, поручить это адептам милосердного Леге, а не прощаться с любимым сыном, словно с чумным больным, чуть ли не в день его гибели, не успев даже известить родственников и друзей.

Если только Родъер-старший не хотел сделать так, чтобы тело увидело как можно меньше народу.

Что не так с покойным, расскажет Ларс, когда вернется.

Не стоило втягивать мальчика в это расследование.

Не то что брат не справится, но переживать будет долго, тяжело. И стараясь не показывать вида.

Для Ларса вся жизнь как раскрытая книга, на одной странице которой записано то, что для благородного человека допустимо, на другой – что нет. Нельзя обманывать, предавать, совершать подлые поступки. Нельзя прощать такие деяния. Подслушивать, подглядывать, идти в дом, куда тебя не звали, тоже нельзя. А если зло творится во избежание другого зла? Чтобы помочь кому-то, спасти? Все равно нельзя прощать. Себе. Но и отступить, равнодушно наблюдать, тоже нельзя.

«Как Ларс будет жить с таким неприятием зла и несправедливости?» – грустно сказал однажды свирепый стражник, городское чудище, добрый и мудрый человек Оле Сван.

Вспомнились и другие слова любимого мужа, как ворчал, провожая: «Герда, выпусти, наконец, Ларса из рук! В родительский дом отправляется, там будет кому о нем позаботиться». Съездили домой…

Теперь Ларсу предстоит не просто жить, а выжить. И не только ему одному. Раннвейг. Родителям. Братьям. Их женам и детям, многим людям из клана Къолей. Да и Родъерам тоже. За себя Хельга не боялась. Не потому, что хотела умереть или мнила себя неким особенным существом, с которым ничего плохого случиться не может. Просто привыкла следовать мудрости, открытой ей много лет назад Рагнаром Хларом, мастером клинка, взявшимся учить неразумную девчонку владению оружием: если уж избрала своим покровителем Черного Воина Троппера, будь готова в любой миг распрощаться с жизнью. А также сделать все, чтобы этого не случилось. До сих пор удавалось. Хрустальные пауки в Белом Поле, удар ножом в темном переулке, якобы случайно упавшая с крыши сосулька, арбалетный бельт в окно и даже – нет предела человеческой фантазии – ядовитая многоножка в сундучке с пряниками. Но дочь Къолей пока что жива.

Хельга спасала себя разумно и хладнокровно, в одиночку или отдавая четкие приказы помощникам, и враги вскоре оказывались повержены или задержаны.

Страх накатывал после, дикий, липкий, такой, что, не в силах удержаться, рыдала, зарывшись лицом в подушку. В Къольхейме никто и не догадывался, что Хельга способна плакать, а тут своим воем будила брата. Ларс появлялся на пороге заспанный, в длинной ночной рубашке, с горючим кристаллом на подставке в руках. «Хельга, ну что случилось? Сон плохой, да?» С трогательной деловитостью брызгал водой, отгоняя злобных натлингов, навевающих кошмары, приносил из своей комнаты и совал сестре в руки тряпичного щенка, с которым сам спал в обнимку. Неловко гладил по плечу. «Хельга, знаешь, как я тебя люблю? Сильно-сильно!» Маленький был хорошенький. Сейчас вытянулся, детская пухлость сошла, в заострившихся чертах лица появилось что-то волчье. Право первым защищать и утешать сестру передал Оле Свану. Тряпичного щенка, узнав о его прошлом, утянула Герда, теперь у нее на подушке сидит.

А ресницы у братца все равно детские, пушистые… И в остальном все тот же Ларс – верный, добрый, надежный.

«Я тоже люблю тебя, брат, сильно-сильно. Давай постараемся вдвоем, чтобы и впредь у нас и всей нашей семьи, родных по крови и духу, все было хорошо».

Оставив на столе в комнате брата записку, Хельга Къоль, главный прознатчик города Гехта, оседлала кхарна и по наезженной гладкой дорожке отправилась в хорошо знакомый трактир.

«Клин города» – понятие весьма условное. План короля Олафа Мудрого разделить свою державу на четко ограниченные территории, где от головного города, «острия», будут расходиться подвластные ему земли, объединенные общей властью, а также торговыми и прочими делами и повинностями, потерпел крах. Народ после прихода ледника селился и строился, исходя из собственных соображений удобства и безопасности, а законы географии и геометрии в расчет не брал. В результате где-то от одного крайнего дома хутора или даже города до другого поселения можно добраться за час, а где-то на это и дня не хватит.

Менялись облик и значимость городов и деревень, одни хирели и безлюдели, другие крепли, обретали источник дохода, укрупнялись. Жители деревень тянулись к разным городам, не всегда тем, которые власть хотела назначить главными для этой местности. А еще были вурды, владельцы земель-херредов, искренне не понимающие, с какой стати они должны подчиняться кому-то, кроме короля.

Так и получилось, что город-«острие» живет своей жизнью, каждый херред – своей, торгуют с кем выгоднее, даже дороги к основным трактам прокладывают, как кому заблагорассудится, а связующее звено между поселениями, место, куда приводят все пути – крупный почтенный трактир.

Истинное сердце клина Гехта носило название «Медвежья нога». Как всякое уважающее себя заведение подобного рода, трактир не подчинялся ни одному городу или херреду, но Къолей там знали хорошо. Так же, как и Родъеров. И прочих окрестных жителей.

– Блокхейн, значится, – задумчиво покачал головой почтенный Бо Эрнер. Несколько лет назад, познакомившись с наблюдательным и вдумчивым трактирщиком, капитан Оле Сван пытался сманить того в Гехт, в городскую стражу, но кормилец отказался бросить дело предков. – И, значится, упырь. Упырь, это бывает. Мимохожий человек какой сдуру караван бросит. Или свой бобыль спьяну в сугробе замерзнет. Но это редко. Все ж таки следят люди. А награда за упыря ловчим пойдет? Жаль, на всех поделить, мало получится. Вот одному бы все, это ощутимо. Так может, это кровосос молодого Родъера заел? Или же… – почтенный Бо замолчал, аккуратно доливая Хельге в кружку барка. – Сидел он, Торстейн, значится, тут давеча с одним. Вместе потом и ушли.

– С кем, дядюшка Бо?

– Человек не наш. Я так понимаю, с юга. С караваном до нас добрался. Купец или приказчик, только бестолковый какой-то. Как ввалился с холода, нет бы чего горячего спросить, так он принялся сразу лавит тянуть. Развезло, конечно, мигом, с хмельного-то. Тут к нему младший Родъер подсел. О чем говорили, не слышал, но убрели оба лыжным шагом, – сведя руки углом, трактирщик показал, как двое пьяных поддерживают друг друга, – и вроде как закадычными приятелями. Больше ни того, ни другого не видел.

– Торговца не искали?

– Даже не ждали. У купцов это не заведено. Когда караван отправляется, все знают: не явился человек вовремя, значится, своими делами занят. Или же дурак и разиня, поделом ему, пусть дальше сам добирается, как хочет. Этот ехал в первый раз, без товаров, просто присматривался. Из трактира вместе с Торстейном Родъером ушел, так все решили, что они о чем-то договорились и в замок Баг отправились.

– Дядюшка Бо, когда пропавший торговец с Торстейном сдружился?

– Сейчас, – трактирщик сосредоточенно перебросил туда-сюда несколько костяшек на лежащих на стойке счетах. – Шесть дней назад, значится.

Глава 7

Глава 7

Когда я вернулся в Къольхейм, Хельги дома не оказалось. Никто не мог толком сказать, куда исчезла сестра, да и отсутствие ее заметили немногие. В замке царила та деловая суета, что была мне знакома по сборам в Белое Поле во время набега кочевников. Пусть отец и не хотел призывать вассалов, народу в крепости в ближайшее время поприбавится. Гарнизон Къольхейма не пойдет штурмовать замок Баг, но причинить вред своим никому не позволит.

«Воевать собираются, – с внезапной неприязнью подумал я. – Против одного немолодого дядьки и пяти женщин разного возраста».

Отец был у себя. Сидел за столом, заваленным бумагами. На листе, который лежал перед родителем, я успел заметить запись «ружейного пороха к ним…» и цифры. Сетки таких же расчетов, сделанных для хозяйственных нужд, подолгу хранятся в любом доме.

– Ларс, что-то срочное?

И не высказанное, но абсолютно понятное: «И какого фунса ты, сынок, шатаешься без дела и мешаешь заниматься им людям?»

– Отец, нужно отказаться от блокхейна. Родъеры не сделали нам ничего плохого, за что их убивать?

Папа медленно сложил бумаги. Очень аккуратно, определяя место каждой, чтобы не запутаться, когда вернется к ним после окончания разговора.

– Нет, Ларс. Остановить блокхейн может только тот, кто его объявил. Но Эйнунд Родъер вряд ли сделает это, потому что нет в наших краях бесчестья хуже. Только трус призывает к кровной мести, а потом пытается уклониться от войны. Никто не хочет убивать Родъеров, и в блокхейне погибнут многие Къоли. Но мы не можем нарушать законы. Если отступимся от одного, то значит можно плевать на все. Среди законов много жестоких, но часто именно они удерживают от свершения более страшных преступлений. Зло встает против зла. Сильно подумаешь, прежде чем дать волю дурному нраву, если знаешь, что за слова и поступки придется отвечать жизнью, и не только своей, но и близких.

– Там же почти вся семья - одни женщины.

– Они способны сражаться. А если нет – прибегнуть к покровительству Драконов.

– То есть запереть себя в храме, всецело посвятить служению, забыть про нормальную жизнь?

– Кроме Леге, есть Троппер.

– Это значит, пойти в гарнизонные шлюхи.

– Выбор всяко остается за ними. Ларс, тебе лучше вернуться в Гехт. В походе против кровников должны участвовать все члены семьи. Когда мы двинемся на замок Баг, никто из Къолей, способный носить оружие, в Къольхейме не останется.

Лучше бы отец отвесил мне затрещину. Или отругал и выставил за дверь. Я почувствовал себя несмышленым кутенком, который вообразил, что защищает маленькую хозяйку, и сдуру растяфкался на проходящий патруль, и которого добрый стражник, подхватив под голое пузо, сует девочке в руки: держи, мол, крепче да следи лучше.

– Неужели ничего нельзя сделать? Если мы найдем доказательства, что Къоли не причастны к смерти Торстейна Родъера…

– Какие доказательства, Ларс? Къолям для того, чтобы признать свою невиновность в том, что они не делали, этого не нужно.

– А Эйнунду Родъеру?

– Ему тем более.

Блокхейн не остановить, что бы мы с Хельгой ни делали. Это приграничье, доспешный ряд замков, закрывающий собой землю Фимбульветер. Здесь свои законы не потому, что до королевской и храмовой власти далеко, а потому, что ждать помощи некогда. Здесь заключают союзы побратимства и режут глотки, долго не раздумывая. Здесь не обижаются на неосторожно сказанное глупое слово и ведут войну до смерти последнего кровника. Здесь привыкли ставить интересы клана выше собственных.

В приграничье нравы просты, чувства искренни и долгие разговоры не в чести, если, конечно, не ведутся у огня холодными вьюжными вечерами. Встать на пути кочевников, не дать им прорваться вглубь земли Фимбульветер? Так затем предки наши в этот край и пришли, и цитадель на перевале поставили, а уж мы их память не осрамим. Перебить всю семью соседа-кровника? Так он, дурак, сам блокхейн объявил, чего теперь церемониться, ждать, пока они нас? Это для городских жителей кровная месть просто обычай, отношения между людьми. В приграничье к ней относятся скорее как к болезни. Если уж не удалось уберечься, то не разговоры надо говорить, а лечить. Даже если придется отсечь руку или ногу, пораженные гнилой горячкой, то, Леге милосерден, рана со временем зарастет, зато человек останется жив.

И ведь я ничего, ничегошеньки не могу сделать! Я хоть и давно уже перерос отметку на стене в библиотеке, все равно остаюсь для Къольхейма десятилетним мальчишкой, ребенком, которого по тем же неписанным законам приграничья до поры оберегают от всего дурного и страшного. Клан не отрекался от меня, в Къольхейме любят и всегда ждут младшего сына Бъерна и Бергильот, но что значит мое слово в краю, где время отсчитывают не с воцарения правящего государя, а с последнего набега?

Даже если во имя совести предам свою семью и со шпагой в руке встану на пороге замка Баг, никого не спасу и ничего не исправлю. Меня даже убивать не станут, просто отодвинут в сторону.

И никто ничего слушать не будет. Все заняты подготовкой к блокхейну.

Пробегающая мимо Раннвейг помахала мне рукой, но не остановилась. На плече у племянницы прилепилась странная конструкция из тряпок, нечто вроде свернутого кольцом валика, в центре которого гордо восседала Карр. Вид и у вороны, и у девчонки был воинственный. И эти туда же…

Не можешь найти себе дело, так уберись куда-нибудь, не мешай людям. Я сунулся было к маме, но она была занята с другими женщинами замка. Разложив на столах старые простыни, они разрезали их на длинные полосы и скатывали в тугие рулончики. Бинты. Милосердие Леге, не все они понадобятся, но лишних никогда не бывает.

Так и не придумав ничего путного, я ушел в свою комнату. Там сразу выяснилось местонахождение Хельги. На столе я нашел записку.

В мое отсутствие сестра, конечно же, умело вывернула наизнанку всех родичей и членов клана, но ничего нового и полезного о соседях не узнала. До недавнего времени Родъеры Къольхейму были просто не интересны. В гости они не ездили, к себе не приглашали, и ничего, достойного внимания и обсуждения, в замке Баг не происходило. Теперь Хельга отправилась на охоту по окрестностям.

Поразмыслив немного, я решил не торчать дома, как штырь в пороге, а отправиться навстречу сестре. Благо, ездить по округе пока безопасно, по законам блокхейна, сегодня и завтра мы еще имеем право хоть под окнами замка Баг крутиться.

Но сразу уехать не удалось, помешала бабушка Эдит.

Опершись на толстую трость, стояла она посреди двора и, казалось, все внимание без остатка уделяла развевающемуся в небе штандарту, но, стоило мне попытаться проскочить мимо, старушка мгновенно среагировала:

– Куда?

– К Хельге.

– Что замышляете? – бабушка взглянула сердито. – Все, все с ума посходили, свихнулись с этим блокхейном! Не думала, что доживу до такого непотребства! Воевать не с кочевниками, не с нечистью, а с соседями! Я ведь Эйнунда помню. Помладше тебя был, вот как Раннвейг сейчас, часто приезжал. С Вальтьофом нашим дружил, уж такие проказники были! Выдумают какую-нибудь страсть или в книжке прочитают и девчонкам рассказывают. А те, бедные, потом из комнаты в нужное место ночью выйти боятся. Братьями они, Эйнунд с Вальтьофом, себя называли, даже одежду, игрушки, книги, все им одинаковое покупать просили. Убили Вальтьофа, кочевники убили. Детей не пускали на стену, но он выбежал. Родъеры тогда ездить перестали, а скоро вовсе как сычи в замке засели. Эйнунд совсем, видно, спятил взаперти, сына потерял, теперь всю семью угробить хочет. Что потом, в пустом замке нежить разводить?

Нежить разводить?!

Бабушка Эдит должна была сильно удивиться, когда я развернулся на каблуках и во всю прыть помчался обратно в замок. Но раз уж все мы здесь спятили…

Когда готовятся к войне, книгам уделяют мало внимания. Хвала Драконам, в библиотеке я был один.

Шкаф у окна, вторая снизу полка. Надеюсь, за семь лет ничего не изменилось.

Да! Вот она. Серо-зеленый переплет, желтый обрез страниц. Чистый корешок, темное тиснение букв на обложке. «Сказки западного края».

Я наткнулся на этот том случайно, раскладывая и разглядывая другие книги, мне просто нравится держать их в руках. Прельстился названием «Сказки», вытесненным на переплете витиеватыми буквами. К тому же в этой книжке были картинки. Не такие, как в других, яркие, красочные и веселые, нет, здесь отпечатанные на желтоватой бумаге черно-белые гравюры изображали испуганных изможденных людей, преследуемых чудовищами, безрадостные пейзажи, мрачные жилища.

Под стать им были и сказки. Не все они заканчивались хорошо, победой героя, и многие были жуткими, а главное, жестокими. Если в обычных сказках всех людоедов, чудовищ, злых колдунов побеждали в честном бою и смерть их упоминалась между прочим, без подробностей и описаний, то здесь в ход шли железные колья, бочки, изнутри утыканные гвоздями, ловчие ямы с горящими на дне кострами, даже проволоки-удавки. Герои, не задумываясь, обманывали врагов, проявляли коварство, иногда даже подлость.

Да, жуткие то были сказки. Но я читал их, как зачарованный, не отрываясь. Днем.

Потом я начал кричать и плакать во сне, и матушка, выяснив причину такого бедствия, клятвенно пообещала отдать зловредную книгу первому же проезжему торговцу, который появится в Къольхейме. Я такого допустить не мог и старательно спрятал том в библиотеке.

На две нижние полки составляют книги, которые в жизни никто читать не будет, но выбросить жалко. И если на корешки тех, что стоят в самом низу, еще можно взглянуть, протирая пол, то те, что повыше, обречены на полное забвение.

На счастье или беду, ни один караван в течение недели близ замка не появился. Я успокоился, и о ночных истериках постепенно забыли. А потом мне исполнилось десять лет, и в Къольхейм в один день прибыли жрец Багряного Дода, Хельга и хронист Торгрим Тильд, и стало уже не до сказок.

Спрятав книгу, я не вспоминал о ней почти восемь лет. А сейчас руки сами открыли ее на сказке «Кровные братья».

Историю эту, как оказалось, я тоже помнил очень хорошо. Аж пальцы свело от ужаса и омерзения. Понимаю я тех девчонок из прошлых лет: наслушавшись про такую жуть, не то что из комнаты ночью выйти, из-под одеяла выглянуть побоишься. Но учинить то, о чем говорилось в сказке, в реальной жизни…

Теперь к началу книги. По титульному листу вилась надпись, сделанная кривым и малочитаемым почерком: «Се есть книга могущества великих магов и рыцарей Вальтьофа и Эйнунда. Да поразят все беды мира дерзкого, посмевшего посягнуть на тайны ее!»

Посягнули. И даже если на первой странице такой же книги, хранящейся в замке Баг, нет подобной надписи, беды мира дерзкого поразили. Если б только его одного…

Захлопнув книгу, я вернул ее на прежнее место.

Так. Разговаривать с кем-либо в Къольхейме бесполезно, все равно не поверят, нормальному человеку такое и представить сложно. Значит, как и собирался, буду искать Хельгу. А если уж и сестрица, которая по долгу службы постоянно имеет дело со всякими двуногими чудовищами, творящими неописуемые гнусности, в словах моих усомнится, останется только в гроб лечь, а туда сильно не хочется. Так что вперед, доблестные хессе, спасая мир, себе поможем!

Хоть в чем-то когда-то должно повезти: Хельгу я нашел быстро. Встретились на тропе, на полпути от Къольхейма к трактиру. Сестрица уже кой-чего узнала, о многом догадалась и двигалась в верном направлении. Как говорится, вся кхарнова шерсть для веника была у нас в руках, оставалось найти веревочку, чтобы связать.

Ехали рядом, стремя к стремени, и рассказывали друг другу то, о чем удалось разведать. Кошмарная, омерзительная история все больше становилась правдой.

– Торстейн Родъер основательно влез в долги. А может, просто вытянул из семьи все, что можно, подчистую, а развлечений и удовольствий хотелось по-прежнему. Наниматься на службу лень, а к королевскому двору его б, скорей всего, не приняли, там своих, более титулованных бездельников хватает. В то время как за уничтожение нежити храм Дода платит сразу и хорошие деньги.

– Но только не одиночкам, – уточнила Хельга. – Истреблять чудищ разрешено отрядам, состоящим не менее чем из семи человек, под предводительством опытного воина, хорошо вооруженным, взявшим патент храма или принадлежащим к какому-либо клану и действующим на своей земле. Одиночка вместо денег получит по шапке. Иначе таких умников, решивших обогатиться за одну охоту, хоронили бы пачками.

– Во-от, а я об этом не знал. Торстейн Родъер, скорее всего, тоже. Он же в столице жил, делами приграничья прежде не интересовался. А тут решил вывести своего «цепного» упыря, спустить его на хутора, может быть, прятать, чтобы не поймали, а потом убить и получить награду. Потом бы еще по округе проехал как спаситель от нежити, с благодарного народа дань собирая.

– Ларс, так говоришь, будто сам нежить выводил.

– Я читал. Есть такая сказка, «Кровные братья» называется. Там один брат… А, сейчас неважно. В общем, все один к одному.

– Сказка – это выдумка. Люди сочиняют то, чего не бывает на свете.

– Вот потому Родъер и не боялся, что кто-то заподозрит его в создании упыря. Хельга! Что в одном месте немыслимо, в другом обычная жизнь. Мы же и они… наши и вообще местные просто мыслим по-разному, другие правила. Вот, скажем, в городе блокхейн вообще возможен?

– Нет.

– Ну да, поединки, кончающиеся смертью, вне закона, Оле первый выйдет кровников по улицам ловить, и вся стража с ним. И плевать они хотели, кто за что кого угробил, нарушение закона, и все! Но ведь Гильдия убийц в Гехте есть?

– К сожалению.

– А для здешних это дикость – за отнятую жизнь деньги платить. Как-нибудь уж собственными силами. А упырь, в данном случае, он тоже наемник. Старший Родъер все знал или догадался. Потому и похороны устроил так быстро. Чтобы никто не проведал, как Торстейн умер, и чтобы… Ой…

– Да, – спокойно сказала Хельга. – Из тех, кого убил упырь, сами становятся нежитью или кровные родичи, или первая жертва. Эйнунд Родъер торопился похоронить сына, чтобы избавить его от такой участи. Может быть, это получится.

– Надо же народ поднимать, предупредить.

– Ларс, ты прав во всем, но больше всего в том, что никто не поверит. А тут еще блокхейн. Чтобы отвлечься от него, – губы сестры горько скривились, – нужны очень серьезные причины.

– Ты куда сейчас?

– На кладбище, – Хельга пожала плечами, и от движения этого отодвинулась пола плаща, открыв притороченный к седлу топор. – У дядюшки Бо в «Медвежьей ноге» на время взяла. На всякий случай. Но надеюсь, что есть время как минимум до завтрашнего утра. Потом, если удастся добыть доказательства, успею вернуться в Къольхейм за подмогой и чем-нибудь более подходящим. Сейчас хочу посмотреть, может быть, Эйнунд Родъер уже принял меры, чтобы упырь не поднялся, и нам не о чем беспокоиться.

– Я с тобой.

– Ларс…

– Я сейчас в Къольхейме абсолютно бесполезный человек. А на кладбище тебе может понадобиться грубая мужская сила. Передвинуть что-нибудь, подержать. Сестра, я тебя одну все равно не отпущу.

Хельга фыркнула, дала Реду шенкеля. Я направил Скима следом. Поворот на Къольхейм мы все равно уже проехали.

Глава 8

Глава 8

Клан Родъер не имел своего личного упокоища, только каменный склеп на погосте, на который свозили умерших со всей округи.

Снег вокруг красного гранитного куба был истоптан, но тут совсем недавно побывали провожавшие Торстейна.

Хельга одобрительно оглядела новый замок на железных дверях склепа.

– Не войти, не выйти. Ларс, у тебя сухарика или конфетки по карманам не завалялось?

Всем известно, что оставленная на пути у нежити человеческая еда заставляет тварь обходить ее стороной. Если положить съестное у двери, упырь из склепа не выйдет, места для маневра нет.

Жаль, но ничего, кроме потертой обертки от леденца, не нашлось. В Гехте Гудрун постоянно сует нам что-нибудь «на дорожку», но мы уже почти неделю находимся вне досягаемости домоправительницы, а все прежние запасы незаметно подъели.

– Жаль, жаль, – вздохнула Хельга, обходя глухой склеп кругом. – А ножик у тебя имеется?

– Дага.

– Давай.

Не успел я спросить, зачем сестре понадобился кинжал, как она с ловкостью профессионального взломщика вогнала острие в замок. Провернула, пошатала. Замок согласно щелкнул. Дверь в склеп открылась легко, петли недавно хорошо смазали.

– Не осквернение могил, а осмотр трупа… Юридически правомерное действие, – объявила главный прознатчик Гехта и переступила порог.

Никогда прежде такого не видел и, надеюсь, не увижу впредь. Изнутри склеп напоминал кухонный шкаф или лавку торговца. Полки в несколько рядов, а на них плотно стоят гробы и урны с пеплом. Вековая мертвенная чистота и бледный сумеречный свет, льющийся откуда-то сверху.

– Хельга, а так должно быть?

Крышу над склепом навели самую обычную, черепичную, при том из материала не лучшего качества. Сейчас в ней зияла огромная дыра.

– Чудесно, – ответила сестра, разглядывая разрушенный потолок склепа, будто там и вправду было нечто приятное глазу. – Вот тут упырь и вылез. Если его, конечно, отец родной через дверь не выпустил. Поднялся все-таки кровосос. Раньше, чем я думала. Просчиталась. Ларс, живо поезжай в Къольхейм, что хочешь делай, но пусть собирают новую облаву.

– А ты?

– А я, как собиралась, отправлюсь давить масло из Эйнунда Родъера. Шантаж – мерзкое дело, но по-другому вряд ли удастся заставить любезного соседа отказаться от блокхейна.

– Отказ от кровной мести – бесчестье…

– Родъеры и так уже сделали для своего позора слишком много! – огрызнулась сестра. – Сын создал и выпустил в мир упыря. Отец, чтобы сберечь доброе имя отпрыска, приговорил к смерти жену, дочерей и многих ни в чем не повинных людей. Как знаешь, а мне этих… – Хельга выговорила ругательство четко и громко, так же, как все остальные слова, – нисколько не жалко. Берегись!

Тихий, почти не слышный скрип снега за спиной. Хельга с побелевшим лицом разворачивается и, схватив меня за руку, втаскивает в склеп. Черный в вечерних сумерках силуэт за порогом. Грохот захлопнутой двери. Похоже, времени до завтрашнего утра у нас все-таки нет.

– Молодцы ж мы с тобой, брат, сами себе устроили ловушку, – изрекла Хельга, удобно устроившись на той части нижней полки, что была свободна от чужих останков. – Влезли к упырю только что не в гроб. И кхарнов догадались за оградой привязать… Как же он смог уйти с оторванной головой?

– Вроде как у оживших мертвецов плоть срастается.

– Много же мы теперь знаем про этих тварей.

Когда вернемся в Гехт, будет чем порадовать хеска ректора. Или лучше не говорить? А то еще статью в энциклопедию писать заставит, «Повадки и привычки упырей, отраженные в народных верованиях. Правда и вымысел».

– Что делать будем?

– Ждать и скучать. На рассвете попробуем пробраться к воротам. А пока что посидим здесь. Не весть какой бастион, но все лучше, чем уворачиваться от упыря на темном погосте, а потом лежать в этом же склепе тушкой с переломанными костями. Здесь гад хотя бы не сможет напасть незаметно.

Все Хельгины идеи разумны.

– Холодно, однако.

Сестра распахнула полы плаща.

– Забирайся сюда.

Плащ у Хельги замечательный. Из двух слоев кхарновой шерсти плотного тканья, простеганной, с пуховой прослойкой. Если расправить все складки, то вдвоем можно завернуться легко, еще и запас останется. Укутавшись с головой, можно спать хоть на снегу, хоть в луже. Я не ношу такие длинные одеяния, потому как не умею в них ходить, за все зацепляюсь, путаюсь и умудряюсь постоянно наступать себе же на полу, а Хельга движется в плаще легко и изящно, помимо практической пользы еще и посмотреть приятно.

Я с удовольствием устроился рядом с сестрой, и она обняла меня.

– Вот так. Тепло? А теперь спи.

– Но…

– Спи! – почти прикрикнула на меня Хельга. – От бодрого и адекватного соратника пользы всегда больше, чем от усталого. Растолкать в случае чего я тебя успею.

– А ты?

– А я пока не хочу. Есть о чем подумать.

Если хесса Къоль хочет о чем-то поразмыслить, не стоит ей мешать. А лучше всего вовсе скрыться с глаз долой. Что я и сделал, втянувшись под плащ и пристроив голову на плечо сестры. А дальше как в темный колодец провалился. Что снилось, не помню, но явно что-то связанное с семьей, потому как, едва пробудившись, не успев толком глаза открыть, я предложил:

– Хельга, а давай заберем Раннвейг в Гехт.

А сестра, словно сама сейчас думала об этом, ответила сразу и спокойно:

– Нет, Ларс. В Къольхейме ей лучше. Здесь все свое, родное. В Гехт ей ехать все равно, что к чужим людям. Я буду плохой матерью.

– Но меня-то ты вырастила!

– Вспомни получше, с тобой всегда возился Оле.

Я вспомнил.

После первого месяца жизни в доме сестры, когда за мной присматривали все, кого Хельга не стеснялась попросить, за воспитание и опеку плотно взялись Гудрун и Оле.

Но от домоправительницы можно было отмахнуться и сбежать, а Сван был вездесущ, всеведущ и вовсевлезающ. Отлавливал меня на улице и самолично застегивал распахнутый на морозе ворот, смазывал незначительные на мой взгляд царапины щипучим настоем ржавого камня или, заявив, что пряник и яблоко – это не обед, загонял в трактир «Три петуха» и не выпускал, пока не одолею большую миску наваристого и искренне ненавидимого супа. А еще вспомнилось, как я наскакивал на капитана, пытаясь с ним бороться или разогнуть согнутую в локте мускулистую руку, но Оле неизменно побеждал и, взвалив меня на плечо, начинал кружить по двору. «Вот сейчас как брошу, полетишь колбасой. Моли о пощаде. Скажи: «Дяденька стражник, прости щенка глупого!», а я визжал от восторга и дрыгал ногами, пока не оказывался аккуратно скинутым в мягкий сугроб.

Он многому учил меня, объяснял. Отбиваться ли сразу от нескольких противников, поступать ли всегда так, как велит совесть – это все от Оле Свана.

А Хельга…

Она уехала в Университет, когда я был совсем маленьким, и с тех пор присутствовала в жизни большей частью лишь в разговорах семьи. Хельга учится, закончила курс, поступила на службу в Палату Истины, собирается выйти замуж, рассталась с мужем… Иногда появлялась какая-то тетенька, которую велено было называть сестрой, привозила городские игрушки и лакомства, несколько дней расхаживала по замку и снова исчезала. Когда играли свадьбу и после, когда родилась Раннвейг, Хельга жила в Къольхейме подолгу, но мы с ней почти не общались, не было общих интересов.

Потом сестра забрала меня в Гехт, в ученики к хронисту.

Мы с ней оба были порядком растеряны, понятия не имели, как жить дальше, и, наверное, совершили много ошибок, привыкая друг к другу, но уже на третий день вечером я сидел на подоконнике, ожидая, когда сестра наконец вернется со службы, а потом не выдержал, выкатился на улицу и, как только Хельга быстрым размашистым шагом вышла из-за угла, кинулся ей навстречу.

После узнал, что обычно хесса Къоль не несется домой как на пожар, а вышагивает плавно, величественно.

Мы как-то исхитрялись не лезть в жизнь друг друга, но при этом знать все.

А еще Хельга позволяла мне читать. Не то чтобы кто-то из окружающих усматривал в книгах нечто дурное, но еще года три назад я читал, как приговоренный, на ходу, во время еды, по ночам, часто жертвуя нормальным сном. Наверное, это было не очень правильно, но, когда я беру в руки хорошую книгу, я счастлив.

И когда я притащил Вестри, сестра за него вступилась…

Всегда радуется, когда у меня что-то получается.

Были и другие мелочи, незаметные и непонятные другим, и не все всегда мне в угоду. Хельга могла быть и насмешливой, и строгой, но я всегда знал: у меня есть сестра.

А я за Хельгу…

– Если бы не стоял выбор между судьбой хрониста и храмом Дода, тебя б ни за что со мной не отпустили. Мама была в ужасе, она до сих пор убеждена, что я не умею заботиться о детях. Когда ты родился, я не вставала к тебе по ночам, не слушала твой рев, не стирала пеленки. Мне просто давали поносить на руках деточку, которая мне улыбалась. Кукленок вошел во вредный возраст, когда за ребенком к тому же нужен глаз да глаз, а я училась в Университете. Потом получила замечательного мальчика десяти лет от роду. Раннвейг же… Ее я просто бросила. Да, из-за рождения дочери мне пришлось заканчивать курс в Университете экстерном. Да, нужно было поступать на службу, а прознатчику Палаты Истины сложно работать, имея на руках младенца. Но это все отговорки. Я знала и понимала все, когда выходила замуж и решалась завести ребенка. Я могла остаться в Къольхейме, пока Раннвейг не подрастет. Могла бы найти тихое место в нотариальной конторе. Но выбрала другое. Дело не в карьере. Я безумно любила Стига Листорга, а потом так же сильно его ненавидела. Раннвейг оказалась между моей любовью и ненавистью… Я хотела забыть. Не мужчину даже, а собственную глупость и наивность. И предала свою дочь. Надеюсь, что за это все же буду расплачиваться я, а не Раннвейг. Как я могу воспитывать ее? Я ничего не дала этой девочке, а значит, не в праве требовать от нее что-либо. Ребенка нужно рожать только тогда, когда уверена, что будешь любить его, несмотря ни на что. Брат, ты выспался? Не против, если я тоже вздремну?

Хельга проворно нырнула под плащ. Сестрица что водица, утекла, и нет ее.

Я пытался осмыслить то, что сказала мне Хельга, но думы упорно сворачивали на другой разговор.

Это случилось года три тому назад, еще до появления Герды. Не помню, почему нас в тот день покинула Гудрун. Хельга по делам службы уехала в Фогт. Вроде бы не в первый раз случилось такое, но мы с Оле к вечеру впали в полнейшее уныние и растерянность. Побродили по дому, а потом сошлись на кухне.

Сидели за столом, пили барк третьей заварки, не дающий уже ни цвета, ни вкуса, но встать и взять новый было лень, и Оле вдруг ни с того ни с сего завел речь о замирении Пятки, случившегося в год, когда Хельга приняла пост главного прознатчика.

– …Они, подснежники то есть, ее сразу напугать хотели. Но не вышло. Тому, кто служил при капитане Рагнаре Хларе, наверное, уже ничего в жизни не страшно. Этот кровожадный тилл сам морды бил и другим не запрещал. Стража держалась на кулаке. Можно было уничтожить Пятку одним ударом, не разбирая, чья вина там больше. Ребенок бандита все равно со временем попадет на каторгу, почему бы не отправить его туда пораньше, а родители душегуба повинны уже в том, что воспитали выродка. Честно скажу тебе, многих из обитателей «ям» можно было прикончить во время штурма, и миру от этого стало бы только лучше. Хельга не позволяла. Фунс побери, Ларс! Она вообще не должна была в этом участвовать. Дело прознатчика – сидеть в кабинете, а не бегать с клинком и пистолетом за преступниками. Она могла бы сделать вид, что испугалась, и тогда бы про нее скоро забыли. А Хельга лезла повсюду, чуть не дралась со стражниками из-за чумазых сопляков, визгливых баб и омерзительных стариков. Препятствовала полной зачистке хибар подснежников, проводила расследования на месте. Наша хесса Справедливость. Сейчас уже и не скажешь, сколько людей осталось в живых, потому что Хельга говорила «нет». Сумела, однако же, выявить лежбища нескольких действительно жирных «окороков». Тем не менее ее начинали ненавидеть не только чужие, но и свои. Мы, те, кто еще был верен Хельге, дико злились и пытались уберечь ее любой ценой. Один раз придумали запереть в доме, но связать не решились, и хесса главный прознатчик вылезла в окно. В первый и последний раз видел ее вне дома такой рассерженной и растрепанной. Да, злились мы ужасно, но все прочнее сплачивались вокруг нашей предводительницы. Так создавалась нынешняя Палата Истины. Благодаря этому Гехт сейчас один из самых спокойных городов земли Фимбульветер. Если случаются крупные неприятности, то в основном из-за заезжих нарушителей закона.

Оле отставил пустую кружку и, задумчиво глядя в окно, добавил:

– Незадолго до всего этого Хельга хотела забрать к себе дочь.

– Ларс, слышишь?

Поскрипывание снега. Кто-то грузный, но ловкий идет вдоль стены склепа. В такт шагам скрежет, как железом по камню. Скрип-скрип-шкряб, скрип-скрип-шкряб…

– Вернулся, – громко, не таясь, сказала Хельга. – Будет теперь вокруг виться, запугивать.

Сестра указала мне на дверь, и мы с оружием в руках встали по обе стороны от проема.

Снова раздался скрежет, противный, но уже другого звучания. Кто-то навалился на дверь, она начала медленно открываться, сдвигая все, что мы перед ней сложили.

Отошла от косяка на версе и замерла.

Сопение принюхивающегося хищника и тихий довольный смешок.

Я ждал, что упырь сейчас полезет в склеп или хотя бы откроет дверь пошире, но нежить затаилась снаружи.

Прошло довольно много времени, и ход его не был иллюзией. Луна, едва заглядывавшая в дыру на крыше, теперь была видна целиком, а упырь по-прежнему не подавал признаков жизни. Хотя какие признаки жизни могут быть у ходячего трупа, сказать «не подтверждал своего присутствия» будет лучше.

Дверь по-прежнему была приоткрыта. Если сделать пару осторожных шагов, то можно выглянуть, посмотреть.

Я чуть двинулся и тут же заметил, что Хельга смотрит на меня в щель между дверью и косяком и строго грозит пальцем. «И думать не смей!»

Теперь луна прочно застряла в дыре посреди крыши. Поглядывала с любопытством: что у нас происходит? А не происходило ничего.

Оле Сван рассказывал о таком способе доводить противника до полной потери разума, когда уже становится совсем невмочь переносить душное бездействие и неизвестность, и уже плевать, что дальше, лишь бы вырваться на волю, только бы хоть что-то изменить. Осада равно мучительна для обеих сторон, кто кого перетерпит, тот того и переживет.

Я уже несколько раз перекладывал шпагу из руки в руку, при внезапной атаке затекшее запястье может здорово подвести. В щель между дверью и косяком видел, как затаившаяся по ту сторону Хельга проделывает с взятым в трактире топором не менее затейливые манипуляции.

Упыря она заметила первой. Я настолько одурел от холода, сумрака и скуки, что только когда сестра, яростно зашипев, шагнула вперед, понял, что в склепе стало темнее, запах сырости и тлена усилился, а дыру в крыше почти полностью закрыла черная уродливая туша. Упырь протискивался внутрь упокоища.

Зрелище это было настолько омерзительно, что я схватил первый попавшийся под руку обломок камня и запустил им в клыкастую рожу. И ведь попал! Нежить сорвалась, рухнула вниз, завозилась среди старых гробов.

Хельга мгновенно оценила ситуацию.

– Бежим!

Выскочив из склепа, мы дружно потянули дверь. Хорошо, что замок висел тут же, и защелкнуть его не составило труда.

До ворот нам нужно было преодолеть меньше сотни версе. Не очень большое расстояние, когда бежишь по знакомой чистой вымощенной брусчаткой улице. Но на заснеженном старом кладбище все по-другому.

Мы с сестрой отступали грамотно, прикрывая друг друга, действовали слаженно. Даже споткнулись об одну и ту же засыпанную снегом расколотую могильную плиту. Хельга упала, я несколькими неуклюжими прыжками унесся вперед. Позже, внимательно изучив следы, въедливая сестра заявила, что падение спасло ей жизнь. Обрушившийся откуда-то сверху проворный и прыгучий упырь метил когтями Хельге в горло, но промахнулся и ударил в висок. Тут же в нежить с разгону врезался я.

Такой прием существует, и Оле Сван вполне успешно его применяет, но капитан стражи гораздо сильнее и массивнее меня, к тому же всегда знает, что делает. Я впечатался в упыря, как снежок в каменную стену, и мы оба повалились в снег.

Свет луны не мог полностью рассеять стоящие над погостом серые сумерки, но упырь был так близко, что я сумел его разглядеть.

Не знаю, как выглядел при жизни убитый торговец, а вот из Торстейна Родъера нежить получилась гораздо более страшная, чем из его жертвы. Злое посмертие чудовищно исказило лицо и тело бывшего красавца и щеголя. Разорванная плоть срослась вкривь и вкось, да еще, похоже, когда тело везли хоронить, его здорово трясли, голова сместилась. Человеческая одежда, новая и нарядная, казалась добычей грабителя.

Созерцал нежить я недолго, минуту-две от силы. А дальше… Случившееся даже удивительным назвать нельзя. Упырь схватил меня за шиворот и попытался отшвырнуть в сторону.

Это можно было считать невероятной удачей. У меня не было никаких шансов не только скрутить упыря, но и просто вырваться. Оставалось только закрыть глаза, замереть, притворившись обессилившим, потерявшим сознание, а потом, когда нежить отвлечется и оставит полудохлую добычу, попытаться бежать.

Легко сказать, да невозможно сделать. Потому что в нескольких шагах от нас отчаянно пыталась подняться на ноги моя сестра.

Кровосос рвался к Хельге.

Я вцепился в упыря, как щенок в тряпку.

Ну почему считается, что вурду пристало ходить со шпагой? Добрый стражнический палаш с его режущим лезвием сгодился бы сейчас куда лучше. Вытащить дагу я не успевал.

К и без того уже обширному списку наших знаний об упырях добавился еще один пункт: кровососа бесполезно колоть клинком. Я бил шпагой, словно кинжалом, сверху вниз, ухватившись рукой за середину клинка. Острие утыкалось словно в толстую дубленую кожу нагрудника, скорее оружие сломаешь, чем ее проткнешь.

Пришлось снова припомнить весь мой опыт уличных драк. Но и он оказался бесполезен. Бить упыря руками было все равно, что мешок со слежавшейся шерстью. Попробовал вцепиться ему в глотку и чуть не сломал пальцы.

Нежить мои усилия не впечатлили. Одной оплеухой скинув меня в снег, упырь сам навалился сверху.

Труп всегда тяжелее живого человека, потому что на плечах умершего сидит смерть.

Кровосос уставился на меня, но смотрел не в глаза, а куда-то ниже. Шумно втянул воздух вывернутыми ноздрями.

Я тоже непроизвольно шмыгнул носом. Звук получился противный, хлюпающий. Под переносицей сразу защипало. На губах появился соленый привкус.

Надо же было суметь разбить нос об упыря.

Толстый черный, словно протухшая котлета, язык облизал отвислые губы. Упырь видел кровь. Он был доволен.

Длинные извивающиеся пальцы червями оплели запястье.

Резкая боль в вывернутой руке отозвалась белой вспышкой в глазах. Как лампа взорвалась. Дыхание перехватило. Когти прорвали кожу, входили все глубже в плоть. По старым ранам…

Можно сломать жертве хребет или оглушить. Но и сильная боль обездвижит ее, не позволит ни убежать, ни сражаться. А пока глупый мальчишка будет валяться тушкой, можно добраться до первой, желанной жертвы. Торстейн Родъер не спешил, даже став нежитью, он был уверен, что все должно быть так, как он хочет.

Шпагу я выронил. Пальцы прижатой упырем левой руки касались рукояти даги, но вытащить оружие не удавалось.

Зубастая пасть нежити разинулась много шире, чем возможно человеческому рту. Упырь не только сосет кровь, на телах его жертв часто остаются раны на месте вырванных кусков мяса.

Говорят, что увидеть пролетевшего над головой ворона не к добру. Мол, черная птица высматривает тех, кому судьба в ближайшее время отправиться на погост. Но для меня видение это было счастливым. Может быть, потому, что не ворон, а ворона, показавшаяся сперва зловеще черной, отчаянно хлопая крыльями, с хриплым криком накинулась на упыря.

Мертвые не чувствуют боли, не испытывают испуга, но и им не нравится, когда-то или что-то мешает. Упырь сшиб Карр, одним ударом отбросив несчастную птицу далеко в сторону. Но при этом чуть подвинулся. И я смог высвободить руку, левую, ту, которой сумел ухватить рукоять даги. Места для замаха не хватало, я всего лишь поднял кинжал к лицу и развернул его острием к упырю. Надеялся, что кровосос, как говорила бабушка Эдит, «сам напорется»? Конечно же нет, но все же…

Упырь напоролся. Дага вошла прямо в разинутую пасть, не позволив нежити вцепиться мне в лицо.

Мощные острые клыки перемалывали руку, дробили тонкие косточки, но я чувствовал, как клинок упирается в упругую плоть, и изо всех сил давил на кинжал, толкая его вперед и вверх. Хорошо гад пасть разинул, даже гарда вошла. Сейчас упырь должен был заливать меня слюной и кровью, но нет же, сухой, как позавчерашний блин.

Что-то хрустнуло, чмокнуло, и челюсти нежити перестали двигаться, а сама она разом обмякла и как-то расползлась. Спихнув с себя дохлую тушу, я вскочил, в два шага оказался рядом с пытающейся подняться сестрой, выхватил у нее из рук топор, вернулся и, широко размахнувшись, обезглавил упыря. Во второй раз и окончательно.

Уродливая башка откатилась в сторону. Из затылка торчало острие даги.

Я вдруг понял, что очень хочу пить. Что угодно за стакан воды! Или хотя бы горсть снега.

Там, где мы сражались с упырем, все было разворочено, испорчено, грязно. Содрогнувшись от отвращения, я зашагал прочь.

Далеко не ушел. Цепкие руки обхватили за пояс, остановили.

Хельга, растрепанная, с окровавленным виском, упав на колени, смотрела снизу вверх абсолютно сметенным взглядом.

– Живой…

Ага, но главное, сама Хельга жива. И Раннвейг тоже. Вон стоит в сторонке, прижимая к груди встрепанную, помятую, но несомненно целую ворону.

Птица повернула клювастую угольно-черную голову и участливо поинтересовалась:

– Кра?

Да кра, кра. Вот ведь как бывает. Мне доводилось рубить нежить, а потом сжигать убитых тварей. Я наблюдал, как человек сражается с хлыной, кошмаром ночного города. Я видел вблизи урба, жуткого выходца с того света. Да что нечисть, я сам убил уже трех человек. И только что прикончил упыря, который при жизни был соседом нашего клана и даже сватался к моей племяннице.

Первой из троих присутствующих людей пришла в себя сестра. Поднялась наконец на ноги, заправила за ухо длинную выбившуюся прядь. И напустилась на нежданную дочь:

– Раннвейг! Ты что здесь делаешь?

– Вас ищу! – пискнула племянница. – Вас сейчас все ищут. Всю ночь искали, а я только недавно выехала. Я не знала, что упырь!

– Завтра на рассвете начинается блокхейн.

– А блокхейна не будет! – девчонка замотала головой так энергично, что короткие толстые косицы запрыгали по плечам. – Хеск Родъер отказался. Он вчера к деде приезжал, а вас не было. Вот. Я потом слышала, как бабушка Эдит кому-то сказала: «Отказался Эйнунд от блокхейна, семью пожалел». Она тихо сказала, а я все равно слышала.

– Семью пожалел, – Хельга дернула себя за снова вылезшую прядь. – Вспомнил наконец. Значит так. Перевязываемся, тело в склеп. И едем.

– Домой?

– Нет, Ларс, не домой. В замок Баг.

Глава 9

Глава 9

Эйнунд Родъер встретил нас у ворот замка. Распахнутых настежь. Я подумал, что Раннвейг что-то неправильно поняла и блокхейну быть, начался он уже сегодня, а сосед, пожалев семью, отослал домочадцев в город или еще куда и теперь один встречает кровников на пороге родного дома. Но почему без оружия?

Когда шли по коридорам, за спиной то и дело раздавались то скрип тихонько приоткрываемой двери, то шорох портьер. Люди не ушли из замка Баг, но попрятались. Или глава семейства всех разогнал. И хвала Драконам, мне не хотелось бы сейчас встретиться с Каролиной Родъер.

Хеск Эйнунд провел нас в свой кабинет и, не предложив сесть, не по фигуре грузно опустился в кресло возле стола.

– Торстейн мертв? – спросил он, пристально глядя в сторону, на занавешенное окно. – Он не вернется?

– Да, – кивнула Хельга. – Вы были на кладбище?

– Был. Я хотел убить своего сына. Того, кем он стал. Но понял, что не смогу. Вы справитесь лучше.

Это могло быть воспринято как оскорбление, но Эйнунд Родъер всего лишь констатировал факт. Мощный клан, только что истребивший одну нежить и готовящийся к блокхейну, точно имел больше шансов отыскать и убить упыря, чем один человек.

– Вы отказались от кровной мести, чтобы мы могли устроить облаву?

– Нет, – мужчина зябко потер ладони. – Мне не за что мстить Къолям.

– Блокхейн был объявлен, чтобы скрыть причину смерти Торстейна?

– Да. Я знаю, чем вы занимаетесь в Гехте, хесса Хельга. У нас здесь принято приглашать соседей на прощание. Вы могли что-то заподозрить, начать расследование. Или еще кто-то… Торстейн был бы опозорен, люди проклинали его. Пришлось… Когда люди готовятся убивать друг друга, им нет дела до горя врагов. К тому же я не мог ждать, знал, что Торстейн вот-вот поднимется.

Эйнунд Родъер сгорбился в кресле, но голос его звучал спокойно и ровно.

– Я слишком поздно нашел Торстейна. Когда он уже… Мой сын много времени жил в столице. У нас не показывался. Даже если были нужны деньги, отправлял письмо или посыльного с векселем. А недавно приехал. Он ничего не рассказывал ни мне, ни матери, ни сестрам. С кем-то общался, приводил гостей. А нас как будто не замечал. Сказал только, что задолжал большую сумму денег и из-за этого может попасть в беду. Мы пытались собрать хоть что-то, но не могли сделать это быстро. Торстейн решил действовать сам. Эта история со сватовством… Он очень рассердился, говорил, что вы еще пожалеете, что прогнали его. Еще все время твердил про орден Багряного Дода, но непонятно, намеками. Моя жена испугалась, что сын решил податься в адепты. Потом Торстейн ушел в свой подвал. Еще когда сын был ребенком, я выделил ему место под лабораторию. Он тогда увлекался алхимией. Хотел найти философский камень. Он любил разные истории, сказки… Я не знаю, что Торстейн делал там позже, когда вырос. Это было его царство, он никому не позволял заходить. Но когда сын провел там двое суток… Я пошел посмотреть. Я беспокоился. Дверь была не закрыта. Торстейн был уверен, что никто не зайдет. Он лежал на полу. Натекшей крови не было, только следы рядом. Кровь была в другом месте, на столе, который стоял возле отдушины, через которую проникал свет. Я понял, что там произошло, и, самое ужасное, сразу поверил… Я должен был… Хесса Хельга, вы сообщите о случившемся в храм Дода?

– Да.

– Я заслуживаю кары, – Эйнунд Родъер покаянно склонил голову. – Но во всем случившемся только моя вина. Жена и дочери ничего не знают. Да пребудет с ними милосердие Драконов.

Хозяин замка Баг резко поднялся.

– Простите, хессе. Я хотел бы остаться один.

Я думал, что Хельга достойно ответит наглецу, но сестра, коротко попрощавшись, сделала нам с Раннвейг знак следовать за собой и покинула кабинет. И то верно, о чем тут еще говорить?

Хельга шагала широко, уверенно. Если б не пальцы, прижатые к повязке на виске, вовсе нельзя догадаться, что недавно сестра была ранена и оглушена. Мы с Раннвейг еле поспевали следом, но это не мешало племяннице задавать вопросы:

– А хеска Эйнунда теперь посадят в тюрьму? А за что? А что было в подвале? А почему хеск Родъер встречал нас? Он знал, что мы приедем?

– Эйнунд увидел нас из окна. Вон из того. Стоял, смотрел, – устало обернувшись, Хельга махнула рукой. – Старый дурень!

Подобрав подол, Хельга рванула обратно в замок. Мы с Раннвейг за ней.

Дверь в кабинет старшего Родъера сестра распахнула чуть ли не ногой.

– Хесса Хельга?..

– Эйнунд Родъер! Я, Хельга из клана Къоль, пришла, чтобы требовать справедливого суда и возмездия за злодеяния, свершенные тобой.

Сказать честно, я растерялся. Всегда спокойная, безукоризненно вежливая Хельга, и вдруг обращается к малознакомому человеку, который к тому же старше ее по возрасту, на «ты».

Раннвейг за спиной громко ойкнула.

А Эйнунд Родъер лишь согласно склонил голову.

– Хельга Къоль, ты вправе судить, а я готов принять наказание.

Тут я наконец понял, что происходит.

Выкуп чести.

Обычай первых вурдов, дружинников короля Хлодвига, называвших друг друга братьями, зародившийся в суровые времена, когда не всегда было возможно представить преступника суду, дающий благородному право признать свою вину, а свидетелям тому вынести и привести в исполнение приговор сотворившему зло.

– Назовешь ли ты свою вину сам?

– Имя мое опозорено. Я вырастил негодного сына. Я позволил ему стать чудовищем. Я обвинил невинных людей, семью моего друга. И тем самым предал его. Единственного за всю жизнь своего друга.

– По закону, данному нам Драконами, твоя жизнь теперь принадлежит мне.

– Да, хесса. И ты вправе забрать ее.

– Нет. Я хочу, чтобы вы прожили все годы, отмеренные вам Берне, и все это время заботились о жене, дочерях и потомках их, которые впредь появятся.

Некоторое время сестра и хеск Эйнунд молчали, пристально глядя друг на друга. А я судорожно вспоминал то, что знал о выкупе чести. Если Родъер откажется принять приговор Хельги, им придется выйти на поединок, ему с «половинным» оружием. Выберет моя сестра шпагу, и противник может рассчитывать всего лишь на нож. Бой будет вестись до смерти, и только от справедливости Драконов зависит, кому достанется победа и жизнь.

Эйнунд Родъер вздохнул, как мне показалось, с облегчением и даже с радостью.

– Я принимаю приговор.

– Люди кланов Къоль и Родъер, вы слышали.

Люди клана Родъер…

Они стояли у порога, не решаясь войти. Четыре сестры и женщина в летах, мать семьи. Все они, включая хессу Родъер, жались к Каролине.

Я испугался, что старшая дочь Эйнунда узнает меня. Но Каролина смотрела только на своего отца. С такой отчаянной надеждой… Если бы сейчас вокруг начали рушиться стены замка или сами Драконы решили явиться миру, она бы не заметила. Сейчас важно было только знать, что все плохое закончилось, что можно жить.

А потом я заметил и понял такое, что мне тоже стало не до происходящего.

Девицы Родъер удались в маменьку. Высокие, статные, светловолосые. Только глаза всем дочерям достались отцовские – зеленые, будто ночные морозные сполохи. Точно такие, как у моей Герды.

Хельга взяла меня за руку и мягко потянула прочь из комнаты.

– А вот теперь домой.

Но до наших кхарнов мы не дошли. Шагавшая впереди Хельга вдруг пошатнулась, растерянно взмахнула руками и опустилась на брусчатку двора. На виске сестры сквозь повязку проступала кровь.

– Раннвейг! Помоги расстегнуть ремни.

Когда девчонка стянула с нас перевязи с оружием, я неловко – а как иначе, если обе ладони и запястья перевязаны? – поднял сестру на руки, понес. Раннвейг, крайне серьезная от осознания важности момента, с вороной в одной руке и нашими шпагами в другой, шла следом.

Хельга обняла меня, положила голову на плечо.

– Ларс, проследи, чтобы мою косичку не отрезали.

Глава 10

Глава 10

– Не семья, а скорбный лазарет! – Хельга недовольно отложила зеркало, в котором рассматривала свою перевязанную голову, и, потянувшись, поправила мне обшлага. Сам я еще несколько дней буду в буквальном смысле «как без рук». На гитаре долго играть не смогу.

– Не совсем. Твоя дочь здорова, бодра и весела.

Я смотрел в окно, как Раннвейг, радостно смеясь, волочит по земле старый чулок, а Карр, вытянув шею и приподняв крылья, азартно гоняется за добычей.

– Бабушка Эдит говорит, что нужно намазать рану сметаной, а потом дать собаке облизать ее. Так лечились в прежние времена.

– Народные средства. Горячим молоком с маслом тебя бабушка уже поила? И прочими снадобьями, спасающими от простуды. Все-таки долго мы в склепе сидели, намерзлись. Что-то слишком наши персоны этому кровососу приглянулись, никак не отставал…

– Не наши, а твоя. Отказалась выдать Раннвейг замуж, значит, по мнению Торстейна Родъера, просто вынудила его заняться выведением упыря, что и привело к гибели соседа.

– Слышала я, – задумчиво произнесла сестра, – что тещ часто не любят, но чтоб настолько…

– Хельга, что будет с семьей Эйнунда?

– Брат, девицы Родъер устроят свою жизнь и без твоей помощи.

– Я просто…

– Упадут в ноги королю, попросят ренту. Хрольв рыцарь, он не откажет несчастным, только что потерявшим любимого брата. К тому же кружева замка Баг действительно очень хороши и стоят свою цену. Если девочки не дуры и серьезно возьмутся за дело, Родъеры очень скоро поправят свое состояние, а то и разбогатеют. Ведь теперь уже нет пропасти, куда они будут сбрасывать деньги. И которая не позволяла им выйти замуж, оторвать кусок от доходов семьи. Надеюсь, в отношении внуков Эйнунд будет дедом любящим, но разумным.

– Я не о том. Ты собираешься сообщить обо всем случившемся адептам Дода?

– Как главный прознатчик Палаты Истины, я обязана сделать это.

– А не как?

– О-хо-хо! – сестра вытянула вперед руки и ноги и поболтала ими, разминая. – Дод суров, но справедлив. Не так страшен храм, как про него толкуют. Знаешь, брат, после того, как я однажды видела человека в алой рясе в своем доме, у меня пропало всякое желание наблюдать такого еще раз, хотя бы поблизости. А что до того, что каждому должно воздастся по делам его, и Драконы об этом заботятся… Ларс, у Эйнунда за шторой висела петля. Родъер хотел со стыда повеситься. Сам себе обвинитель, судья и палач.

– Значит?

– Раньше надо было думать. Не тащиться самим на погост, а, как только догадались, что натворил Торстейн, призывать адептов, брать Эйнунда под белы руки, официально требовать, чтобы он открыл склеп и сам уничтожил упыря.

Есть вещи, которые не хуже смерти. Даже совершить их вполне в силах человеческих. Просто Хельга так не может.

– Ларс, ты спишь сейчас нормально?

– Да. А вот если бы ты дожала Эйнунда и заставила его показать труп, тогда вряд ли. Хельга, умом я понимаю, что Родъеры, что младший, что старший, натворили много бед и заслуживают наказания. Но заставлять отца убить сына, даже ставшего нежитью…

– Начинаешь понимать родительские чувства, – задумчиво сказала Хельга. – Взрослеешь, братец.

Похоже, в Къольхейме завелось привидение. Только погубленная душа может так выть и причитать, оплакивая свое неудачное посмертие. Но что привидение делает на чердаке кхарни?

– Раннвейг! Что случилось?

– Сковородка! – проныла племянница, размазывая слезы.

– Что «сковородка»?

– Ско-ользкая-я!

Похоже, гадание все же получилось неудачным.

– Да кто тебя фунсу отдаст? Обойдется фунс. Вот ты какая у нас хорошая, красивая, загляденье. Приедешь в Гехт, такого жениха найдешь!

– Не поеду в Гехт!

– Хорошо, не хочешь, не едь… Не поезжай… Тьфу!… Не езди… А почему?

– Мама меня не любит! Она тебя любит!

– Одно другому не мешает.

Можно выдохнуть. Это не очередная часть саги об упыре-соседе, Раннвейг просто пришло настроение поплакать и покапризничать.

– Вот вы уедете… Карра оставишь?

– Карра?

– Явно ж мужик. Даже бороденка какая-то под клювом торчит. Так что?

– Оставлю. Не стоит разлучать любящие сердца.

– Во-от… Только Карру я и нужна…

– Всем ты нужна. Ну, прекрати реветь. Хочешь, я тебе в следующий раз крысу привезу?

– Крысу? – заинтересованно переспросила Раннвейг. Плакать она перестала мгновенно, даже носом не шмыгнула. Вот это умение! – Ученую?

– Городскую. Дальше – как воспитаешь.

– Городская крыса! – произнесла Раннвейг с таким восторгом, будто зверьки, обитающие в подвале ратуши Гехта, принципиально и в лучшую сторону отличаются от своих собратьев из Къольхейма. – Вези двух, одной скучно будет.

Похоже, в ближайшее время мне придется снова навестить родовой замок. Ибо, если я притащу домой в Гехте сразу двух крыс, пусть даже на короткий срок, Хельга и прочие… Точно меня за порог выставят, а снова ночевать в ратуше страх как не хочется.

Сложное все-таки дело – выслушивать и успокаивать страдающих дам и девиц. Особенно сейчас, после всего случившегося. Эх, меня бы кто пожалел.

А до Герды день пути…

Потихоньку съезжаю по спинке дивана так, чтобы уткнуться наконец в теплое плечо Герды. Заслуживаю же я, чтобы меня хоть иногда жалели и утешали.

– Герда… Гердочка… Было так страшно.

– Что страшно, милый? Упырь? Блокхейн?

– Когда вдруг понимаешь, что можешь поверить, что твоя семья не самая лучшая и справедливая…

Я замолчал. Как можно говорить о чем-то, когда тебя обнимают, прижимают к мягкому и теплому, целуют, гладят, всячески нежат и жалеют? Хочется, наконец, поверить, что все плохое действительно кончилось. Не нужно думать, что придется кого-то убивать, делать выбор между предательством собственной семьи и совестью. Вообще забыть о Родъерах, пусть живут, как хотят. И всецело сосредоточиться на занятиях и мыслях более приятных и интересных. Но есть еще одно дело, касающееся не только меня, но и Герды.

– Знаешь, Каролина Родъер, та женщина, с которой я разговаривал… Она считает, что то, что произошло с их семьей, это расплата. За то, что отдали в приют младшую дочь.

Рука Герды, гладящая меня по виску, замерла.

– Возможно, это твои родители.

– Ларс, – спросила моя радость каким-то чужим ломким голосом, – эта девочка была законным ребенком, дарованным Берне в свой срок? Своим появлением на свет не опозорила родителей? Она не была обещана ни одному из храмов?

– Нет, не была. Законный ребенок.

– Ты говоришь, Родъеры довольно состоятельные люди?

– Были бы, если б не…

– Они могли оставить еще одного ребенка? Пусть содержать небогато, даже впроголодь, но оставить дома?

– Наверное, да.

Высвободившись из моих рук, Герда поднялась и подошла к камину. Достала что-то из кармана платья. Приглядевшись, я понял, что это сложенный в несколько раз кусочек коры серого дерева. Герда развернула его, поднесла к глазам.

– Девочка с темными волосами, глаза зеленые, – прочитала она вслух. – Это все, что тебе удалось найти про… меня?

– Да. Но можно еще покопаться в архивах, разыскать людей, которые работали в тот год в приюте, в конце концов, съездить к Родъерам, поговорить.

– Нет. Не стоит.

– А если они сами станут искать тебя? И найдут?

– Не найдут.

Кора серого дерева истончилась и обветшала от времени. Листок вспыхнул, едва коснувшись раскаленных углей в камине.

– Герда, но ведь ты хотела узнать про свою семью, родителей…

Наклонившись к камину, моя радость дунула на пепел. Тот взлетел легкими хлопьями, закружился, опускаясь куда придется. Когда Герда подошла ко мне, одно маленькое пятнышко белело у нее на носу. Замарашка, как в самом начале нашего знакомства. Жить без нее не могу…

– Я дочь капитана Свана. А мамой называла ведьму Флорансу. Хельга, получается, мне мачеха, но это не страшно. У меня есть семья.

Теперь главное не проболтаться Оле и Хельге о том, что здесь сейчас произошло. А то ведь такой непорядок и правонарушение: одна стянула и сожгла документ из архива, другой – хронист! – видел это и бездействовал. Будут дорогие родичи точить нас и воспитывать до полного раскаяния в содеянном, значит, вечно.

Впрочем, это дела семейные.

Следующая книга цикла - Небо для Баккена.

https://author.today/work/372199

Предыдущая книга цикла - Пепел.

https://author.today/work/360641

Глоссарий. Бестиарий

Глоссарий и бестиарий относятся к всем книгам цикла "Хроники земли Фимбульветер"

ГЛОССАРИЙ

Безмолвная Бездна — место посмертного наказания грешников.

Вурды — знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дево – у людей корабельных кланов ласковое обращение старших к младшей родственнице.

Драконьи вурды — представители семи старейших кланов, потомки сподвижников короля Хлодвига Великого. Имеют в гербе изображение дракона.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» - сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан — община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличии от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри — символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое — свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Острова Радости — место посмертного воздаяния. Туда отправляются души хороших добрых людей.

Палата Покоя — служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство — старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники — бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные, например, Нюсне — день нового снега; Сольверст — праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане — совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение. Ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде, с разрешения его властителя, могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе — вежливое обращение. Особая мера уважения — хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

ДРАКОНЫ

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

ВРЕМЯ

Год — состоит из 361 дня, разделенных на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Магдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Совы - от часа до двух часов ночи.

Время Кожекрыла — от 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки — от 3 часов ночи до 4 утра.

Время Петуха — от 4 до 5 часов утра.

Время Песца – от 5 до 6 часов утра.

Время Собаки — от 6 до 7 часов утра.

Время Овцы - с 7 до 8 часов утра.

Время Рыб — с 8 до 9 часов утра.

Время Мыши — с 9 до 10 часов утра.

Время Гуся — с 10 до 11 часов утра.

Время Орла — от 11 до 12 утра.

Время Солнца (Полуденный час) — с 12 утра до 1 дня.

Время Тюленя — с 1 до 2 часов дня.

Время Лемминга — с 2 до 3 часов дня.

Время Кхарна — с 3 до 4 часов дня.

Время Полоза — с 4 до 5 часов дня.

Время Медведя - с 5 до 6 часов вечера.

Время Росомахи — с 6 до 7 часов вечера.

Время Лисы — с 7 до 8 часов вечера.

Время Горностая — с 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона — с 9 до 10 часов вечера.

Время Волка - с 10 вечера до 11 часов вечера.

Время Луны — с 11 часов вечера до полуночи.

С 12 ч до 1 часа ночи — Полуночный час.

МЕРЫ ДЛИНЫ

Версе — расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,70 метра.

Станд — расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде — расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге — длина, равная указательному пальцу человека, примерно 8 см.

НЕЛЮДЬ, НЕЧИСТЬ, НЕЖИТЬ И СКАЗОЧНЫЕ СУЩЕСТВА

Безымянная нечисть – настолько древняя, что люди забыли её имя и повадки. Питается душевной болью, отрицательными эмоциями. Нечисть вселяется в человека во время сна или беспамятства. Потом идет к тому, кто дорог жертве и говорит или делает что-то такое, что может смертельно обидеть. Она всегда чует, как ударить по самому больному.

Большой Краккен – морское чудовище. Может выходить на берег и там, затаившись, подкарауливать людей. Если человек приблизится, Большой Краккен хватает его. Он не убивает жертву, но та сама становится краккеном.

Буранник – снежная нечисть. Может прикинуться человеком и прийти в его дом. Убивает холодом.

Варульвы – сказочное племя злых колдунов.

Виверна – мифический монстр, имеет одну только заднюю пару конечностей, вместо передней перепончатые крылья. В отличие от Драконов, почитается существом коварным, злобным и враждебным людям.

Водянухи - морская нечисть. Своими плясками на волнах вызывают океанские шторма. Сладкими песнями заманивают моряков на скалы.

Горбатый Дудочник – подземная нечисть. Своей музыкой подчиняет людей, лишает воли и разума, после уводит за собой. Не переносит крепкой брани.

Горгульи – «порождение живого камня». Крылатые существа, тайно летающие в ночи полнолуния. Приносят Драконам новости из мира людей.

Грифон - мифическое крылатое существо с туловищем льва и головой орла.

Делсе – древнейшая после Драконов нечеловеческая раса земли Фимбульветер. Почти полностью истреблены в войнах с хойя.

Догадливый Нильс – герой сказок. Находчиво отвечая на хитрые загадки, добыл в жены принцессу.

Инкуб - распутная нечисть, ищущая сексуальных связей с женщинами.

Колодезная нечисть – обитает на дне колодцев. Выглядит отвратительно – раздутая, зеленая, пупырчатая. Длы человека не опасна, но может оборвать спущенное в колодец ведро или, ухватившись за него, подняться и здорово напугать.

Ледяная Дева – героиня сказок, повелительница всей нежити и нечисти Белого Поля. По описаниям – прекрасная женщина с белой кожей, очень светлыми глазами и волосами.

Ледяная русалка – живет подо льдом замерзших озер, в прибрежных водах океана, летом переселяется в образовавшиеся на месте таянья снегов ручьи. Заманивает, убивает и пожирает одиноких путников, но может полюбить человека и даже стать его женой.

Лейф Обреченный (Лейф Обрученный) - шкипер из корабельного клана Гремлъяд. По легенде обручился со Слепой Хозяйкой (океаном) бросив в волны золотое кольцо, но нарушил клятву верности, женился на простой человеческой девушке, и за то обречен вечно скитаться. По одной версии встреча с карбасом Лейфа предвещает беду, по другой – он наоборот торопиться предупредить мореходов.

Лунный волк – сказочный персонаж, забирающий детей, которые не хотят спать ночью.

Метелицы – снежные духи в обличии прекрасных девушек. Подстерегают путников в Белом Поле и с поцелуем забирают тепло и жизнь.

Мировой Змей - по легенде трижды обвивает своим телом Видимый мир, не позволяя водам океана стечь Безмолвную Бездну.

Мросы – городская нечисть. Одна большая пасть, будто висящая посреди снежного вихрика. Зовут человека из-за падающего снега, когда тот подходит, впиваются.

Натлинги – мелкие злые духи, насылающие ночные кошмары.

Ниссе – домовой. Охраняет жилище и обитающих в нем. Людям не показывается, но по поведению ниссе можно гадать о будущем.

Призраки – неупокоенные души людей, умерших внезапно, не осознавших свою смерть.

Пустошные тролли – снежные карлики, покрытые смерзшейся в сосульки длинной шерстью. Обладают острыми когтями и зубами. Чуют человеческое тепло и живую кровь. Нападают скопом и разрывают жертву на куски.

Сигрива-Златопряха – героиня сказки, искусная мастерица. Чтобы избежать брака с вражеским предводителем, попросила у того отсрочки свадьбы, пока не спрядет всю шерсть, находящуюся на прялке. Когда шерсть закончилась, Сигрива отрезала собственные косы. До сих пор прядет где-то в потаенной пещере, а отрезанные волосы за день отрастают длиннее, чем были.

Скотья смерть – нечисть, насылающая падеж на домашних животных.

Слепая Хозяйка – воплощение океана.

Слимбы – морская нечисть. Нападают на карбаса, не позволяют им двигаться. Насылают колдовской туман, сбивающий с курса.

Сосун – крылатый змей, прилетающий к женщинам, тоскующим по мужьям, находящимся в долгой отлучке, и принимающий облик любимого. Женщина, вступившая в связь с сосуном, начинает чахнуть и скоро умирает.

Старые Кости – ходячий скелет, обитатель забытых могил.

Стурмы – каменные великаны, обитают в горах.

Суккуб – нечисть, соблазняющая мужчин.

Сюгда – нечисть, насылающая моровые поветрия. Сюгды похищают из колыбелей человеческих младенцев и подкидывают на их место своих. Когда нечисть вырастает и входит в полную силу, в месте, где она обитает, начинается эпидемия.

Тевсет – обитательницы заброшенных замков. Красивые девушки с седыми волосами длинными и спутанными настолько, что расчесать их можно только кхарновыми вилами. Если человек случайно попадает в обиталище тевсет, он забывает свою прошлую жизнь, но может вовремя откупиться железным гребнем. Дети тевсет и смертных возвращаются в мир людей и становятся великими героями.

Тиллы – обитатели Безмолвной Бездны, места посмертного наказания грешников. Приходят в Видимый мир, чтобы творить зло. Считается, что тиллы забирают детей, которые на десять и более лет младше своих братьев и сестер.

Турсы – подземные великаны.

Упырь – «злой покойник». Получается из человека, не погребенного должным образом. Пьет кровь, ест человеческое мясо.

Урб – дух человека, при жизни преданного великой любви или ярости и не успевшего утолить их. Возвращается в Видимый мир, чтобы завершить свое дело.

Утбурд – злой дух погубленного младенца.

Фунсова теща – нечисть, одновременно считающаяся наиболее зловредной, и в то же время – героиня многочисленных баек и веселых историй.

Фунсы – одна из первых нечеловеческих рас. Воевали с хойя на стороне людей. После загадочным образом исчезли. До принятия культа Девяти Драконов считались богами. Теперь – мелкая нечисть, вредящая людям и подбивающая на неблаговидные поступки.

Хлына – городское чудовище, охотящееся по ночам. Похожа на человеческий скелет, обтянутый лохмотьями кожи, со звериным черепом на плечах. Быстра, сильна, практически неуловима.

Хойя, Живущие в холмах – одна из первых нечеловеческих рас. Враждовали с делсе, и почти полностью истребили их. Поработили первых появившихся в земле Фимбульветер людей. После восставшие люди в союзе с фунсами победили хойя и оттеснили их в полые холмы. Смертны, но не знают старости.

Холодные ловчии – духи погибших моряков, попавшие в свиту Слепой Хозяйки.

Хотбрук – погибший воин, непогребенный должным образом. Одержим понятием долга. После Смуты хотбруки бродили по земле, разыскивая своих врагов. Теперь остались только те, кто погиб, будучи стражем. В отличии от упырей, на людей, ничем не провинившихся, не нападают.