Чжу Бацзе и одеяние призрака

Глава 1

1. Запах

Пахло лепёшками.

Чжу Бацзе остановился на дороге и потянул воздух — широко, обеими ноздрями своего пятака. Не просто лепёшками — лепёшками с луком, жаренными на бараньем жире, из тех, что снимают со сковороды и сразу кладут на холщовую тряпицу, чтобы стекло лишнее. Тряпица пропитывается насквозь. Её обычно выбрасывают.

Выбрасывают, подумал он. Люди её выбрасывают.

Дорога шла под уклон, к реке, и деревня лежала внизу — десятка три дворов, дым над крышами, красные бумажные фонари на шестах. Праздник середины осени. Значит, будет не только лепёшка. Будет утка. Будет рис с каштанами. Будут лунные пряники, которых он не ел четыре года.

Внизу, у обочины, стояла лужа — натекло с вечернего дождя. Он глянул в неё мимоходом, как глядят на знакомое.

Из воды на него посмотрела свиная башка. Мокрый пятак, обломанный левый клык, щетина от бровей до загривка. Всё то же самое, что четыреста лет.

Он отвернулся и присел на камень у обочины — думать.

Думать надо было заранее, потому что потом времени не бывает. Потом бывает крик.

Первый способ — выйти на дорогу и попросить прямо. Не работал ни разу. Второй — подойти в темноте и говорить из-за забора, не показываясь. Работал иногда, если голос звучал жалобно, а он умел. Третий — дождаться, пока все уснут, и взять со стола то, что осталось.

Третий был нечестным. Чжу Бацзе честно об этом подумал и честно себе сказал, что нечестно.

Подумал ещё немного.

Хозяева всё равно выбросят, сказал он себе. Утром вынесут свиньям. А он, если рассудить, ближе к свиньям, чем к людям, — значит, никакой кражи, а прямое следование обычаю. Ему даже спасибо надо сказать. За соблюдение.

Он поднялся с камня, довольный.

И тогда ветер повернул.

Пришло другое. Оно шло поверх лука и жира, поверх дыма и речной сырости — тонкая сладковатая нитка, от которой во рту сделалось мерзко. Так пахнет мясо, которое лежало три дня в тепле и теперь не ясно, протухло ли оно.

Чжу Бацзе замер с открытым ртом.

Он знал этот запах. Слишком хорошо, чтобы перепутать с падалью.

Внизу, в деревне, засмеялась женщина. Ей ответил мужской голос — тоже смехом, добрым, домашним.

Чжу Бацзе постоял ещё немного и пошёл вниз. Про лунные пряники он больше не думал.

Почти.

2. Доброе лицо

К деревне он подошёл с реки, где ольха росла густо и можно было идти, не выходя на открытое пространство.

Так он ходил всегда потому, что знал, чем кончается, если выйти на дорогу навстречу людям. Кончалось одинаково. Сначала человек видел большое тело в старом халате. Поднимал глаза выше. И начиналось.

Он присел за плетнём у крайнего двора и стал смотреть.

Праздник шёл своим ходом. На утоптанной площадке между домами расставили низкие столы. Женщины носили миски, старики сидели у стены и грелись остатками солнца, дети бегали между взрослыми и получали по затылку за то, что бегают.

Запах никуда не делся. Он стал плотнее.

Чжу Бацзе повёл пятаком вправо, влево, поймал направление.

У среднего стола стоял человек.

Приезжий — это было видно сразу, по обуви. Обувь у него была городская, целая, без починок. Сам он выглядел лет на сорок: невысокий, чуть полноватый, с мягким круглым лицом, какое бывает у людей, которые много и спокойно едят. Он что-то рассказывал женщинам, и женщины смеялись.

— …а он мне говорит: почтенный, у меня же ни гроша. А я ему говорю: так и у меня ни гроша, давай считать, у кого меньше.

Женщины засмеялись громче. Одна утёрла глаза рукавом.

— И что, сосчитали?

— Сосчитали. У него оказалось меньше. Пришлось мне платить.

Хозяйка ближнего дома поставила перед ним чашку.

— Кушайте, почтенный. Вы же с дороги.

— Спасибо, добрая женщина. Спасибо.

Он взял чашку двумя руками, как положено, и поклонился. Женщина зарделась.

Мимо пробежал мальчишка лет восьми. Приезжий поймал его за плечо — не грубо, а как ловят своих, — и потрепал по голове.

— А ты чей? Вэев? Похож на отца. Такой же лоб.

Мальчишка засмеялся и вывернулся. Приезжий смотрел ему вслед и улыбался.

Чжу Бацзе за плетнём медленно втянул воздух.

Запах шёл от него.

Не от стола, не от мисок, не от реки. От человека с чашкой в руках, от его мягкого доброго лица, от руки, которая только что лежала на голове ребёнка.

Так пахнет то, что умерло давно и до сих пор ходит.

Чжу Бацзе опустился ниже за плетень. Сердце у него било редко и тяжело, как било всегда перед чем-то плохим.

Он посмотрел на свои руки. Руки были большие, в чёрной щетине, с толстыми жёлтыми ногтями.

Чжу Бацзе подумал: если я сейчас выйду туда и скажу им — что дальше?

3. Десятеро на поляне

Стемнело быстро, как темнеет осенью у воды.

Фонари на шестах уже зажгли, и площадка между домами стала красной и тёплой, а всё, что за ней, — чёрным. Взрослые сели за столы. Детей отпустили.

В праздник середины осени детям разрешают играть до темноты, и они это знают, и потому играют так, будто больше никогда не дадут.

Их было десять.

Чжу Бацзе, перебравшийся за поленницу у поляны, сосчитал их дважды. Привычка. Он считал всё, что видел, — миски на столе, ступени, шаги до двери. От счёта делалось спокойнее.

Десять. Четыре девочки, шесть мальчиков.

Они играли в чижа — водящий стоял в кругу, остальные перебегали. Водящим был длинный нескладный мальчишка, тот самый, Вэев, с большим лбом. Он ловил плохо и злился.

Самая маленькая девочка всё время отставала.

Она была меньше остальных на голову, лет шести, не больше, и бегала неуклюже — руки в стороны, ноги как чужие. Её брали в игру из жалости и сразу забывали. Она перебегала последней, когда все уже перебежали, и никто не смотрел.

У неё была сбитая коленка. Свежая, ещё в тёмной корке.

И она всё время тёрла нос рукавом — быстро, вверх, привычным движением, от которого рукав уже блестел.

— Сяо-лин! — крикнули ей из круга. — Ты чего стоишь? Беги!

Она вскинулась и побежала. Споткнулась, но всё же не упала.

— Я бегу! Я уже бегу!

Голос у неё был тонкий и очень довольный. Её позвали по имени. Её заметили.

Чжу Бацзе смотрел на неё из-за поленницы и думал о том, что зря он смотрит.

Он знал за собой это. Стоит посмотреть на кого-то дольше, чем нужно, — и человек перестаёт быть частью улицы, делается отдельным. А отдельного потом жалко.

Он отвернулся и стал смотреть на другой край поляны.

На другом краю поляны стоял приезжий.

Он вышел из темноты не спеша, вытирая руки о полотенце, — так выходят от стола, чтобы размяться. Постоял. Посмотрел на детей.

И позвал.

— Дети. Идите-ка сюда.

Голос был ласковый.

— Идите, идите. Я вам кое-что покажу. Никогда такого не видели.

Игра остановилась. Десять голов повернулись.

Первым пошёл Вэев мальчишка, за ним остальные — не бегом, а тем медленным любопытным шагом, каким дети идут ко взрослому, который пообещал что-то интересное, но не сказал что.

Сяо-лин пошла последней. Как всегда.

4. Девять из десяти

Чжу Бацзе вышел из-за поленницы прежде, чем успел решить, что выходит.

Поляна была шагов сорок. Он пробежал их так, как не бегал давно, — тяжело, всем весом, чувствуя, как под сапогами уходит земля. Дети услышали его сзади и стали оборачиваться.

Он видел, как меняются их лица. Все десять сразу.

Приезжий обернулся последним.

И улыбнулся ему.

Спокойно, как знакомому, которого ждал.

Чжу Бацзе ударил с ходу. Не кулаком — плечом, всей тушей, как бьют быка в загоне. Схватил там, где у человека плечо.

Плечо поехало под рукой.

Не сломалось, не хрустнуло — поехало, как едет мокрая ткань, если потянуть её с мокрого тела. Пальцы ушли внутрь и не нашли ничего. Ни кости, ни мяса. Ткань, а под тканью пусто.

Он рванул на себя.

Одеяние сползло с плеча, обнажив то, что было под ним, и Чжу Бацзе, который повидал многое, отшатнулся.

Дети завизжали.

— За спину! — крикнул Чжу Бацзе. — Ко мне за спину, живо!

Никто не двинулся. Они визжали и стояли.

Тогда он начал брать их сам.

Он держал демона левой рукой — держал за то, что теперь не было плечом, и оно текло между пальцами, — а правой выхватывал детей из кучи и швырял себе за спину, в темноту, туда, откуда пришёл.

— Раз.

Вэев мальчишка, тяжёлый, застывший. Полетел, покатился по траве, вскочил.

— Два. Три.

Две девочки, вцепившиеся друг в друга. Так и полетели вдвоём.

— Четыре.

Демон дёрнулся, и одеяние поехало дальше, обнажая. Чжу Бацзе перехватил ниже.

— Пять. Шесть. Семь.

Мальчишки. Лёгкие, как куры.

— Восемь.

Кто-то укусил его за руку. Он не заметил.

— Девять.

Он выдохнул и обернулся, чтобы взять десятого.

Десятого за спиной не было.

Он посмотрел вперёд.

Сяо-лин стояла в двух шагах от демона.

Она шла последней и потому оказалась в стороне от других детей. Она не визжала и не бежала. Она стояла, задрав голову, и смотрела вверх — туда, где у приезжего было доброе круглое лицо, а теперь не было ничего похожего.

Смотрела молча.

И тёрла нос рукавом.

5. Чудовище

Первой закричала женщина у столов.

Кричала она без слов, громким, протяжным воплем, и от этого крика люди на площадке снялись с места все сразу. Загремели опрокинутые скамьи. Кто-то уронил миску. Красные фонари качнулись на шестах, и тени пошли по поляне широкими взмахами.

Люди бежали к детям и видели вот что.

На поляне, в красном качающемся свете, стояло чудовище. Огромное, в рваном халате, со свиной башкой, с торчащими из пасти клыками. Оно держало за горло человека, которого они кормили за своим столом. Вокруг него по траве ползали и рыдали их дети.

Демон закричал первым.

— Уведите детей! — завопил он. Голос был человеческий, надтреснутый, полный ужаса. — Уведите, скорее! Он пришёл за ними!

— Не слушайте! — рявкнул Чжу Бацзе.

Вышло слишком громко — как всегда, когда он торопился. А от его обычного голоса даже лошади шарахались.

Женщина у столов задохнулась и осела на землю.

— Он говорит! — взвизгнул кто-то. — Оно говорит!

— Я не за детьми! — крикнул Чжу Бацзе и тряхнул то, что держал. Одеяние поехало снова, и из-под него на секунду показалось. — Глядите! Глядите на него, у него нет!..

Договорить не успел.

Они не смотрели на демона. Они смотрели на него.

— Он держит почтенного Ли!

— Он его душит!

— Мотыги! Тащите мотыги!

Мужики побежали к сараям. Бабы сгребали детей — тех самых девятерых, которых он только что выкинул из-под руки демона, — и волокли их прочь, оглядываясь на него через плечо.

Никто не смотрел на Сяо-лин. Она стояла в двух шагах от демона, и в качающемся красном свете её просто не было видно.

— Женщина! — заорал Чжу Бацзе матери, любой матери, которая услышит. — Там ребёнок! Возьмите ребёнка!

Мать услышала, но не помогла своей дочери. Посмотрела на Чжу Бацзе, увидела разинутую свиную пасть, из которой шёл рёв, и побежала в другую сторону.

И тут в него полетело всё, что было у людей под рукой. Первый камень попал в скулу.

Он был не очень большой, с кулак, и Чжу Бацзе его почти не почувствовал — просто голова мотнулась. Второй попал в висок, и в глазах поплыло.

Чжу Бацзе мог отпустить демона и закрыться. Но тогда бы демон ушёл.

Не отпустил.

Поэтому другого камня Чжу Бацзе не увидел, а после следующего его уже схватили за руки.

6. Пока его держали

Мужиков было трое, потом шестеро.

Они висли на Чжу Бацзе всем весом — на руках, на плечах. Сквозь халат он чувствовал чужие пальцы, чужие колени, чьё-то дыхание в спину. Крепкие, деревенские, привыкшие валить свинью втроём.

Хватка у них была правильная. Как у людей, которые делают знакомую работу.

— Держи! Держи его, гада!

— За руку бери, за руку!

Стряхнуть их он мог. И очень хорошо знал, что мог. Знал, сколько весит его рука и что бывает с человеком, если этой рукой ударить вполсилы.

Однажды ударил. Давно. Больше не бил.

Поэтому стоял и держал демона.

Держал, пока его тащили назад, пока в спину прилетело черенком, потом ещё раз. А дальше посыпалось часто и без разбора — по спине, по загривку, по рёбрам. Кто-то бил палкой. Кто-то ногами.

Пальцы на горле демона разжались сами, и тот отошёл в сторону Сяо-лин.

Чжу Бацзе упал на колени, и мир опустился вместе с ним. Теперь он видел только то, что внизу: ноги в стоптанных туфлях, ноги босые, подол чьей-то юбки, комья земли, вырванную траву. Красный свет качался где-то наверху, далеко.

Между ногами он увидел спину приезжего.

Тот стоял, наклонившись, в пятнадцати шагах. Одеяние сидело на нём ровно, как будто и не съезжало. Приезжий согнулся над Сяо-лин — спокойно, буднично, как наклоняются вынуть занозу у ребёнка.

Протянул руку.

Сяо-лин не отшатнулась. Она всё так же смотрела вверх.

Он что-то взял.

Чжу Бацзе не успел разглядеть что. Он увидел только движение — короткое, точное, каким вытаскивают нитку из ушка иглы.

И услышал.

Тонкий, сухой звук, будто лопнула туго натянутая струна. Такой тихий, что его не должно было быть слышно за криком.

Он услышал.

— А-а-а! — заревел Чжу Бацзе и рванулся.

Он рванулся так, что двое отлетели, а остальные повисли на нём, оторвав ноги от земли. Кто-то ударил его черенком по затылку. Ещё раз.

— Стой! Стоять!

— Верёвку тащи!

— Да он сейчас!..

И тут кто-то принёс огонь.

Это был обычный мужик с обычным факелом — жердь, обмотанная промасленной тряпкой. Он принёс его, чтобы разглядеть чудовище получше, потому что в красном свете фонарей было плохо видно, а всем хотелось посмотреть.

Он поднял факел над головой и шагнул вперёд.

Свет упал на поляну — жёлтый, живой, совсем не такой, как от бумажных фонарей.

Приезжий выпрямился.

Обернулся к огню, и на его добром круглом лице проступило что-то, чего никто из деревенских не понял и не запомнил.

И его не стало.

Не убежал, не растворился в темноте — просто перестал быть на том месте, где стоял. Одеяние опало и не долетело до земли: исчезло на полпути.

Стало очень тихо.

Мужик с факелом стоял с поднятой рукой и моргал.

7. Она не слышит

Руки на Чжу Бацзе разжались.

Постепенно — сначала одна, за ней другая, за ней все. Мужики отступали от него мелкими шагами, не поворачиваясь спиной, и смотрели туда, где только что стоял почтенный Ли.

Там никого не было. Трава примята, и всё.

Чжу Бацзе поднялся.

Это заняло время. Сначала на одно колено, затем упёрся кулаком, выпрямил спину, которая не хотела, и встал. По морде текло, и он вытер её рукавом — рукав стал красным. Кровь была чужая и своя, поровну.

Он пошёл через поляну.

Люди расступались перед ним. Никто больше не кричал и ничего не бросал. Они просто отходили в стороны, освобождая дорогу, и смотрели, куда он идёт.

Сяо-лин никуда не ушла. Её никто не увёл.

Она была жива.

Чжу Бацзе понял это ещё за десять шагов и всё равно проверил, наклонившись, — грудь поднималась, опускалась, поднималась. Глаза открыты. Ресницы дрожат. На щеке подсыхает грязь, на коленке та же корка.

— Девочка, — сказал Чжу Бацзе. Он старался говорить тихо, но тихо у него не выходило. — Девочка, посмотри на меня.

Она смотрела вверх. Туда, где никого не было.

— Сяо-лин! — позвал кто-то из толпы.

Ничего.

Он протянул руку и не донёс. Побоялся.

И тогда она закричала.

Крик был высокий и не прерывался. Он не поднимался и не опадал, шёл без пауз, без набора воздуха. Будто кричал не ребёнок, а что-то внутри ребёнка, чему не нужно дышать.

Толпа отшатнулась.

Из неё выбежала женщина — молодая, простоволосая, потерявшая по дороге туфлю. Она не видела Чжу Бацзе — бежала прямо на него и оттолкнула плечом, как отталкивают дверь.

— Сяо-лин! — Она упала на колени и схватила дочь за плечи. — Сяо-лин, доченька!

Крик не прекратился.

— Смотри на маму! Мама здесь!

Она трясла её. Голова девочки моталась, а звук не сбивался.

— Имя! — крикнул кто-то из толпы. — Зови по имени! Громче!

Женщина набрала воздуха.

— Сяо-лин!

Тишина на секунду — и тот же звук.

— Сяо-лин! Сяо-лин! Сяо-лин!

Она называла имя своей дочери ей в лицо, а та кричала мимо матери, и это длилось долго. Подбежали ещё женщины, подхватили имя, кричали нестройно, перебивая друг друга.

Старик у стены забил в медный таз.

Так делают, когда душа отошла недалеко и может услышать.

Душа не слышала.

Чжу Бацзе стоял в трёх шагах и смотрел, как двенадцать человек выкликают одно короткое имя над девочкой, которая их не слышала.

Крик Сяо-лин начал слабеть от того, что кончался воздух в маленькой груди, но девочка добирала его судорожно и снова тянула своё.

Мать оглянулась на Чжу Бацзе и увидела его по-настоящему. Огромного, залитого кровью, стоящего над её ребёнком.

Она смотрела на него так, как смотрят на то, что нужно убить.

— Уйди, — сказала она.

Он не двинулся.

— Уйди! — Она подхватила дочь с земли и прижала к себе, спиной к нему, закрывая. — Уйди! Уйди!

За её спиной люди снова начали собираться в толпу.

8. Дело не в силе

Чжу Бацзе пошёл к реке.

Никто не пытался его остановить — теперь, когда он уходил, все хотели только одного: чтобы уходил быстрее. Но идти быстро он не мог, и в спину полетело то, что было под рукой.

Камни. Ком земли. Чей-то башмак.

— Убирайся!

— Отродье!

— Чтоб тебя разорвало, тварь!

Он шёл и считал шаги. От счёта делалось спокойнее. Сорок два, сорок три, сорок четыре.

На пятьдесят первом сзади догнали.

Он услышал бег — короткий, решительный, — но не обернулся: обернёшься, увидят пасть, станет хуже. Поэтому он принял удар в спину, не разворачиваясь.

Мотыгой. Плашмя, между лопаток.

Бивший тут же отскочил и побежал назад, к своим, и оттуда закричал что-то торжествующее.

Чжу Бацзе качнулся, устоял и пошёл дальше.

Пятьдесят два. Пятьдесят три.

Ольха у реки приняла его и закрыла. Голоса стали глуше, ещё глуше, и остались только красные пятна фонарей между стволами.

Он перешёл реку вброд, по колено в чёрной воде, и выбрался на тот берег, и там сел.

Долго сидел.

Посмотрел на свои руки.

Руки лежали на коленях, большие, в подсыхающей крови, с содранными костяшками.

Не сила его подвела. Он разжал и сжал пальцы — слушались. И там, на поляне, тоже.

Вот что не давало теперь ему подняться и идти дальше — то, что силы хватило. Он держал демона. Держал крепко, тот не мог вырваться. Одеяние уже съезжало с него — ещё немного, и оно сползло бы совсем, и вся деревня увидела бы, что под ним нет ничего.

Девятерых он выдернул одной рукой, походя, как выдёргивают репу.

Силы ему хватило. Не хватило пятнадцати шагов — их отняли шесть пар рук, вцепившихся в него.

И держали его не демоны. Демон был один, он стоял в стороне и ждал, пока люди сделают за него работу. Держали отцы. Те, чьих детей он только что вышвырнул из-под руки твари. Они висли на нём вшестером, били черенками по хребту и кричали друг другу «держи», и ни один из них не был злым человеком. Они спасали своих детей от чудовища.

Чудовище — это он.

Чжу Бацзе поднял руку и потрогал своё лицо.

Пальцы прошли по щетине, по жёстким складкам, по влажному пятаку. Нащупали клык — левый, обломанный когда-то. Второй.

Он трогал своё рыло долго, обстоятельно, как трогают чужое.

Значит, дело не в силе, подумал он.

Мысль пришла спокойная и окончательная, без всякой горечи, — так приходят мысли, после которых что-то делают. Он мог тренировать руки ещё сто лет. Он мог научиться рвать демонов пополам. Но это бы не помогло, пока при виде его мать в панике бросает свою дочь и бежит, а отцы хватают его за локти в ту единственную секунду, когда нельзя.

Так будет продолжаться всегда из-за его свиного рыла.

Он встал и подошёл к воде.

Река была чёрной, и в ней не отражалось ничего — ни луны, ни его самого. Он постоял, глядя в то место, где у людей отражается лицо. Сейчас у него там даже свиной башки не было — только чернота.

Пока оно у меня такое, подумал Чжу Бацзе, я могу вырвать из пасти хоть девяносто девять детей. А сотого унесут, пока меня будут держать за руки.

Деревня уже не светилась — фонари погасили. Праздник кончился в ту минуту, когда на поляну вышел он.

Где-то там, в одном из домов, мать держала на руках дочь и звала её по имени.

Чжу Бацзе выпрямился и пошёл вдоль берега. Ему нужно было найти способ не вызывать у людей ужас и отвращение.

Шагов через триста показалось, что крик слышен снова.

Высокий, не прерывающийся — через реку, через ольху, через темноту.

Чжу Бацзе остановился и постоял.

Сказал вслух, негромко, в ту сторону:

— Сяо-лин.

И пошёл дальше.