Чужая вина

Глава 1. Мгла

Проснулась от тишины. Неправильной, глухой, ватной — не той, что бывает на рассвете, когда ветер шуршит соломой, и корова вздыхает в хлеву. Будто кто-то заложил уши и выключил мир. Даже крови в ушах не слышно — только давит изнутри, и хочется крикнуть, но голос не выходит.

Млада открыла глаза. В щель ставня пробивался мутный, молочный свет. Такого она не видела никогда, кроме одного раза в детстве, когда бабка заперла её в подполе, а потом сказала: Знала бы, что туман грядёт, не прятала бы. Горло сжалось удавкой.

Туман. Мысль ударила хлыстом. Млада села на полатях, голова закружилась. Пальцы сами нащупали на груди железную иглу — холодную, с лёгкой ржавчиной. В тумане сила железа слабеет, особенно если оно ржавое. Бабка повесила её, когда Младе минуло двенадцать.

Млада вспомнила, как три месяца назад нашла бабку на лавке — лицо спокойное, руки сложены на груди. Тронула лоб — холодный, как лёд. Тогда она заплакала в первый раз за много лет.

— Носи, не снимай. От навьих защита, от лихого глаза.

Она и носила. Сейчас провела пальцем по ржавому кончику — железо осыпалось мелкой пыльцой. Ржавчина съедает защиту, — сказала бы бабка. Млада сжала иглу крепче.

В ушах — тишина. Пропал и привкус крови на языке — сладковатый, как запах тумана за окном. Он уже во мне.

Это хуже, — подумала она. Звон смолкает — мгла пришла.

Бабка говаривала: «Навьи не любят громких звуков. Когда услышишь тишину — беги в избу, забивай двери. Если не успела — молись кому хочешь. Хотя в тумане никто не слышит». Млада никогда не молилась. Бабка не учила. Есть ты и твоя голова. На неё и надейся.

Она спустилась с полатей босиком. Земляной пол обжёг холодом. В поддувале тлели угли малиновыми глазками. Млада сунула бересту, раздула огонь. За печью остался сгусток мрака — там, по слухам, жил домовой.

Изба бабки Веданы была курной, без трубы. В углу на полке глиняный чур с выскобленными глазами — «Дедушка». Под подушкой хранилась старая береста с рисунком: две женщины обнимаются. Млада не знала, кто их нарисовал, но никогда не выбрасывала.

Млада кивнула чуру — и глиняное лицо треснуло. От левого глаза к подбородку побежала тонкая линия. Бабка говорила: когда божок трескается — к смерти.

Она подошла к окну, отодвинула ставень. Наружу — молоко. Густое, непроглядное. Туман стоял стеной, пах гнилью, мокрой глиной и чем-то сладким — отчего сосало под ложечкой. Где-то за деревней завыла собака. Один раз — и смолкла. Млада перекрестилась железом: провела иглой от лба до груди, от плеча до плеча.

За воротами послышались шаги. Тяжёлые, шаркающие. И голоса — не крики, бормотание. Несколько, налезают друг на друга. Не живые. У живых голоса звонче. У этих — низкие, с присвистом.

Навьи. Уже здесь.

Стук в ворота. Три удара, коротких, злых. Голос — живой, хриплый:

— Млада! Открывай! Сход в общинной избе! Живо!

Староста Боригнев. Она узнала бы его из тысячи — каждую весну ходил к бабке за отваром от кашля.

Млада не шелохнулась.

— Слышишь? — снова Боригнев. — Выходи, или выломаем дверь!

Она вспомнила бабку: «В тумане не верь ни голосу, ни лицу». Млада подошла к двери, приложила ухо к щели.

— Открывай, дура! — теперь кричал Хотен. — Всё селище в избе, одна ты отсиживаешься!

Она взяла иглу, отворила дверь на щепоть и ткнула Боригнева в руку через рукав. Он даже не поморщился.

— А в прошлом году бабка тебе какой отвар от кашля давала?

— С корнем солодки и дёгтярной водой. Месяц пил, полегчало.

Млада выдохнула. Живой.

Накинула бабкину свиту, сунула ноги в лапти. Проверила: соль в кармане, игла на шее, за поясом — берёзовый нож. Перешагнула порог, трижды плюнула через левое плечо.

Туман ударил в лицо — влажный, пахнущий мокрой псиной и сладким. Сладкий — самый страшный, говорила бабка. Млада зажала рот рукавом, но запах лез в горло.

Боригнев стоял у ворот — живой, злой. Рядом двое мужиков: Радша и Хотен. У всех железные ножи и пучки полыни. Радша смотрел исподлобья, бледный, под глазами синева.

— Идём, — бросил Боригнев.

По дороге к общинной избе прошли мимо двух домов. У одного ворота выломаны, на снегу — следы босых ног. Маленькие, детские. Обрываются у изгороди. У другого на крыльце сидела баба с ребёнком, глядела в одну точку. Ребёнок плакал, но она не качала. Глаза пустые.

Млада рванулась, сунула в руку ребёнку тряпицу с солью:

— Соль, заговорённая. Держи при себе.

Хотен отдёрнул её за локоть.

Общинная изба стояла на пригорке. Внутри набилось полсела — бабы с детьми, мужики с топорами, старики с клюками. Гул голосов, кто-то плакал. Пахло потом и страхом.

В центре Боригнев поднял руку. Тишина сошла волнами.

— Мгла пришла раньше сроку, — сказал он глухо. — Навьи ломятся в дома. Уже троих за ночь забрали: Олешу, Богушу, Ульяну. Нашли утром — глаза белые, рты открыты.

По избе пронёсся стон.

— Что делать, староста? — крикнул кто-то.

— По старине. Нужен ответчик. Тот, кто выйдет к столбу и примет на себя речь навьих.

Молчание.

— Кто пойдёт? — спросила Ульянина мать.

Боригнев обвёл взглядом избу. Остановился на Младе. Следом повернулись все.

— Она, — сказал Радша ровно. — Чужая. Зрячая. Бабка Ведана её для того и держала.

— Сама знаешь, — бросил Хотен. — Недаром кормили.

— Меня бабка кормила, не вы, — Млада вышла из тени. — Я для вас всегда была чужая. А теперь ответчик?

— А кто, если не ты? — Боригнев шагнул к ней. — У нас свои дети. А ты одна. И с навьями ладишь. Мы видели, как ты в лесу шепталась с кем-то прошлой весной.

— Я собирала коренья.

— Врёшь, — сказал Радша. — Я сам видел. Ты сидела на берегу и разговаривала с водой.

Млада похолодела. Он видел. То лето, когда из глубины на неё посмотрели серые глаза.

— То была не навья. Почудилось.

— Нечистая ты, — выкрикнула баба. — И бабка твоя.

— Бабка умерла от старости. Ей было семьдесят пять.

Её уже не слушали. Голоса сливались в гул: чужая, ведьмино отродье, пусть идёт к столбу.

Боригнев поднял руку — тишина наступила мгновенно.

— Млада, ты пойдёшь. Или ты, или ещё кто-то умрёт сегодня.

Она посмотрела в его красные глаза. Он не злой — испуганный. Им нужна жертва.

— Выйду, — сказала Млада. Голос не дрогнул. Только внутри всё ухнуло в пустоту.

— Тогда готовься.

Толпа зашевелилась. Млада поймала взгляд Ждана. Тот стоял у стены, хотел что-то сказать, но мать схватила его за рукав. Он опустил голову.

Её повели к выходу. Кто-то сунул сыромятный ремень, кто-то перекрестил железом. На пороге она обернулась. Никто не заступился. Даже Ждан.

Туман распахнулся — мокрый, липкий. Она шагнула. Дверь за спиной захлопнулась.

Глава 2. Ответ

Вели за околицу молча.

Боригнев впереди — спина прямая, голова поднята. За ним Хотен, грузный, с бочкообразной грудью, на которой топор висел на ржавой цепи. Замыкал Радша — молодой, жилистый, с длинными руками, пальцами в грязи, под ногтями чернота. Млада шла между ними. Она чувствовала их дыхание: у Радши — ничем, будто он и не дышал вовсе.

Лапти скользили по мокрой траве — роса выпала, хоть туман не ушёл. Ступни заледенели сразу. За полем уже не видно ни изгороди, ни стогов. Только белое марево, в котором тонули звуки, цвета, границы.

— Здесь, — сказал Боригнев и остановился.

Столб старый, дубовый — его вкопали ещё деды. Сырое сгнило, отвалилось кусками, пахло прелым деревом и могилой. Но сердцевина твёрдая, как железо, — её не брали ни время, ни черви.

— Снимай свиту, — велел Хотен.

Млада не шевельнулась.

— Сама снимешь или помочь?

Она стянула свиту через голову. Шерсть скрипнула. Осталась в одной рубахе — тонкой, домотканой, до пят. Холод пробрал не от воздуха — от сырости, которая просачивалась сквозь ткань. Радша смотрел, как раздевается, и лицо не менялось. Каменное. Глаза серые, холодные, без единой мысли.

— Руки за спину, — приказал Боригнев.

Она подчинилась. Ремень сыромятный, скользкий. Хотен затянул туго, на два узла. Пальцы сразу начали неметь — сначала побелели кончики, потом вся кисть стала чужой, недвижимой.

— Не убежишь, — сказал Хотен и сплюнул.

Боригнев подошёл вплотную, заглянул в лицо. Глаза красные, воспалённые — не спал, как и все. Борода седая, клином, на конце завязана шнурком.

— Жди рассвета, — сказал негромко. — Кто прийти должен — придёт. Сказывай правду, не таись. Может, отведёт беду.

— А если нет? — спросила Млада.

— Тогда селища не будет.

Он резко развернулся и пошёл прочь. Хотен и Радша уже были на полпути к селищу. Боригнев догнал их, что-то сказал — короткое, злое. Все трое истаяли в тумане.

Тишина.

Млада осталась одна.

Она начала считать в уме: раз — вдох, два — выдох. Так бабка учила: «Когда страшно, считай дыхание». На четырёх сбилась.

Что-то мелькнуло в тумане. Высокое, белое. Из мглы вышла баба. В саване — длинной холщовой рубахе, какие шьют для покойников. Босая, ступни парили в вершке над травой. Лицо серое, волосы распущены, седые. Глаза закрыты.

Млада узнала её. Богушу, что торговала льном. Умерла третьего дня — нашли на крыльце с открытыми глазами.

Богуша подошла ближе. Открыла глаза. Под веками — пустота. Бельма.

— Ты, — шептала навья губами, но голос был не её — ниже, груднее, мужской. — За что погубила меня, девка?

— Не губила, — ответила Млада. — Я лечила тебя от ломоты. Ты сама умерла — старость.

Богуша молчала, качалась. Потом повернулась и ушла. Истаяла в тумане. Только влажный след остался на траве.

Мгла раздвинулась, будто кто-то раздвинул занавес.

Из белой мути вышла бабка Ведана. Не в саване — в той самой застиранной повойнике, в какой ходила при жизни. Лапти новые, чистые. Волосы седые заплетены в косу. Только глаза были не те: при жизни — зелёные, с искрой, сейчас — мутные, как у рыбы.

Остановилась напротив.

— Здравствуй, внучка. — Голос бабкин, тёплый, по-домашнему. — Ты сыпала воронец. Я пила твоими руками. Уснула — и не проснулась.

— Нет, — выдохнула Млада. — Я сыпала, как учила. Корень ивовый, цвет липовый, мед. Воронец у меня и в руках не был.

— А кто же? — Бабка подошла ближе. От неё тянуло холодом, болотом. — Я сама себя отравила? Мы не лжём.

Млада молчала.

— Не помнишь? Ну, ничего. Вспомнишь. Время есть.

Бабка протянула руку — белую, восковую, с длинными ногтями. Коснулась щеки Млады. Холод обжёг, будто железом. Млада дёрнулась, но ремень держал крепко.

— Ты хорошая была, внучка. Я верила тебе. А ты меня свела в могилу. Ответишь.

Развернулась и ушла в туман. Медленно, не оглядываясь. Коса хлестнула по спине — раз, другой. И исчезла.

Млада осталась одна.

Слёзы текли по лицу, смешивались с водой от тумана. Она не вытирала.

Я не убивала, — шептала про себя. Не убивала.

Но голос бабкин всё звучал в ушах.

Мгла сгустилась. Стало темно.

Навьи больше не приходили. Только ветер шуршал по земле, и где-то далеко раздался крик — детский, пронзительный. И оборвался.

Млада закрыла глаза.

Глава 3. Столб

Бабка ушла. Мгла сгустилась, стала липкой, оседала на лице, руках, мокрой рубахе. Млада дышала ею, и каждый вдох обжигал горло.

Она стояла у столба уже не зная сколько. Время распалось на отдельные удары сердца. Тук. Тук. Тук. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в онемевших ногах. Она пробовала считать — сбивалась после пяти. Пробовала думать о чём-то хорошем — ничего не шло на ум. Только бабкино лицо с мутными глазами и слова: Ответишь.

Вокруг снова появились навьи. Соль в кармане держала дальних, но те, кто при жизни знал бабку, пробивались сквозь защиту. Они вытекали из тумана, как вода из прорванной плотины: по одному, по двое, собирались в круг и смотрели бельмами.

Подошёл мальчик-утопленник. Лет семи, русый, веснушки на носу, только синий, как голубика, и глаза пустые, белые. Он был страшнее других — слишком похож на живого.

— А воронец кто принёс? — прошипел он, скаля чёрные дёсны. — Тот, кто у купца на ярмарке взял. Не бабка твоя — другой. А ты теперь ответишь за всех.

Они кружили вокруг столба, шаркали, шептали. Млада зажмурилась, но чувствовала их — холод, сырость, сладкий запах.

— Подменила отвар. — Свела в могилу. — Теперь мы не уйдём. — Никогда не уйдём.

Она хотела крикнуть, что не она, но голос сел совсем. Из горла вырвался только хрип.

Навьи замерли. Одновременно повернули головы в одну сторону — туда, где мгла была гуще. Белая пелена раздвинулась, как вода перед камнем.

Она шла медленно, едва касаясь ногами земли. Светлые волосы до пояса, мокрые, облепили плечи. Лицо белое, как береста, глаза цвета осенней воды — серые, глубокие. Не мёртвые и не живые — что-то среднее.

Та, что снилась Младе три ночи подряд.

Утопленница.

Остановилась напротив. Смотрела долго, не моргая. Остальные навьи попятились, растворились. Остались только двое.

— Ты, — сказала утопленница. Голос тихий, ровный. — Тебя обижают.

— Я Беляна, — добавила она. — Ты меня не знаешь. А я тебя помню. Приходила к реке три года назад. Я смотрела из-под воды, ты меня не видела.

Млада вспомнила. Жаркое лето, она черпала воду, и из глубины на неё посмотрели серые глаза. Выплеснула ведро и убежала.

— Это ты была? — прошептала.

Беляна не ответила. Сделала шаг, коснулась рукой её щеки. Холодная, влажная, но не больно — как речная вода в апреле.

— Я знаю, что не ты, — сказала Беляна.

— Но навьи не лгут, — повторила Млада.

— Кто сказал? — Беляна чуть склонила голову. — Мы такие же, как живые. Кто был лжив — лжёт и в смерти. Бабка твоя при жизни не всякую правду говорила. И теперь не всю говорит.

— Зачем ей обвинять меня?

— А ты подумай. Может, чтобы ты не искала дальше. Может, чтобы вину на себя приняла.

— Кто убил — тот жив. Ищи в селище.

— Как? — выдохнула Млада. — Меня привязали к столбу.

— Выберешься. — Беляна оглянулась на мглу. — Скоро придёт кто-то живой. Отвяжет. А после ищи. Помни: воронец не растёт у нас в лесу. Его привозят с юга. Кто привёз — тот и убил.

— Почему ты помогаешь мне?

— Потому что ты живая. А я — нет. Живые должны жить. А не умирать у столба из-за того, что кому-то понадобилась жертва.

Она убрала руку.

— Я ещё приду, — сказала Беляна. — Не бойся.

И шагнула назад, в туман. На полпути обернулась, посмотрела — и истаяла. Остался только запах реки, воды, тины.

Млада выдохнула. В груди отпустило — не до конца, но стало легче. Она не одна.

Прислонилась к столбу. Руки за спиной онемели, ноги подкашивались. Озноб пробрал до самых костей — она уже не понимала, где кончается тело и начинается мгла.

Не умереть до рассвета, — сказала она себе. Не умереть, пока кто-то не придёт.

Закрыла глаза и провалилась в темноту.

Сколько прошло времени — она не знала. Но вот пелена посветлела.

Не сон — забытьё. Только иногда выныривала на миг, слышала шорох — шаги, ветер, навьи. И снова уходила вниз, в чёрную воду.

Когда открыла глаза, туман поредел. Стал серым, полупрозрачным, сквозь него проглядывали очертания поля, изгороди, деревьев. Небо побелело — близок рассвет.

Кто-то стоял рядом.

Млада повернула голову. Ждан.

Парень стоял на коленях в мокрой траве, в руках костяной нож. Пальцы дрожали, он никак не мог перерезать ремень.

— Тише, — прошептал он. — Не кричи.

Ремень поддался, руки упали плетьми.

— Как ты прошёл? — спросила Млада.

— Туман редел. Навьи ушли на рассвете. — Ждан оглянулся. — Я тайком, пока все спали. Я с вечера здесь, в кустах прятался. Ждал, пока мгла спадет. Боялся подойти.

Он взял её руки, начал растирать — грубо, сильно, как траву мяли.

— Ты говорила во сне: «Не убивала».

— Бабку, — ответила Млада. — Навья Ведана обвинила.

— Я видел, как ты варила тот отвар. Ты сыпала из бабкиных склянок. Я не заметил чужого.

— А кто мог зайти? Дверь не заперта была.

— Надо идти, — сказал Ждан, помогая встать. — Вернутся сельчане — увидят пустой столб, начнут искать.

— Куда мне идти?

— В лес, чёрный лес. Туда не сунутся. Я принесу еды потом.

Он сунул ей краюху хлеба и луковицу, выронил, нагнулся, покраснел.

— Держись восточной тропы. Там землянка — охотники прятались.

Млада посмотрела на него долго. Он краснел, отводил глаза.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Долг. Ты сестру спасла от лихорадки. А теперь я тебя. Квиты.

— Ты это... не думай ничего. — Ждан потупился. — Я не за этим. Просто... короче, беги давай. А еду потом принесу, в лесу оставлю, сам знаешь где.

— Не квиты. — Млада убрала хлеб. — Спасибо.

Она шагнула в туман, на восток, где за полем начинался чёрный лес. На опушке обернулась.

Ждан стоял у столба, смотрел вслед.

— Ещё! — крикнул. — Я слышал, как бабка с Радшей ссорилась. Про отца его — утопленника. Говорила, что не спасла, потому что не надо было. Радша злился. Сильно.

Млада кивнула. Вспомнила его каменный взгляд, холодные глаза.

Значит, неспроста.

Туман сомкнулся за спиной. Лес подступил — серые стволы, мох, корни. Млада шла, спотыкаясь. В груди застучало, на сердце было пусто и холодно.

Но она шла. Потому что должна была найти правду.

Глава 4. След

Лес встретил тишиной. Тропа петляла среди корней, под ногами хрустел валежник. Лапти промокли, ноги заледенели. Млада давно перестала понимать, где север, где юг — туман висел между деревьями рваными клочьями.

Она помнила: землянка где-то у старого капища. Бабка рассказывала: капище древнее, проклятое, сельчане обходят. Сама туда не ходила и Младе не велела. Но сейчас велено было иначе.

Она прибавила шагу. Ноги гудели, спина болела — ремень натёр запястья, теперь каждый шаг отдавался в руках. Хлеб за пазухой грел — единственное тепло. Луковицу съела на ходу, хлеб берегла на потом.

Млада вышла на поляну неожиданно — кусты раздвинулись. В центре — каменный столб, грубо обтёсанный, с выщербленной личиной. Вокруг обгоревшие пни. Пахло пеплом, хотя минуло не меньше полусотни лет. Земля здесь помнила кровь.

Она перекрестилась железной иглой и заметила примятую траву у подножия одного из пней. Не звериную — человеческую. Роса ещё держалась на стеблях, а примятость была сухой. Кто-то сидел здесь сегодня ночью.

Млада нашла тропу: узкую, уходящую в гущу елей. На ветках обломанные сучки, на земле след лаптя. Следы привели к яме, прикрытой хворостом и мхом. Одна ветка сломана — здесь недавно открывали.

Она разгребла хворост. Под ним — дощатый лаз с железной скобой. Дёрнула — скоба поддалась. Изнутри пахнуло землёй, сухой травой и горьким, знакомым.

Внутри землянки на деревянном чурбачке стояли глиняная кукла с железной иглой в груди, бычий пузырь с мутной жидкостью, дощечка с рунами и берестяная грамота с рисунком двух обнимающихся женщин. Рядом — обломок ножа с тёмными пятнами засохшей крови.

Млада взяла нож через рукав, понюхала. Запах железа и приторный, тошнотворный. Сунула за пояс. Бересту и дощечку спрятала за пазуху. Пузырь с ядом оставила — не хватало ещё принести на себе порчу. Засыпала землянку хворостом и выбралась наружу.

Ноги гудели, колено болело. Но внутри горело холодное упрямство.

Лес молчал. Где-то далеко — может, в тумане, может, в голове — почудился голос, тихий, как ветер: Ищи.

Землянку охотников Млада нашла уже в сумерках. Она пряталась под корнями старой ели. Млада толкнула дверь плечом, нащупала очаг, высекла искру. Огонь разогнал темноту.

Она села на нары, стянула лапти. Ноги белые, морщинистые от воды, пальцы не гнулись. Разложила находки: бересту, обломок ножа, дощечку с рунами. Провела пальцем по рунам — дерево обожгло холодом. «Дом, огонь, вода, смерть», — прошептала. Остальные знаки были чужими.

Бересту развернула снова. При свете огня рисунок казался живым: две женщины обнимаются. Одна с косами — она, Млада. Вторая — Беляна. Рисунок старый, береста пожелтела, но тепло от него шло необычное.

Кто нарисовал? Не бабка — бабка не умела. Не она сама — она не помнила угля в руках. Значит, та, кто родил её. Та, кто оставил в лесу. Мысли путались.

Огонь потрескивал. Где-то над головой завывал ветер. Млада закрыла глаза, прислушиваясь к шорохам.

Слишком ровно всё лежит, будто кто-то разложил специально, — подумала она.

Усталость навалилась. Она провалилась в сон.

Глава 5. Капище

Проснулась от того, что кто-то дышал у самого уха.

Млада открыла глаза — огонь почти погас, остались только угли, красные, как глаза зверя. Землянка наполнилась туманом. Он просачивался сквозь щели, полз по полу, окутывал ноги.

Напротив, на корточках, сидела навья. Не страшная. Молодая женщина в белой рубахе, мокрая, с распущенными светлыми волосами. Лицо бледное, глаза серые, с лёгкой мутью. Она смотрела на огонь.

— Ты, — прошептала Млада. — Беляна.

Утопленница повернула голову.

— Я. Не бойся. Не трону.

— Ты меня ищешь?

— Ты меня позвала. — Беляна чуть склонила голову. — Во сне. Ты сказала: «Беляна, помоги». Я услышала.

Млада не помнила, чтобы звала во сне. Но спорить не стала.

— Я нашла схрон, — сказала она, потирая лицо. — Там воронец, кукла с иглой, дощечка с рунами. И береста. Рисунок. Там ты и я.

— Знаю, — спокойно ответила Беляна. — Я видела этот рисунок при жизни. Мне его подарили.

— Вода помнит, — добавила она. — Утопленники кричат, я слышу.

— Кто?

— Та, кто нарисовала. — Беляна помолчала. — Её звали Любава. Она была знахарка из другого селища. Приходила на ярмарку. Мы встретились у реки. Она рисовала углём на бересте. Сначала меня, потом нас вместе. Потом она ушла. А потом я утонула.

— Ты… ты была с ней? — Млада не знала, как спросить.

— Она меня любила. — Беляна опустила глаза.

Туман сгустился, скрыл углы. Млада зябко повела плечами.

— А вторая грамота? Та, что у меня дома?

— Любава оставила её для тебя. — Беляна подняла голову. — Ты её дочь.

Млада замерла.

— Что?

— Любава родила тебя. Она знала, что умирает — чахотка. Она отнесла тебя в лес, к капищу, где ходила Ведана за травами. Ведана нашла тебя, взяла, вырастила. А Любава умерла через год. Там же, у капища, её и похоронили.

— Ты врёшь, — прошептала Млада.

— Не вру. — Беляна не обиделась. — Ты похожа на неё. Те же косы, тот же разрез глаз. Я сразу узнала, когда увидела тебя у реки.

Любава. Женщина, которая её родила. Которая рисовала. И которая оставила её, потому что умирала.

— Бабка знала? — спросила она.

— Знала. — Беляна кивнула. — Поэтому и держала тебя в строгости, не пускала к реке. Боялась, что ты встретишь меня и узнаешь правду раньше времени. Или что навьи заберут.

— А ты? Ты поэтому помогаешь? Из-за Любавы?

— Из-за тебя. — Беляна посмотрела прямо, серыми глазами. — Ты её дочь. Частичка её. Я не смогла помочь ей при жизни — помогу тебе после смерти.

Они сидели молча. Туман колыхался, угли догорали. Где-то снаружи заухала сова — раз, другой.

— Что мне делать? — спросила Млада.

— Иди к Радше. У него есть ещё один тайник — в лесу, за старым дубом. Там он прятал пузырёк с остатками отвара, который подменил. Найди — и иди в селище. Требуй суда.

— А если меня убьют раньше?

— Я буду рядом. — Беляна встала, бесшумно, как тень. — Туман не рассеялся. Я могу ходить. Если кто-то придёт — предупрежу.

Она шагнула к выходу, но на полпути остановилась. Обернулась.

— Береги себя, — сказала. — Ты очень нужна. Не только мне.

И вышла. Дверь скрипнула, но не открылась — она прошла сквозь щель, как вода.

Млада осталась одна.

Она посидела ещё немного, глядя на догорающие угли. Потом подбросила веток — те занялись сразу, ярко. Свет разогнал тьму и остатки тумана.

Млада закрыла глаза. Перед глазами встало: бабка лежит на лавке, лицо спокойное, руки сложены на груди. Она тогда тронула её лоб — холодный, как лёд. И заплакала в первый раз за много лет.

Она закрыла глаза, но не спала — ждала утра. В голове теснились мысли: Любава, Беляна, бабка, дощечка с рунами. Всё спуталось, как узлы на верёвке. Но одно было ясно: она не убивала. Оставалось это доказать.

Глава 6. Голоса

Утро пришло серое, без солнца.

Лес привёл её к старому дубу. Млада нащупала в дупле тряпичный узелок, внутри оказался глиняный черепок с воронцом и обрывок бересты с резами: «Ведана».

Когда она поднялась с колен, лес изменился. Стихли птицы, перестал шелестеть ветер. Из мглы вышел мальчик-утопленник — лет семи, русый, синий, как голубика, глаза пустые, белые. За ним маячила старуха с клюкой, но она молчала.

— Чужая, — зашептал мальчик. — Знаешь про убийцу. Скажи нам.

— Радша будет наказан. Я сделаю.

— Сама? — усмехнулась старуха. — Тебя живые не слушают. Придёшь в селище — свяжут и назад к столбу.

— Не свяжут. У меня есть доказательства.

— А кто смотреть будет? Боригнев свой глаз вырвет, только бы правду не видеть. Ему Радша — племянник. Своя кровь.

Они правы.

— Помогите мне. Вы — навьи. Можете прийти в селище, назвать Радшу.

— Не можем, — ответил мальчик. — Туман кончается. Сегодня последняя ночь.

— Тогда скажите, что делать.

— Беляну зови, — прошептал он. — Она одна может прийти в селище, когда мгла почти сошла.

— Беляна… Она придёт?

— Если позовёшь, — старуха кивнула в сторону леса. — Иди к ней, проси.

Навьи истаяли. Млада постояла у дуба, переводя дух, и пошла к реке.

Она села на корягу, вытянула гудящие ноги.

— Беляна, — позвала тихо. — Ты здесь?

Вода чуть колыхнулась. Из глубины поднялась белая фигура — волосы мокрые, лицо бледное, глаза серые.

— Здесь, — ответила утопленница. — Ждала.

— Навьи сказали, ты можешь прийти в селище. Помочь мне обличить Радшу.

— Могу. — Беляна переступила по воде, не касаясь дна. — Но цена будет. За то, что выйду к живым почти без тумана, потом долго не смогу появляться.

— Я заплачу. Что я должна сделать?

— Ничего. Просто позови. Я приду. Собери всех в общинной избе, требуй суда по старине — поцелуем с навьей. Я поцелую тебя. Если останешься жива — все увидят, что ты невиновна. А Радша сам сознается.

— А если не сознается?

— Сознается. — Беляна улыбнулась впервые. — Я его отца с собой приведу. Утопленник скажет правду при всех.

— Я пойду в селище завтра. С утра.

— Тогда буду ждать у столба. — Беляна шагнула назад, в воду. — Прощай, Млада. До завтра.

Она ушла под воду — сначала по пояс, потом по плечи. Круги разошлись и пропали.

Глава 7. Яд

Ночь в землянке прошла в тревожной полудрёме.

Под утро Млада забылась тяжёлым сном без сновидений. Проснулась от холода — огонь погас, угли побелели. В щели между плахами пробивался серый свет. День наступил, но солнца не было. Туман поредел, но не ушёл — висел между деревьями, как мокрая простыня.

Она встала, размяла затёкшие руки и ноги. Хлеба больше не было — последний кусок съела вчера. Живот урчал, но она привыкла к голоду. Бабка говорила: «Сытое брюхо к беде глухо». Сейчас беда была рядом, голод даже помогал — не расслаблял.

Млада вышла из землянки, присела на корточки. Лес молчал — ни птиц, ни зверей, ни ветра. Только капли с веток падали в лужи. Туман стоял низко — по колено.

Она двинулась к малой лесной реке, куда ходила за водой прошлым летом. Беляна сказала там искать второй тайник, но не уточнила где. Придётся искать самой.

Млада шла по памяти, сворачивая между знакомыми соснами. Вот берёза с раздвоенным стволом — здесь она прошлым годом собирала чагу. Всё было знакомым, но сейчас, в тумане, чужим.

Река открылась внезапно — полоска тёмной воды между жёлтыми берегами. Млада присела на берегу, напилась. Вкус железа и тины.

Она прошла вдоль берега вверх по течению, туда, где рос густой ольшаник. Под корягой, у самого уреза воды, что-то блеснуло. Млада нагнулась. Глиняная склянка — такая же, как в схроне у капища. Только поменьше, горлышко завязано тряпицей.

Она взяла склянку через рукав, понюхала. Горькая редька и сладкий привкус. Воронец. На донышке — осадок, мутный, коричневый. Остатков — на пару глотков.

Млада спрятала склянку за пазуху. Теперь у неё было три улики: воронец в схроне, воронец у дупла, воронец у реки.

Она не заметила, как он крался за ней от самого дуба.

Повернулась, чтобы уйти, и замерла.

На берегу стоял Радша. В руках — охотничий нож, рукоять обмотана берестой. Глаза красные, воспалённые. На щеке — свежая царапина.

— Ты, — сказал он хрипло. — А я думал, тебя навьи забрали у столба.

— Не дождался, — ответила Млада. — Ты зачем пришёл?

— Я? — Радша усмехнулся. — Рыбу ловил. А ты что здесь делаешь? От людей прячешься?

— От тебя не прячусь. — Она шагнула назад, к реке. — Ты бабку убил. Я знаю.

Радша перестал улыбаться.

— С чего ты взяла?

— Воронец. Твой. Я нашла схрон у капища, дупло с узелком и эту склянку. Ты сыпанул яд в отвар, когда я отвернулась. Бабка уснула и не проснулась.

— Доказательства? Это твои слова.

— А нож с кровью? — Млада вытащила из-за пояса обломок. — Твой? Я нашла в схроне.

Радша побледнел. Нож в его руке дрогнул.

— Отдай, — сказал тихо. — Отдай всё, что нашла. И уходи. Я сделаю вид, что не видел тебя. Будешь жить.

— Нет.

— Тогда умрёшь. — Он шагнул вперёд. — Ты одна в лесу. Скажу — навьи забрали. Поверят.

Он замахнулся.

Млада пригнулась, но поняла — не успеть. Она закрыла лицо рукой, выставив железную иглу.

Но удар не пришёл.

Кто-то белый, холодный вынырнул из реки, встал между ними. Рука перехватила запястье Радши, вывернула. Нож звякнул о камни.

Беляна.

Она стояла по пояс в воде, пальцы держали Радшу мёртвой хваткой. Лицо спокойное.

— Не трожь, — сказала негромко.

Радша закричал. Отшатнулся, но Беляна держала крепко.

— Ты… утопленница! — заорал он. — Отпусти! Чур меня!

— Не кричи, — сказала Беляна. — Не поможет.

Она отпустила его — он отлетел, упал в траву. Вскочил, трясясь.

— Врёшь, — спокойно ответила Беляна. — Ты убил Ведану. Подменил отвар. Я знаю. Отец твой знает. Все навьи знают.

— А воронец где взял? — спросила Млада.

— На ярмарке, — прошептал Радша, не поднимая глаз. — У купца. Выменял на отцовскую шапку. Думал, трава для усыпления.

— А нож? Кровь?

— Курицу зарезал для обряду. Не хотел смерти.

— У бабки не было наследства, — сказала Млада. — Две плошки, три горшка да изба. Не за что убивать.

— Замолчите! — заорал Радша. — Вы обе! Утопленница и ведьма!

Беляна шагнула к нему. Он отшатнулся.

— Ты сам сознаешься, — сказала она. — Или я скажу. При всём селище. Выбирай.

Радша всхлипнул. Слёзы брызнули из глаз.

— Хорошо, — прошептал. — Я скажу. Но не сейчас. Они меня убьют.

— Не убьют. — Млада спрятала склянку и нож за пазуху. — Изгонят. Ты нужен живой — грехи замаливать.

Беляна посмотрела на Младу.

— Веди его в селище. Я приду позже. К столбу.

— Ты будешь там?

— Буду. — Беляна перевела взгляд на Радшу. — Не вздумай бежать. Я всё равно найду.

Она шагнула назад, в воду. Ушла бесшумно.

Радша стоял, тяжело дышал, прижимал руку к груди.

— Твоя взяла, — сказал тихо. — Веди.

Млада подошла, взяла его за локоть.

— Пошли. Молчи. Если заговоришь — ударю ножом.

Он кивнул. Они двинулись вдоль берега, к броду.

Туман редел. Впереди, сквозь серую мглу, проглядывали крыши, трубы, верхушка старой ивы у околицы. Млада шла, сжимая в кармане склянку с ядом. Чувствовала тяжесть берестяной грамоты за пазухой. И холод от железной иглы на груди.

Глава 8. Возвращение

Перешли реку вброд и вышли на знакомую тропу, которая вела к селищу.

Млада шла за Радшей, сжимая в руке обломок ножа — на случай, если он вздумает бежать или нападёт.

Радша спросил, придёт ли утопленница. Млада ответила: «Правда». Он замолчал.

Селище открылось внезапно — за поворотом дороги, где старая ива свешивала ветви до земли. В тумане дома казались серыми, призрачными, дымы из труб стлались низко. Огороды пустовали, скотину ещё не выпускали — боялись навьих.

У крайней избы сидела старуха с клюкой, глядела в одну точку. Увидела Младу и Радшу, перекрестилась железным крестиком, забормотала. Млада не разобрала слов — и не хотела.

— Куда идём? — спросил Радша.

— В общинную избу. Созывай сход.

— Как я созову? У меня рука…

— Крикни. Или я крикну.

Радша остановился. Повернулся — лицо белое, глаза красные, вокруг рта синева, как у покойника.

— Ты понимаешь, что будет? Меня убьют.

— Не убьют. — Млада подошла ближе. — Но ты этого заслужил.

— Она могла попробовать! — выкрикнул Радша. — Отказалась. Сказала: «Пусть мучается». А я его каждую ночь слышу! Он кричит под окнами!

— И поэтому ты убил бабку? — Млада покачала головой. — Глупый ты. Бабка не могла помочь. Никто не мог. Он сам не хочет успокаиваться. Это его выбор.

Радша всхлипнул, закрыл лицо здоровой рукой.

— Я не знал. Я думал, она просто не захотела.

— Захотела бы — не смогла бы. — Млада тронула его за плечо. — Пойдём. Сознаешься — будет легче.

Он кивнул. Пошёл вперёд, волоча ноги.

Общинная изба стояла на пригорке. Дверь была закрыта, но внутри слышались голоса. Люди боялись расходиться по домам, сидели вместе, жевали сухари, пили взвар. Кто-то играл на гуслях — тянул одну и ту же жалобную мелодию.

Млада толкнула дверь. Внутри стихли все.

Она вошла первой, Радша за ней — вжав голову в плечи, пряча лицо. В избе было полно народу — Боригнев, Хотен, Ждан, старостиха, мужики, бабы. Дети спали на лавках под тулупами.

— Я привела, — сказала Млада громко. — Убийцу.

Боригнев встал из-за стола, опрокинул кружку. Взвар залил доски.

— Ты в своём уме, девка? — рявкнул Хотен. — Радша — наш. С самого рожденья тут. А ты — чужая, беглая. Ты кого привела?

— Радшу. Он убил бабку Ведану. Подменил отвар.

В избе зашумели. Кто-то вскочил, кто-то закрестился, кто-то забормотал: «Не может быть».

— Доказательства! — крикнул Хотен. — Покажи!

Млада выложила на стол всё, что нашла.

Хотен побледнел, но не сдавался:

— Это не доказательства.

— А это? — Млада вытащила из-за пазухи берестяную грамоту с рисунком — ту, что была у неё дома под подушкой. — Это нарисовала моя мать, Любава. Она знала Беляну, утопленницу. Беляна подтвердит: Радша убил.

— Утопленница? — Боригнев поднял бровь. — Ты хочешь, чтобы мы поверили мёртвой?

— Она придёт сегодня. К столбу. — Млада посмотрела на старосту. — Требую суда по старине. Поцелуй с навьей. Если я выдержу — значит, я невиновна и Радша виновен. Если нет — пусть моя душа идёт в туман.

— Ты в своём уме, девка? — Боригнев нахмурился. — Никто не целовал навью и не оставался жив. По старине, если навья целует и не забирает душу — значит, человек чист.

— Я буду первой, — ответила Млада.

Староста долго молчал.

— А если не придёт? — спросил он.

— Придёт.

Он помолчал ещё, потом махнул рукой.

— Чур, я не при делах, — буркнул. — Если что — на твоей душе.

В избе стало тихо — даже гусли смолкли. Все смотрели на Младу, на Радшу, на Боригнева.

— Быть посему, — сказал наконец староста. — Завтра на заре. У столба. Радшу — под замок до утра.

— Нет! — выкрикнул Радша. — Она убьёт меня! Утопленница!

— Не убьёт, — ответила Млада. — Ты живой нужен — сознаваться. При всех.

Радша забился в руках Хотена, но тот держал крепко. Его поволокли в клеть за овином. Млада осталась в избе.

Ждан подошёл, коснулся её плеча.

— Ты как? — спросил тихо.

— Жива. — Она не улыбнулась. — Завтра всё решится.

— Я верю в тебя.

— Верь. Но на всякий случай держись подальше от столба. Навьи не любят случайных.

Она вышла на крыльцо. Туман стоял серый, усталый. В небе проступали первые звёзды — бледные, жидкие. Завтра будет ясно. Млада чувствовала это по ломоте в костях.

Беляна, — мысленно позвала она. Завтра. Я готова.

И ответа не получила. Только ветер дохнул в лицо — холодный, сырой, пахнущий рекой.

Глава 9. Испытание

Утро пришло серое, без солнца, туман почти рассеялся.

Она почти не спала. Всю ночь просидела на лавке в общинной избе, прислонившись к стене. Бабы приносили ей взвар, пирог с рыбой, кусок холста — перевязать запястья, которые всё ещё болели после ремней. Млада пила, ела, кивала, но ничего не чувствовала. Только одну мысль держала в голове: Беляна придёт. Я выдержу. И всё кончится.

На рассвете пришли мужики — Боригнев, Хотен, Ждан. С ними трое из соседних дворов — Мал, Вешняк и старый Стоян. В руках — железные ножи, пучки полыни, осиновые колья. На всякий случай — вдруг навьи не захотят уходить.

— Готова? — спросил Боригнев, заглядывая в лицо Младе.

— Готова.

— Радшу ведут. Будь у столба через час.

Он вышел. Хотен и Стоян за ним. Ждан задержался.

— Возьми, — сказал он, протягивая маленькую тряпицу. — Соль. Заговорённая. Мать дала. Она в тебя верит, хоть и боится.

Млада взяла тряпицу, сунула за пазуху, рядом с берестяными грамотами и обломком ножа.

— Спасибо. Передай матери — я верну. Живая.

— Я знаю. — Ждан помялся, потом вышел, не оглядываясь.

Млада осталась одна. Она поднялась с лавки, поправила рубаху. Та была всё ещё влажной от вчерашнего тумана, но другую взять негде. Свиту она потеряла где-то в лесу — осталась в землянке. Холодно, но не страшно. Главное — игла на груди и соль в кармане.

Она вышла на крыльцо. Селище просыпалось — кто-то топил печи, кто-то выгонял скотину, кто-то просто стоял на пороге и смотрел в сторону околицы.

Дорога до столба заняла не больше четверти часа. Млада шла медленно, чтобы не запыхаться. За ней тянулись люди — молча, без криков, без шепота. Только шаги по мокрой траве да где-то вдалеке крик петуха.

У столба уже собралось полселища. Бабы с детьми, мужики с топорами, старики с клюками. В центре, у дерева, стоял Боригнев. Рядом, опустив голову, — Радша. Его не вязали, но рядом держались Хотен и Мал — на случай, если побежит.

Младу подвели к столбу. Тому самому, где её привязывали несколько дней назад. Ремни ещё валялись на земле — скрученные, грязные. Их не стали надевать. Млада сама прислонилась к дереву, сложила руки за спиной — не связанные, но так, будто связаны.

— Ждём, — объявил Боригнев. — Навья должна прийти сама. Если не придёт — испытание не состоится. Млада будет считаться невиновной.

— А если придёт, но не поцелует? — спросил кто-то.

— Тогда Млада сама к ней пойдёт. По старине так.

Толпа загудела, но негромко. Ждали.

Солнце поднялось выше, но не пригрело. Тени стали короче. Туман почти исчез, только над рекой ещё висела белая пелена. Млада смотрела туда и ждала.

Она не боялась. Верила, что Беляна придёт — не могла не прийти. Они договорились. Утопленница обещала.

Шло время. Час, второй. Толпа заволновалась, зашепталась. Боригнев хмурился. Радша поднял голову, огляделся — на лице промелькнула слабая надежда.

— Не идёт, — сказал он. — Обманула.

Иди, — сказала себе Млада. Она закрыла глаза.

И в тот же миг воздух похолодел. С реки потянуло сыростью, тиной, чем-то сладким. Толпа ахнула, отхлынула, освобождая дорогу.

Она шла медленно, как по воде. Босая, волосы мокрые, распущенные. Лицо бледное, глаза мутные. Беляна. Не страшная — такая же, как в лесу. Только платье белое, в пятнах зелени, будто от водорослей, и на плече — ветка ольхи, прилипшая к мокрой ткани.

Люди расступались, крестились, шептали молитвы. Кто-то упал на колени, кто-то побежал прочь. Но большинство стояли — боялись, но смотрели. Не каждый день видят утопленницу, которая выходит из тумана средь бела дня.

Беляна прошла мимо Боригнева, мимо Хотена, мимо Радши. Тот отшатнулся, закрыл лицо руками. Она даже не взглянула на него. Подошла к Младе, остановилась в шаге.

— Я здесь, — сказала. Голос ровный, спокойный, как вода в озере. — Ты звала?

— Звала.

— Тогда начинай.

Млада опустилась на колени, как велел обычай. Склонила голову, обнажив шею — там, где билась жилка. Беляна наклонилась, коснулась губами её лба. Холодно, как льдинка. Чуть задержалась — и отстранилась.

— Жива, — сказала громко, повернувшись к толпе. — Невиновна.

Толпа выдохнула — все разом, будто кто-то сжал грудь и отпустил. Боригнев перекрестился железным крестом. Ждан вытер лоб рукавом. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся.

Млада поднялась с колен. Голова кружилась, но она устояла. Поцелуй Беляны не принёс ни боли, ни страха — только холод, который быстро прошёл.

— Теперь он, — сказала Беляна, указывая на Радшу.

Радша стоял, трясясь, прижимая вывернутую руку к груди. Лицо мокрое от слёз и пота.

— Не надо, — прошептал. — Я сам скажу. Я подменил отвар. Воронец сыпанул, не хотел.

— А кто ж хотел? — спросил Боригнев. Голос его дрогнул. — Ты убил знахарку. Ту, что лечила нас всех. И детей наших, и скотину. За что?

— За отца. — Радша всхлипнул. — Она могла помочь. А не помогла. Сказала — сам виноват, пусть мучается. А я его каждую ночь слышал. Он кричал под окнами. Я не спал годами.

— Ведана тут ни при чём, — сказал Боригнев жёстко. — Её дело — живых лечить, а не мёртвых успокаивать.

— Я знаю, — прошептал Радша. — Теперь знаю.

Он упал на колени, закрыл лицо руками. Хотен шагнул было к нему, но Боригнев остановил.

— Суд решит, — сказал староста. — Ведите его в клеть. До вечера.

Радшу подхватили под руки, поволокли к селищу. Он не сопротивлялся, только повторял: «Простите, простите, простите».

Толпа расходилась. Кто-то подходил к Младе, трогал за плечо, говорил: «Молодец, выдержала». Кто-то обходил стороной, всё ещё боясь. Но Младе было всё равно.

Беляна стояла у столба, бледная, почти прозрачная на утреннем свету.

— Ты уходишь? — спросила Млада.

— Ухожу. Солнце высоко, мне нельзя. — Беляна помолчала. — Ты выдержала. Я рада.

— Спасибо тебе.

— Не за что. — Утопленница шагнула назад, в сторону реки. — Я выполнила обещание. Теперь твоя очередь.

— Какая?

— Жить. По-настоящему. Не прятаться, не бояться. Ты свободна.

Она улыбнулась — первый раз за всё время. Тепло, почти по-человечески. И растаяла в утреннем воздухе, как дым.

Млада осталась одна у столба.

Она постояла ещё немного, глядя на реку. Потом повернулась и пошла в селище. Ноги гудели, руки дрожали, но на душе было светло.

Всё кончилось.

Глава 10. Покаяние

Радшу не казнили.

Боригнев созвал сход. Общинная изба набилась битком. Говорили громко, спорили.

— По старине положено! Убил знахарку — отвечай головой! — гремел Хотен.

— Отомстишь — и что? Ей уже всё равно, — сказал старый Стоян.

— Все виноваты, — глухо проговорил Боригнев. — Мы погорячились. Нельзя судить по чужеродству.

— А что ты предлагаешь? — спросил кто-то.

— Пусть живёт в лесу месяц. С ножом и щепоткой соли, — ответила Млада.

Толпа зашумела, но спокойнее. Боригнев поднял руку:

— Быть по сему. На восходе вывести Радшу за околицу. На месяц. А там — как боги решат.

Радшу вывели затемно. Дали нож, кресало, краюху хлеба, мешок сухарей.

— Иди, — сказал Боригнев. — Не оглядывайся.

Радша шагнул, остановился.

— Простите… Я не хотел.

— Не нас проси, — сказала Млада. — Бабку проси.

Он опустил голову и пошёл. Трава хрустела под лаптями. На полпути к лесу споткнулся, упал, поднялся. И пошёл дальше.

Толпа молчала. Мать Радши упала на колени, закрыла лицо руками. Хотен поднял её, отвёл в сторону.

— Вернётся через месяц, если вернётся, — сказал Боригнев.

— Вернётся, — ответила Млада. — Он просто запутался.

Изба бабки встретила тишиной. Млада собрала самое нужное: иглы, травы, кресало, соль, сменную рубаху да бабкину свитку. Берестяные грамоты положила за пазуху, к сердцу.

На пороге оглянулась.

— Прощай, бабка. Спасибо за всё.

Никто не ответил. Только половица скрипнула.

Всё. Начинается новая жизнь.

На крыльце ждал Ждан.

— Уходишь?

— Ухожу.

— Возьми меня. Я не буду обузой.

— Не могу. Ты нужен здесь. А я с навьями знаюсь. Со мной опасно.

— Я не боюсь!

— А зря. Бойся, Ждан. Страх — это ум. Ты справишься. А меня отпусти.

Он опустил голову, кивнул.

— Прощай, Млада.

— Прощай. И спасибо.

Она пошла к лесу. За околицей, у старой ивы, остановилась на миг. Сзади, с пригорка, смотрели люди. Млада махнула рукой и шагнула в тень деревьев.

Лес принял её как свою.

Глава 11. Прощай, селище

В селище оставаться нельзя — Боригнев не прогонит, но косые взгляды сожрут заживо.

Млада шла на восток весь день, до самых сумерек. Лес постепенно менялся: берёзы и осины сменились соснами, сосны — елями, ели — редколесьем, где между деревьями виднелось небо. Пахло смолой, багульником, чем-то сухим и тёплым.

К ночи она вышла к незнакомой реке — широкой, медленной, с песчаными отмелями. На том берегу, за лугом, виднелись огни — чужое селище. Млада не знала его названия, не знала людей, которые там живут. Но знала: завтра утром перейдёт реку.

Она развела костёр под старой сосной, согрела на углях похлёбку из последних припасов. Ела молча, глядя в огонь. Усталость навалилась — ныли ноги, гудела спина, запястья саднило от старых ран. Но спать не хотелось.

Она думала о бабке. О Радше. О Беляне — утопленнице с серыми глазами, которая выходила к ней из тумана, спасала, целовала в лоб. Мёртвая, но более живая, чем многие живые. Млада не знала, как назвать то, что их связывает. Просто знала: Беляна — её. И она — Беляны. Навсегда.

Костёр прогорел, угли затянуло пеплом. Млада подбросила веток, раздула пламя. Вскипятила воду, заварила сушёную малину. Попила маленькими глотками, согрелась.

Перед сном достала берестяные грамоты, развернула обе рядом. На одной — Любава и Беляна обнимаются. На другой — она сама и Беляна касается её щеки. Две грамоты, два рисунка, две истории. Одна закончилась смертью. Вторая — ещё нет.

Млада свернула бересту, сунула за пазуху. Легла на подстилку из лапника, укрылась свиткой. Закрыла глаза.

Бабка, — мысленно позвала она. Прости, что не уберегла. Но я выжила. Спи спокойно.

Ответа не было. Только ветер шумел в соснах, да где-то далеко ухал филин.

Она уснула почти сразу — без снов.

Глава 12. Навья улыбка

Млада проснулась до рассвета. Где-то за рекой кричал петух — первый, за ним второй, третий. Новое селище просыпалось.

Она напилась из реки, умылась, перевязала запястья свежими тряпицами. Съела горсть сушёной брусники, запила ключевой водой. Хлеба больше не было, но Млада не голодала — привыкла.

Солнце встало красное, как налитое кровью. День обещал быть ветреным, холодным. Млада накинула бабкину свитку, подпоясалась.

Она собрала узел — всё тот же, с иглами, солью, травами. Проверила, на месте ли берестяные грамоты — обе, у сердца. Завязала потуже, перекинула через плечо.

— Беляна, — позвала тихо. — Ты здесь?

Река молчала. Вода стояла низкая, песок на отмелях влажный, пустой.

Млада вздохнула, повернулась к лесу. Сделала шаг — и замерла.

На другом берегу, на песчаной косе, стояла Беляна. Не в воде, на суше — вся белая, как берёста, волосы мокрые, разметались по плечам. Босая, в той же рубахе. Смотрела на Младу через реку.

Туман ещё держался над рекой, поэтому Беляна могла продержаться несколько минут.

— Я же говорила, — крикнула утопленница. — Я приду. Ты звала.

— Звала. — Млада улыбнулась. — Ты услышала.

— Я всегда слышу, когда ты зовёшь. — Беляна вошла в воду — неглубоко, по щиколотку. — Но переходить не буду. Пусть будет между нами река. Я — там, ты — здесь. Так легче.

— Мне — да. Я боюсь, что если перейду, то не смогу уйти. А я должна уходить. Солнце встанет высоко — я исчезну. Ты пойдёшь дальше. Мы встретимся в другой раз.

— Когда?

— Когда туман придёт. Или когда ты позовёшь меня у воды. У любой реки, любого озера, любого ручья. Даже у колодца — если колодец глубокий и вода в нём стоячая.

Млада кивнула. Села на песок, не заботясь, что промочит свитку. Беляна села напротив, на своём берегу. Между ними — вода, тёмная, холодная.

Солнце поднялось выше, стало теплее. Вода заблестела. Беляна стала бледнее, почти прозрачной.

— Мне пора, — сказала она. — Солнце встаёт, я таю.

— Подожди. — Млада встала, подошла к воде по колено. — Я хочу тебя коснуться. Последний раз.

— Коснись. — Беляна протянула руку над водой. Их пальцы встретились на середине реки — Младина тёплая, шершавая, с заусенцами. Белянина — холодная, гладкая, как рыбий бок. Они замерли на мгновение. Потом Беляна сжала пальцы Млады — не больно, но крепко.

— Иди, — сказала она. — Иди на восток. Там другие леса, другие реки. И я буду в каждой — ждать тебя.

— А если я не приду?

— Придёшь. Я знаю. — Беляна разжала пальцы.

Она шагнула назад, в реку, стала погружаться. Сначала по колени, потом по пояс, потом по грудь. Смотрела на Младу не отрываясь. Глаза серые, в них — грусть и что-то ещё. Тихое, беззвучное «я здесь, пока ты помнишь».

— Прощай, — сказала Млада.

— Не прощай. До свидания. — Беляна скрылась под водой. Круги разошлись, успокоились.

Млада постояла ещё немного, потом вышла на берег. Ноги онемели, но она не чувствовала холода. В груди было тепло.

Она перекинула узел через плечо, проверила, на месте ли берестяные грамоты, и пошла в обход нового селища — не заходя в дома, не показываясь людям.

Лес впереди стоял густой, тёмный, незнакомый. Но Млада не боялась. У неё было железо, соль, игла на груди и память о бабке. У неё было имя матери — Любава. И у неё была Беляна — утопленница с серыми глазами, которая ждала у каждой реки.

Она шагнула под тень сосен и сразу почувствовала — лес принял её. Не враждебно, не настороженно — спокойно. Как родную.

Вот и всё, — подумала Млада. Началась новая жизнь. Моя. Которую я выбрала сама.

Где-то далеко, за рекой, заиграла свирель. Пастух выгонял стадо. Начинался новый день. А для Млады начинался новый путь.

Она улыбнулась — легко, впервые за много дней — и пошла вперёд, не оглядываясь.

Ни одна ветка не хрустнула под ногой.