Чужестранец в землях волшебства

Четыре истории, часть 1

Примечание автора: действие данного рассказа происходит до действия романа "Чужестранец и завоеватели".

Медведь был стар и дожил до старости благодаря тому, что, вдобавок, был умён и осторожен. Обычно он тщательно избегал двуногих. Но в этот год невезение и подступавшие хвори помешали ему набрать достаточно жира за лето. Не то что бы он испытывал всепожирающий голод, но теперь, когда листья на деревьях начали окрашиваться в алый и золотой, инстинкты чётко говорили ему о необходимости найти побольше питательной еды, пока ещё не поздно.

Поэтому напав на свежий след человека, попахивающий кровью, потом и слабостью, медведь не колебался долго. Преследование оказалось коротким. Человек двигался медленно и неуклюже, как и полагалось раненному существу, которому недолго оставалось до попадания в чей-то желудок. Когда медведь увидел его, он уже лежал пластом на случайной прогалине.

Но всё-таки медведь был осторожен. Он провёл несколько минут, приглядываясь и принюхиваясь. Сладкий запах крови не оставлял сомнений — этот двуногий был жестоко изранен. Будь тут нормальный зверь, а не один из двуногих, с их непостижимыми чудесами, медведь не задерживаясь приступил бы к трапезе. Сейчас же колебался, даже убедившись, что трапеза не двигается. Он знал, что у двуногих были разные породы. Раненый принадлежал к злобным увальням, которые были сравнительно неуклюжи, не могли подойти незаметно, но игр с медведями не играли. Горный лес, где медведь жил сейчас, не был территорией этой породы. Не крылась ли здесь очередная загадочная хитрость?

В конце концов, медведь подошёл к телу, осторожно, непрерывно принюхиваясь, потрогал лапой. Решил на всякий случай укусить в шею, чтобы добыча точно не дёрнулась.

Что произошло дальше, медведь так и не успел толком понять, даже боли практически не почувствовал. В тот момент, когда до его мозга дошло, что двуногий внезапно ожил, мысли уже сбились и сознание начало рассыпаться.

*****

Оррик с кряхтением принял сидячую позу и поглядел на свой кинжал, вошедший медведю под челюсть и проникший до мозга.

«Повезло тебе, старина. Мгновенное избавление ото всех страданий,» — подумал он.

В другое время Оррик высказал бы мысль вслух, но сейчас ему было настолько плохо, что не хотелось без нужды двигать даже языком.

Если дваждырождённого, даже дваждырождённого куда слабее Оррика, не убивали на месте, он почти всегда мог отлежаться после обычных, не нанесённых злыми чарами и не пропитанных проклятиями, ранений. Но это если была возможность отлёживаться.

А если вместо этого надо было выбираться из леса, не имея ни самого завалящего плаща, чтобы укрыться, ни огнива, чтобы развести костёр, ни еды, ни даже фляги для воды? Ни возможности извлечь из спины пару застрявших там наконечников обломанных арбалетных болтов? По крайней мере, за ним не было погони, иначе она уже бы его настигла. Почему не было? Кто знает. Может, вырываясь из ловушки, он прикончил всех опытных следопытов. В любом случае, за её отсутствие оставалось благодарить Небесных Богов. Сейчас Оррик и с обычным медведем не смог бы справиться, если бы не притворился мёртвым, вовремя заметив преследователя.

Оррик посмотрел на тушу медведя. Еда, по крайней мере, теперь была. В своей способности проглотить всё, в чём имеются питательные вещества, включая сырую медвежью печень, Оррик не сомневался. Голод не тётка, а странник не гурман. Вот выпотрошить тушу, имея лишь узкий, предназначенный для колющих ударов, кинжал, и добраться до органов, которые относительно просто прожевать — задача посложнее.

Когда он уже встал, чтобы приступить к этой задаче, шелест листьев позади заставил его обернуться — движение, которое показалось бы обычному человеку быстрым, но для Оррика было медленным и болезненно неуклюжим. В кустах, откуда донёсся звук, не было никого, а шелест вновь раздался за его спиной. Демонстративно громкий шелест, чтобы его услышать не требовались обострённые чувства. Ответом на очередную попытку Оррика взглянуть, кто его окружает, стало хихиканье, донёсшееся сразу с нескольких сторон.

В другое время Оррик выругался бы, но сейчас сил хватило лишь застонать от отчаяния. Он примерно догадался, с кем имеет дело, даже прежде чем неожиданно подувший ветерок услужливо донёс до него слова, звучавшие, словно кто-то очень далеко нараспев произносил заклинание:

— Человек нас не видит. Человек тыкается по сторонам, как слепой щенок. Человек забрёл туда, куда его не звали. Глупый, глупый человек. Князю будет интересно увидеть такого глупого человека.

Прежде чем Оррик успел хоть попытаться что-то сделать, в воздухе просвистело несколько шипов, воткнувшихся ему в шею и ладони. Это были лишь лёгкие уколы, но в своём нынешнем состоянии Оррик никак не мог сопротивляться онемению, которое начало стремительно расползаться от них. Он потерял сознание почти мгновенно.

*****

Два дня спустя, Оррик ненадолго задумался о загогулинах своей фортуны и специфическом чувстве юмора Небес. Редко кто мог назвать потерю сознания под действием яда и попадание в плен везением. Тем не менее, эти события, вероятно, улучшили его положение. Сейчас он был сыт, исцелён от ран, одет в чистое и выспался выспаться в мягкой как пух постели.

Почему тогда «вероятно»? Да потому, что в плен он попал к феям.

Оррик подошёл к высокому стрельчатому окну своей комнаты-камеры и выглянул наружу. Замок могущественного князя фей мог быть либо очень красив, либо уродлив и устрашающ до такой степени, что это всё равно притягивало глаз. Замок, в котором оказался Оррик был очень красив. Из окна он мог видеть стройные белые башни, поднимавшиеся прямо из крутого горного склона, в нарушение всех правил и законов архитектуры, мостки, переброшенные над шумными, пенящимися водопадами, крохотные дворики, в которых росли вековые деревья и цветастые флаги со стилизованной серебряной совой, развевавшиеся под никогда не утихающим ветерком. Даже запахи здесь были чистыми запахами гор и леса — не то что сомнительные ароматы места, где слишком долго скученно жили слишком много людей и животных, типичные для неволшебного замка.

Но вот уютными для человека обители фей бывали очень редко. Например, говорили, что большинство фей мало беспокоит жара, при которой вода ещё не кипит и холод, при котором она ещё не замерзает. И действительно, создателя этого замка явно не волновали приземлённые вопросы утепления помещений. Поэтому хоть предоставленная Оррику постель и была прекрасной, он уже успел порядком помёрзнуть за пару холодных горных ночей, да и прямо сейчас ему было холодно.

Оррик знал также, что большинство фей ещё и могли почти ничего — или даже вообще ничего — не есть. Но, к счастью, есть им нравилось больше, а их пристрастия в еде не сильно отличались от человеческих. Так что уморить пленника голодом они могли лишь намеренно.

Пока Оррик вновь перебирал в уме всё, что помнил о феях, по тяжёлой деревянной двери, остававшейся запертой без замков и засовов, кто-то твёрдо постучал. Затем она с лёгким скрипом распахнулась, и на пороге обнаружился один из местных слуг. На первый взгляд он казался заросшим, длиннобородым человеком дикого вида и неопределённого возраста, на котором расшитый кафтан слуги смотрелся как седло на корове. Но его левый глаз был вдвое больше правого, а ноги порядком напоминали звериные лапы.

— Князь приглашает своего гостя на пир, — грубый голос слуги находился в полной дисгармонии с вежливыми словами. — Будьте готовы, когда солнце уйдёт за горы.

— Конечно, буду, — Оррик вежливо кивнул. На секунду он задумался о том, что сбить с ног этого неуклюжего лешего, обладай тот даже силой троих обычных людей, и дать дёру будет несложно. Но увы, главным препятствием к побегу наверняка были не слуги, а сам замок и чары его хозяина. Даже давно обжившись на этом месте, привязав его к себе, превратив в личный кусочек волшебной страны, этот хозяин не смог бы создать нечто столь впечатляющее, не будь его силы соответствующими ступени Зрелости. Причём, скорее всего, отнюдь не основанию этой ступени. Пытаться вырваться из его лап, не имея при себе ни железного оружия, ни даже нательной звезды Восьми Богов — феи всё отобрали, пока Оррик валялся без сознания — будет чистым самоубийством.

Оставалось, пока что, подчиняться его прихотям и высматривать свой шанс. Оррик знал, что феи обычно приравнивали красоту к добру, а уродство — ко злу. Более твёрдо, чем смертные. Местная эстетика явно указывала, что хозяин этого места не воспринимает себя как злодея. Вероятно худшее, что здесь грозит невольному гостю, пока он не оскорбляет хозяев — остаться гостем на неопределённый срок.

Вот только понятия о многих вещах, в том числе о том, как следует принимать гостей, у фей были… фейскими. При мысли о том, что «неопределённый срок» может с равным успехом составить дней пять и лет пятьдесят, Оррику стало ещё холоднее.

*****

Если уж князь фей мог своей чародейской силой воздвигнуть невероятный замок, если уж стены и потолок его пиршественной залы были невозможным смешением камня и извивающихся ветвей живых деревьев, если уж освещали эту залу светлячки размером с палец, послушно выстроившиеся в замысловатый узор, то глупо было удивляться появлению на его столе изысканной еды и хорошего вина. Впрочем, Оррик решил, что уж если надо есть, то он сконцентрируется на кабанчике, аппетитно пахнущая туша которого была одним из основных украшений стола. Кто знал, как менее обыденная еда, вроде незнакомых фруктов, хлеба шести цветов, или сверкающих леденцовых замков, может сказаться на человеке. Даже не желая причинить вред, феи могли просто запамятовать о слабостях смертных.

Сидевший слева от Оррика худой молодой человек в довольно дорогом, свежепотрёпанном костюме и вовсе смотрел на еду, как если бы тарелки и подносы были наполнены змеями и скорпионами. Наверное, только что попался феям и вспомнил поверье о том, что отведавший их яств оказывается полностью в их власти.

Оррик наклонился к уху молодого человека и тихо проговорил:

— Когда предложат приступить к еде, съешь хотя бы кусочек так, чтобы все увидели. Отведавший угощения князя под его крышей становится его гостем. Гость — под защитой хозяина, его нельзя убить просто потому, что кому-то захотелось полюбоваться на брызги крови.

Молодой дворянин на миг поднял глаза на существ, рассевшихся вдоль длинного стола. От их вида его передёрнуло. Часть из них выглядела относительно обыденно. Вот остроухие эльфы, отличавшиеся от своих сородичей, которых Оррик встречал среди людей, лишь странными костюмами, сделанными то из цветов и листьев, которые, казалось, были всё ещё живыми, то из паутины и стрекозиных крыльев. Видно правду говорили, что эльфы суть одно из племён фей, обменявшее почти всю прирождённую магию на возможность свободно жить в землях смертных и пользоваться смертными искусствами Второго Дыхания, тогда как прочие феи не могли надолго покидать свои обжитые владения, где порядки фейские вытесняли порядки божеские и человеческие, или, на худой конец, дикую глушь. Пара присутствующих могла бы сойти и за странноватых людей, просто сменив одежду и сделав причёску менее фантастической.

Но многих из гостей невозможно было представить себе за пиршественным столом в любом ином месте.

Вот полосатый домашний кот, очень сурового вида и размером с рысь, уютно устроившийся на специально приготовленной для него подставке, вровень с крышкой стола. Вот диванчик на высоких ножках, где разместилась целая компания крылатых человечков ростом не больше локтя. Вот существо, которое Оррик мог описать разве что как четверорукого рака саженного роста в раззолоченной мантии. Вот гость, которого на первый взгляд и живым-то нельзя назвать, с оленьим черепом на широких плечах. Вот нечто, больше всего напоминающее облако искрящихся блуждающих огней. Там и здесь звучали тихие голоса, напоминающие то звон колокольчиков, то треск подламывающегося льда.

Оррика собравшаяся компания тоже пугала, особенно потому, что он подозревал — некоторые из присутствующих без шуток способны убить человека, просто чтобы полюбоваться на брызги крови. Но, в отличие от молодого дворянина, он хорошо контролировал свой страх.

Юноша отвернулся от Оррика, чтобы взглянуть на сидящего по другую сторону от него третьего гостя, который, похоже, был обычным человеком, хоть и одетым в костюм из переливающихся разными цветами фейских шелков — дородного мужчину, со внешностью изнервничавшегося купца на грани разорения. Тот понял, чего от него хотят, прежде чем дворянин успел задать вопрос и мрачно сказал:

— Князь заметит и спросит, почему ты не касаешься его еды. Если чувствуешь себя везунчиком — попробуй рассказать ему красивую историю, почему тебе нельзя застревать здесь на годы. Только учти, рассказом о стариках-родителях, нуждающихся в заботе, ты среди бессмертных никого не растрогаешь, а скажешь про любовь до гроба — будь готов, что он решит проверить крепость ваших чувств. Если не уверен, что твоя девушка продолжит любить тебя, даже превратись ты в старика или чудовище и вообще везунчиком себя не чувствуешь — молчи и жри.

— Небесные Боги, да что же… ой! — юноша чуть не подскочил, когда купец довольно сильно пихнул его локтем.

— Ты ещё звезду Восьми по груди положи. Если хочешь, чтобы тебе руки выдернули.

Пара прелестных фей с другой стороны стола, наблюдавших за гостями-людьми внимательнее прочих, захихикала.

Но тут всеобщее внимание привлёк звук рожка.

— Склонитесь в восхищении! — зычный голос рогатого полузверя, подавшего этот сигнал разнёсся по всей зале, — Преисполнитесь восторга! Приветствуйте прославленного и высокочтимого Ойлена, Князя Туманных Вершин, великого среди Народа!

А затем в залу вступил и сам князь. На фоне своих подданных он выглядел довольно обыденно. Сними он свой плащ из мягких белых перьев, прикрой жёлтые глаза, оденься и подстригись по людской моде, он, пожалуй, сошёл бы то ли за очень высокого и худого человека, то ли за эльфа, измождённого до такой степени, что с его лица исчезла моложавость, а волосы покрылись сединой. Но у Оррика, с его обострённой восприимчивостью при виде князя Ойлена мурашки пробежали по коже, как если бы он смотрел на яростный смерч или губительный поток лавы в человекоподобном облике. Похоже, худшие его опасения относительно чудесной силы хозяина замка были полностью оправданы. В царстве, через которое он проезжал перед своими недавними злоключениями, рассказывали легенды о том, как их предки победили и загнали в горы фей, сражавшихся под знаком совы. Наверное, это и вправду были лишь легенды, потому как — насколько Оррик мог прикинуть на глазок — нынешние обитатели царства могли оказать князю Ойлену не больше сопротивления, чем мыши настоящей сове. Когда все, кому позволяла форма тела, встали, чтобы поклониться князю, Оррик последовал их примеру.

В наступившей тишине, князь беззвучно подошёл к растущему из пола древесному креслу во главе стола. Столь же беззвучно из-под потолка слетела громадная серопёрая птица с головой светловолосой женщины, и приземлилась на спинку княжеского кресла. Судя по отсутствию реакции среди присутствующих, ей и полагалось там сидеть. Князь Ойлен же меж тем взял со стола тремя пальцами изящный кубок из блестящего хрусталя и неторопливо поднял его.

— Я безмерно рад видеть моих старых подданных и новых гостей. Как обычно, давайте выпьем первый тост за то, что все мы здесь сегодня собрались.

Вино у фей было отличным, хотя, на личный вкус Оррика, слишком сладким. После тоста все вставшие дружно сели вслед за князем. Но привычный шум разговоров вокруг стола не возобновился. Вместо этого заговорил кот-переросток. Точнее, судя по мелодичному, хорошо поставленному голосу, кошка:

— Мы ждём, чтобы наш благонравный суверен выказал милость и объявил, какое увеселение он приготовил для своих гостей, или ожидает от своих гостей на этом пиру.

Ойлен наклонил голову под невозможным для человека углом и бросил взгляд, как казалось, прямо на Оррика:

— Я вижу, что за моим столом сегодня набралось, наконец, трое смертных. Число подходящее, чтобы дать незваным гостям возможность выкупить себя. Грубые поделки и вульгарные сокровища людского рода для меня не дороже речной гальки и листьев в лесу. Выкупом за их свободу да станут истории. Пусть каждый из смертных расскажет нам одну, недолгую и без лишних прикрас. Если хоть одна история сможет удивить или поразить меня, то рассказавший её… нет, все трое будут вольны уйти куда душе угодно и получат подарки на дорогу из числа безделушек, кои остались от незваных гостей, проявивших злодейский нрав. А чтобы их мысли не разбегались, как белки по деревьям, я задам тему для их историй и этой темой будет «месть», ибо так уж вышло, что мои собственные мысли уже который оборот сезонов обращены к мести.

Князь поднял руку в ленивом жесте и в ней появились из ниоткуда водяные часы:

— У вас, смертные, будет время как следует обдумать ваши истории — пока не упадёт последняя капля. Желаете ли вы что-то спросить у меня, прежде чем начнётся пир, дабы потом не пришлось оправдываться недопониманием?

— Эхм, — голос дворянина заметно дрожал, — А должны ли наши истории быть историями, случившимися на самом деле или можно выдуманные?

Зрачки Ойлена на миг расширились, так что его глаза из жёлтых словно стали чёрными и вообще он выглядел так, словно услышал несусветную глупость:

— Смертный, скажу тебе без преувеличения и лукавства, что твой вопрос лишён всякого смысла. Разве наделён твой язык чудодейственной силой преодолеть пространство и время, дабы мы могли узреть, как что-то случилось на самом деле в давние дни? Разве твоя память о событиях даже твоей собственной мимолётной жизни — алмазные скрижали, запечатлённое на которых пребудет вовеки, а не речной песок, который поток времени понемногу смывает день ото дня? Что бы ты ни рассказал, всё будет выдумкой. Постарайся лишь, чтобы эта выдумка мне понравилась.

И с отчётливым стуком, князь поставил водяные часы на стол.

Четыре истории, часть 2

Как видно инициатива в царстве фей была наказуема в той же степени, что и среди людей: Ойлен вызвал дворянина говорить первым.

Тот потёр виски и начал свою историю, не слишком твёрдым голосом, но без запинок:

— Когда-то, не знаю, давно или недавно, жили на свете три брата-княжича, три могучих дваждырождённых героя. Два были от княгини, а младший брат сводный, неведомо от кого. Многих врагов одолели братья, много подвигов совершили, большую славу добыли, а наибольшую из всех — младший брат. Из древних руин вынес он меч-кладенец, пылающий как синяя звезда. А удалью своей снискал любовь самой красивой девушки в княжестве и просватался к ней. Даже отец-князь чествовал его на пирах вперёд законных сыновей. Прониклись старший брат со средним братом чёрной завистью. Однажды отправил князь братьев сразиться со страшным драконом в заповедных горах. В одиночку пришлось сражаться младшему брату, потому что не помогли ему в бою старший брат со средним братом. Хоть и победил он, но остался весь изранен. И тогда столкнули его сводные братья в бездонную пропасть. Средний брат взял себе его меч, пылающий как синяя звезда. А старший брат стал новым женихом его прекрасной невесты, хоть та до поры отговаривалась от замужества трауром по прежнему жениху.

— Не знали они, что спасли младшего брата от верной смерти горные феи, восхищённые его храбростью и красотой. Уговаривали их княгиня младшего брата остаться в волшебной стране, да без толку. Сильно его терзала жажда мести братьям-предателям. И не мог он оставить свою любимую. Только непросто было вернуться из царства фей в мир смертных. А пока был он в пути, два его брата не оставили пути злодейства. Средний брат стал самым грозным бойцом княжества и жестоко притеснял слабых. Старший же брат забрал власть при дворе и клеветал отцу-князю на достойных людей. А потом вовсе задумал сгубить отца и приготовил яд, чтобы поднести ему на своём свадебном пиру.

— Снова не знали они, что уже следит за ними младший брат, вернувшийся в чужом облике. Прошёл, наконец, срок траура и назначили свадьбу старшего брата. Печальна была невеста под венцом, да только не было у её семьи сил идти против княжичей. Но когда уже собралась она против воли произнести свадебные обеты, задрожала земля от стука копыт, загудели ворота, когда распахнул их могучий удар и показался на дворе незнакомый герой в сверкающих доспехах, сделанных не рукой смертного, да шлеме, скрывавшем лицо. Грозен был его вид, так что никто из воинов не посмел заступить ему дорогу, а простой люд и вовсе со страху онемел.

— «Видать невежды нынче заправляют делами в этом княжестве,» — воскликнул он. — «Затеяли такое праздненство, а меня не позвали.»

— Разгневался средний брат, услышав такие слова: «Будь ты хоть смертным, хоть волшебной тварью, хоть посланцем самих небес, как смеешь ты называть нас невеждами у нашего же порога?» Выхватил он, было, меч, подобный синей звезде, да только не успел замахнуться, как незнакомец отрубил ему руку вместе с мечом и забрал чудесное оружие себе.

— Схватился тут за голову старый князь, увидев, как был побеждён его сын и сильнейший воин, но по дряхлости своей, не имел он уже сил сражаться. А старший брат сказал отцу: «Грозного врага занесла к нам нелёгкая — где недостаёт силы, надо действовать умом.»

— Выступил он вперёд, преподнёс незнакомцу хлеб с вином и сказал: «Прими эти дары, незнакомец и умерь свой гнев.»

— «Что ж,» — ответил незнакомец. — «Разделим же этот хлеб и вино в знак нашего примирения.»

— Перепугался тут старший брат, ибо вино это он отравил собственной рукой. Разом напали на него немота и бледность.

— «Эх, вы!» — воскликнул незнакомец. — «Хватило же вам наглости покушаться завладеть княжеством, не имея ни силы рук, ни искусства уловок. Только на мелкие подлости вас и хватает.»

— Снял он с головы шлем и оказался их младшим братом. Обрадовался тут без меры старый князь, а невеста плакала от счастья при виде вернувшегося любимого. Тут-то и сыграли свадьбу, да только жених уже был другой. А старшего и среднего брата изгнали из княжества и говорят, что жили они долго и несчастливо, до смерти терзаясь завистью к сводному брату.

— На том и истории конец, — дворянин сумел договорить её ровно, но вот в горле у него, похоже, пересохло. И потянувшаяся за кубком рука заметно дрожала.

Князь Ойлен остался невозмутим:

— Эта история отнюдь не плоха, — прокомментировал он. — Мне её уже однажды рассказывала Этильда Золотой Плащ, та самая фея, которая излечила раны младшего сына и которую впоследствии обвиняли в том, что она украла его сердце и душу. Только в её пересказе невеста Бессердечного Царевича и подговорила сводных братьев на убийство, так что свадебное платье стало для коварной женщины саваном.

Рука дворянина дёрнулась совсем сильно, кубок вывернулся из неё и вино замочило бы ему всю одежду, не взмахни Ойлен в последний момент пальцем. Повинуясь его жесту, жидкость замерла в воздухе дрожащей алой сферой, а затем аккуратно вернулась обратно в проплывший по воздуху на стол кубок.

— Если подумать, Этильда могла бы рассказать историю, в которой смертный предпочёл ей женщину своего рода, но навряд ли — историю, в которой он стал после этого счастлив, — Ойлен пожал костлявыми плечами. — Поэтому я совсем не удивлён новой концовкой. А это значит, что я жду второй истории.

Оррик, слушавший с величайшим вниманием, потёр переносицу. То ли незадачливый юноша не очень внимательно слушал князя и просто попытался подольститься к нему, то ли истории, в которых феи выступали благодетелями, были, с его точки зрения, необычны. Так или иначе, его подход не сработал.

*****

Купец сам вызвался рассказывать вторым, за что Оррик был ему благодарен. То ли у него от природы был талант, то ли он успел набраться навыков рассказчика за время плена у фей, но заговорил он как настоящий актёр, подчёркивая ключевые моменты жестами мясистой руки:

— Историю эту слышал я когда-то от путника из дальних краёв, который за свою жизнь пересёк немало высоких гор и бескрайних равнин. В несчастливом царстве, где не осталось царя, жил однажды злой волшебник Тарвас, тиран и чернокнижник, каких поискать. Было у него в достатке и солдат, и слуг, и рабов. Но среди них всех самым ценным рабом был Солер, сирота, которого судьба наделила необычайной силой и скрытыми талантами.

— Сложно ли воспитать не знающего родных мальчика своим послушным защитником, спрошу я вас? Но не зря звали Тарваса злодеем и тираном — больше всего на свете ему нравилось тешиться властью над другими. А безответного сироту он бы и вовсе загнал в гроб тяжкими трудами и издевательствами, будь Солер хоть самую малость послабее. Все рабы Тарваса ненавидели своего господина, а Солер пуще прочих — но страх был сильнее ненависти, потому что насмотреться на ужасное колдовство чернокнижника он успел больше чем достаточно.

— Но однажды нашлась в душе Солера сила посильнее страха. Кто-то уже хочет сказать «любовь»? Нет, не она. Однажды недавно захваченный мальчишка-раб помоложе помог Солеру выжить после сурового наказания, и они сдружились. А когда хозяин из прихоти решил убить его единственного друга, тут уж Солер не выдержал. Смелым сопутствует удача, а от зазнавшихся она отворачивается. Так что Солер исхитрился скинуть самого Тарваса в бездонный колдовской колодец, перебить немало его солдат, поджечь замок и сбежать, вместе с другими рабами.

— Тарвас, однако, не умер, потому что убить дваждырождённого чернокнижника непросто, лишь претерпел жестокие увечья, с которыми не справились зелья исцеления, когда он, наконец, выбрался обратно на белый свет. И поклялся он самыми страшными клятвами, которые знал, что выследит Солера, где бы тот не прятался, истребит всех, кто ему небезразличен, сдерёт с него кожу на ремни, тело обратит в колдовскую марионетку, а душу отдаст демонам Бездны…

Оррик слушал весьма внимательно. Интуиция ему подсказывала — эта история будет с вывертом. Прочитать реакцию князя Ойлена по лицу было невозможно даже для Оррика, потому что лицо это, когда повелитель фей молча слушал, было каменным, а при попытке вглядеться в него, чтобы уловить оттенки эмоций, у Оррика начинало резать глаза, словно при попытке долго глядеть в слишком близкий огонь. Значит, оставалось внимательно слушать дальше. Конечно, могло повезти, история купца могла оказаться одобренной князем, но на такие подарки судьбы Оррик никогда не рассчитывал.

— Да и Солер захотел отомстить своему бывшему господину, когда узнал, что тот ещё жив, — продолжал, меж тем, историю купец. — Клятв, однако, давать не стал. Долго продолжалась вражда между Тарвасом и Солером. И долго можно было бы рассказывать об их славных и грозных делах, но, помня наказ нашего хозяина, я оставлю менее важные подробности на другой раз. Так или иначе, со временем стал Солер дваждырождённым воином, более могущественным, чем его прежний господин, нашёл себе верных друзей и прекрасных возлюбленных, а жители той страны уже собирались объявить его царём. Мысли его теперь редко обращались к Тарвасу, которому пришлось бежать от своего непримиримого врага в неизведанную глушь, забиться в подгорные норы. И то сказать — жить мирной жизнью куда приятнее, чем искать чернокнижника в подземной тьме. Только забыл Соллер, что недорубленный лес вырастает снова.

— А Тарвасу тем временем бессильная злоба и жажда мести проели всё нутро. Солдат и слуг он лишился, а в собственной чародейской силе разуверился, но один способ исполнения клятв у него ещё был, пусть и способ, подходящий лишь безумцу. С помощью самого страшного колдовства, которое только было в его древних книгах, Тарвас призвал злые силы, которые мне даже называть по имени страшно, слишком могущественные, чтобы заставить их повиноваться. И дал этим силам свободу, позволив им завладеть его собственным телом, при одном лишь условии — чтобы те исполнили его месть.

— Чёрным вихрем примчалось то, во что превратился Тарвас, обратно в страну, из которой его когда-то изгнали. И там, где пролетал этот вихрь, не оставалось ничего, кроме земли и воды. Никакое войско и никакая сила не могли ему противостоять — пока не вышел с ним на бой сам Солер. Что же было дальше?

Купец сделал паузу, словно ожидая от князя озвучивания догадки, но не выдержал и нескольких вдохов глубокой тишины под пристальным взглядом повелителя фей. Побледнел и с некоторой поспешностью продолжил:

— Того люди уже не увидели, ибо окружала место их сражения колдовская буря, да такая, словно весь мир раскалывался. А когда та буря наконец исчезла, не осталось на изодранной до голого камня равнине ни чернокнижника, ни героя. Вот только говорят, что с тех пор каждый год, ровно в день их последней битвы, на том месте вновь собираются тучи, бушует ветер и гремит страшный гром, словно и по сию пору не утихомирилась их ненависть и не закончено их сражение, а лишь перенеслось за пределы мира людей.

— Благодарю за рассказ, — князь Ойлен не стал комментировать историю купца, лишь чуть улыбнулся.

Оррик же выругался про себя. Замысел купца, как Оррик его понял, был хорошим — спровоцировать повелителя фей на угадывание концовки вслух. Если тот и угадает, что там было в изначальной истории, при достаточной бойкости ума и языка можно будет тут же сымпровизировать альтернативный вариант, тем самым удивив его. Вот только для такого замысла нужно было больше смелости, чем оказалось у купца.

— Что ж, послушаем теперь третьего незваного гостя.

Оррик знал столько историй, баек и сказок, что и не сосчитать. Историй о мести он мог рассказать много, на разные вкусы и с разной моралью в конце. Вот только как выбрать из них правильную?

Четыре истории, часть 3

Когда настал его черёд, Оррик сложил пальцы рук домиком и повёл рассказ так непринуждённо, как если бы находился в компании старых друзей:

— Рассказал мне эту историю один гном из Серых гор, где нет ни золота, ни прочих металлов или драгоценных камней, ни чего бы то ни было чудесного, только осыпающиеся пещеры, полные ползучих подземных тварей и пастбища, на которых с трудом кормятся стада овец и коз. Соплеменники того гнома живут в подобных местах, наверное, из чистого упрямства.

— Один сказочник как-то сказал мне, что все распри на свете происходят от алчности и жажды богатства — сразу видно, что этому сказочнику не случалось бывать в Серых горах, где богатств уж который век не видали. В отличие от распрей. И во многих из этих распрей была замешана семья старого гнома по имени Норри. Сам-то Норри слыл гномом рассудительным, благоразумным и заслужил уважение многих, а вот сыновья у него вышли один другого заносчивее и задиристее. Горазды были распускать что язык, что руки, многих обидели, иным соседям совсем жизни не давали. Ну а как вышла дочь Норри за Олтара, первого воина в округе, так и вовсе обнаглели, докатились до убийств. Уговорами Норри с Олтаром их успокоить не могли, а наказывать родню всерьёз руки не поднимались. Ну что ж делать, собрались те, кого обидела семейка Норри, да пошли искать заступничества к Хаглану, другому могущественному и уважаемому гному. Хаглан, однако, хоть и был по характеру справедлив, но на других часто смотрел свысока. Несложно догадаться, чем кончилась его попытка решить дело миром и взыскать выкуп за прежние преступления сыновей Норри — те его осыпали такими оскорблениями, какие неуместно повторять на пиру, только что за бороду не оттаскали.

— Тут даже Олтар сказал, что теперь уже дело не разрешится без большой крови, и что лучше б сыновья Норри убили Хаглана на месте — раз пошёл по скользкой дорожке, то на середине останавливаться нельзя. И вправду, собрал Хаглан всю свою многочисленную родню и друзей, всех прихлебателей и подзащитных. Вместе с прочими гномами, кто точил зуб на Норри и его род, получилось целое войско. А Норри и Олтар тоже собирали бойцов, да только немногие согласились за них выступить. Укрепились они в подземном зале, где и жил Норри с семейством, решили пережидать там осаду. Но так уж вышло, что не очень удачно был вырублен в скале этот зал. А может древние гномы, что его построили, просто не рассчитывали, что их потомков будут оттуда выкуривать дымом. Когда гномы стали выскакивать наружу, чтобы не задохнуться, детей и женщин Хаглан с его войском пощадили, а вот сам Норри, его сыновья, и все взрослые мужчины, кто были с ними в пещере, в тот день лишились голов. Ну, все кроме Олтара — тот был не только силён, но и ловок, спасся через щель, которая считалась непролазной.

— И вот что интересно. Те же гномы, кто и пальцем о палец не колонул, чтобы помочь Норри, пока тот был жив, взялись за оружие, чтобы отомстить за его смерть. То ли и вправду сыновья Норри допекли даже друзей своей семьи, то ли многие устрашились того, как вырастет могущество Хаглана, если подобное дело сойдёт ему с рук. Сражение между двумя сторонами, как мне рассказали, случилось лишь одно, да и то кончилось не слишком решительно. Но вот стычек и налётов произошло немало. И в них особо отличился Олтар — не покладая топора рубил всех, кто участвовал в убийстве Норри и его сыновей, прикончил, в том числе, нескольких родичей Хаглана.

— В Серых горах, однако, и так непросто было прожить. А когда не знаешь, за каким камнем тебя ждёт засада твоих кровников — то и вовсе стало невмоготу. Так что скорее рано, чем поздно, уважаемые старейшины гномов, кто ещё жив был, стали думать о том, как бы восстановить спокойствие и примирить враждующие партии. Дело было непростое, и особенно сложно было отговорить от продолжения мести Олтара, которому улыбалась воинская удача. По счастью, Хаглан в своё время уважительно обошёлся с женой Олтара, дочерью Норри, когда та попала ему в руки. Если бы не это, то не смог бы он откупиться даже теми богатыми дарами, которые ему пришлось поднести ради завершения вражды. А так, встретились, в конце концов, Хаглан и Олтар и засвидетельствовали своё примирение перед богами и смертными, но было видно, что примирение это вызвано более нуждой и уговорами, чем искренним желанием. Так что рассказанная мне история на этом не заканчивается.

— Что же было дальше? Прошло немного времени, года два-три и постигло Олтара несчастье, когда он с немногими спутниками бродил по самым глубоким и старым гномским копям, ища там легендарные сокровища предков. Легендарные — в том смысле, что существовали они только в легендах. Мало того, что не нашли гномы ничего ценного, так ещё и попали под обвал, который одних убил, а прочим отрезал дорогу назад. И скоро стало ясно, что нет у них теперь иного надёжного пути на поверхность, чем по лазу, выводящему в подгорный зал Хаглана. Выжившие спутники Олтара порядком перепугались. Всё же, примирение примирением, а кровная месть — кровной местью, и Олтар был не настолько сильным дваждырождённым, чтобы лишь с парой гномов, да без боевых доспехов, выйти против десятков врагов. Но сам Олтар лишь сказал, что тут уж либо Хаглану представится шанс проявить благородство, либо им самим — доблесть. И то, и другое будет совсем неплохим исходом.

— Так что не стали они искать какой-нибудь норы, ведущей в неизведанные части подгорного мира, а отправились прямо к Хаглану. И надо сказать, что тот принял нежданных гостей хоть и без удовольствия, но по всем правилам гостеприимства, даже дал припасов на дорогу до дома. Вот так и установился в Серых горах прочный мир, вместо шаткого, на том и история кончается.

— Что за глупый конец! — не выдержал князь Ойлен.

— Ну, может и глупый, — пожал плечами Оррик. — Не поручусь и за его непридуманность. Но сдаётся мне, государь, что он вас удивил.

Князь фей без выражения уставился на Оррика. Тот ответил дерзким взглядом и дерзкой улыбкой, молясь про себя, чтобы глаза не начали слезиться. Несколько секунд в пиршественном зале царило напряжённое молчание. Наконец, Ойлен запрокинул голову и расхохотался:

— Охохохохо! Недаром я потребовал от вас историй. Ваш смертный род для того и нужен на свете, чтобы по велению своих запутанных умов создавать концовки, забавные в своей странности и бессмысленности.

Оррик не смог удержаться и приложился к кубку, чтобы избавиться от сухости во рту. Интуиция его не подвела. Оррик с самого начала подумал, что находясь в ожившей волшебной сказке, пытаться удивить её обитателей собственными сказками — всё равно, что ездить к тем же гномам со своим железом. Нет, история должна была хотя бы притворяться историей из жизни. Но судя по истории купца, который явно был здесь уже давно и знал на практике, что местным феям нравится слушать, тут также не годилась совсем уж приземлённая или не имеющая удобной, доступной для краткого изложения фабулы история, как случаи из жизни самого Оррика или его ближайших знакомых. По крайней мере, те из них, о которых он был готов рассказывать.

Князь, меж тем, отсмеялся и снова поглядел на Оррика:

— Ладно, свободу для всей вашей тройки ты купил. Не мог бы ты оказать нам любезность и рассказать ещё какую-нибудь историю.

Оррик криво усмехнулся и ответил:

— Чего бы и нет. Она даже будет иметь некоторое отношение к вопросу мести. Слушай, князь: жил как-то на свете, в далёкой стране у самого западного океана, некий благородный дваждырождённый воин. Много пришлось ему в своей жизни страдать от превратностей фортуны и чрезмерной живости собственного характера, но самым тяжким испытанием в его жизни стало путешествие за край света, по причине, которую он поклялся не раскрывать. Опасностей, грозящих одинокому чужестранцу не счесть: голод и непогода, дикие звери и оборотни, людские обманы и козни, злое колдовство и страшные чудовища. Ну и, конечно, разбойники. Как простые, так и титулованные. Один из последних и заманил нашего путника в ловушку, позарившись, видно, на дорогое оружие, да ценную добычу из предыдущей переделки.

Оррик покрутил на пальце тяжёлое серебряное кольцо с крупным сапфиром, выглядящее грубым, по сравнению со сверкающими драгоценностями фей и продолжил:

— Еле живым вырвался наш дваждырождённый из западни, сам израненный и на подстреленной, умирающей ездовой птице. Только и хватило сил, чтобы оторваться от погони и бежать без оглядки в глухой лес. Будучи чужестранцем, не знал он, что лес этот принадлежит феям. Могло бы, конечно, показаться, что теперь удача повернулась к нему лицом, ибо всякому известно, что феи благосклонны, что к странствующим героям, что к людям, которых в их владения загнала крайняя нужда. Но кто бы мог подумать…

Оррик чуть не прикусил язык, а купец с дворянином аж подскочили, когда князь Ойлен с силой хлопнул ладонью по столу. Звук получился, как если бы великанша выбивала великанский ковёр.

— Никто не может подумать, что мы здесь способны мелочно воспользоваться чужим несчастьем или не признать настоящего странствующего героя, — заявил князь тоном, заранее бросающим вызов всякому, кто посмеет ему возразить. — Никто. Тем более из-за такой мелочи, как испытание, позволяющее герою показать себя. Но испытание пройдено, а значит настал черёд оказать нашему гостю приличествующие благодеяния. И сдаётся мне, я уже знаю, о каком титулованном разбойнике идёт речь.

*****

Оррик не считал себя мстительным человеком, и ему была близка мысль о том, что врагов следует прощать. Отправив их, сперва, на тот свет, чем быстрее, тем лучше. Подданные князя Ойлена мысль про «чем быстрее, тем лучше» явно не разделяли. Поэтому к тому времени, как они собрали на поляне перед весело пылающим разбойничьим замком слуг, рабынь и прочих обитателей этого замка, которых, в первом приближении, можно было счесть невиновными, даже Оррик и даже зная, что ему ничто не угрожает, чувствовал холодок по коже. Про прочих людей, включая купца с дворянином, привезённых феями сюда же, можно и не говорить — не трясло от ужаса только тех, кого ещё хозяин замка со своей шайкой замордовали до тупого безразличия ко всему.

— Слушайте и запоминайте! — князь Ойлен смотрел на окружённую его подданными толпу свысока, устроившись на зубце стены над воротами, как на троне. Голос его раскатывался на половину окружающего леса. Его птица с женской головой сидела на соседнем зубце — и лицо её было тёмным от крови.

— Запоминайте и расскажите всей стране! Уже давно ваши соплеменники наносят мне, князю Ойлену, великому среди Народа, немалые оскорбления. Бесполезные бездельники, жадные злодеи и просто недостойные глупцы пересекают мои границы, бесстыдно пренебрегая моим гневом. Сказители плетут истории о том, как те земли, где я позволил вашим предкам спокойно жить по моей доброй воле и в память о двух дорогих моему сердцу смертных, были взяты у меня с боем. А возгордившиеся правители их слушают! Такие деяния воистину заслуживают мести!

На этом месте Оррика пробила самая натуральная дрожь. Тему для рассказов на пиру князь выбрал совсем не случайно. Но какие практические выводы это чудище могло сделать из их историй?

Пока Оррик лихорадочно думал, не натворил ли он чего-то непоправимого, Ойлен продолжил:

— Ваше счастье, что я, Ойлен Белые Перья, Повелитель Безлунной Ночи, Князь Туманных Вершин — добр, милостив и внимателен к указаниям судьбы. Слушайте и не говорите, что не слышали! Сегодня моя кара обрушилась на это гнездо злодеев! — он махнул рукой, обводя горящий замок позади себя. Словно по команде, изнутри раздался приглушённый расстоянием дикий, надтреснутый вопль. — Передайте царю вашей страны и всем смертным отсюда, до Жемчужного моря, что на подобную кару они сейчас напрашиваются и, клянусь вечностью, скоро напросятся, если не начнут относится ко мне и моим поданным с должным уважением!

*****

— Что ты желаешь получить на прощание, подарок или совет? — поинтересовался Ойлен, когда вышел провожать Оррика в дальний путь.

Феи к тому времени уже вернули Оррику его оружие и большую часть его вещей, похищенных разбойниками, а что не нашли — то возместили взятым у разбойников же. Но даже будь он голым и босым, то не дал бы иной ответ:

— Подарок ваш вряд ли будет неприметен, а я и так уже выгляжу слишком богато для одинокого путника, так что давайте лучше совет.

— Хороший ответ, — улыбнулся князь. — А ещё мой подарок недолго сохранял бы свою силу в вашем сером мире. Совет надёжнее. Но чтобы дать хороший совет, мне надо знать, за чем или, хотя бы, куда, ты, Оррик из Яннарии, едешь.

Заметив, что Оррик заколебался с ответом, он тут же добавил:

— Клянусь своим именем, что в течении ста лет Полого мира никому не расскажу о твоей цели.

Оррик подумал, что за князя уж верно всё могла рассказать его неизменная спутница, сейчас устроившаяся на ветке древнего дерева рядом с ним. К человеческой голове почти наверняка прилагалась человеческая речь. Птицеженщина, заметила его быстрый взгляд и хихикнула, издав хоть какой-то звук в первый раз за всё время, что Оррик её видел. И звук-то вроде был простой, а вот подавить желание услышать хотя бы ещё один звук с её губ и вернуть свои мысли к грозному повелителю фей оказалось непросто, хотя Оррик справился. Тему уловки князя он решил не развивать, благо место, куда он направлялся, на самом деле не было тайной:

— Сказал бы, что еду за тридевять земель, в тридесятое царство, но похоже, что Страна Семи Звёзд, куда лежит мой путь, будет ещё и подальше.

Зрачки глаз князя фей резко расширились, хотя его лицо осталось каменным:

— Я мог бы дать тебе семь советов, но и тогда чтобы добраться до знаменитой Страны Семи Звёзд тебе этого не хватило бы, пусть даже покровительствуют тебе судьба и те, кого я не буду называть. Я не знаю даже, есть ли вообще ли к ней путь, доступный для существа без крыльев и бесконечной выносливости. Что ж, остаётся лишь посоветовать, где найти разумного, который может это знать. Слушай, Оррик…

Одинокая башня, часть 1

Действие этого рассказа происходит непосредственно после «Чужестранца среди чернокнижников»

Башня стояла на самом горизонте, там, где пустынное марево сплавляет каменистые холмы с небом. И всё же, Оррик мог видеть её ясно. Она была белой — белой, как слоновая кость. Золотой узор опоясывал её змеящимися кольцами. Купол блестел голубизной, куда ярче блёклого неба.

На фоне бескрайней, бесплодной равнины она казалась нелепо прекрасной. Слишком правильной. Слишком… волшебной.

— Скажи, любезный, а что это за башня стоит воооон там? — поинтересовался Оррик у караванщика, одного из не слишком-то любезных, на самом деле, людей, в чьей компании он держал путь к побережью Курящегося Моря.

Караванщик поглядел в ту сторону, куда указывал Оррик. Потом поглядел на него самого, словно нечисть увидал, попятился, сплюнул на сухую землю.

— Наши глаза не видят там никакой башни, доблестный Оррик, — ответил за него глава караванщиков, услышавший разговор и поспешивший вмешаться, прежде чем чужеземный наёмник разозлится.

В тоне этого опытного человека, знавшего горы и пустыню как свои пять пальцев, прозвучал суеверный страх и нежелание продолжать разговор.

Оррик и не стал продолжать. В сердце его шевельнулось любопытство, даже жажда приключений, ещё не подточенная долгими странствиями. Но ведь если отвлекаться на каждую волшебную достопримечательность Полого Мира, то и девяти жизней не хватит, чтобы достигнуть цели этих странствий…

*****

— Место на алом корабле, если он вообще придёт, вряд ли обойдётся меньше чем в тридцать золотых, вряд ли! — энергично потряс головой упитанный купец с окладистой чёрной бородой.

— Боги на небесах, неужто все здешние мореходы решили стать грабителями и пиратами? Тридцать золотых! Это же целое состояние! — в тон купцу ответил Оррик.

— Ах, уважаемый, боги вправду на небесах, а вот мы на земле. На земле случаются бедствия, и на море тоже. Видать здешние мореходы прогневали Старика, два алых корабля пропало меньше чем за год, третий разбился, четвёртый повредил днище, иные капитаны, видно, боятся теперь отплывать от берега. Капитан «Крылатой Принцессы» брал с путников по тридцать золотых. Через две луны придёт «Рубин», если тоже не сгинет, и я не думаю, что его капитан возьмёт меньше.

— Вот оно как. Понятно.

«Похоже, Небеса гневаются не только на мореходов», подумал Оррик.

Иначе, как объяснить сочетание обстоятельств, привёдшее его именно в городок Шимранд на берегу Курящегося Моря? Оррик надеялся разузнать об удобных путях на восток в древнем Ваану. А вместо этого пришлось бежать из земли Ваану наобум, через горы, холмы и пустыню. В места, где, как выяснилось, не существовало крупных торговых путей. В тупик.

Теперь Оррик жалел, что сбежал налегке. По дороге удалось подзаработать денег, нанимаясь охранником караванов. Но сейчас у него даже пары золотых не наберётся. Допустим, после продажи лошади станет десять золотых — лошади здесь дёшевы. Есть ли в Шимранде возможность превратить их в тридцать?

*****

За следующее десятидневье Оррик выяснил — нету. По крайней мере, для чужеземного головореза, вдобавок, отягощённого всякими глупостями, вроде чести, не позволяющей просто кого-нибудь ограбить.

Что касается иных путей вокруг Курящегося Моря… Чтобы ими воспользоваться, потребовалось бы вернуться к самым границам Ваану, потеряв большую часть года, или совершить долгий переход через пустоши, где не выживали даже ящерицы и орки.

За эти дни взгляд Оррика не раз обращался к бело-золотой башне, которую другие люди не видели. Или не признавались, что видели. Раз за разом он ворочался перед сном, не в силах выкинуть из головы её образ. Наполовину потому, что башня была прекрасна. Наполовину потому, что создатель столь прекрасной башни без сомнения владел большими сокровищами. При жизни. Если бы он был ещё жив — он бы принимал большее участие в жизни этой земли. Логично ведь? Логично. Особенно когда ты ищешь выход из отчаянной ситуации.

Но Оррик был уже не в том возрасте, чтобы бросаться за приключениями, не разведав пути. Особенно когда в деле замешано таинственное волшебство. Несколько раз он спрашивал о башне людей и окололюдей, казавшихся ему сведущими. Получая в ответ лишь новые подозрительные взгляды.

Пока один торговец оружием, по виду не поймёшь, зверообразный человек или человекоподобный орк, не сказал ему:

— Пф. Ну и дрянь же здешний народец, прям не поймёшь, двуногие или крысы. Все ведь знают, что золотую башню отгрохал во времена моего прапрадеда чернокнижник Идадда. Изрядно он в этих краях навёл шороху своим колдовством. Народу положил тьму, а ещё похитил знатную девицу, дочь царя Кальтнии, который тогда и Шимрандом владел. То ли Идадда на старости лет уже забыл, что с девицами делают, то ли с юности не знал, как к ним подступиться, а только заточил он её в башню. И скрыл башню чародейским мороком. Говорят, что увидеть её сквозь морок может только это, настоящий дваждырождённый герой.

— Я так понимаю, всех настоящих героев, отправившихся к башне, больше никто не видел?

— Не, пару или тройку видали. Мой дядя клянётся и божится, что сам однажды купил у одного драгоценный кинжал. Тот даже был в своём уме. С виду. Сказал дяде, что девицы никакой не встретил — понятное дело, через столько-то лет. Зато видел свирепого золотого стража и еле ноги унёс, но кой-каких безделушек успел прихватить. В общем, эка невидаль, башня колдуна. А вовсе не ворота на тот свет, как думают всякие трусы.

Оррик задумчиво поглядел в сторону башни, сверкавшей над крышами глинобитных домов Шимранда, словно цветок, поднимающийся из грязи. Ну и шуточки у провидения. Не так давно он отказался от золота из гробницы чернокнижника, счёл его нечистым. А теперь собирается рискнуть жизнью ради сокровищ другого чернокнижника.

Но будет ли риск оправданным? Расстояния на Полом Мире бывают обманчивы, особенно на плоских равнинах, особенно если в деле замешано волшебство. На вид до башни дня три пути, а сколько на самом деле?

Впрочем, что ему мешает вернуться, если она окажется слишком далеко?

*****

Вернуться помешала скрытая трещина в каменистой земле, присыпанная песком, плохо видная в сумерках. Трещина, в которую попала и сломалась лошадиная нога. Заводная лошадь Оррика отбросила копыта ещё месяц назад, от непонятной болезни. Купить новую перед поездкой к башне было не на что.

— Наше с тобой злосчастье, подруга, — сказал Оррик тяжело дышащей лошади, перед тем, как избавить её от страданий.

Поглядел назад, прикидывая свою скорость пешком. Взвесил оставшийся бурдюк с водой. Обычному человеку не хватит, чтобы добраться до ближайшего источника. Ему может и хватит, если сейчас напиться лошадиной крови. Он поставил бы один к одному на возвращение живым.

Но что делать потом, оставшись в чужой земле без денег и без лошади?

Он снова поглядел в сторону башни. До неё, казалось, уже недалеко. Там должна быть вода — ясно видны зелёные кроны деревьев у её подножия. Выбор очевиден.

Одинокая башня, часть 2

Расчёт расстояния оказался неверным. То ли Оррик не учёл неровностей местности между собой и башней, то ли колдовские миражи запутали его зрение, то ли дневная жара отбирала силы быстрее, чем он надеялся.

Он подошёл к границе оазиса у подножия башни лишь на вторую ночь. Истратив всю воду.

И у границы оазиса ему заступили дорогу.

Издали, в обманчивом свете лун и звёзд казалось, что по песку едет рослый всадник — не на коне, а на рогатой антелопе-уламре. Но приблизившись, Оррик понял, что под всадником чешуйчатое чудовище, из ноздрей которого летели искры. А всадник… С ног до головы всадник был одет в пластинчатую броню, блестящую начищенной медью и золотыми узорами. Ни намёка на накидку, помогающую не свариться в собственном доспехе. Голова его была закрыта маской, сработанной в форме золотой львиной морды, позади которой плащом стекала по плечам и спине рыжая грива. Могучая рука всадника непринуждённо держала тяжёлое копьё с широким наконечником, блестевшим как серебро. Кривой меч в изукрашенных рубинами ножнах висел на поясе. Не требовалось даже вглядываться в покрытый замысловатыми узорами доспех, замечая его неестественную чистоту и блеск, не замутнённый ни единой царапиной, или примечать зелёные огоньки в глазницах маски, чтобы понять — это существо не из числа смертных.

В иное время Оррик обошёл бы такое существо стороной. Но сейчас ради того, чтобы напиться вволю, он был готов бросить вызов не то что рыцарю Волшебного Народа, а и огнекрылому князю Бездны. Он не замедлил шага

Несколько минут всадник наблюдал за его приближением. Наконец, послал своё ездовое чудовище неторопливым шагом вперёд, ещё не нападая, но явно преграждая путь.

Когда они оказалось достаточно близко, Оррик поднял свободную руку ладонью вперёд и хрипло заговорил. Не всякой драки можно избежать в помощью слов, но попытка — не пытка.

— Приветвств… приветствую господина этого оазиса. Моё имя — Оррик.

— Я не господин, но лишь простой страж, — левой рукой рыцарь снял золотую львиную маску. Лицо, точнее морда, оказавшаяся под ней, в точности повторяла её черты. — Моё имя — Фоссариантор. Или просто Фосс.

Оррик облизал пересохшие губы и продолжил хриплым голосом:

— Стражу не положено пропускать без боя тех, кто ищет сокровищ башни?

— Хмф, — Фосс склонил гривастую голову. — Что я слышу? Человек не клянётся, что забрёл сюда случайно? Не обещает уйти, лишь только утолит жажду? Не призывает своих богов в свидетели своей бескорыстности и чистоты намерений?

— Признаюсь, мы, люди, лживы по природе. Жизнь у нас лишь одна и многие за неё цепляются обеими руками. Но есть и среди нас правдивые, благородные воины, пытающиеся сравняться с Народом в делах чести.

— Или те, кто надеются победить льстивым коварством, взывая к моей чести, чтобы я не растоптал тебя скакуном и не заколол копьём.

— Возможно. Кто из нас знает мысли другого? Но не дешёвой ли выйдет честь, которую можно отбросить по одному подозрению в низости?

— Иной сказал бы, что люди низки по самой своей животной природе, — Фосс почесал мохнатую щёку чёрным когтем. — Но я скажу, что ты прав.

Он воткнул копьё тупым концом в песок, спешился так ловко, словно его латы весили не больше пёрышка. Подумал секунду, взял висящую у седла блестящую латунную флягу и бросил Оррику:

— Мало доблести в победе над противником, который шатается от жажды.

Оррик открыл флягу и отпил из неё не колеблясь. Во-первых, колебание может повлечь обвинение в недоверии, коварных мыслях и неблагородстве. А обвинение может призвать волшебство, карающее недостойного. И не такое бывает, когда имеешь дело с Волшебным Народом, феями. Во-вторых, его и вправду сжигала жажда.

Во фляжке оказалась вода, такая холодная и вкусная, словно её только что набрали из горного источника, такая освежающая, что от первого же глотка Оррик почувствовал себя лучше. Ещё десяток глотков — и он исполнился такой бодрости, словно его тело требовало действия после долгого отдыха.

— Премного благодарен, — он бросил флягу обратно.

Фосс прицепил флягу обратно к седлу, повернувшись так, словно приглашал к предательскому удару в спину. Оррик усмехнулся. Перекатился с пятки на носок — под ногами лишь тонкий слой песка, не сковывающий движения — главное, не наступить на скрытый камушек. Вытащил из ножен шпагу, достал тяжёлый колесцовый пистолет. Подумал миг и отбросил его в сторону. В пистолете были его последний пороховой заряд и пуля. Свинцовая пуля, которая этого противника вряд ли даже оцарапает.

Фосс одобрительно кивнул и достал из ножен собственный меч, блестевший волшебным серебром:

— Пусть победит достойнейший.

Песок под ногами был неглубок, не сковывал движений. Света Оррику хватало.

— Пусть победит достойнейший.

Он шагнул вперёд, сталь зазвенела о серебро. За четверть минуты они обменялись несколькими десятками выпадов. Остриё шпаги оставило пару глубоких царапин на меди — но металл не истаял и не истлел при столкновении с ней. На зачарованном мече появились мелкие зазубрины — но ломаться он не собирался.

Оба не сговариваясь отступили назад.

— Всё моё вооружение сделано из холодного металла вашего серого мира. Да и волшебство моё не таково, чтобы рассеяться от одного касания железа.

Оррик не ответил.— Что ты придумаешь теперь, смертный?

Левой рукой Оррик достал длинный кинжал из ножен на поясе. Сменил стойку. И Фосс сменил стойку вслед за ним. Осторожно двинулся вперёд. Серебряное остриё его меча медленно двигалось по воздуху, выписывая сложный узор, словно гипнотизируя противника.

Оррик напал. Зло, стремительно. Его выносливость была огромной, выносливость волшебного существа, вероятно, была бесконечной. Здесь нельзя тянуть и выжидать, пока противник допустит ошибку. Фосс отступил под натиском, выдерживая дистанцию. Он немного уступал Оррику в скорости, его оружие было не так удобно для пешего поединка, но его навыки фехтования были великолепны. Доспех вовсе не сковывал его движений, но и на прочность зачарованной меди он больше не полагался, словно ожидал приёма, способного проткнуть металл как бумагу.

И его глаза были лучше приспособлены к сражению в ночи. Серебряный клинок сверкнул в лунном свете, оставив порез на запястье Оррика.

— Оскорбительно, когда меня не принимают всерьёз. Ну же, смертный, покажи мне свои чудесные приёмы.

Оррик медленно, осторожно шёл, обходя противника по кругу:

— Да, я смертен. А вот тебя можно ли назвать живым? Где твой азарт, твоя жажда битвы? Ты ставишь на кон так мало и всё равно боишься проиграть.

Фосс оскалился, сморщил нос, но не сдвинулся с места, лишь повернулся, чтобы оставаться лицом к лицу с Орриком:

— Хочешь увидеть мой азарт, попробуй его пробудить.

Что ж, если подначки не работают и никаких уловок в голову не приходит, остаётся поставить всё на бросок костей. Вдвойне рискованный, ибо его поступок может показаться недостойным. Но иначе шансов нет. И носком сапога Оррик как раз почувствовал то, что искал.

Песок взметнулся веером, когда Оррик пинком послал в голову Фосса маленький, острый камень. Пусть тот не мог причинить никакого вреда тому, кто зачарован даже от пуль — рыцарь-лев машинально отступил на шаг, прикрывая голову. Прежде чем камень со звоном отскочил от медного наруча, Оррик сорвался с места, преодолел сразу дюжину шагов в стремительном рывке, оказавшись слева и позади противника. Фосс почти успел перейти от рефлекторной защиты к нападению, почти успел ударить в тот момент, когда человек проносился мимо него. Но «почти» не считается. Серебряное лезвие лишь распороло руку Оррика ниже плеча. Он проворно развернулся — и снова опоздал на крохотный миг.

Рыцарь Волшебного Народа шагнул назад на негнущихся ногах. Попытался ухватиться за лезвие шпаги, вошедшее прямо в горло — но рыжая грива и золотистая шерсть уже осыпались песком, а зелёные огоньки в глазах помутнели.

— Прекрасное понимание боевых искусств, — Фосс тяжело осел на одно колено. Пробитое горло не мешало ему разговаривать, но на то Волшебный Народ и Волшебный.

Оррик лишь утёр мгновенно выступивший на лбу пот, жадно втягивая ртом воздух. Рывок и сразу за ним ускорение движений — два смертельно рискованных приёма подряд оставили его почти без сил. Чтобы он ещё когда-нибудь пошёл на такое безумие…

— Это был возвышенный бой… я рад. Я отплачу тебе за него советом. Если хочешь вернуться живым в мир людей, не входи в башню. Не доверяй…

Но тут его глаза угасли окончательно, а тело завалилось набок. Пустыню огласил горестный рёв — и Оррик едва успел прыгнуть в сторону, уходя с дороги рогатого чудовища. А то устремилось к сражённому хозяину, немыслимым движением головы закинуло его себе на спину и поскакало прочь. Лишь копьё осталось одиноко торчать из песка.

*****

Оррик понятия не имел, на какой срок чудодейственная вода утолила его жажду. И не рассыплется ли великолепно украшенное копьё песком. Волшебство фей имело неприятную привычку терять силу в самый неподходящий момент.

Оставалось лишь войти в оазис.

Песок сменился мягкой изумрудной травой по волшебству, безо всякого перехода. Бледные цветы отливали серебром в лунном цвете. Ветер шелестел в пышных кронах деревьев. Мрамор и позолота башни выглядели вблизи столь же прекрасными, как и вдали — словно к ним не липла грязь, словно их не касались ветер и дождь.

Оррик совсем не удивился, увидев как по лестнице, ведущей от высокой двери башни, спускается прекрасная царевна. Кого же ещё можно встретить в волшебной стране?

Но царевна и вправду выглядела прекрасной — с бледной, не тронутой солнцем кожей, чёрными как смоль волосами, заплетёнными в шесть кос, симпатичным, круглым лицом и большими, влажными глазами. Полупрозрачные шелка скрывали ладную фигуру лишь настолько, чтобы дорисовывающее картину воображение могло сильнее разжечь страсть. В руке она держала бронзовый фонарь со свет-камнем.

— Давненько я не видела человеческого лица. Приветствую доблестного героя. Ты ранен, но здесь, в Одинокой Башне, тебя ждут исцеление, угощение и отдых.

— Угощение и отдых — это замечательно. Но не могла бы прекрасная хозяйка сперва оказать мне иную любезность?

Оррик сунул руку за пазуху и достал серебряную звезду Восьми Богов, защищающую от всякой нечисти. Её прикосновение не нанесло бы серьёзной раны кому-то вроде Фосса… но и он вряд ли сумел бы удержать священный знак в руках.

— Я прошу лишь прикосновения.

Девушка улыбнулась:

— Звучит многозначительно.

А затем шагнула вперёд и ухватила серебряную звезду двумя пальцами. Никакой реакции — ни шипящей как в огне плоти, ни раскаляющегося серебра.

— Надеюсь, это развеяло твои страхи? Моё имя — Нимкера, хозяйка и узница этого места.

— Развеяло в достаточной степени. Я — Оррик из далёкой западной Яннарии. И я буду безмерно благодарен за гостеприимство.

*****

Час спустя Оррик был чисто вымыт и одет в мягкий халат. Его рана, промытая крепко пахнущими настоями и перевязанная мягкими бинтами, почти не давала о себе знать. Он возлежал на заваленном мягкими подушками диване перед столиком из слоновой кости, на котором стояли золотые чаши с восемью видами фруктов и золотые кубки с игристым вином. По другую сторону столика расположилась девушка, которую высоко оценил бы даже взыскательный знаток.

В общем, даже без смутного предупреждения Фосса он чувствовал себя как мышь, только что откушавшая бесплатного сыра. Но раз уж всё равно в мышеловке, то лучше подыгрывать хозяйке.

— Прекрасная госпожа Нимкера, вы назвали себя узницей этого места. Не слишком ли дерзко с моей стороны будет поинтересоваться тем, как вы ей стали? И могу ли я помочь вам вернуть свободу? Вы уже, наверное, видели, что я сразился с устрашающим стражем этого места. Но не думаю, что избавил вас от него навсегда.

Нимкера глядела на своего гостя с улыбкой, вертя в руках кончик одной из своих кос:

— Доблестный Оррик, вы обходительны до ужаса, но, может, будем на «ты»?

— Хорошо. Так всё же, могу ли я услышать твою историю?

— Моя история очень проста. Мне трижды повезло, когда я появилась на свет: я родилась царевной, красавицей и умницей. Зато потом счастья мне досталось мало. Мои мать умерла рано, мои сёстры завидовали мне, а отец, видя мою красоту, хотел использовать меня как дорогой подарок. Из тех, что не отдают кому угодно. Первого моего жениха убили на войне, второй брак расстроился, потому в двадцать я ещё оставалась в отцовском дворце. И когда чернокнижник Идадда потребовал царевну, в придачу к остальной дани, ой, прости, дружеским подаркам, отец без раздумий выбрал меня.

Нимкера печально улыбнулась, вздохнула:

— Великий Идадда был довольно добр ко мне и даже научил кое-какому чародейству, когда увидел, что у меня есть способности. В те дни я и обрела Второе Дыхание. Но моего нового господина мало интересовали смертные женщины. Впрочем, как и смертные мужчины. Интересовали его только способы продлить собственную жизнь. Признаться, я долго боялась, что нужна ему лишь для того, чтобы из моей крови сделать омолаживающую ванну. Но всё-таки мне повезло ещё раз: Идадда не был силён в чёрной магии такого рода. Он изучал волшебство Нелюдского Народа и даже заключил сделку с Королевой Серебряного Песка.

— Чтобы смерть и тлен больше не могли коснуться этой башни и её обитателей?

— Именно так, Оррик. Но в его чарах оказался недостаток.

— Само собой. Всякий, кому в детстве рассказывали сказки, знает, что настоящее волшебство фей не бывает скучным. А старый, могущественный колдун, получающий ровно то, чего ему хотелось — это скучно.

— Ты не только доблестен и учтив, но и умён. Не знаю, где обманулся господин, невелики мои чародейские познания и в свидетеля своих контрактов он меня не брал, но дряхлость и смерть его настигли. А я, как видишь, не постарела ни на день, с тех пор, как оказалась в этой башне.

— Откуда же взялся львиноголовый рыцарь, что караулил пришельцев снаружи?

— Фосс? Он мне неподвластен. Он караулил снаружи ещё при жизни великого Идадды. А после смерти не пускал внутрь ни людей, ни зверей — лишь троим удачливым героям за всё время удалось проскользнуть внутрь, а ты четвёртый. И меня не выпускал — да только я и сама давно уже не тороплюсь наружу. Ты сам убедился, что сейчас я — живая человеческая женщина. Но боюсь, стоит мне сделать шаг по песку, как я сама рассыплюсь песком и прахом.

Оррик пожал одним плечом:

— Да, я бы на твоем месте не выходил. А на своём месте я бы, всё же, попытался выйти. Разве скучная жизнь в одиночном заточении — это жизнь?

— О, я давно привыкла. У меня есть мой сад, у меня есть книги, обсерватория и волшебные диковины покойного учителя, — она потупила глаза, изображая смущение. — Если мне здесь и не хватает чего-то…

— …То это мужской компании? — нахально закончил её фразу Оррик.

— Ненадолго же хватило твоей обходительности и учтивости! — воскликнула Нимкера. Но она совсем не выглядела недовольной.

Одинокая башня, часть 3

— Я вчера всё хотела спросить, да всё оказывалось не до того: что привело тебя сюда? Ну, то есть, «сюда» это не значит «в башню». Вряд ли ты надеялся найти тут вечно юную девицу. Значит, пришёл за сокровищами. Но что привело тебя в эти места из твоей далёкой страны. Яннария — это ведь, кажется, где-то в западной империи, у самого берега океана?

Оррик отпил из кубка, который поставила перед ним Нимкера. Поглядел через узкое окно на безрадостную песчаную равнину и окутанное вечной дымкой море вдалеке. Обычно на этот вопрос он отвечал отговорками и крохотными крупицами правды. Но какой вред в том, чтобы рассказать немного больше женщине, навеки запертой посреди пустыни? Возможно, вред серьёзный, ведь он не знает её намерений.

Оррик, едва проснувшись, начал думать о них. Она упоминала, что до Оррика к башне пробивались трое везунчиков. А по словам торговца вернулись из неё двое или трое. Если никто не врёт — у неё нет привычки лишать жизни своих гостей. Но это большое «если». Вправду ли золотой рыцарь враждебен хозяйке башни? Вопросы, вопросы. Девушка казалась искренней — но кто знает, каких высот может достигнуть искусство обмана в её возрасте? Что ещё хуже, всё вокруг замешано на нелюдском чародействе. Он, Оррик, попал в сказку, вполне буквально. Но в сказку какого рода? Фосс вёл себя по-рыцарски, но не оскорбился, когда его победили приёмом, который некоторые тонкие знатоки воинской чести сочли бы подлым. Нимкера — одновременно и пленная девица, и чародейка в башне. Поди пойми, что тут считается правильным поведением героя.

— Я — заурядный искатель приключений. Меня загнали на чужбину беспокойность моего нрава и злая судьба. Моя собственная история куда скучнее, чем иные истории, которые я могу рассказать. Причём, совершенно правдивые истории. Не хочешь ли послушать, скажем, о королеве Римайе и её проклятых дочерях? Или рассказ о том, как одного королевского министра до сих благословляют, а министра, который его сменил, проклинают — а ведь их мысли были одинаковы во всём, и я видел это своими глазами.

Нимкера при этих словах погрустнела, что не укрылось от внимания Оррика.

— Или покажи мне собственные владения. Могу поручиться, здесь есть немало чудес, намного более удивительных, чем всё, что я видел в наших унылых землях.

— И вправду. Я ведь даже не показала тебе, как прекрасно я живу!

*****

Оррик быстро понял, что в Одинокой Башне легко потерять счёт времени. Её воздух наполнял человека бодростью, Он и не заметил, как день подошёл к вечеру. За это время он успел осмотреть три этажа библиотеки, наполненной томами на Высоком Наречии и на странных, незнакомых ему языках. Побывать в обсерватории, оснащённой всеми инструментами звездочёта. Убедиться в том, что Нимкера искусно играет на лютне и большой арфе, когда они зашли в музыкальную комнату. Познакомиться с чародейскими ухищрениями, благодаря которым вода из глубин земли поднималась в ванную, которой позавидовал бы король.

Девушка с радостью показывал ему свои владения и хвасталась сокровищами: шёлковыми платьями, расшитыми жемчугом, золотыми браслетами тонкой работы для рук и ног, серебряными заколками, на концах которых распускались цветы из драгоценных камней, ларцами из благовонного дерева, в которых лежали изысканные венцы и перстни.

— Скажи, разве цари людей живут в таком же богатстве и удобстве?

Оррик про себя подумал, что обиталище Нимкеры и вправду полно всем, что нужно для приятной, уединённой жизни, но её представления о царских богатствах ограничены той дырой, в которой правил её отец. А вслух сказал:

— Не боишься показывать своё золото и драгоценности странствующему головорезу, с которым встретилась только вчера?

Нимкера мило улыбнулась:

— Я не так беззащитна, как кажется. А главное, простой головорез вовсе не достиг бы моей башни. Ты сам должен знать, что её местоположение открывается лишь достойному. А недостойного неминуемо запутают миражи и ум его помутится от пустынного солнца. Иначе сюда давно явилось бы целое войско, чтобы разграбить сокровища великого Идадды.

Оррик потёр подбородок в задумчивости:

— Признаюсь, я всегда считал себя человеком полным коварства. Благородные рыцари из рифмованных романов о былых временах со мной за один стол не сели бы. Почему же волшебство башни считает меня достойным?

Нимкера засмеялась и обняла его:

— Потому, что ты не из тех, кто способен жестоко обойтись с женщиной.

Оррик тихо вздохнул.

*****

Половину ночи они с Нимкерой провели весьма содержательно. И, казалось, уснули вместе, утомлённые своими забавами. Но едва сердцебиение красавицы выровнялось, а обычное дыхание сменилось сопением, указывающим на глубокий сон, Оррик открыл глаза. Очень осторожно, двигаясь со скоростью улитки, он высвободился из её объятий. Тихо оделся и выскользнул за дверь.

Сегодня Нимкера показала ему большую часть башни. Вот только больше всего Оррика заинтересовали покои на одном из верхних этажей, которые она ему не показала. Соваться туда было глупостью. Умным решением было ткнуть Нимкеру кинжалом во сне. Даже могущественной чародейке не пережить куска стали в сердце. Вот только волшебство башни всё же не ошиблось в Оррике. Нет, особой снисходительности к женскому полу он не питал. Иначе не дожил бы до своих лет — ведь от Второго Рождения женщины получают не меньше сил, чем мужчины. Просто не хотелось погубить душу гнусным предательством, из одного лишь страха и подозрений.

Лунные лучи лились вовнутрь башни через световой колодец наверху центральной лестницы. Дверь, за которую хотел попасть Оррик, была заперта тяжёлым замком, изукрашенным серебряной чеканкой. Тому, кто знает лишь основы искусства взлома, с этим замком не справиться. Даже если не учитывать того, что на замок в жилище могущественного чародея обычно наложены чары. Но когда Нимкера показывала Оррику свои драгоценности, он заметил резные ключи в одной из шкатулок.

Один из ключей подошёл. Оррик тихо шагнул внутрь комнаты, которая оказалась именно тем, что должно было быть на верхних этажах башни, именно тем, что хозяйка ему не показала — личным кабинетом чернокнижника.

Оррик надеялся найти там что-нибудь, способное прояснить ситуацию. Боялся найти нечто ужасное — например, труп хозяина, обращённый в нечестивый колдовской инструмент для остановки времени в башне. Он совершенно не ожидал увидеть самого хозяина, сидящего в кресле перед тяжёлым столом. И едва не прыгнул назад, когда перед ним предстал широкоплечий мужчина в чёрном как ночь кафтане, с длинной, окладистой бородой и лысиной, на которой был вытатуирован замысловатый магический круг. При всей наблюдательности Оррика, ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять — этот человек не дышит.

А всё же и мёртвым Идадда не выглядел. Сердце не билось, но на теле не было ни малейшего следа смерти и разложения. Великий чернокнижник сидел, свесив голову на грудь и выглядел так как если бы дрёма охватила его во время работы. Как если бы миг между одним вдохом и другим затянулся на столетие.

Оррик покачал головой. Какого только волшебства на свете не бывает. Осторожно шагнул внутрь. Достал из внутреннего кармана куртки крохотный свет-камень на цепочке, чтобы разглядеть всё получше.

На пальцах Идадды всё ещё оставались следы чернил. Но стол перед ним был пуст — и покрыт толстым слоем пыли. Оррик повертел головой и заметил на шкафчике у стены стопку не менее пыльных бумаг, придавленных тяжёлым набором для письма. Освободил их, прочёл несколько листов.

— Что ты здесь делаешь??! — Оррик развернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть появление Нимкеры в дверях. Даже в наскоро накинутой ночной рубашке, с непричёсанными волосами, она выглядела бы соблазнительно — если бы не выражение лица как у взбесившейся кошки. Вокруг неё висел в воздухе небольшой арсенал — десятки ножичков, ножниц, спиц и швейных иголок.

— А что я могу здесь делать, по-твоему? — безо всякого смущения ответил Оррик. — Зашёл убедиться, что здесь не творится какой-нибудь ужасной некромантии. Сейчас вот знакомлюсь с попытками чародея заняться стихосложением.

— Положи на место! Негодяй! Как знала, что такому вкрадчивому человеку доверять нельзя! Положи и убирайся!

Оррик положил исписанные листы обратно под набор для письма:

— Я узнал лишь то, что Идадда был безмерно влюблён в тебя. Что в этом плохого?

— Что в этом плохого??! Ты и двух ночей не провёл под моей крышей, а уже наплевал на моё доверие! Убирайся! С глаз долой!

— Прямо посреди ночи? — невозмутимо спросил Оррик. — Пешком в пустыню?

Нимкера всплеснула руками, притопнула ногой:

— Наглый мерзавец! Ладно, оставайся до утра! Утром я соберу тебе припасы и выставлю тебя за дверь!

*****

— Может, ты всё-таки останешься? — спросила Нимкера поутру.

Оррик усмехнулся:

— Вот оно, женское постоянство.

— Негодяй! — чародейка вспыхнула снова. — Все вы, «герои», одинаковы! Сперва любезны, но проходит совсем немного времени — и вы уже выгадываете случай сбежать от меня!

— Слишком сложно до этой башни дойти человеку, который согласился бы целую вечность ухаживать за садом и смотреть на звёзды.

Нимкера запустила в него подвернувшимся под руку золотым кубком. Оррик легко уклонился. Видя, что чародейка готова раскричаться и разрыдаться, заговорил серьёзно:

— Я был бы рад остаться с тобой…

— В самом деле?

— В самом деле. Я уже немолод. Я люблю спокойствие роскошь и красивых женщин. Вот только…

— Что «вот только»?

— Вот только когда-то я дал — обет не проводить более трёх ночей под одной крышей. Так что лишь ещё на одну ночь я могу остаться с тобой. А дал я его именно потому, что знаю, как легко может пленить моё сердце прекрасная чародейка.

— Лжец и подлец, — сказала Нимкера, уже без злости. Пошла, чтобы поднять отскочивший от стены кубок. — Зачем же тебе понадобился такой странный обет?

— Затем, что хоть и вправду загнали меня сюда беспокойность моего нрава и злая судьба, странствую я не просто так. Но это долгая история.

— Да садись, рассказывай, чего уж там. Или хоть вкратце объясни, если не хочешь рассказывать.

Оррик сел на постель, потёр подбородок, пригладил усы, прежде, чем начать.

— Хорошо, объясню вкратце. Занимая выгодное положение при дворе моего короля, я вёл весьма грешную жизнь. А худшим среди моих грехов была гордыня. Пережив немало опасностей на войне и в мирное время, я уверился, что всегда смогу проскальзывать между капельками дождя и хватать раскалённое железо, не обжигаясь. Оказалось — не всегда. Моя любовь к приключениям определённого рода едва не вызвала великое несчастье, которое могло охватить и мою страну, и весь край у океана. Отвратить его удалось лишь чудом. Буквальным чудом. Боги на небесах, лишь безумец назвал бы такое «совпадением»! Худшего не случилось и всё осталось в тайне, но… Я так долго называл себя благородным человеком и отпрыском древнего рода, что как-то сам начал верить в своё благородство. А благородный человек возвращает свои долги. Я обратился к Восьми, спрашивая, какие искупительные обеты и подвиги будут им угодны. И получил ответ, погнавший меня за край света, в Страну Семи Звёзд. Слышала о такой? Нет? Не удивительно. Страна эта лежит далеко на востоке, чтобы попасть в неё нужно пересечь Курящееся Море, а место на корабле, способном его пересечь, стоит так дорого, что мне пришлось отправиться на поиски сокровищ.

Нимкера надула губки:

— Одни лишь оправдания и отговорки! Ты путешествуешь не чтобы помочь кому-то иди вернуть долг, а ради твоих собственных обетов. Я слыхала, что Незримая Восьмёрка вовсе не так бессердечна, чтобы понуждать человека к выполнению клятв и обетов, даже если они идут во зло.

В этот раз Оррик задумался надолго. Прежде чем сказать:

— Я не святой старец и не магистр теологии, чтобы судить, простят ли меня боги на Небесах. Только есть и другая причина покинуть тебя, которую я понял этой ночью. Боюсь, что оставшись, я наведу на тебя несчастье.

Нимкера присела рядом с ним. Сложила руки, глядя в пол:

— Одним из тех, кто приходил до тебя, был эльф, бедный родич Неумирающего Народа. И он сказал то же самое.

—Вот оно как? Это радует, ведь я ещё и не чародей, искушённый в тайных искусствах. Я просто подумал: Идадда не смог достигнуть вечности, идя обычным путём дваждырожденных. А может и не захотел. Ведь у фей он попытался выторговать неувядающее бессмертие, распространяющееся не только на себя, а и на весь его оазис. И на его возлюбленную, которая до последнего занимала его мысли. Видно, он мало читал сказок и легенд. Ведь они раз за разом говорят: некоторые вещи купить нельзя, а если кажется, что можно, то тебя обманывают.

Нимкера фыркнула:

— Ты Оррик, вправду считаешь себя хитрее всех на свете. А учитель говорил: если Неумирающий Народ дарит то, за что получил своё имя, то старается сделать подарок с подвохом. Бессмертие без вечной молодости. Бессмертие без неугасающей памяти. Бессмертие без особого чувства времени. И все эти подвохи он предусмотрел.

— А подумал ли он, чего на деле стоит бесконечная молодость тела и ума, если тебя всё же могут убить? Да, матёрый чародей может защитить свою жизнь многими способами, если подойдёт к делу всерьёз, но под силу ли ему избегать опасностей хотя бы пару-тройку тысяч лет? Ну да неважно. Идадду подловили более… поэтически. Цена бессмертия в этом мире — одиночество, как напоминают нам поэты и авторы трагедий. Я не могу точно сказать, как волшебство работает, но как бы не погрузило оно одного из нас в бесконечный сон, если я задержусь в башне.

— Но ведь твои обеты ещё дозволяют тебе третью ночь! Только не говори мне, что ты робеешь задержаться всего лишь ещё на ночь!

Оррик обнял Нимкеру и притянул к себе:

— Не волнуйся, не робею.

*****

— И есть наколдованную мною еду ты не робеешь тоже? — поинтересовалась Нимкера пару часов спустя.

Оррик поглядел на щербет в золотой миске перед собой. Волшебные ухищрения, которыми наполнил башню Идадда, были таковы, что его ученица всё ещё могла создавать изысканную еду, достойную царского стола.

— Если ты соберёшься меня отравить, чтобы я умер непременно у тебя на глазах, а не в пустыне то сделаешь это завтра утром, не раньше. У нас ведь ещё впереди целая ночь.

— Вот же самоуверенный злодей!

*****

Наутро Оррик сам наполнил свои бурдюки водой из источника у башни. Нимкера вышла посмотреть, с серебряной флягой в руках. Она демонстративно отпила глоток и облизала алые губы, прежде, чем передать флягу Оррику:

— Не больше глотка за раз. Это питьё фей поддержит твои силы. С ним ты наверняка доберёшься до людей, даже без лошади.

Помолчала, подёргала за одну из своих косичек. Сказала, наконец:

— Ты точно уходишь?

— Точно.

— И ты даже не украл ничего из башни?

— Боги на небесах, как бы ты меня ни называла, не такой я негодяй, чтобы обкрадывать гостеприимную хозяйку! Надеюсь, что твоей фляги и копья Фосса мне хватит, чтобы оплатить место на корабле.

Нимкера покачала головой и достала из шёлкового кошеля на лёгком пояске тяжёлый золотой перстень искуснейшей работы. Перстень этот походил на свернувшегося кольцом дракона с изумрудными глазами. Вручила Оррику и перстень и сам кошель, в котором звенело золото:

— Возьми на память обо мне, Оррик-путешественник.

Оррик, положил перстень в кошель обратно, а кошель спрятал в сумку у себя на боку:

— Перстни легко носить тому, кто ездит на горячем коне, а не тащится по песку, с копьём вместо посоха. Но ты не бойся, благодаря ему, я никогда тебя не забуду.

*****

— Не думаешь вернуть то, что тебе не принадлежит?

Оррик поднял глаза и посмотрел на Фосса. Под солнечными лучами рыцарь-лев сиял как золотое пламя. На этот раз он не снимал маски. Грива на его шее была выцветшей и свалявшейся, а голос — хриплым и надтреснутым. Рогатая тварь мотала головой, пытаясь спрятать глаза от солнца.

Человек молча перевернул тяжёлое копьё в руках и протянул его нечеловеку тупым концом вперёд. Тот подхватил его как лёгкую тросточку.

— Удивляюсь я тебе, Оррик. Сражался ты великолепно, но коварно. Неужто ты думаешь, что игра в благородство теперь поможет тебе? Или ты думаешь, что я, Фоссариантор, слишком слаб при свете солнца? Поэтому ты так смел?

Оррик пожал плечами:

— Я думаю, что моя смерть не в твоих интересах. Что ты отпустишь меня, как отпустил всех или почти всех, кто выходил из башни.

Фосс испустил скрежещущий звук. В первый миг показалось, что это рычание, но затем стало ясно — это смех. Аж львиная грива тряслась от веселья.

— Гхахаха! Когда-то одна человеческая чародейка назвала меня чудовищем, которое лишь играет в людей. Диким зверем, мгновенно повинующимся любому тёмному порыву и жестокому желанию. Скажем, желанию покарать наглеца. Оррик, не слишком ли самонадеянно считать, что за один короткий разговор ты проник в мои мысли, изучил мои интересы, и научился дёргать за мои поводья?

Тут засмеялся уже Оррик. А отсмеявшись сказал:

— Извини, Фосс, просто я не раз бывал на войне. Командовал и наёмниками, и хуже — благородными дворянами, ищущими хорошей драки. Уверяю — если б я не умел обращаться с дикими зверями, меня давно бы уже сожрали. Может даже буквально, — Оррик пожал плечами снова. —А что до тебя — твой интерес очевиден. Тебе скучно год за годом караулить скрытый оазис в унылой пустыне. Но твои обещания сильнее даже смерти, как и положено для Народа. Впрочем смерть ведь для вас и так всё равно, что долгий сон, не сложно быть сильнее её. А вот смерть смертных, живущих в башне, может тебя освободить. Ты исполняешь своё обещание давать бой всякому, кто пытается пройти внутрь, но пользуешься правилами воинской чести, чтобы дать противникам шанс. И ты отпустишь меня… Нет, ты даже довезёшь меня до людского жилья. Знаешь почему? Потому, что каждый человек, вернувшийся из Одинокой Башни с добычей, привлечёт новых героев. Как привлекли меня.

Фосс дёрнулся в седле, так что доспехи зазвенели, зло взмахнул копьём. Потом снова рассмеялся, теперь куда злее. И сказал:

— Я побит на поле боя и в игре умов. Но знаешь ли ты, человек, что ты уже отравлен? Уверен, что доживёшь до вечера?

— Уверен вполне. Я отравлен? Не думаю, — на лице Оррика не было и тени сомнения. — Если бы ты, Фосс, рассказал обо всём яснее, всё могло бы обернуться для тебя по-иному, но как вышло, так вышло.

— Я и сейчас не могу рассказать яснее. Таковы уж обещания, взятые с меня Королевой Серебряного Песка. Но довезти тебя до людского жилья… что ж, это мне по силам.

*****

— Ну как? — поинтересовался Оррик у уродливого торговца, не понять человека или орка.

Тот ещё пару секунд разглядывал через лупу перстень в виде свернувшегося дракона. Который только что достал из чаши с алхимическим реагентом. Поднял глаза на Оррика:

— Чтоб мои потроха усохли. Как ты и сказал везунчик-чужестранец. Смотри, у дракона ничего не выступает за ободок, ни когти, ни крылья. Ничего никуда не воткнётся тому, кто наденет его на пальцах. Но вот тут, вот эта тёмная дрянь в узорах, во всех этих сложных, мелких деталях? Видишь, сейчас зеленеет? Видишь? Клянусь всеми пустынными джиннами, это высохшая смола смерть-дерева. Редкость, я скажу! Стоит туда попасть человеческому поту — она снова обратится в жуткий яд, убивающий и через касание, и даже через вдох!

Оррик покивал:

— Ну, теперь-то перстень будет не слишком сложно от этого яда отмыть? И стоимость от того не снизится?

Выйдя на улицу Шимранда с изрядно отяжелевшим кошельком, Оррик вздохнул. Да уж. А ведь он и так не забыл бы хозяйку чародейской башни. Безо всяких отравленных подарков.