Давай со мной

Глава 1

Хижина стонала. Казалось, еще чуть-чуть, и ветер ворвется внутрь, отворив двери воде. За прозрачными брызгами дождя придет море и его чудовища. Сядут полукругом у залитого очага, возьмут домашнюю посуду и будут есть гнилую тину, стуча ложками по тарелкам – точно так, как дождь барабанит по крыше. А потом…

Что потом, семилетняя Миса вообразить не успела, получив тычок от старшего брата:

– Хватит трястись. – Он грубо бросил ей на колени свое одеяло. – На, укройся. Перед людьми стыдно.

Но Миса не могла перестать. Внутренняя дрожь и холод были с ней постоянно, даже в ясную погоду – с тех пор, как отец заболел, и Йенс-мореход забрал его, обессилевшего и беспамятного, чтобы в смертный час отвезти тело за море, в Сад Больших Камней, где жили мертвые и боги. Миса боялась бури, моря и Йенса-морехода, боялась вымокших до нитки чужаков, постучавшихся в хижину вместе с первыми ударами дождя и занявших лучшие места у очага. Мать впустила незнакомцев – не из жалости, а тоже потому, что боялась: они все равно войдут. Только брат, Хаген, никого и ничего не боялся; он хотел защитить всех – и Мису, и маму, и всю их деревню – и тем походил на отца, но был слишком мал и слаб, и оттого постоянно злился. А чужаки пробудили в нем огромный интерес, и лишь воспитание удерживало Хагена от проявлений неуместного любопытства.

– Девочка, садись с нами: тут для всех хватит места. – Женщина-чужачка подвинулась и призывно поманила рукой. Миса, как зачарованная, встала, шагнула ближе: она смотрела на эту руку – на тонкие пальцы, молочно-белую кожу, кольца с разноцветными камнями – и не верила, что все происходит на самом деле. Одеяло упало на пол.

– Дура! – Хаген укутал ее и подтолкнул к очагу.

– Ты тоже садись, – сказал чужак. Окончания слов у него отчего-то выходили или острыми, как нож, или гулкими, как выстрел из громыхающей палки, заткнутой за его пояс. Из-за тщедушного сложения он не выглядел добытчиком или воином, но источал опасность.

. – И ты отдохни, погрейся, хозяйка, – добавил чужак. – Спасибо, что приняли и накормили. Не тревожьтесь: мы не обидим ваших детей... Мы никому тут не причиним зла.

– Не причиним зла, – эхом повторила чужачка. Сырые от дождя золотые волосы разметались у нее по плечам.

Миса посмотрела на мать, но та штопала в углу старую отцову рубаху – для Хагена – и не подняла глаз. Со дня, как отца не стало, она походила на тень самой себя; даже письма и дары богов, которые привозил Йенс, не радовали ее. «Она много работает и очень устает», – объяснял Хаген; «Скорбь отравила ее душу», – говорил Йенс: он жил отшельником на другом берегу реки, но иногда наведывался в деревню и без повода. И Хаген, и Йенс были правы. Но Миса чувствовала безошибочным детским чутьем – все гораздо хуже: мать будто треснула, сломалась, как старое весло – и близился час, когда Йенс придет, чтобы тоже погрузить ее в лодку.

Йенса остерегались все в деревне. Кроме отца, пока тот был жив. А чужаки сами искали Йенса; это была тревожная и страшная загадка.

Рыбу ловили только в реке: те, кто пытался нарушить неписанный закон, погибали неминуемой и страшной смертью. За морем, в Саду Больших Камней, жили умершие и боги, а путь к ним хранил Великий Ураган и чудовища: гигантские кракены и огромные рыбы, способные ударом хвоста переломить лодку пополам, железные ежи, с громким хлопком уничтожавшие все вокруг себя. Море иногда выбрасывало туши чудовищ на берег: даже мертвые, они оставались опасны…

Пересечь большую воду и достичь Сада могли лишь управлявшие особенными лодками колдуны-мореходы, такие, как Йенс, но и к ним море было беспощадно: однажды наступал день, когда они уходили в путь и не возвращались… Так рассказывал Хаген, которому так рассказывал отец; но на памяти Мисы Йенс всегда был один. А если сгинет и Йенс – некому станет перевозить умерших через море, подумала Миса. Вместо того, чтобы обрести новою жизнь, они будут кормить собой ворон...

Миса снова задрожала. Чужачка ласково приобняла ее – и Миса вдруг почувствовала, что женщина тоже дрожит.

– Зачем вам нужен Йенс? – спросил Хаген, исчерпавший запас терпения.

– Давайте сперва познакомимся, – сказал чужак. – Меня зовут, – он запнулся, – Орфей. Моя жену – Эвридика; и разве есть что-то удивительное в том, что у нас дело к Йенсу из Грозовой бухты?

– Таких, как вы, давно не было в этих краях, – сказала мать, не поднимая головы от шитья. – Йенс пошлет вас к кракену. Морская дорога – для мертвых.

– Но вашего мужа он уложил в лодку еще живым, – сказал Орфей. – Перед тем, как начался ливень, мы успели поговорить кое с кем из ваших соседей.

– Ничего не желаю об этом знать, – отрезала мать и замолчала. Буря снаружи неистовствовала; старые стены хижины содрогались под ее ударами. Пустой котелок, еще пахнувшей жидкой рыбной похлебкой, иногда громыхал им в такт. Миса посмотрела на гвоздь, на котором раньше висела отцова куртка. Их дом и раньше, при отце, не был богатым; но раньше тут пахло счастьем. А теперь изо всех щелей сквозило бедностью. Все ветшало, разваливалось, выцветало… Только золотистые волосы и кольца на руке чужачки даже в темной хижине сияли необычайной красотой.

– Меня зовут Орфей, – повторил чужак, обращаясь к Хагену. – За морем, в Саду Больших Камней, мы должны отыскать сына – почти такого, как ты, парень… Йенс сумеет помочь нам, если он тот, за кого себя выдает. Как ты думаешь: он взаправду мореход?

– Он привозит письма. От отца… ото всех, кто теперь там. И подарки от богов, вещи или еду. – Хаген сглотнул; Миса в тот же миг почувствовала во рту сладость странных желтых ломтиков из железной банки. Они с виду совсем не походили на еду, но ничего вкуснее Миса в жизни не ела.

– Можешь показать что-нибудь из этого? – попросила чужачка. От ее необычного имени – «Эвридика» – веяло печалью.

Хаген принес коробку из легкого железа – прежде разноцветную, а теперь покрытую ржавчиной: внутри хранились короткие письма, которые привозил Йенс. В них отец рассказывал, что дома в Саду растут прямо из земли; что там не бывает ураганов и зимы, а большие морские рыбы совсем не злые, и на закате подплывают к берегу играть.

Миса беззвучно плакала, прижавшись к плечу Эвридики, и неожиданно для себя вдруг согрелась; а потом задремала. Сквозь сон она видела, как чужак уверенно и осторожно – не то, что Хаген – поднимает ее на руки, относит в постель и укрывает одеялом. Ей снились смешные серебристые рыбы, беззаботно играющие в волнах; под утро пришла чужачка, склонилась к ней, прошептав на ухо что-то непонятное и ласковое – и навсегда исчезла, оставив после себя блеск кольца на подушке и запах дождевой воды.

***

Элизабет медленно поднималась по крутой каменистой тропе. Ноги в сырых сапогах были стерты в кровь, но боль давно уже сделалась привычной, так же, как стали обыденностью тревога и страх, стыд и отчаяние. Со дня побега минуло две луны, но, казалось, прошла вечность. Чем дольше продолжалось бегство, чем дальше они с Джонатаном удалялись от дома – тем чаще ей казалось, что все свершившееся было ужасной ошибкой.

– Давай чуть-чуть отдохнем, Джо. – Тяжело дыша, Элизабет присела на большой валун. Силы вдруг совершенно оставили ее; последнее время такие приступы слабости случались все чаще.

– Конечно. Чуть-чуть, – отрывисто сказал Джонатан; он тоже запыхался. – Потерпи. Мы уже близко. Перевалим через этот холм, и там, внизу, будет дом морехода.

Среди жителей деревни не удалось найти проводника: их перевезли через реку и указали дорогу. Лучше, чем ничего, но намного ли?

Холм только издали казался маленьким; карабкаться по крутым тропам оказалось нелегко. На камнях росли разноцветные лишайники, цеплялись корнями за склоны кривые деревца, прятались в расщелинах юркие ящерицы – вокруг было достаточно красок и жизни, но в какую бы сторону Элизабет ни посмотрела, взгляд все равно упирался в серый. Серые скалы, серое небо, серое, в белых бурунах, море, расстилавшееся внизу; это место давило, высасывало соки.

– С чего мы только взяли, что Йенс-мореход сможет помочь нам, – пробормотала Элизабет. – Что там, за большой водой, что-то есть… Ты видел письма: так никогда не напишет полуграмотный рыбак. Этот Йенс просто мошенник.

– Я видел банки из-под консервов, а те дети явно помнили вкус, – сказал Джонатан. – Если он мошенник или откажется помогать – мы заберем его лодку и попытаем счастья сами. Наш путь лежит в загробное царство, Бет: обратной дороги нет. Ее с самого начала не было. Это…

– Ее не стало, когда ты застрелил моего мужа: мы оба это знаем, – перебила Элизабет. – А потом мы бежали и огрызались, как одичавшие собаки. Помнишь того жандарма, которого я пырнула в спину? Я рада, что не рассмотрела его лица. Надеюсь, он умер быстро.

– Тот жандарм почти скрутил меня; а твой муж, скудоумный мерин, отправил бы тебя на виселицу, едва обо всем узнав, – зло сказал Джонатан. – Мы уже обсуждали все сотню раз! И теперь мы почти у цели. Нельзя раскисать.

– Был и другой способ… избежать огласки. – Элизабет устало взглянула на Джонатана снизу вверх. Об этом они еще не говорили. И не стоило бы: но сейчас ей было все равно.

– Не смей рассуждать об убийстве моего сына! – В серых глазах Джонатана сверкнула настоящая ярость; но мгновением позже он постарался взять себя в руки. – Нашего сына, Бет. Я люблю тебя, и его… Вас обоих.

Отчего-то он был уверен, что она носит именно сына, хотя ей больше хотелось дочку.

– Парень должен появиться на свет здоровым и прожить хорошую жизнь, – продолжал Джонатан, – а не прятаться по углам, как крысеныш. Ну же, соберись! Это место, и это твое состояние… Просто оно плохо влияет на тебя, вот и все. Поэтому ты говоришь чушь.

– Поэтому теперь нас ждет загробное царство… – Элизабет скривила губы в горькой усмешке. – Эвридика и Орфей! Ты не мог придумать ничего поумнее?

– А ты не могла придумать ничего поумнее, чем дарить драгоценности какой-то рыбачке? – Он порывисто схватил ее за руку, на которой недоставало кольца. – Думала, я не замечу? А о будущем ты думала? Где бы мы ни оказались, готов поспорить, там нужны будут деньги.

– Мы съели у бедняков последнюю еду, – сказала Элизабет. – Возможно, я утратила разум, но когда ты потерял совесть, Джо?

– Когда застрелил твоего мужа, и ничуть не жалею об этом. – Джонатан сплюнул под ноги. – Вставай. Надо найти Йенса до того, как снова испортится погода.

Он выпустил ее руку и пошел вперед. Не оглядываясь.

Элизабет заставила себя встать и побрела следом.

– Я тоже люблю тебя, Джо, – прошептала она. Не для него – для себя: чтобы не забыть. – Все еще люблю…

Ей очень хотелось так думать. Море внизу яростно бросалось на скалы.

Йенс поджидал их, сидя на крыльце добротного каменного дома. С вершины холма он казался маленьким, а хозяин и вовсе выглядел муравьем, но, в действительности, даже сидя он был ростом почти вровень с Джонатаном. Элизабет захотелось развернуться и убежать; но она не могла: это было бы нечестно.

– Боги завещали людям, что убийца умирает вместе с убитым, – сказал Йенс, без тени страха взглянув на Джонатана. У морехода были седые волосы, выбивавшиеся из-под линялого черного платка, ярко-голубые глаза, густая борода и огромные кулаки, но, кроме них, никакого оружия. – Сколько раз ты умер, чтобы добраться сюда?

– Боги или люди – для меня нет разницы, – сказал Джонатан и направил револьвер Йенсу в лицо. – Они живут в лучшем мире, где еще не забыли, как строить такие быстроходные и крепкие лодки, как твоя, как делать хорошие лекарства и дальнобойные ружья. Возможно, мы и наш разрушенный мир не нужны тем, кто за море, но вдруг они просто испытывают нас? Плевать. Мне, моей жене и моему будущему сыну нельзя оставаться здесь: нам необходим новый дом, и я найду его – с твоей помощью или без.

– Я не отказывался помогать, – сказал Йенс. – Без меня вы налетите на мины еще до выхода из бухты. Даже у местных рыбаков и солдат нет ни шанса, а ты пришел издалека… Кем ты был до того, как стал убийцей?

Джонатан вздрогнул, пошатнулся – словно ему дали пощечину.

– Я был музыкантом. – Он медленно опустил револьвер. – И надеюсь когда-нибудь снова стать музыкантом. Мы сможем отблагодарить тебя за помощь: у Элизабет есть драгоценности, а у меня осталось немного золота.

Йенс покачал головой:

– Идите в дом. Отдохните и погрейтесь. Мне нужно заправить катер.

Он встал во весь огромный рост и распахнул дверь.

– Спасибо, – пробормотал Джонатан. – Моей жене в ее положении… необходим отдых.

– Подождите в доме, – повторил Йенс. – Я дам вам еды.

Элизабет, тяжело опираясь на плечо Джонатана, поднялась на крыльцо.

Изнутри дом выглядел еще больше, чем снаружи – однако в нем было тепло. Элизабет без сил опустилась на расстеленную на полу медвежью шкуру; такая же шкура висела напротив, на стене. В остальном, обстановка была почти столь же скудная, сколь и в доме рыбака – если не считать старинных механических часов над дверью, огромного письменного стола и шкафа с книгами; те названия, что Элизабет смогла прочесть, были ей совершенно незнакомы.

– Не понимаю: уметь читать, и даже писать за столом – но пренебрегать кроватью. – Джонатан, осмотрев обстановку, нахмурился. – Не понимаю...

– Может, ему просто так нравится, – сказала Элизабет. За время, проведенное в бегах, она почти забыла, каково это – спать в своей, мягкой кровати. – Что такое «Структурные особенности реактора»?

– Не знаю. – Джонатан сел рядом. – Что-то из старого мира. Или из мира за морем, если они не одно и то же. Прости, что накричал на тебя там, наверху.

– Ничего, – соврала Элизабет. – Я не обиделась.

Хозяин принес две жестяных банки с подогретым мясом: оно уступало подкопченной вырезке или поросенку на вертеле, но после дюжины дней, прожитых впроголодь, казалось невероятно вкусным.

– Хорошо, что буря прошла вчера, – сказал он. – Пока отдыхайте. Скоро отправимся.

***

Отплыли на закате. Мотор на корме катера гудел, вращая два больших винта. Берег быстро удалялся.

– Я видел такие механизмы только сломанными, – сказал Джонатан. – Умельцам удавалось подобрать детали взамен утраченных, но этого хватало ненадолго.

– Нужно было не копаться в рухляди, а вытачивать новые. – Йенс искоса взглянул на него. – Тогда бы, может, что и вышло путное.

Сначала Элизабет смотрела вперед, в пугающую безвестность моря, подсвеченную сквозь плотные облака красноватыми лучами заходящего солнца; потом стала смотреть на исчезающий берег с тонкой ниточкой огней рыбацкой деревни. В Грозовой бухте было много места и мало людей; они ежедневно боролись за право на жизнь с природой, но не между собой. Возможно, подумала Элизабет, города стоило бы строить хотя бы немного более просторными. Тогда не пришлось бы придумывать законы, которые запрещают любить и вынуждают убивать зачатых в любви детей. Или убивать нелюбимых мужей и бежать… На свое несчастье, муж Элизабет был бесплоден и знал об этом, но знание не умаляло его гнева и ревности. Потому они с Джонатаном сделали выбор. Единственный верный выбор. Но скольких чужих сыновей они убили, защищаясь от преследователей, и как после этого имели дерзость надеяться на доброту Небес к своему ребенку?

Йенс-мореход зажег фонарь на носу и прикрепил рядом маленький черные ящичек, издававший едва слышимый – как жужжание комара – звук.

– Это отпугнет кракенов, – пояснил морехов, без труда перекрикивая ветер.

– А мины? – спросила Элизабет. – Они ведь неживые.

– Мины я могу обнаружить сам, – сказал он и постучал себя по виску. – У меня почти такая же коробочка в голове. Специально для этого.

Не похоже было, чтобы он шутил.

Бухта осталась позади; в открытом море волны стали больше. Они не доставали до высоких бортов, но катер то взбирался на гребни, то ухал вниз, и с каждым его движением желудок подскакивал к горлу; Элизабет старалась глубоко дышать, чтобы сдерживать тошноту.

Джонатану приходилось гораздо хуже.

– Ублюдок, ты нас отравил! – Он выхватил револьвер, но не сумел даже направить на Йенса, согнувшись над бортом в новом приступе мучительной рвоты. – Проклятый ублюдок…

– Он ни при чем, Джо, – поспешно сказала Элизабет. – Это называется «морская болезнь». Она из-за качки. Когда я была маленькой, то отец иногда катал меня на лодке по озеру. Оно не такое большое, как море, но там тоже бывали волны в ветряную погоду… Попробуй прилечь – станет немного легче.

– Надеюсь, ты права. Небеса, за что нам все это… – Он, прижимая ладонь к животу, сполз по борту на палубу. – Все люди грешны, но почему одним всегда достается больше невзгод, чем другим?

– Ты сам говорил: мир был разрушен, и до сих пор не смог оправиться. – Элизабет осторожно забрала у него револьвер. – Но однажды все станет иначе. Поднимайся, я помогу…

В палубной надстройке, укрытой от ветра плотным полотном, было что-то вроде постели из шкур и запасной одежды. Последние лучи солнца погасли; мир погрузился во мрак – только фонарь на носу катера слабо освещал путь.

Элизабет лежала рядом с Джонатаном, сжимая его холодную и мокрую от выступившего пота ладонь, и старалась ни о чем не думать; но мысли против воли возвращались назад, в навсегда ушедшие времена.

– Йенс, за морем правда можно встретить мертвых? – спросила она. – Отца, мать… Боюсь, они будут мной недовольны; но я все равно хотела бы их увидеть.

Темная фигура морехода на носу катера оставалась неподвижна. Мореход не расслышал – или не предпочел промолчать.

Измученный морской болезнью Джонатан под утро забылся беспокойным сном; сумела задремать и Элизабет.

Разбудил ее мощный толчок – катер ударился обо что-то бортом – и наступившая следом тишина. Мотор не работал.

– Что?.. – пробормотала Элизабет.

– Мы на месте, – донесся снаружи голос Йенса.

Джонатан, бледный, но уже твердо стоящий на ногах, выбрался на палубу.

– Что это такое?! – От ярости в его голосе мог бы вспухнуть пожар. – Мореход, будь ты проклят! Что это значит?!

Элизабет, потирая глаза, тоже вышла на палубу – и охнула. Катер прижимался к ржавому борту другого, гораздо большего корабля. А земли нигде не было, ни рядом, ни даже на горизонте.

– Этот сухогруз крепко сел на мель вскоре после того, как началась война, – сказал Йенс. – Я нашел его, пробрался в незатопленный трюм и иногда привозил отсюда консервы в подарок детям. Но еды тут еще достаточно, чтобы протянуть полгода или больше. А потом научитесь ловить рыбу и птиц… Про катер можете забыть: ради вашей же безопасности я испортил мотор и слил топливо. Он больше никуда не поплывет.

– Почему?.. – прошептала Элизабет. – Ты же сказал…

– Я сказал, что не отказываюсь помочь; и я помог, – спокойно произнес Йенс. – Нет никакого «мира за морем». Там все рухнуло в одночасье: остался мертвый камень и ядовитая пыль.

– Нет… Нет! – выкрикнул Джонатан, тщетно шаря у себя по бокам.

– Ищешь это? – Йенс с усмешкой вытащил из-за пазухи револьвер. – Выстрел – слишком простое решение. Простите великодушно, но сегодня я выбрал его для себя. А вы… Постарайтесь выжить. Вам был нужен дом? Вот он – ваш дом. В катере есть веревочная лестница на крюках: используйте ее, чтобы перелезть на корабль.

С этими словами Йенс-мореход широко улыбнулся, откинулся спиной на борт и выстрелил себе в рот.

Тело – а с ним и драгоценный револьвер – с громким плеском рухнуло в воду. Волны окрасились алым.

– Боги, – прошептала Элизабет. – Великие боги, будьте милосердны к нему и к нам… Это тюрьма среди воды. Наша тюрьма и могила.

Джонатан сжимал и разжимал кулаки; молча он смотрел на старый корабль, не желая верить глазам, но не в силах отвести взгляда. Если бы он мог, то убил бы морехода еще раз. Своим последним выстрелом Йенс оставил им жизнь – но отнял всякую надежду на будущее, о котором они мечтали; даже надежду на легкую, достойную цивилизованного человека смерть.

Особая, изощренная жестокость того, кто сам утратил надежду и давно искал повод поставить точку…

Но Джонатану не хотелось проигрывать полубезумному мореходу. Над морем медленно вставало Солнце.

Элизабет опустилась на палубу и заплакала.

– Пусть так: тюрьма. Но мы живы. – Джонатан присел рядом и обнял ее за плечи. Голос его неожиданно стал совсем спокоен. – И мы выживем. Пусть здесь ничего нет… Назло этому негодяю, который убил себя, насмехаясь над нами - мы выживем! Посмотри на это иначе: здесь тебе не придется больше прятаться. Не придется убивать. Я боялся, Бет… Больше всего я боялся, что на другом берегу продолжится то же, что и раньше. А к этой искореженной груде металла можно как-нибудь привыкнуть. Мы справимся, я обещаю.

– Я люблю тебя, Джо. – Элизабет попыталась утереть глаза, но лишь размазала слезы по щекам. – Конечно, справимся. Ради нас, ради сына… Как будто у нас есть выбор!

***

-… и тьма над Бездною, и Божий Дух носился над волнами… – говорил мягкий женский голос. – Ты знаешь, что пуля чуть не повредила ретранслятор? Уверена, ты знаешь. Мы еле уловили твой сигнал над морем, Ян, и сумели считать воспоминания едва ли не чудом. В следующий раз чуда может не произойти.

«Прекрати, Рита, – подумал Ян. Мысль цепочкой электрических сигналов достигла экрана-уловителя и выстроилась на мониторе в слова. – Тот, к кому ты обращаешься, мертв. У меня его генетический материал и его память, но я – не он. Ян умер и стал Йенсом. Йенс из Грозовой Бухты умер, да здравствует Йенс!».

– Не умничай, – голос Риты транслировался в капсулу, где десятый по счету клон Яна Неймута с обновленной памятью проходил сложную операцию восстановления после десятилетия, проведенного в криокамере.

Сейчас он был как младенец в материнской утробе, посреди небольшого, но невероятно сложного и запутанного мира Базы, воспоминания о котором блекли с каждой перезаписью. От Грозовой бухты Яна-Йенса отделяли сотни морских миль, населенных подводными чудищами. И несколько застрявших на отмелях судов.

– Я знаю, что ты сделал, – сказала Рита. – Но не понимаю, чего ты хотел добиться: защитить наш периметр от наглецов с примитивным огнестрельным оружием? Или защитить этих наглецов от нас? Но мы никого не убиваем, а там их шансы невелики.

«Прошлый я помог им так, как сумел. Отнял надежду, но дал шанс жить, не оглядываясь на прошлое: шанс, которого не было у него самого. Просто… слишком много в его теле накопилось усталости. И он решил уступить место следующему себе, как делал и раньше. То есть, мне. – Ян попытался улыбнуться, но губы не слушались. – Прошлый я всегда помогал и тебе – так, как умел. Это мое кредо. Когда-то я хотел помочь детям Торвэна-рыбака и вернуть им того, кого они называли бы отцом – но мне здесь отказали и в лечении Торвэна, и в клонировании… Автоматика Базы посчитала, что он недостаточно хорош. И все же мое кредо не изменилось».

Он умолчал о том, что в последние мгновения – в которые Йенс-мореход не мог знать, заденет ли пуля чип – мир вновь стал для него ярок и объемен. И о том, сколь много эта эмоциональная волна, полная запоздалого страха перед окончательной гибелью и восхищения чудом разумной жизни, значила для нового Яна-Йенса, которому нужно было найти в себе силы жить дальше.

Жить по-настоящему – и умереть по-настоящему, если ноша станет слишком тяжела и настанет пора передать ее следующему Йенсу.

– Почти все мореходы давно выбрали Рай. Возможно, пора и тебе? – печально спросила Рита.

«Но ты здесь. И некоторые другие еще здесь, хотя во всем полагаются на автоматику и больше не покидают Базу, – возразил Ян. – Вы стали не похожи сами на себя, потеряли способность меняться. Но мне нравится думать, что это всего лишь… временная ментальная криозаморозка. Вчера я выбрал смерть – чтобы сегодня выбрать жизнь».

В бесконечно далеком прошлом он был инженером-конструктором, после войны – стал практиком-антропологом, «мореходом»; человеком, безусловно, ценным для поддержания Базы и сохранения культуры – и поэтому искусственный интеллект Базы выращивал его клонов уже два века. Раньше на пустынный остров, почти все пространство которого занимала База, стекалось множество данных из внешнего мира. Но теперь ручеек почти иссяк, а сама База опустела: большинство «мореходов» и сотрудников отказались от физических тел и ушли в виртуальный Рай, устав от жизни на руинах и от самих себя.

В Раю – в «Саду Больших Камней» – по одному лишь желанию поднимались из земли горы, покрывались зеленью мертвые леса, расстилались моря и озера. В уютных усадьбах вдоль покатых речных берегов велись бесконечные беседы о прошлом. Огонь грел, но не обжигал, сладкое вино не вызывало похмелья, но не пьянило…

Устал и Ян – однако, недостаточно, чтобы довольствоваться фальшивкой. Он много раз умирал, и каждый раз – по-настоящему, но его новое тело поднималось из капсулы с новыми силами, и он вновь и вновь выбирал борьбу. В разрушенном мире стало не за что бороться, кроме жизни – поэтому он боролся против: против смирения и стагнации, против дикости и жестокости – против всего, что считал неправильным.

До войны База была одной из многих научных станций, где собирали, преумножали и хранили знания. Она оставалась хранилищем и теперь – но нить-пуповина, связующая ее с реальностью, становилась все тоньше. И все же База, единственная из многих, уцелела. Возможно ли, что то была случайность - или неизвестный наводчик вручную откорректировал координаты, направив ракеты в море? Разрушая прошлое, дал шанс…

«Но если все так продолжится, однажды мир все равно уничтожит Базу руками своих детей. – Ян пытался разглядеть лицо Риты через толщу раствора. – Или она так и сгинет в забвении под обломками старого мира. Но я не хочу этого».

– Никто не хочет, – сказала Рита, невидимая за питательной жидкостью и бронированным стеклом. – Если тот берег породит новую культуру и общество, достойную хотя бы их – и нашего – прошлого… Ты знаешь, я буду рада. Но пока оно породило только тебя, Ян-Йенс, Харон с сумой почтальона. И ты вновь вернешься в Грозовую бухту?

Спроектированные искусственным интеллектом, одинаковые – до тысячной доли миллиметра – коридоры Базы можно было выкрасить в любой цвет; но среди сотен тысяч серых камней на побережье Грозовой бухты не сыскалось бы двух одинаковых.

«Обязательно вернусь. – Ян все-таки сумел приподнять уголки губ. – Дети ждут писем и подарков. А ты ждешь меня здесь, хотя я уже давно не тот, кем был раньше: и я благодарен тебе за это».

– Я прикажу подготовить катер. – По голосу Риты невозможно было понять, довольна она или огорчена его словами его. – Что-нибудь еще?

«Давай со мной. – Он посмотрел на расплывающееся пятно за стеклом, бывшее ее лицом. – Хотя бы на короткую прогулку».

– Нет. – Рита отступила от капсулы. – Ладно, увидимся…

Ян с удовлетворением закрыл глаза. Память предшественника подсказывала ему, что на этот раз Рита раздумывала почти на секунду дольше, прежде чем отказаться.

По берегу Грозовой бухты шла женщина в залатанном платье и с осунувшимся лицом; но шаги ее были легки. Ей казалось, она наконец-то проснулась.

Новая «игрушка» сделала ее дочь счастливой, хотя бы на одно утро – и она не стала забирать кольцо: еще оставалась монета, тайком от спутницы «оброненная» чужаком под стол. Этой монеты должно было хватить, чтобы подлатать лодку, купить новые снасти, мяса про запас и гостинцев. Больше никогда – никогда, пообещала себе женщина – их с Торвэном дети не будут голодать, пока это в ее силах.

Над рыбацкой деревней с криком пронеслась журавлиная стая. Хаген, рубивший за домом дрова, проводил их взглядом.

Семилетняя Миса смотрела на серое небо сквозь голубой сапфир и улыбалась.

(с) Екатерина Годвер aka Ink Visitor,

сентябрь 2020