Да здравствует главный инквизитор!

Глава 1

— Магия! Что есть магия в самой сути своей. Поклонение силам дьявольским! Колдовство! Кое лживостью своей, распутством, вседозволенностью ввергают души человеческие в преисподнюю. Они, эти грязные нелюди, эти нечестивцы, что колдунами себя зовут, смеют утверждать, что магия — тьфу! — на единой ступени с верой нашей стоит! За богохульство, за гордыню, за обман истинно верующих, гореть нечистым в пламени очищающем!

Рев обезумевшей толпы слился с экзальтированным воплем епископа. Кто бы мог подумать, что служители церкви однажды будут жечь на костре верных псов инквизиции. Но смотрите-ка, на месте обвиняемого стоит бывший палач и орет от боли, пока жадные языки пламени яростно слизывают его кожу.

— Бойтесь Бога и воздавайте хвалу ему, ибо приближается час суда его!

Маленький огонек зажегся над трубкой и по темному закутку поплыл сладковатый запах табака. Мария мучилась от головных болей, а доктор, в одну из прошлых встреч, сказал ей: «Мария, кури табак. Он лечит от тридцати шести болезней. Тридцати шести, Мария!». Вот она и курит. Головная боль немного утихает, но не уходит. Табак отличный, просто крики родного брата, жарящегося на костре святой инквизиции, что долетают до конца площади и проникают в самые темные закоулки Леона, пожалуй, не сопутствуют устранению досадной мигрени.

— Сраный церковный фанатик, — сплевывает Мария, пыхтя трубкой. Сейчас ей плевать, что в такие моменты она похожа на жителя трущоб и мало в этом изящества. Она нервно поправляет перевязь с оружием и стряхивает невидимые пылинки с формы инквизитора, не замечая, как маленькая слезинка скатывается по щеке.

***

Мягкие сапоги из добротной кожи еле слышно ступали по каменному полу, отбивая слабый ритм каблуками. Этот звук вторил тихим стонам и звону кандалов, в которые были закованы узники подземелья под церковью Святой Марии в Леоне. Пахло испражнениями, мочой и сыростью. Мария внутренне содрогнулась, но выражение лица ее осталось совершенно невозмутимым. Она продолжала идти так, словно прогуливалась по тюрьмам каждый день, и ничто не могло ее боле удивить или же смутить. Когда ты дочь главного инквизитора сеньора де Флорес, то вряд ли хоть что-то может поколебать твою уверенность.

Железный ключ с лязгом провернулся в несмазанном замке, со скрипом распахнулась дверь, и Мария, не сделав и шага внутрь, еще на пороге ощутила запах немытого тела и крови. Помнится, когда она попала в допросную впервые, ее вывернуло наизнанку, так сильно смрад наполнял помещение. Девушка еле уловимо хмыкнула, веселые были времена.

— Сюда, сеньорита, прошу, — елейно промолвил согбенный старик в рясе, поводя рукой в сторону одиночной камеры, что находилась рядом с отхожим местом. — Здесь нечестивец обретается. Вы уж посуровей с ним, говорят, мерзавец…

— Можешь идти, я разберусь, — перебила его Мария, взмахивая рукой перед носом старика. Холод подземелий не шел ни в какое сравнение с холодом ее голоса.

Сухие старческие губы оскорбленно поджались. Что-то пробормотав себе под нос, гадкий старикашка пошаркал обратно, оглядываясь каждые три шага. Девушка знала, что перебивать кого бы то ни было грубо и недостойно воспитанной сеньориты, но она не потерпит оскорблений в сторону друга. Даже, если он оказался предателем.

Рамон сидел на пыточном кресле, закованный по рукам и ногам. Его подбородок покоился на груди, он был без сознания, дыхание вырывалось из легких тяжело и с хрипом. Конечности мужчины дергались, будто по ним проходились палкой, а с потрескавшихся губ то и дело срывался короткий то ли стон, то ли скулеж.

— Просыпайся! — ведро ледяной воды на голову ускорило процесс пробуждения, и бывший хозяин харчевни Жаренный хряк вздрогнул, пошевелился, громко застонал от боли в каждой косточке и медленно поднял голову. Веки, до того сомкнутые, затрепетали и открылись, свет факела резанул по глазам, руки попытались метнуться к лицу, чтобы закрыться, спрятаться от ненавистного света. Осознав, что ничего не выходит, Рамон обмяк в кресле, прошелестев:

— Уходи.

— Не раньше, чем ты расскажешь мне, где обитают твои друзья. Ну, знаешь, те, которые занимаются колдовством, что запрещено Святой Церковью и карается по закону, — Мария убрала факел от лица мужчины и вставила его в держатель на стене.

Рамон хрипло рассмеялся и тут же закашлялся. Он сплюнул кровью в сторону и оскалился.

— Твое чувство юмора всегда было хуже, чем у Михаэля. Наверное, поэтому именно ты стала верной шавкой своего сумасшедшего отца, а твой брат героем.

— Да-да, и именно поэтому мой брат сегодня утром сгорел на костре, а ты третьи сутки терпишь пытки. Все из-за хорошего чувства юмора.

Мария рассеяно обвела помещение взглядом и подошла к столу, где были педантично разложены инструменты. Ее пальцы пробежались легким движением, словно крылья бабочки, по предметам пыток и остановились на одном из любимых.

— Знаешь, что это, Рамон? — Девушка покрутила в руках что-то напоминающее вилку, но двухконечную и бо́льшего размера.

Мужчина сглотнул, но тут же усмехнулся и коротко дернул плечами.

— Не знаю, mi querida*, по всей видимости твои вилы, которые ты пользуешь в аду.

— Угадал! — воскликнула Мария и зашла за спину мужчине. Из-за того, что он перестал ее видеть, Рамон занервничал, его пальцы на подлокотниках кресла сжались в кулак и тут же разжались от боли из-за вырванных ногтевых пластин. — Это, мой друг, вилы еретика. Ну-ка покажи свою шею.

Мария резко дернула мужчину за волосы, откидывая голову назад, и плотно приложила вилы к горлу, так чтобы один конец вил упирался в подбородок, а другой колол грудь. Закрепив ремни как следует, чтобы вилы держались, она отошла и вновь появилась в поле зрения Рамона. Разве что теперь ему приходилось смотреть на нее скосив глаза, так как голова его оставалась высоко задрана. Как только он пытался опустить подбородок вниз, вилы вонзались ему в тело с двух сторон. По шее и груди потекли тонкие струйки крови.

— Ну-ну, аккуратней, Рамон, ты же не хочешь проткнуть себя насквозь. К слову, говорить тебе тоже надо аккуратней, не то будет больно. Впрочем, о чем это я, мне надо, чтобы тебе было больно, Рамон. Так же больно, как было мне, когда я смотрела, как горит мой брат за ваши идеи. Идеи, которые никогда не воплотятся. Знаешь почему, Рамон? Твои революционеры, которые бьются за иллюзорный мир, где маги живут свободно среди людей. Этого ведь никогда не будет. Страх он не исчезает по желанию, он может скрыться за маской, но продолжит сидеть в сердце каждого, кому колдовство не доступно. Люди ненавидят тех, кто не похож на них, а когда они что-то ненавидят, то стремятся уничтожить это что-то. Мой брат погиб просто так и за его смерть мне ответит каждый из вас, жалких колдунишек. Мой высокопоставленный отец желает знать, где осела остальная часть магов и ты мне расскажешь, иначе…

Последнее слово Мария прорычала, схватила мужчину за затылок и потянула голову вниз, буквально насаживая подбородок на вилы, протыкая его как можно больней. Рамон закричал, из его глаз брызнули слезы, он попытался сопротивляться, но сделал только хуже, буквально раздирая кожу вилами.

— Лукас! Лукас жив! Хватит!

Девушка резко отпустила его голову и отошла на два шага. Она тяжело дышала и разъяренно смотрела на того, кого когда-то называла другом. Рыдая, Рамон поднял дрожащий подбородок, стараясь уменьшить боль от впившихся в кожу вил. Его трясло как в лихорадке, губы дрожали, а из уголков стекала слюна, тонкой нитью спускаясь по шее, она смешивалась с кровью и устремлялась вниз.

— Что ты сказал?

— Лукас, — повторно прошептал Рамон. — Михаэль нашел его. Мальчишка живой и здоровый. Ты найдешь его к югу от старой мельницы. Заброшенный дом, тот, что принадлежал вашей матери.

Мария приблизилась к Рамону и нависла над ним, внимательно вглядываясь в его глаза.

— Если ты обманул меня, я вернусь, и тогда ты сам попросишь пытать тебя именно вилами, потому что даже они покажутся тебе раем.

— Гореть тебе в аду, тварь!

Рамон рявкнул ей это в лицо и внезапно, вывернув руки из зажимов кресла, буквально сдирая при этом с них кожу, схватил ее за запястья, прожигая ткань формы, опаляя нежную кожу. Мария закричала от неожиданности, но в тот же миг рванула Рамона на себя и резко оттолкнула. От этих действий голова мужчины сначала мотнулась назад, а после глубоко насадилась на вилы, одновременно с этим другой конец вил проткнул мужчине грудь. Рамон обмяк в кресле, несколько раз дернулся и застыл, невидяще глядя в пол.

Девушка стремительно вышла из допросной, встряхивая руками и шипя от боли. Захлопнув за собой дверь, она окликнула надсмотрщика и, не дожидаясь его появления, двинулась к выходу. Старик, не смотря на свой преклонный возраст, лихо догнал ее уже у самых дверей в город.

— Он будет недоволен, сеньорита! Я очень надеюсь, что вы добыли нужные сведения, иначе…

— Добыла! — рявкнула она на надоедливого старикашку. Кожу рук пекло, глаза слезились, а в голове царил настоящий хаос. — Иди и убери все. Дону Раулю я доложу сама.

Старик весь аж затрясся от негодования.

— Э, нет! Скажут по моему недосмотру маг не дожил, завернете эдак, а мне чего потом делать?

— Не скажут, — отрезала Мария и уже спокойней повторила: — Не скажут. Я доложу сама и признаюсь в собственной оплошности. Сведения есть и это главное. Показательная казнь не была так уж необходима для него. Иди.

Кое-как отделавшись от надсмотрщика, Мария отправилась для начала к лекарю, а уж после к отцу. В свете новой открывшейся информации, желания дона Рауля отходили на второй план. Сейчас важнее все обдумать. Неужели Лукас жив?

Палки для фехтования были намного интересней, чем деревянные мечи, сделанные на заказ для детей самого́ главного инквизитора. И не то чтобы они не нравились Марии и Михаэлю, но это было так скучно. Особенно при этом не нравилось им то самое выражение на лице отца, которое девочка не любила больше всего. «Будто шагнул, но увидел под ногой лошадиные какашки», — говорила она. Так вот деревянные мечи на заказ были скучны для восьмилетней Марии и двенадцатилетнего Михаэля, как и уже помытые и порезанные фрукты, уложенные на красивой тарелке из особого сервиза, — есть с кустов и деревьев веселей. Как и дети таких же высокопоставленных друзей родителей, — дети слуг забавней, они знают, как правильно ткнуть палкой в муравейник, чтобы муравьи остались на деревяшке, когда вытаскиваешь палку из кучи. И если Михаэлю прощались подобные развлечения, то вечная спутница Марии в лице дуэньи не давала забыть девочке о статусе, визгливо повторяя: «Не пристало юной сеньорите гоняться с мальчишками по двору как какому-то дикому животному!».

Но сейчас рядом не было дуэньи и не было отца с его жутким выражением лица. Зато были палки, шершавые и грязные от пыли, они бились друг об друга под радостные выкрики детей:

— Тебе не уйти от возмездия, жалкий колдун! Великий инквизитор покарает тебя и казнит во славу церкви и веры нашей! — вопил Михаэль, активно наступая на сестру и периодически поддавая ей по заднице.

— Это не честно! — взвизгнула Мария, когда палка случайно попала ей по пальцам, выбивая ее оружие. — Ты же знаешь, что я слабей тебя и пользуешься этим, постоянно играя инквизитора!

— Ну, конечно, глупая, ведь инквизиция всегда побеждает!

Михаэль задиристо ткнул палкой в живот сестре и вскрикнув: «Вот и смерть твоя!», убежал в сторону дома. Мария обиженно завопила и побежала следом, разом забыв и про любимую палку, которую заботливо каждый раз прятала под деревом, чтобы ни отец, ни слуги не нашли, и про ненавистную роль мага.

Она догнала Михаэля в саду поместья, он стоял и хмуро отряхивал одежду под неусыпным взором дуэньи, что в нетерпении стучала носком туфли по земле. Увидев Марию, она всплеснула руками и возмущенно запричитала о нравах глупых детей и неспособности оставаться опрятными. Приведя обоих в пристойный вид, она сжала ладошки толстыми, похожими на щупальца осьминога, пальцами. Каждый раз Мария украдкой рассматривала при случае ладони дуэньи в надежде разглядеть там присоски, так сильно она сжимала девочке руку.

К дому они подошли словно узники, ведомые своим тюремщиком, то есть смотря себе под ноги и шаркая ногами, будто пытаясь задержать миг казни. И вот дуэнья набирает воздух в легкие и готова уже прокричать «Дон Рауль!», но тут же прерывается на судорожный выдох.

— О, Святая Дева Мария! Сеньор Лукас!

Дети как по команде вскинули головы и взглянули туда, куда уставилась дуэнья. Их сердца застучали так быстро, будто маленькие молотки, которые стремятся пробить себе путь из груди. Их двухгодовалый брат стоял в окне, держась хрупкими пальчиками за раму, один Бог знает, как он забрался туда. И пусть этаж был только второй, но разве маленькому ребенку много надо, чтобы покалечиться. Но где мать с отцом?!

Мария с Михаэлем, не сговариваясь, оба бросились к нему, то ли в надежде поймать, то ли толком не понимая, что делают, главное двигаться, а не стоять столбом как чертова дуэнья.

— Лукас, стой! — успела крикнуть Мария, когда ребенок, увидев бегущих к нему брата с сестрой, весело засмеялся, дернулся вперед, к ним и, не сумев как следует ухватиться пальчиками за окно, рухнул вниз истошно вскрикнув.

Он остановился у самой земли, зависнув над ней, растопырив ноги и руки, и вопя от страха. Отец с матерью выбежали из дома и застыли, глядя как малыш плавно опустился на землю, продолжая плакать и суча кулачками.

— Ты родила мне мага! — выплюнул дон Рауль, в ужасе глядя на красного от плача сына и переводя взгляд полный ярости на сжавшуюся жену. — А мой ли он сын, Анхела? Чей это выродок?!

Отец наотмашь ударил мать, и та упала на землю, прижав к щеке ладонь.

— Рауль, он твой сын, не губи его!

Женщина отползла от разъяренного мужчины и бросилась в сторону двухгодовалого ребенка. Она схватила его на руки и принялась укачивать, что-то успокаивающе нашептывая.

Мария ощутила толчок брата в плечо и будто вышла из забытья, звуки обрушились на нее, и она встряхнула головой, словно избавляясь от мешка, который ей надели на голову. Все происходило так быстро, что она, будучи еще сама ребенком не могла понять, как стремительно привычная жизнь катится вниз по склону.

— Не смей приближаться к дьявольскому отродью! — рявкнул отец на Михаэля, когда тот сделал шаг к младшему брату и матери.

— Но отец…

— Уведи их, — кивнул дон Рауль дуэнье и вновь повернулся к жене, преодолевая расстояние между ними несколькими широкими шагами и наклоняясь, чтобы выхватить у нее из рук Лукаса.

— Отдай, ему место на суде божьем.

Мать кричала, как безумная, хватаясь за Лукаса из последних сил и умоляя мужа не забирать его у нее.

Мария почувствовала, как ее потянули в сторону, но тут же вывернулась из хватки.

— Мама… — прошептала она, но после еще раз, уже громче, повторила: — Мама!

— Я сказал, уведи их!

— Да, дон.

Как не пытались сопротивляться Мария и Михаэль, их увели, на помощь дуэнье подоспело несколько слуг, и сопротивление стало невозможным.

Позже, когда все улеглось и слуги перестали бегать по коридорам, Мария пробралась в комнату мамы, но дверь была заперта. Утром оттуда вышли две служанки, неся в руках сумки, а лакеи тащили громадные сундуки. В комнате Лукаса она маму тоже не нашла, как и самого младшего брата. Она так же не нашла старую дуэнью, что всегда неотрывно следовала за ней. Спустя пару дней к ней была приставлена новая. Слуги молчали, а к отцу Мария не подошла, после того как Михаэля принесли избитого в комнату и послали за лекарем.

Мария больше никогда и ни о чем не спрашивала отца.

— Мне казалось я не давал тебе позволения убивать пленника. Насколько помнится, твоя задача была допросить, узнать где находятся остальные маги и оставить его живым. Но что я вижу, еще не прошло и полдня, а у меня несостоявшаяся казнь, мертвый маг и ноль ценных сведений. Я ничего не упустил?

В детстве она представляла, что внутри кабинета отца находится что-то невероятное, что-то, что отец прячет от всех, чтобы никто не украл. Но на деле там не было ничего стоящего внимания, разве что устав святой инквизиции, лежащий на специальном постаменте, как вечное напоминание о клятве данной главным инквизитором Богу — стоять на страже Равновесия. В остальном: рабочий стол, кресло и жесткие стулья для посетителей, чтобы они не выказывали невежества своего и не засиживались в гостях. Впрочем, Мария еще не знала ни одного человека, который хотел бы задержаться у ее отца.

— Он оказал сопротивление, это был нечастный случай, — ровно проговорила Мария. Руки, не смотря на старания лекаря, болели и она тратила все силы, чтобы отец не заметил отблесков боли на ее лице. — К тому же, Рамон ничего не рассказал бы. Разделай мы его на кусочки, прижги каждый сантиметр кожи, но он и слова не проронил бы об убежище магов.

— Рамон значит, — протянул отец. — Напомни-ка мне, как часто ты захаживала в его харчевню с Михаэлем?

Мария знала этот тон, он не сулил ничего хорошего. Отец сделал стойку и теперь вцепится в нее как собака в хороший кус мяса.

— Я доверяла Михаэлю с учетом того, что он был вашим наследником и следующим главным инквизитором.

— Дерзость тебе не к лицу, — дон Рауль грохнул кулаком по столу так сильно, что маленькая статуэтка льва подскочила и упала на пол. — Или думаешь, что теперь, когда у меня нет сына, ты станешь моей наследницей? Получишь право говорить, что вздумается и когда вздумается? Можешь не мечтать, Михаэль был талантливым инквизитором, жаль, что оказался предателем. Ты же…

— Где Лукас?

О как она мечтала задать этот вопрос. Еще будучи восьмилетней девочкой, она лелеяла этот вопрос каждый день, просыпаясь утром и ложась спать вечером. Она хранила его в сердце как драгоценности в шкатулке, иногда доставая и любуясь, но не решаясь надеть. Не ко времени. Но сейчас…

Отец откинулся в кресле и сцепил руки в замок, уложив локти на подлокотники. От резкого движения кресло возмущенно скрипнуло. В воцарившейся тишине этот скрип прозвучал как крик о помощи. Ее крик.

— Я не желаю слышать это имя из твоих или же из чьих-либо еще уст. Я никого не знал и не знаю с таким именем и запрещаю тебе что-либо говорить по этому поводу. А сейчас попрошу тебя выйти. Задача остается той же, найти убежище магов революционеров, которые долгое время обитали в проклятой харчевне прямо под твоим носом! Иди!

Когда Мария вышла от отца, на Леон опустилась ночь. Она медленно побрела по улице к дому размышляя обо всем, что произошло сегодня. Каблуки мерно стучали по каменной брусчатке, нарушая идеальную тишину. Думала ли она когда-нибудь, что будет смотреть как горит на костре Михаэль? Думала ли она, что будет пытать Рамона? Представляла ли она, что Лукас жив? На первые два вопроса ответ был однозначный — нет. Но третий вопрос был сложен. Она мечтала, чтобы Лукас был живым и мама тоже. Но хотела бы она, чтобы они жили в этом мире… Мария угрюмо огляделась. На улице было пусто и холодно, не смотря на только вступившую в свои права осень. Или это холод внутри нее?

«Господи, помоги и направь мои стопы в нужном направлении»

Мария не жила с отцом в доме, при первой же возможности она убежала из родительского гнезда и сняла комнату в таверне. Попросив слуг натаскать воды в ванную и принести поздний ужин, она вышла на балкон, облокотилась о перила и забила трубку. Выпуская дым, она смотрела на ночной Леон и думала, каким мир бы был, если бы инквизиции не существовало, если бы маги жили бок о бок с людьми и это было бы чем-то обыденным. Ведь есть лекари и их за это никто не казнит, а они отличаются от остальных, ведь терпеть больных – это истинная сила, посильнее всякой магии.

Девушка хмыкнула. Услышь сейчас отец ее мысли или не дай бог епископ, — гореть ей рядом с Михаэлем за подобное богохульство.

«Еретичка», — с каким-то потаенным удовольствием обозвала себя Мария и, сделав еще несколько затяжек, ушла с балкона, не заметив одинокую темную фигуру, что спряталась в переулке напротив, наблюдая за девушкой.

***

Заброшенный дом к югу от старой мельницы, про который говорил Рамон, действительно принадлежал донне Анхеле, точнее ее роду. Но после инцидента с Лукасом, титул у рода был отобран, кого-то арестовали и заточили, а кого-то выгнали из города. Дом, в котором жили ближайшие родные Марии попытались продать, но покупать его никто не захотел, считая проклятым. Так он и остался стоять, постепенно зарастая травой и дичая.

Мария стояла перед резными воротами, покосившимися от времени и не решалась сделать шаг. Если Лукас и правда там, то это изменит все. Она не сможет больше потакать во всем отцу, не сможет быть инквизитором, потому что ей будет кого защищать и не от магов. Восьмилетняя Мария не смогла защитить младшего брата, но прошло двадцать лет, пожалуй, теперь у нее получится, и она вновь не будет одна.

Она не торопилась, медленно бредя по заросшему саду к входной двери, уже понимая, что в доме действительно кто-то есть. Трава примята, на входе в дом видны следы сапог, отпечатанные в пыли, и ощущение взгляда, внимательно следящего за незваной гостьей.

Мария несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, провернула ручку и открыла дверь, смело делая шаг вперед. Ее встретил пустой холл. Некогда богатое и дорогое убранство, сейчас напоминало красивую женщину в прошлом, — красота еще виднеется, но уже погребенная под сеткой морщин и грузом прожитых лет.

— Лукас?

Мария поморщилась. И этот дрогнувший голос принадлежит ей? Инквизитору и палачу Святой Церкви? Наставник бы сейчас со стыда в могилу слёг. Она прочистила горло, прошла чуть дальше и огляделась, где-то скрипнуло, где-то прошуршало, и Мария вытащила шпагу, настороженно прислушиваясь. Может, показалось?

— Лукас, это Мария, твоя сестра, — сказала она уже тверже. — Ты, возможно, не помнишь меня, но мы были семьей, и я любила тебя.

Мысленно девушка фыркнула. Если ее брат купится на подобные банальности, то она разочаруется. Никогда они семьей не были, даже в самые счастливые времена детства, она всегда видела, как холоден к ней отец и как боится сказать ему лишнее слово мать. Но Лукас вряд ли это помнил.

— Я, кажется, приказывал тебе забыть это имя и никогда его не произносить.

Ледяной тон отца пробрался в самое сердце девушки и сжал его в тиски, стало трудно дышать, а рука со шпагой мелко затряслась, отчего Мария впилась в эфес сильней, до побелевших костяшек.

«Надеюсь, Лукас успел уйти, — мелькнуло в ее мыслях, прежде чем отец подошел к ней, вырвал шпагу из рук и отбросил ее в сторону. Неслышные как призраки, люди отца, ступили из разных концов холла и окружили ее, смиряя безразличными взглядами.

— Такая же предательница семьи, как и твои братья, но во много раз бездарней, — дон Рауль буквально выплюнул слова ей в лицо, нацепив свое самое презрительное выражение, которое давно не трогало Марию.

— Вся в тебя, отец.

Слова, заставившие донна побагроветь вылетели сами, едва ли их можно было остановить. Отец замахнулся для удара, но внезапно судорожно вздохнул и покачнулся. Мария хотела сделать шаг к нему, чтобы понять, что происходит, но и сама почувствовала, как ноги отказываются ее держать, а веки тяжелеют. Она попыталась крикнуть, чтобы все выметались из дома, но язык перестал слушаться, он будто разбух во рту и еле ворочался. Еще мгновение и ее сознание поглотила темнота. Последнее, что она увидела, был отец, грузно опадающий на пол.

Очнулась девушка крепко связанная по рукам и ногам, шпага валялась далеко, а перевязь с пистолетами была пуста. Рядом так же сидел отец и гневно сверлил кого-то взглядом. Мария качнула головой, разминая затекшую шею и посмотрела туда, куда был направлен взор дона Рауля. Перед ней стоял молодой парень, он не был похож на нее или отца, а с Михаэлем они вообще были как день и ночь разные, но Мария помнила мать и Лукас был ее копией. Светлые волнистые волосы она помнила еще по тем моментам, когда ей позволяли взять его на руки и покачивать из стороны в сторону. Он смеялся, а она строила ему рожи, наслаждаясь искренним смехом и сияющими голубыми глазами. Глаза ее и Михаэля были черными, такими же черными, как душа их отца. Но сейчас эти глаза не сияли, они смотрели зло и в них горел огонь. Мария уже видела подобный взгляд, он присущ тем, кто жаждет мести.

— Ну надо же, семейство в сборе! — воскликнул Лукас, нервно потирая ладонь об ладонь и облизывая пересохшие губы. — Хотя, погодите-ка, нет Михаэля. Ах да, как я мог забыть, он превратился в головешку.

Его смех напомнил Марии кваканье лягушки, он будто не смеялся, а выдавливал из себя нелепые звуки, опуская подбородок вниз и хватаясь за живот. Картина была настолько мерзкая, что девушку затошнило от вида когда-то похожего на ангела брата. Сейчас ангел был падшим.

— Развяжи меня, мерзкое отродье! — взорвался отец, извиваясь на полу. — Где мои люди? Ты хоть понимаешь, что будешь немедля казнен, когда тебя арестуют!

Мария поморщилась. Она слышала в голосе отца страх, пусть и скрытый за пустой бравадой. Если уж они потеряли сознание, то и остальные упали точно так же, а значит либо мертвы, либо лежат связанные где-то рядом.

— О! И кто же меня арестует, дон Рауль? Может быть вы? Или ваша доблестная дочь? А, Мария? Арестуешь своего любимого брата?

— Иди к черту, — пробормотала она и отвернулась.

Внезапный хлесткий удар обжег щеку, голова дернулась и стукнулась о стену, куда их с отцом привалили.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — Пальцы Лукаса сжали подбородок сестры и повернули, запрокидывая вверх, чтобы заглянуть в глаза. Из его рта неприятно пахло, на лице были шрамы, а белки глаз покраснели. Это был не ее брат, это был сошедший с ума чей-то чужой Лукас.

— Вся ваша семейка поломала мне жизнь, и не только мне, моей маме!

Лукас отпустил Марию и присел на корточки напротив отца.

— Ты помнишь свою жену, Рауль? Нежную добрую Анхелу, которая родила тебе троих детей, а ты отправил ее в трущобы, обрекая на жизнь впроголодь, в грязи и смраде! Моя мать мыла полы в затрапезной харчевне, отдавалась вонючей солдатне за копейки, все, чтобы прокормить и спасти своего сына. Ты не решился убить меня, когда был такой шанс и теперь поплатишься за это. Я не буду столь глуп, как ты и не оставлю тебя в живых, но уверяю, умирать ты будешь долго.

Лукас повернулся к Марии, читая немой вопрос в ее глазах.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, сестра. Ты думаешь: «Но при чем здесь я? Ведь я была ребенком!». Но нет. Ты была ребенком, но после вы с Михаэлем выросли и ничего не сделали, чтобы отыскать меня или маму.

— Рамон сказал, что это Михаэль нашел тебя, — возразила ему девушка, помня о словах бывшего друга.

— Нашел? — И вновь этот квакающий смех, от которого хотелось помыться. — Скорее я позволил ему найти себя. Видишь ли, драгоценная сестра, смерть Михаэля не случайна, да, отец?

Лукас загадочно улыбнулся и перевел взгляд на дона Рауля, смотрящего на него ничего не понимающим взглядом.

— Михаэль тот, из-за которого мы с мамой и оказались в такой плачевной ситуации, ведь именно он, применив силы, остановил мое падение в тот злополучный день. У меня нет магии, отец, я совершенно чист, а твой драгоценный Михаэль еретик, забравший мое место наследника рода и титула главного инквизитора! Именно я написал на него донос и на его драгоценного друга Рамона!

— Он спас тебе жизнь, — закричала в ответ Мария, и новый удар обрушился на ее голову.

— Жизнь?! Это по-твоему жизнь? Наблюдать как угасает твоя мать, не доедать, постоянно мерзнуть, носить обноски, пока вы пировали на моем месте!

Внезапно Лукас успокоился и отошел от них на пару шагов. Его улыбка, безумная и такая чужая на лице, пугала и заставляла конечности холодеть. Он повернулся в сторону проема, ведущего в одну из комнат дома и позвал:

— Фидель.

К ним вышел мужчина, суровый испанец со шрамом, пересекающим все лицо и руками, напоминающими лопаты. Он встал, широко расставив ноги и не двигаясь, ожидая дальнейших слов Лукаса.

— Знакомьтесь, это Фидель. Он маг, хоть по его виду и не скажешь. Мы встретились с ним давно, когда я был сопливым мальчишкой, ворующим все, что плохо лежит, а он скрывался от инквизиции. Я укрыл его в трущобах, зная, что вы, инквизиторы, брезгуете туда спускаться и не утруждаете себя частыми рейдами. Да-да, отец, твои приказы успешно игнорировались, так что магов там скопилось достаточно, чтобы поднять восстание. Так вот, Фидель вас и усыпил, талантливый парень и сильно не любит церковников и инквизиторов, голыми руками бы убивал. В этом наши с ним желания сошлись. Когда вы оба сдохнете, я займу место в обществе принадлежащее мне по праву, докажу, как не справедливо со мной обошлись и верну титул, и все имущество матери. А после начну восстание, которое наконец свергнет чертову инквизицию со сраной Святой Церковью, что застряла рыбной костью в горле любого в этой стране.

Мария слушала Лукаса и чувствовала, как единственный теплый угол в ее сердце, холодеет. То, что она двадцать лет хранила и лелеяла, лишь изредка вытаскивая наружу, чтобы окончательно не сойти с ума в череде пыток и казней, истончилось и исчезло, окончательно стираясь. Больше ей не за что цепляться и некого защищать, кроме себя самой. Девушка слегка пошевелилась, откинула голову назад и попробовала на прочность веревки на запястьях. Самой ей не выбраться. Значит надо ждать нужного момента. Таковой как раз представился, когда Лукас отправил Фиделя разобраться с остальными, и мужчина ушел, чтобы убить, а после скрыть тела людей отца. Сам же Лукас остался рядом с отцом и сестрой, чтобы в последний раз насладиться их мучениями.

— Лукас, — Мария хрипло позвала брата. — Посмотри на меня.

Лукас, ухмыльнулся и присел рядом с сестрой, заглядывая ей в глаза.

— Только не надо запоздалых извинений и уговоров, меня этим не проймешь, сестрица.

— Нет, что ты, мне не за что извиняться, уж точно не за прошлое, но за то, что произойдет сейчас, я все же прошу прощения.

— Что ты…

— Obedire me, — голос Марии стал грудным и глубоким, он словно обволакивал, подчиняя своей воле, и Лукас послушался. Он, завороженный, кивнул и преданно уставился на сестру.

— Развяжи меня, — приказала следом девушка все тем же голосом. Лукас достал нож и под напряженным взглядом Марии, перерезал путы сначала на ногах, а потом и на руках. Мария быстро растерла затекшие конечности и, встав, тут же принялась связывать Лукаса, перед этим приказав ему сесть и молчать.

Все это происходило под совершенно ошеломленным взглядом отца. Когда он пришел в себя и хотел уже что-то сказать, Мария выдохнула:

— Тacebo, — и ни слова не вышло из рта дона Рауля, как бы он не пытался.

Мария помнила о Фиделе и понимала, что тот тоже маг и физически ее превосходит, к тому же прошло не мало времени и скорей всего он скоро вернется. Нужны пистолеты. Она огляделась, но не нашла ничего, кроме своей шпаги, валяющейся в углу. По всей видимости, пистолеты выбросили либо на улицу, либо унесли куда-то. Девушка тихо двинулась к шпаге, подняв ее, она устремилась туда, куда ушел Фидель. Буквально сразу, в следующей комнате, которая оказалась столовой, она увидела свои пистолеты и ринулась к ним, но сильный удар в бок сбил девушку с ног, и она упала на пол, больно стукнувшись головой. Фидель успел первым. Он навалился сверху всей своей тушей и сжал горло Марии так сильно, что изо рта у нее вылетали только хрипы. Она царапала его руки и сучила по полу ногами, но ничего не могла сделать, кроме как осознавать, что еще немного и расстанется с жизнью.

Мысли завертелись в голове стаей перепуганных птиц и остановились на одном воспоминании. Доли секунды потребовались, чтобы ухватится за идею и ускользающее сознание, сосредоточить силы в руках и сделать то, что недавно проделал с ней Рамон. Ужасающий крик Фиделя огласил весь дом. Он отнял руки от шеи Марии и скатился с нее, давая возможность судорожно вздохнуть и понять, что шанс на жизнь еще есть. Его тыльные стороны ладоней покрылись волдырями, будто к ним приложили раскаленную кочергу. Мгновения его растерянности хватило, чтобы добраться-таки до пистолетов и в том момент, когда Фидель пришел в себя и с ревом бросился на девушку, прогремел выстрел, второй, третий. Четвертый не понадобился. Фидель, глупо хлопая глазами, осел на пол, а спустя два толчка сердца, затих навсегда.

Покачиваясь и растирая шею, Мария вернулась в холл, где оставила отца и брата, они сидели все там же. Отец смерил ее презрительным взглядом, отмечая и проявляющиеся следы от удушья, и замученный вид.

— Он чуть было не победил, — прохрипела девушка и поморщилась от боли в горле. — Но черта с два я так просто сдамся и порадую тебя своей смертью, отец.

Она уселась напротив мужчин, которые по правилам семейного кодекса должны были защищать даму, а на деле, оба жаждали ее смерти. Мария взглянула на Лукаса.

— Ты мой брат, по крайней мере был им и да, я сожалею о том, что ни разу даже не попыталась найти тебя и к дьяволу оправдания, но и ты не лучше. Вместо того, чтобы найти нас, ты лелеял мысли о мести. Так знай, Михаэль погиб незаслуженно и магией он не обладал. Это я остановила твое падение в тот день и это был первый раз, когда моя сила пробудилась. Михаэль же поддерживал магов потому, что считал действия инквизиции несправедливыми, а нашего отца — жестоким тираном, и он был прав. Я бы простила тебя, Лукас, но смерть Михаэля и твой фанатизм решили все за тебя.

Марии было больно говорить, но она знала, это последний раз, когда она говорит с ними начистоту. Девушка отвернулась от брата и взглянула на отца.

— Отец, я так старалась угодить тебе в детстве, что каждый раз горько плакала, когда Михаэль заставлял меня играть за мага, а ведь я мечтала стать инквизитором. Так представь себе мой ужас, когда силы пробудились и на наших глазах ты забрал Лукаса и прогнал мать, а после избил Михаэля за простой вопрос о судьбе родных. Я замолчала на долгие годы, возненавидев все, что связано с тобой. Не смотри так на меня, я стала инквизитором, я казнила, я пытала, но по большей части, эти люди не были магами. Они были обычными преступниками. Ты оставался слепым и глухим к происходящему в городе, надеясь на своих детей, и думая, что воспитал нас верными псами. Прямо под твоим носом я читала гримуары и магические талмуды, которые мы же и отбирали в рейдах. Я постигала искусство магии, тренируясь по началу на крысах, а после на узниках во время пыток. Ты подозревал кого угодно, но только не меня, считая свою дочь никчёмной и бесталанной.

Мария с трудом поднялась на ноги и нависла над отцом, который смотрел ей в глаза ненавидящим взглядом.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Что я всегда была твоим разочарованием, и я тебя прощаю за это. Ты умрешь как герой, обещаю, я всем расскажу, как доблестно ты сражался, но погиб в колдовском пламени, которое наслал отчаявшийся победить тебя маг. Я стану достойным главным инквизитором, отец.

Мария посмотрела в сторону Лукаса и улыбнулась.

— Инквизиция падет, но вы этого уже не увидите.

Она не стала слушать, как Лукас кричит ей вслед и, извиваясь, пытается освободиться от пут, или как отец, едва шевеля губами, произносит молитву, умоляя господа обрушить всю кару небесную на иуду в обличии дочери. Мария вышла из дома, и повернувшись к нему лицом, воздела руки. Собрав оставшиеся силы, она произнесла:

— Simulignis, ut tua flamma flammae sursum.

На следующее утро по всему Леону трубили новость о смерти дона Рауля и его необычайной храбрости. Он нашел логово магов, сразился с ними и победил, но сам погиб, не ожидая, что один из колдунов выжил и наслал огонь. Спастись удалось только дочери дона Рауля. Она, сдерживая слезы, стоя с прямой спиной и достоинством, ярко сияющим в глазах, рассказала о последних мгновениях настоящего героя, который будет славится в веках.

Главный инквизитор умер, да здравствует главный инквизитор!

Mi querida* — в пер. с испанского моя дорогая.