Дед Мороз и прочие чудеса

Глава 1

Туннель оказался таким длинным и долгим, что Семен уже отчаялся ждать обещанного в конце его света. И как раз в момент, когда последняя надежда погасла, и показалось, что странному путешествию не будет конца, в глаза брызнуло ослепительно ярким, и Семен выскочил из узкого и теплого багрового тоннеля прямо под лучи солнца. Точнее, какого-то другого светила, потому что солнцем сочащееся всеми цветами радуги яркое пятно на небе назвать было неправильным. Вокруг же, лежало безграничное светло синее пространство.

Глаза так слепило, что Семен сначала их прикрыл, даже прижал ладонями. Но уже через несколько секунд руки опустились и глаза приоткрылись. Сперва – как две узеньких щелочки, потом – так широко, как никогда раньше. Увиденное настолько поразило Семена, что он забыл даже о главном.

Дело в том, что буквально секунды, а может и часы – сколько времени отнял туннель так и осталось загадкой – назад он из последних сил выгонял из палаты присланного беспокойной супругой попа. Последние силы, видимо, ушли на то, чтобы метнуть утку, которая так удобно легла в руку, в батюшку. Жаль, что не попал – священник юрко спрятался за дверью. Это сожаление и было последним, что помнил Семен из той жизни. А теперь, похоже, начиналась новая – эта.

Семен покрутил на языке – та, эта, тот мир, тот свет. Да, точно, тот свет – это было как раз то, во что он совершенно не верил. Просто убежден был, что после того, как клетки мозга используют последнюю энергию и приступят к саморазрушению, говорить о какой-либо – поэтусторонней, потусторонней жизни, уже не придется. И даже довольно легко с этим смирился. Что же теперь? Как сжиться, если сейчас можно так говорить, с новой реальностью?

Семен попытался оглядеться, обрадовался легкости, с какой вертелась голова. Застарелый радикулит последний десяток лет позволял поворачиваться вправо только всем корпусом. А окружающим порой казалось, что Семен замахивается. Знакомые к этом привыкли, а вот незнакомые частенько терялись. Одни привычно уходили от мнимого удара, другие принимали оборонительную стойку. Некоторые просто пугались, со стойкостью оловянного солдатика дожидаясь удара, а не дождавшись, облегченно выдыхали, становились слегка суетливыми и чрезмерно разговорчивыми.

Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме безграничного синего пространства. Цвет напоминал стеклоочиститель, когда на пузырек вдруг падает луч солнца.

Не видно было вокруг ни человека или души, как здесь, наверное, надо было бы называть встреченных. Ни птахи, ни мухи, ни даже какого-нибудь завалящего ангела с мечом, чтобы прочитал поскорее правила местного общежития, или как они тут называются, да отпустил уже осваиваться. О том, что здесь придется осваиваться самому, Семен даже и не подумал.

И не осознал даже, что произошло, когда подумал сокрушенно, как не хватает в этом мире простой земли. Чтобы было на чем стоять, и не приходилось думать о том, чтобы не упасть непонятно откуда. Земля появилась неожиданно под ногами, как будто всегда здесь и была.

И даже тогда Семен не понял, что в этом невероятном мире он, именно он, является первым и главным хозяином.

Спать пришлось ложиться на голой земле. А вот проснулся Семен уже в кровати, на относительно чистых – никогда не понимал он маниакальной страсти супруги к крахмально чистому белью – простынях, мягкой подушке и под легким шерстяным одеялом. Пуховое – насквозь промокшее от пота – валялось тут же, рядом с кроватью, на земле. Точнее, не на земле, а на полу – привычном утепленном линолеуме, рядом с привычными же тапочками.

За дверью – справа от кровати была видна стена в жутких розовых обоях и с белой обшарапанной дверью – точь-в-точь дверь их спальни – чуть слышно гудел холодильник. С остальных сторон кровать окружала ровная твердая земля – не чернозем, так, суглинок степной. Понять все это сразу Семен не смог, снова откинулся на подушку, прикрыл глаза – подумать. Мелькнула у него надежда, что все окружающее – продолжение какого-то больничного бреда, мелькнула, но и пропала сразу: во-первых, ничего не болело, во-вторых, и это было самое главное – Семену просто не хотелось, чтобы все окружающее было обычным бредом.

Тем временем утро чувствовалось все острее, и Семен поднялся с кровати, заглянул за дверь, при этом даже не удивился, обнаружив по соседству с холодильником привычную дверь туалета. Пока утренняя острота с задором, которого Семен, надо сказать, уже и не припоминал, сходила на нет, сам он пытался разобраться в том, что же вокруг него происходит.

То, что окружающее меняется по его желанию, оказалось самым простым, или в это проще всего оказалось поверить. Не понятно было, в каких именно пределах оно меняется – можно ли ограничиться только воссозданием своей квартиры или сейчас ему было подвластно все сущее. Именно с этого решил Семен начать освоение нового мира.

Оказалось, что весь, по крайней мере, в пределах, которые были видны Семену, мир только и ждал, чтобы новоявленный чудотворец пожелал что-либо сотворить. К обеду вокруг него раскинулся ажурный и душистый сливовый сад. Семен расположился на обширной веранде – вместо надоевшей за сорок лет двухкомнатной хрущовки он создал большой двухэтажный дом с обширным участком, прудом и мостиком над ним. Откинувшись в шезлонге, он наслаждался мягким теплом – солнце как урчащий изнеженный кот лапало его мягкими зайчиками, легкий ветерок покачивал кроны цветущих слив, а с кристально чистого пруда тянуло прохладой. На столике истекал испариной стеклянный кувшин с клюквенным, почти без сахара – как Семен всегда любил – морсом и высокий, как в кино, стакан.

Все было точно так, как он себе только что нафантазировал, поэтому, когда рядом с первым стаканом на столе с легким хлопком появился точно такой же, Семен удивился. К тому же, хлопок раздался от открытой над стаканом бутылки темного, почти черного пива, которое немедленно начало наполнять готовую емкость. Над пивом поднялась небольшая шапка пены, сорвалась с края стакана, потекла по запотевшей стенке.

Напротив Семена появилось старое – темной ивы – кресло-качалка и человек в нем, который подмигнул Семену, протянул руку к стакану с пивом, привычным движением сдул пену и с наслаждением втянул в себя почти половину черного напитка.

- Осваиваетесь, коллега?

- Коллега? Ты, это, ангел, что ли?

- Что вы, коллега, ангелов давно уже нет. Они уже лет триста как на земле-то всем надоели, так что сюда их уже давно не тянут. Нет, справедливости ради нужно признать, что и сейчас в некоторых мирках ангелы встречаются, но не как личности. Для антуража там или массовки в лучшем случае. Ну, например, аллилуйя хором спеть, или стоять в качестве молчаливого укора, такое тоже бывает. А вот в качестве некой силы, как в старые времена – давно уже таких нет. Так что, коллега, я обычный человек, такой же, как и вы.

- Ага, обычный. Ты, как я понимаю, плод моего воображения?

- Нет, не совсем. Все, что вокруг вас – это не плод вашего воображения, хотя назвать можно и так. Это, скорее, плод вашего волеизъявления. Вы же не воображали, например, что ткань на вашем шезлонге должна быть не тоньше трети миллиметра, чтобы выдержать ваш вес. И не представляли себе дренажную систему вокруг вашего жилища. Плод воображения был бы слишком уж эфемерен, поэтому определенные силы нашего мира обрабатывают запросы вашей воли, создавая адекватные и достаточно аутентичные образы того, что вы сами себе пожелали. Ведь подобная комната для игр для каждого появившегося здесь становится первым шагом к новому миру.

- Комната для игр?

- Не думаете же вы, что мы каждому способны навсегда выделить отдельный мир? Да, всего лишь комната дли игр. Правда, для взрослых игр. И большая.

- А что за новый мир? Он такой же?

- Да, в общем-то, практически неотличимый от вашего привычного. Разве что, потребует небольшой учебы, чтобы вы могли полностью ему соответствовать.

- Учебы? Будете учить колдовать?

- Ну, если очень хочется, скажите так. На самом деле придется учиться скорее не колдовать. Представьте только, что будет с миром, если в нем будут одновременно и в одном и том же месте самовыражаться сотни магов? Что станет с миром, если одновременно тысячи человек захотят посмотреть на закат? Если каждый, в конце концов, болеет за свою команду и именно ей страстно желает победы в футбольном матче? Так что, содержанием учебы будет создание рамок для своих мыслей. А для этого – нужно сначала осознать, на что именно ты способен.

- А на что я способен? Неужели вот это, – Семен повел рукой с нескрываемой гордостью, - не достаточно, чтобы понять, на что я способен?

- Вот это – почти повторил незнакомец жест Семена – свидетельство твоего умения, но никак не показатель твоего уровня. Такой или почти такой мирок появляется чуть ли не у каждого – религиозных фанатиков в расчет принимать не стоит – у них то рай, то ад, а чаще чуть-чуть от одного, чуть-чуть от другого получается. Один блаженствует под сливой, другой под оливой, третий под мандариновым деревцем. Некоторые не представляют себе жизни без четырнадцати часов с мотыгой на рисовом поле, некоторые – целыми ночами дергаются в клубах. Это всего лишь свидетельство ограниченности твоей фантазии.

- Фантазии?

- Ну да. Для начала – попробуй разбудить свою фантазию, - с этими словами незнакомец поднял руку, щелкнул пальцами и солнце над головой на мгновенье закрыл своими широкими крыльями огромный грифон, - а мы встретимся попозже.

- Когда? И кто ты?

- Когда наступит твой день. А кто я – неважно. Может быть, ты? А может, Дед Мороз.

Темный силуэт грифона далеко в небе неожиданно превратился в цепочку бегущих оленей, тянущих за собой сани.

Фантазия просыпалась нехотя. Сначала Семен создал грифона, не забыв для себя специальные доспехи, чтобы уберечься от первых падений. Потом – высокую гору, на которую грифон мог взлететь. Заодно пришлось вспомнить и об облаках – слишком уж жарко было на солнце, стоило только выбраться из-под тени деревьев. Через день до Семена дошло, что можно бы и солнце чуть остудить. Кажется в этот самый момент он решил, что фантазия проснулась. Поэтому не очень удивился, когда взлетев очередной раз на вершину горы грифона, которого сменил к этому времени жемчужно-бирюзовый дракон, увидел вдали, там, где горизонт слизывал широкий язык океана, сверкающий разноцветный город.

- Теперь мне лететь туда?

- Зачем торопиться? У каждого туда – свой путь, – ответил Семену дракон. Он начал разговаривать буквально два дня назад, и Семен явно предполагал, что за дракона говорит тот его прошлый собеседник.

- Некоторые идут к этому городу целую жизнь, они считают, что смысл жизни – в стремлении к цели. Некоторые – отправляются немедленно, как только увидят его. Они считают, что смысл жизни – жить там. Надо сказать, что неправы и те и другие – как в смысле жизни, так и в отношении к городу. Когда решишь, что хочешь попасть туда – тогда и отправляйся.

Семен растянулся у входа в пещеру – жилище своего жемчужного друга – и, опершись спиной о скалу, начал разглядывать далекий город. Высокие разноцветные дома не образовывали улиц, по крайней мере, угадать планировку издалека не получалось. Некоторые дома прямо на глазах начинали расти, некоторые – неожиданно сдвигались в сторону целыми кварталами. В нескольких местах Семен с удивлением заметил, что неторопливо поднимающиеся здания вдруг раздваивались. Над некоторыми районами поднимались облачка сверкающей пыли, где-то клубился блестящий на солнце туман. Когда до него донесся храп дракона, Семен принял решение. Он поднялся и потянулся к городу.

И почти немедленно попал в темный и жаркий туннель, намного теснее и теплее того, который привел его в этот мир. Стенки давили с тягучей почти неудержимой силой, и Семен, почувствовав впереди слабину, стал рваться и тянуться к выходу. Снизу его подталкивали повторяющиеся натужные толчки, время от времени страшный рев заставлял сжиматься, но попыток вырваться наружу Семен не оставлял. Наконец, голова вырвалась на свободу, он огляделся, но ничего похожего на город, к которому так рвался, не обнаружил. Попытался представить себе стакан холодного морса – клюквенного, чуть подслащенного, но понял вдруг, что не помнит, что такое морс, что такое сахар и даже что такое стакан. К этому времени он появился в этом новом, очередном, мире весь и почувствовал, как его поднимают на руки, заглядывают в лицо, шлепают по попе.

Прямо перед собой он увидел лицо мужчины, немного напоминающее лицо того неизвестного собеседника в саду, его усталую улыбку. И Семен понял, что перешагнул тот рубеж, который отсекает оставленный мир чудес от реального. Какие-то секунды понадобились ему, чтобы понять, что мир, который он создавал сам, мир, в котором он может быть кем угодно, даже Дедом Морозом, он только что покинул. Он понял, что никогда в этом мире не придется ему ощутить даже в малой доле всемогущество. И поняв это, чувствуя, как воспоминания начинают прятаться где-то в потаенной части его подсознания, Семен сморщил свое красное припухшее личико и от накатывающегося чувства обиды – заорал. Заорал прямо в лицо врачу, заорал так, что успокоить его могло только тепло маминой груди. Тепло, с которым ушли и последние капли того мира, мира, который целую жизнь будет ждать своей очереди, изредка проявляясь в нашем мире чудесными, мгновенно забывающимися снами, да странной, но крепкой верой малышни в Деда Мороза и прочие чудеса.