Чистота

Глава 1

Когда солнце болталось в часах пса, Мейкдон понял, какова пустыня на вкус. Сам воздух на вдохе рассыпался песком, царапал язык и горло. От него зудели глаза, а кожу будто пудрой посыпали.

Ноги затекли от долгого сидения на пятках, и попроси сейчас встать, Мейкдон был бы похож на неумело выточенную марионетку в руках слепого кукловода. Он стиснул в кулаке полу туники, не позволяя себе даже громкого вздоха. Из-под ресниц посмотрел на велеречивого старца, с которым добрую триаду препирался Никиас, чуть поджал губы. Старец, словно выточенный из красноватого песчаника, был облачен в одежды цвета светлой глины и сливался с окружающим его миром — коричневыми скалами, песком цвета охры и ржавчины, красноватыми стенами домишек, светлыми полотнами шатров и навесов. И с безжалостным белым светом пустыни.

Мейкдон кончиком языка скользнул по пересохшим губам. Облегчения это принесло столько же, если бы он закусил грубую шерстяную тряпку. Голень противно ныла, сухая, пахнущая сандалом и жженой шерстью жара наваливалась на плечи, обнимая с энтузиазмом бордельной девки. Мейкдон уперся глазами в пол, постарался сосредоточится на узоре ковра, чей пушистый ворс повторял те же опостылевшие цвета пустыни — красный, желтый, коричневый, белый.

Почти заснул, проваливаясь в узлы и спирали. Из странного этого состояния выдернуло необычное движение: сидящий впереди Никиас приподнялся, склонился в глубоком поклоне. Мейкдон отстал от него на вздох, не более — выучку никакая дрема одолеть не могла. Разогнулись только когда старик встал — с такой прытью, будто ни годы ему на плечи не давили, ни от долгого сидения ноги не затекли. Можно только позавидовать.

Благо, повторять его подвиг не требовалось — Никиас проводил старика взглядом до выхода, и когда бисерная занавесь с тихим перезвоном отделила их друг от друга, тяжко вздохнул, прикрыл глаза ладонью. Мейкдон тут же сел задницей на пол, вытянул затекшие ноги.

— Все столь печально, брат мой? — спросил, разминая колени.

Никиас покосился на него неодобрительно, поджал губы.

— Ты не слушал?

— Спекся на третьем вежливо-посылательном обороте, — честно признался Мейкдон. — Я тебе говорил, что толку здесь не будет, только язык счешешь. Да и от меня больше прока, если по поселку погуляю, чем волкодава у твоих ног изображать буду.

Никиас прищурился задумчиво на выцветшее до белизны небо пустыни, рассеченное колоннами террасы.

— Вежливо-посылательный, значит, — вздохнул. — Да уж, в чем не откажешь тебе, так это в проницательности.

Обернулся, смерил Мейкдона взглядом, усмехнулся косо:

— И в красноречии. Где такие формулировки подхватил, лорд?

Мейкдон сморщил нос, фыркнул.

— Перестаньте, лорд Валиан. Я ваш скромный охранник, чего от меня ждать.

Никиас вскинул бровь, но ничего ответить не успел — в переливе бисерной занавеси появилась немолодая женщина, по плечам которой рассыпались сотни тонких косиц цвета обожженной глины. Мейкдон моментально подобрался, сел как положено, внимательно следя за ее плавными движениями. Женщина бросила на него короткий взгляд смеющихся раскосых глаз, опустила на пол поднос с кувшином и двумя стаканами того же цвета, что ее волосы. Разлила густой белый напиток, протянула первый стакан Никиасу. Все правильно, в этой ситуации старшинство определялось не возрастом.

Тот принял его двумя ладонями. Краем глаза посмотрел на Мейкдона. Тот чуть кивнул, принял с поклоном свой стакан. Одной ладонью придержал за дно, пальцами обвел кромку посолонь, отпил полглотка.

Кислое и прохладное молоко после нескольких часов жажды казалось невероятно вкусным, хоть и щипало пересохший язык. Женщина следила за Мейкдоном с легким интересом и, только он допил, долила еще молока. Мейкдон благодарно склонил голову, сделал крохотный глоток, накрыл стакан ладонью.

— Добрые ли ныне звезды горят над песками? — спросил негромко.

Непривычное резкое наречие драло измученное жарой горло, и фраза прозвучала гораздо менее непринужденно, чем следовало бы. Но женщина довольно улыбнулась.

— Добрые, — ответила коротко. Прищурилась, вгляделась в Мейкдона, добавила: — Только ветер с севера грозит принести песчаную бурю.

Мейкдон прикусил губу, в несколько глотков осушил стакан. Бросил косой взгляд на нахмурившегося Никиаса. Женщина улыбнулась уголками губ, поднялась одним плавным движением и с поклоном выскользнула прочь, похожая на песчаную змею на склоне дюны.

Укусила, надо сказать, славно.

— Я правильно понимаю, что… — негромко начал Никиас, сверля взглядом белый напиток.

Мейкдон коротко шикнул.

— Оба все поняли, нет смысла обсуждать. Не здесь.

Никиас упрямо поджал губы, расплавил плечи, между бровей залегла глубокая не по возрасту морщинка, следствие напряженных дум. Мейкдон только ладонью накрыл рукоять спящего на поясе кинжала. В очередной раз порадовался, что по закону полукочевой провинции было не принято забирать у гостей оружие.

Значит, чутье не обмануло наместника.

Снова зазвенела бисерная занавесь, Мейкдон торопливо отдернул руку, сложил ладони на коленях, опустил взгляд. Из-под ресниц тревожно посмотрел на Никиаса, но тот уже снова беззаботно улыбался, расслабленно зарывшись пальцами в ворс ковра. Вернувшийся в компании младших родственников старец рассыпался в заверениях почтения и долгом, как сумерки на равнине, приглашении остановится в своем доме. Пока они с Никиасом метали жемчуг взаимных комплиментов, Мейкдон исподтишка изучал спутников старца. Когда один из них по жесту старшего выступил вперед, протянув на раскрытых ладонях небольшую тарелку с несколькими лепешками, тонкими, в пол ладони размером, невольно расслабился.

Никиас метнул на нее быстрый взгляд, небрежно взял угощение и разломил его. Протянул половину старцу, тот принял с легкой улыбкой, а юноша с тарелкой отступил к Мейкдону. Тот коротко кивнул, снимая со стопки следующую лепешку, свернул ее трубочкой, откусил, краем глаза следя за переговорами, уже чисто формальными.

Тесто было сухое и плотное, крошилось во рту, прокатывалось крупными песчинками. Мейкдон не чувствовал вкуса, только кололи язык соль и сухие травы, которыми посыпали лепешку. Протолкнуть кусок в горло получилось не сразу, Мейкдон чуть поморщился, покосился на почти пустой кувшин. Но, благо, старец как раз удалился. Остались младшие, сопроводили гостей в комнату.

За глиняными стенами было прохладнее и свежее, чем на открытой солнцу террасе. Получилось перевести дух и стряхнуть с головы мягкую тяжесть жары. В комнате их ждала чаша с водой для умывания и разбавленное вино. Когда провожатые откланялись, Мейкдон бесцеремонно нырнул в чашу головой. Взлохматил влажные волосы и сел рядом с треножником, на котором ее установили. Никиас только вздохнул, небрежно накинул на его макушку тонкое полотенце, мгновенно потемневшее от воды. Мейкдон фыркнул довольным псом, откинулся назад, упираясь ладонями в пол. Когда Никиас протянул ему бокал с вином, покачал головой.

— Я все-таки выйду осмотреться, — не предложил даже, просто поставил в известность. — Сейчас здесь тебе ничего не угрожает — законы гостеприимства этот народ не нарушает.

Никиас поджал губы, отпил сам. Плавно опустился на низкое кресло-подушку. Посмотрел серьезно.

— А тебе, думаешь, выходить не опасно?

— В это время жизнь обычно замирает, даже на таких стоянках, — улыбнулся Мейкдон. — Слишком жарко для безобразий. Самый удобный момент.

Никиас качнул головой, не отводя обеспокоенного взгляда.

— Все равно же тебя не удержишь, — вздохнул. Попросил негромко: — Будь осторожнее, брат.

Мейкдон улыбнулся легко. Встал плавно, кинул влажное полотенцо на колени Никиаса, легко дернул его за короткий хвост. Намотал на запястье тяжёлые агатовые четки, пообещал серьезно:

— Буду.

Следить за своей тенью не попросил — знал, что брат и без лишних слов за ней присматривает.

Это место уже не было стоянкой, но и городом еще не стало. Несколько глиняных домиков, беспорядочно разбросанных в лощине между пологих холмов, на которых темные скалы проглядывали через рыжеватый песок, яркие шатры между ними, как цветы между камней. Да храм на возвышенности — такой, каким его видят местные, почти без стен, открытый пустынным ветрам, в вязи колон. Вокруг него руинами крепостной стены толпились приземистые домики служителей, конюшни, темные амбары и острые зубы высунувшихся к солнцу скал.

У одной из них Мейкдон замер, скользнул пальцами по вязи символов, словно бы стекающих сверху вниз по отполированному ладонями камню. Письмо кочевников Куртейна было самым диковинном из того, что доводилось Мейкдону видеть, и приходилось щуриться, вчитываясь в поблескивающие на солнце строки, чтобы вычленить хоть обрывок смысла.

“Каждому начертан путь в Мире, лишь воля ваша проложит его”, — перевел, чуть шевеля губами, усмехнулся. За строчкой тянулись воспоминания об утренних молитвах и зубрежке под надзором семейного жреца; серебристой рыбкой на поверхность разума выскочило следующее Наставление: “Каждое слово имеет эхо, каждый поступок имеет следствия”.

Никуда-то не убежать от мудрости Одного… Мейкдон отступил, прищурился против света. За скалой начиналась лестница, змеей карабкалась вверх по холму, словно бы к солнцу, замершему над храмом.

Если у провинции есть сердце, то оно здесь.

Лестница оказалась еще круче, чем казалась снизу. Солнце заглядывало в глаза преданной собакой. Мейкдон щурился, вглядывался в светлый камень ступеней, смаргивал слезы, дышал размеренно, на счет, словно штурмовал очередной крутой перевал. Вот только теперь плечи не оттягивала сумка с припасами, а за спиной не пыхтели товарищи. Да из оружия был один лишь кинжал.

Поймав ритм, Мейкдон почти перестал обращать внимания на окружающее, только поморщился, когда на очередном повороте невысокий дом заслонил солнце. Тень ударила по глазам не мягче света, Мейкдон потер веки на ходу.

Поэтому и метнувшего из-за угла наперерез человека заметил в последний момент. Успел отступить на шаг, чтобы не сшибить незнакомца с лестницы, но сам потерял равновесие. Взмахнув руками, словно пытаясь вцепится в полу плеснувшего перед лицом белого покрывала, опустился на колено — лучше так, чем плюхнутся на задницу. Раздраженно прошипел сквозь зубы, вскинул глаза сердито на застывшего перед ним незнакомца.

Тот казался совсем юным и непривычно бледным, из-под белого платка выбилось несколько прядей цвета темной меди, легли темными кольцами на лоб и щеку. Он брезгливо подобрал подол просторной белой мантии, расшитой слепящими на свету золотыми нитями, но сделал это так естественно, привычно, что даже оскорбится не получилось. Мейкдон поклясться мог, что так же юноша повел бы себя и перед пастушьей собакой, и перед наместником.

Слишком отстраненным был взгляд его вишневых глаз, а лицо — бесстрастным.

Видимо, кто-то из жрецов. Мейкдон почтительно опустил глаза, потер шею. Незнакомец уже отвернулся, поправил платок, отступил к краю лестницы, ожидая, пока ему освободят дорогу.

Но стоило Мейкдону подняться и начать отряхивать штаны, как его снова чуть не сбили с ног: крепкий мужчина с аккуратной короткой бородой вклинился между Мейкдоном и жрецом, выпятив грудь колесом, угрожающе положил ладонь на оголовье кривого меча. Все, что осталось — вскинуть раскрытые ладони и отступить вниз на три ступени.

Бородатый смерил Мейкдона презрительным взглядом, фыркнул. Торопливо отступил в сторону, обернулся к жрецу.

— Карас*, этот грязный пришлый вас не коснулся?

С искренней тревогой обшарил взглядом белоснежное одеяние юноши, словно искал отпечатки пыльных пальцев.

Юноша перевел на своего стража равнодушный взгляд. Поднял руку чтобы убрать выбившиеся волосы, из складок ткани выскользнули на мгновение тонкие пальцы.

— Он меня не испачкал, — спокойно отозвался он.

“Карас, — Мейкдон низко склонил голову, пытаясь вспомнить, что значил этот титул. — Что ж, слава Одному, что я не вцепился в его одежду, падая”. Он сомневался, что прожил бы хоть мгновение, если бы коснулся юноши. В Куртейне строго чтили традиции и обеты.

— Прошу, не убегайте больше, — бородач-охранник старался говорить мягко, но голос все равно дрожал от возмущения. — Говорили вам, не стоит сегодня идти в люди, прибыли южные шакалы. Проклянут дурным глазом…

Не удержавшись, Мейкдон тихо хмыкнул — интересные представления у местных о прочих ферассцах, будто о нежити какой. Юноша плавно повернулся, прищурился, глядя на Мейкдона. Лицо его дрогнуло на мгновение, не понять, то ли губы хотел поджать гневно, то ли улыбнуться.

— Ты понимаешь нашу речь, — сказал уверенно, не озаботившись даже из вежливости вопросительной интонацией.

— Лишь столько, сколько может понимать чужак, впервые увидевший царственный лик пустыни, — Мейкдон скромно потупился, склонился в поклоне.

Выбившаяся из хвоста челка скрыла от него реакцию слушателей, но было слышно тихое пыхтение бородоча, подобное бульканью закипающего супа.

А вот голос жреца звучал так же ровно:

— Вы посланник наместника.

Мейкдон качнул головой, выпрямился.

— Я лишь скромный солдат. Господин посол отдыхает в доме старейшины Гайса, — доложил ровно, глядя в ноги собеседнику.

— Болтлив ты для солдата, — бросил недовольный бородач.

Мейкдон еле заметно пожал плечами, чуть скосил глаза. Охранник жреца изучал его, как степной волк внезапную добычу, дай волю еще кругом обошел бы. Его подопечный вздохнул, повелительно махнул рукой

— Фардан, подожди меня ниже, — он явно и мысли не допускал, что его ослушаются.

Бородач скрипнул зубами, еще раз оглядел Мейкдона, задержав взгляд на кинжале. Толкнув на прощание плечом, тяжело потопал вниз.

— Интересный у тебя должен быть господин, — заметил жрец-карас, пока Мейкдон потирал локоть, — ты держишься так, что если бы не масть, можно было принять за местного. У редкого посла столько знаний.

Впервые за весь разговор во взгляде юноши появилась толика интереса.

— И все же я простой солдат, — улыбнулся Мейкдон, разведя руками. — Так уж случилось, что прошлая война свела меня с людьми вашей земли.

Брови жреца снова чуть заметно вздрогнули.

— И вам так много рассказали?

— Я люблю учиться, — широко улыбнулся Мейкдон.

Равнодушные вишнёвые глаза остановились на его лице. Жрец молча изучал его несколько мгновений, потом медленно кивнул. Подобрав широкие полы своего белого одеяния, пошел вниз, больше не обращая внимания на случайного собеседника.

Мейкдон проводил его взглядом, столкнулся глазами с бородачом, казавшимся уже не сердитым, а задумчивым. Выглядел он от этого не менее угрожающе.

Фыркнув, Мейкдон отвернулся и продолжил подъем.

В дом Мейкдон вернулся, когда солнце коснулось горизонта. Поселение оживало, как увядший цветок под дождем; тянуло дымом и благовониями, глухо бухали на холме барабаны. Женщины уже расстилали перед шатрами праздничные покрывала, у колодцев толпились дети с кувшинами и ведрами, старухи выставляли сладости на узорных блюдах, а на одной из условных площадей мужчины закалывали барана.

Мейкдон улыбнулся, прищурился на небо. И правда, новолуние. Когда последний луч солнца угаснет, в храме начнется служба, а после — общее гуляние. Кочевники не делили год Порогами, их жизнь текла в ином ритме. Сейчас, в первое новолуние лета, пришел Ана-той, праздник поклонения воде. И нелегко придется тем, кто к этой ночи не добрался до надежного колодца и не встал на долгую летнюю стоянку — впереди время сурового солнца, так верят местные.

По мнению Мейкдона, местное солнце сурово круглый год.

Никиас ждал почти на пороге, радостно вскрикнул и тут же уцепился за рукав.

— Нас пригласили в храм, — сообщил взволнованно, — мне нужен подходящий костюм. Подскажи, что уместнее?

Мейкдон тихо рассмеялся, взъерошил его волосы.

— Чем проще, тем лучше — на таких собраниях не следует выделяться. А вот если решишь после прогуляться, можешь достать свою самую дорогую тунику.

Никиас сбросил его руку, посмотрел укоризненно.

— До гуляний мне дела нет. Салий** передал приглашение через нашего хозяина. Должно соответствовать такой чести.

— Тогда тем более лучше выбрать что-то простое, — Мейкдон улыбнулся мягко, — местные ценят скромность и чистоту. Но белое надевать не стоит — это цвет духовенства.

Пока Никиас хлопотал с костюмом, Мейкдон с наслаждением умылся. Провел влажной ладонью по волосам, распустил хвост.

— Скажи, а кто такой карас? — спросил невзначай.

— Наследник салия, — буркнул Никиас. — Ну почему я решил не брать с собой слуг? Прошлые посланники никогда не оглядывались на местные традиции…

— Ты, кажется, хотел быть лучше них? — фыркнул Мейкдон, перевязывая волосы. — Чем тебе помочь, страдалец?

Дальше можно было просто слушать и выполнять распоряжения, одновременно перебирая воспоминания. Наследник салия, значит. Не по крови, понятно, просто второй по влиянию жрец, обязанный соблюдать строгие обеты — считается, что это готовит его к роли главы куртейнской церкви. Не молод ли утренний знакомец для этой роли?

Никиас притих, ограничивался короткими, рублеными распоряжениями. Брови почти сошлись над носом, руки то и дело замирали в воздухе, словно перебирали невидимые бумаги. Мейкдон терпеливо ждал, не сбивая. Уже когда Никиас замер перед дверями, прикрыв глаза, поправил пояс и тихо спросил:

— Волнуешься?

Тот качнул головой.

— Не люблю внезапности, — бросил почти сердито. — Ещё утром меня кормили разнообразными "завтра" и "вероятно", и вот.

— Будь готов, что вы просто покиваете и разойдетесь, — предупредил Мейкдон, — к тебе сейчас присматриваются…

— Или тянут время, — Никиас тряхнул головой, поджал губы.

Мейкдон склонил голову, отступил, но его поймали за руку.

— Мы должны точно знать, что у них на уме, — твердо сказал Никиас, наклонился ловя взгляд. — Ты знаешь цену промедления.

Мейкдон коротко повел плечами, кивнул отрывисто.

— Я сделаю все, что от меня требуется.

Перед выходом отстегнул и оставил на сундуке ножны. Никиас с сожалением посмотрел на них, но только тихо вздохнул — храм был единственным местом, куда не дозволялось брать оружие.

Перед службой разделились — Никиас вместе со старейшиной и его старшим сыном прошел в центр храма, на почетные места. Мейкдон предпочел затеряться между колонн.

Грел в ладонях четки, наблюдая, как служки наполняют водой золотую чашу, установленную на центральном алтаре.

Ровно когда они закончили, гул голосов, тихий, но до того отчетливый, смолк — под свод храма ступил салий. Мейкдом из-под ресниц следил за его степенной поступью, выдававшей возраст сильнее редкой седины в коротко остриженных темных волосах.

Тяжёлые бусины катались в ладонях, как резкие слова чужих молитв в голове. К удивлению Мейкдона, салий не прошел к алтарю — опустился на коврик за ним, как прочие жрецы. Из ряда белых фигур выступил другой человек.

Карас плавно приблизился к чаше, развел руки ладонями к пастве, поднял глаза к потолку. В рассеянном свете редких светильников его фигура казалось сотканной из чистого белого сияния.

В благоговейной тишине Мейкдон внезапно отчётливо вспомнил давнее объяснение.

"Принимая сан, салий берет на себя ответственность за народ Куртейна — и за его грехи. Чтобы выдержать это бремя, сам он должен быть чист перед Одним и миром".

Ана-той, день светлой воды. Только самая чистая душа может касаться алтарной чаши, чтобы сохранить ее свет.

Мейкдон наблюдал завороженно, одними губами вторя молитве караса. Четки щелкали, отмеряя строки. Краем глаза Мейкдон заметил между колонн знакомого бородача. Тот словно и не следил за службой, а высматривал кого-то в рядах склоненных голов. Карас разлил воду по нескольким кубкам и передал их — аккуратно, чтобы не столкнуться пальцами — служкам, а те — прихожанам. Кубки переходили из рук в руки, и каждый отпивал по глотку благословенной воды.

Пользуясь общим движением, от толпы тихо отделилось несколько мужчин. Мейкдон проследил за ними краем глаза, намотал четки обратно на запястье. Бросил ещё один взгляд на караса — тот, исполнив свою часть ритуала, освободил место перед алтарем для салия — и выскользнул следом.

Ночь новолуния была достаточно темна, чтобы спрятать движения. Это одновременно было и на руку Мейкдону, и мешало. Благо, его цели не стремились спрятаться — из-за колонны он наблюдал, как они собрались на ступенях, перебросились парой фраз. Потом бородач — кажется, Карас назвал его Фарадом — беспокойно обернулся на храм, махнул рукой и деловито заспешил к ближайшим темным постройкам. Выждав немного, Мейкдон крадучись отправился следом. Но подобраться достаточно близко, чтобы разобрать хоть что-то из беседы, не удалось — заговорщики, кем бы они ни были, остановились на широкой площадке между приземистым двухэтажным домиком и высокой стеной. Спрятавшись за углом и краем глаза следя за их скупыми, но выразительными жестами, Мейкдон осмотрел кладку последней. Примерившись, подпрыгнул, зацепился и быстро перекинул себя на другую сторону.

Приземлился на пожухлую траву внутреннего дворика, осмотрелся и торопливо прокрался вдоль стены поближе к своим целям.

Но и тут не повезло — голоса хоть и были слышны, но оставались неразборчивыми. Мейкдон тихо прицокнул языком от разочарования, прижался лбом к стене и постарался уловить если не слова, то тон и настроение.

Мужчины явно были встревожены, кто-то — сердился и чего-то требовал. С ним нестройно соглашались. Разговор тянулся, постепенно затихая; вот кто-то отделился от группы, заторопился прочь — вряд ли на праздник. Постепенно разошлись все. Мейкдон оторвался от стены, упёрся в нее ладонями, оценивающе посмотрел наверх. Подумал, что для надёжности стоит выждать ещё немного, когда услышал за спиной шаги. Резко обернулся и встретился взглядом с карасом.

Тот замер на ступенях увитой чахлой лозой террасы; сумерки смазывали выражение его лица, но ни удивленным, ни рассерженным он не казался. На Мейкдона словно смотрела выточенная из светлого песчаника равнодушная статуя.

Он невольно фыркнул, взмахнул рукой и глубоко поклонился.

— Прошу прощения за вторжение, — стараясь, чтобы голос не дрожал от рвущегося нервного смеха. — Из вашего сада такие хорошие виды…

Карас чуть склонил голову к плечу, но остался равнодушным, будто и не заметив шутки.

— Удовлетворили свое любопытство? — спросил ровно.

Оглянулся на дом, повелительно махнул рукой, приказывая оставаться на месте, шагнул во мрак террасы. Мейкдон различил тревожные голоса — служек, наверное, — и властную речь караса, что-то о ночной молитве. Привалившись спиной к стене, послушно ждал.

— Итак, вас заинтересовала беседа тойонов***, чужак, — карас спустился по ступеням, белое одеяние прошуршало по траве. Остановился в пяти шагах от Мейкдона, карас оглядел его скучающе.

Интересно, он на все смотрит вот так? На распустившийся цветок? пожар? явление Одного? прекрасную деву?

— Верно, — покорно согласился Мейкдон, — но вряд ли это дело заинтересует вас. Вы, верно, не снисходите до проблем мирских.

Стоило было прикупить язык, но Мейкдону было ужасно интересно, есть ли предел этому равнодушию. Но карас только прищурился едва заметно.

— Отчего вы решили?..

— Вы так держитесь, — честно ответил Мейкдон, — словно все вокруг пыль и песок, не стоящие внимания.

— Даже пыль может доставить уйму беспокойства, если попадет в глаза, — мутные ночные тени ли дрогнули, или он правда на мгновение улыбнулся?

Но слова его занимали Мейкдона больше выражения лица. Если он ещё не разучился читать намеки, то что бы не обсуждали вожди Куртейна, стоящего напротив это тревожило.

Мейкдон растер виски, выдохнул отрывисто. Видит Один, он умеет решать ребусы, но как он от них устал.

— Возвращаясь к первому вашему вопросу — нет, я ничего не услышал, — сказал резко, прямо посмотрел на караса. — Вы можете сказать мне больше?

В ответ только головой качнули и спросили:

— Чего боится наместник?

— Бунта, — честно ответил Мейкдон. Куртейнцы, помнится, уважали искренность, хоть словесное кружево плели не хуже придворных.

— Тогда вы не услышали бы нового, — карас посмотрел в сторону, прикрыл глаза, — но вам нужно знать, что здесь собрались далеко не все, наделенные правом решать.И шепот недовольных повторят тоже не все.

— Но многие? — мрачно уточнил Мейкдон.

— Смотря как считать, — безучастно отозвался карас.

В бледном свете звезд можно было различить застывшие его черты, на которых ни одно чувство не оставило следа — словно на посмертную маску смотришь.

— Про таких, как вы, говорят "одной нитью к миру привязанный", — задумчиво пробормотал Мейкдон. — Жизнь словно мимо идёт, никак в душе не отражаясь.

Что-то словно дрогнуло в белой фигуре, хоть осанка и осталась такой же идеальной, и голова не склонилась. Карас медленно поднял руку, поправил складку платка. Куда он смотрел, Мейкдон понять не мог, и всё-таки поклонился. Потом без промедления отвернулся, подпрыгнул, намереваясь повторить недавний маневр.

— Постой!

Мейкдон замер на вершине стены, обернулся на караса. Тот уже избавился от платка, торопливо стягивал широкую накидку. Смотрел серьезно, исподлобья, небрежно бросил ее на землю. Поджал губы и решительно вскинул руку, протянув ее Мейкдону.

— Помоги! — приказал.

Тот замер, глядя вниз. Столь резкая перемена окончательно сбила его с толку. Совершенная статуя вдруг ожила и обратилась всклокоченной белой птахой.

Но Мейкдон не имел права выполнить внезапный приказ.

Юноша сощурился, нетерпеливо встряхнул рукой. Плеснул пузырь широкого белого рукава.

— Испачкаю, — выдохнул Мейкдон, перегибаясь через стену и стискивая его запястье.

На лице караса на мгновение промелькнула мягкая насмешка. Он тут же вцепился в руку Мейкдона, вскарабкался на стену, замер, повертел головой, а потом проворно соскочил вниз. Плеснули полы длинного одеяния, он подобрал их и заткнул за пояс шаровар. Пятерней расчесал спускающиеся до плеч волосы, заплел короткую косичку.

Мейкдон замер рядом, не зная, куда себя деть. Карас искоса на него посмотрел; на лице застыло сосредоточенное выражение.

— Ну покажи мне жизнь, которая идет мимо меня, — не то предложил, не то приказал. Тут же равнодушно спросил: — Был хоть раз на гуляньях Ана-той?

Мотнув головой, Мейкдон отступил на два шага, пристально оглядел караса. Что ж, если его так зацепили недавние слова, значит, попал метко. Но в таком виде в поселение ему лучше не спускаться.

Цветное покрывало раздобыли по дороге — Мейкдон бесцеремонно стянул его со двора низкого, словно до половины ушедшего в землю дома служек. Карас охотно завернулся в него, только белые шаровары торчали. Оставался при этом столь спокойным, будто ничего естественней такого побега быть не могло.

— А вас не хватятся?

— Никто не посмеет прервать ночную молитву, — бесстрастно отозвался карас, уверенно шагая вниз по лестнице.

Замер на площадке, с которой открывался вид на все поселение, повертел головой, уверенно указал рукой:

— Туда сначала.

Мейкдон и не спорил. Чувствовал себя так, словно снова отправился на карнавал Порога Ветров с маленьким Никиасом. Толку спорить с юным господином, проще купить ему выбранную маску да посадить на шею, чтобы не затоптали в толпе по дороге к вожделенному шатру балагана.

Ана-той, впрочем, походил на карнавал не более, чем само поселение на имперский город. Были и песни, и пляски на кривых улочках, но мелодии, ритм, горланные напевы и мечущиеся по шатрам тени танцующих завораживали, путали. Казавшееся при свете дня полупустым, в ночи поселение ожило, наполнилось людьми — словно ко всем живущим бродячие тени из пустыни заглянули в гости. Мейкдон то и дело замирал, встряхивался мокрой собакой, оглядываясь недоверчиво, и не могу прекратить улыбаться. Карас невозмутимо ждал его — круговерть праздника словно его не касалась, хотя он неведомо как успел раздобыть для них обоих по стакану кислого молока. Даже завёрнутый в яркие тряпки, он казался лишней деталью в картине, но при этом знал ее лучше многих, ни разу не сбился с шага, не сделал ни одного лишнего движения.

Словно был не частью мира, но художником.

Заметив внимательный взгляд Мейкдона, карас чуть вздернул одну бровь в немом вопросе, но ответа не дожидался — толкнул в круговерть танца. Рассмеялся подхвативший Мейкдона мужчина, легко толкнул в бок. Подхватить ритм оказалось не сложно, движения сами всплывали в памяти — от военных костров, где всей музыки были хлопки ладоней, а всей радости — увидеть новый закат.

"Дай Один ещё день, остальное сами возьмём", — так они смеялись, разливая дрянную брагу и подкармливая огонь сухими сучьями.

Мейкдон выгнулся луком на последнем ударе барабана, дышал тяжело, глядя в склонившиеся над поселением звёздное небо. Медленно расслабился, улыбнулся товарищам по танцу. Те смотрели одобрительно, девушка, обносившая всех молоком и сушеные мясом, небрежно передала стакан и Мейкдону. Тот выпил залпом, и вслед за всеми швырнул его землю. Брызнули глиняные осколки.

Карас оказался рядом, легко коснулся ладони, пошел куда-то, и Мейкдон последовал, как привязанный, равно потерянный от творящегося вокруг — и счастливый.

Заметил пристальный взгляд одной из старух, следящий за его спутником, потянул за полу покрывала. Карас обернулся, брови вздрогнули, намечая удивленную гримасу, но тут же вернулось привычное бесстрастное выражение. Юноша послушно отступил следом за Мейкдоном в просвет между шатров. Только когда гуляющие остались позади, легко коснулся запястья, привлекая внимание.

— Ты зря волнуешься, — карас мял угол покрывала, подняв его к лицу, — никто не верит, что я могу быть здесь. Потому меня не узнают.

Мейкдон остановился, всмотрелся в его бесстрастное лицо.

— Ты уже сбегал прежде, — сказал, осененный внезапной догадкой.

Губы караса тронула легкая улыбка, он молчал, глядел на Мейкдона из-под пушистых ресниц. Словно насладившись его замешательством, тихо рассмеялся, качнул головой.

— Я сбегал на празднования, когда был жрецом, после службы, полжизни назад, — отвернулся, обежал взглядом яркую толпу. — Но с тех пор, как стал карасом, покидал храм только с дозволения салия.

Мейкдон замер, пораженный не столько рассказом, сколько звуком смеха. Выдавил глухо:

— Так почему сейчас?..

Между бровей караса залегла тонкая складка, он строго поджал губы.

— Тойоны говорят о войне, — сказал тихо, не к месту, казалось бы, и горло Мейкдона перехватило удавкой волнения. Не чудилось, значит. — Они говорят, что подобные тебе презрели древние договоры, что вы требуете все больше, и не остановитесь, пока жизнь Куртейна не иссякнет.

Карас прикрыл глаза, откинул голову, открывая лицо небу.

— Но ты не похож на того, кто желает зла, — улыбнулся он легко. — Я хотел узнать, сколько правды в их речах. Сколько правды в тебе.

— И сколько нашел?

Улыбка караса стала шире и мягче.

— Я вижу знание, почтение и заботу.

"Ты умеешь улыбаться", — подумал Мейкдон пораженно. И наконец понял, что казавшийся ему юнцом карас немногим младше его — словно треснула фарфоровая маска, обнажив истинное лицо.

— Идём, — карас сделал плавный шаг, оборачивается, — у колодца можно получить благословение. И умыться.

Короткая летняя ночь перевалила за половину, когда они расстались. Карас упрямо отказался от сопровождения, доведя Мейкдона до дома старосты Гайса.

— Я сам верну покрывало, — улыбнулся уголками губ. — Ступайте отдыхать, гость.

Только тут пришло осознание, что карас так и не спросил его имени, и своего не назвал.

— Меня зовут Мейкдон, — представился неловко.

Карас прищурился, словно ждал продолжения. Покачал головой.

— Я запомню, солдат, — в голосе слышалась насмешка; он повелительно кивнул на открытую дверь.

Мейкдон подчинился. Тихо прошел в отведённую ему комнату, стянул пропитавшуюся потом и пылью тунику, улылся, расплел волосы. Мгновение смотрел в тусклое бронзовое зеркало, такое маленькое, что отражалась лишь половина лица. Закрыл глаза, медленно выдохнул.

Не одеваясь прошел к соседней двери, постучал негромко.

— Не сплю, — отозвался Никиас. Тон у него был недовольный, Мейкдон подумал, что стоило захватить для него сдобный пирожок, и улыбнулся этой мысли.

Минуло время, когда сладости могли развеселить Никиаса.

Он сидел на горе подушек, катал в руках стакан, глядел исподлобья. Рядом скучал кувшин — полупустой, отметил Мейкдон, подхватив его. Не утруждая себя поиском посуды по-варварски отпил из горлышка. Никиас едва заметно поморщился.

Мейкдон уселся у его ног, поинтересовался:

— Как прошла ночь?

Никиас недовольно поджал губы, залпом опустошил стакан.

— Как ты и предрекал, — бросил мрачно, — обменялись пятком вежливых фраз в присутствии нашего хозяина, за сим и разошлись. У тебя?

Мейкдон пожал плечами, вытянулся на полу, закинув руки за голову.

— В середине службы несколько тойонов тихо ускользнули. Подслушать, о чем секретничали, не сумел — они не таились, столпились посередь площадки.

Никиас потёр виски, обречённо выдохнул:

— Нужно сообщить наместнику, пусть готовит войска

Мейкдон нахмурился, запрокинул голову, глядя на него.

— Но ты так и не поговорил толком…

— Они тянут время! — Никиас отшвырнул пустой стакан, выпрямился, посмотрел сердито. — Ты сам прекрасно видишь — тут готовятся к бунту, а салий улыбается и покрывает заговор!

— Прекрати, — отрезал Мейкдон, исподлобья глядя на него. — Ты похож на обиженного ребенка, а не на уважаемого посла.

Никиас поджал губы, процедил:

— Кочевники хороши в нападении. Если мы не подготовим границы соседних провинций, они станут легкой добычей.

— А ты не думал, что нас специально провоцируют на поспешные действия? — Мейкдон резко сел, зарылся ладонью в волосы. — Сейчас настроения в Куртейне могут разниться, но стоит армии появиться на границе — и они сплотятся.

Никиас упрямо надул губы, но взгляд отвел. "Мальчик, — с усталой насмешкой подумал Мейкдон, — умный же, но местами ещё совсем дурак".

"Дурак" как раз собирался что-то ответить, но не успел. Дом наполнился голосами, за дверью послышались тяжелые торопливые шаги. Мейкдон подобрался, инстинктивно огляделся в поисках оружия.

Но ножен с кинжалом, оставленных вечером на сундуке, не было.

Никиас поднялся навстречу распахнувшейся двери, выпрямился, сцепив руки за спиной.

— По какому поводу вы вторгаетесь к нам? — спросил ввалившихся мужчин в одеждах храмовой стражи, стараясь звучать сурово.

— Ты, шакал, осмеливаешься спрашивать? — прорычал глава отряда, зло щурясь. Его ладонь крепко сжимала рукоять меча.

Одно неверное слово — и он пустит его в ход, Мейкдон не сомневался. Вскочил, оказавшись между ним и Никиасом, склонился в поклоне, развел пустые руки.

— Мы не желаем зла, — сказал на местном наречии. — Позвольте нам узнать…

И, не успев договорить, понял, что ошибся. Лицо стража перекосило, он шагнул вперед, широко замахнулся. "Он не достал оружия", — с облегчением подумал Мейкдон, закрывая глаза. Даже не попытался защищаться; тяжёлая оплеуха оглушила, комната на миг потемнела, накренилась. Никиас возмущенно вскрикнул, кажется, дернулся вперед. Мейкдон встряхнул головой — на ногах удержался, славно, — вскинул руку, останавливая его.

— Вы пойдете с нами. Молча, — отчеканил страж.

— Вы оскорбляет посольство, — процедил Никиас, сверля его гневным взглядом. — Это веление вашего салия?

По рядам стражи пролетел возмущенный вздох.

— Этот шакал, — сквозь зубы ответил их глава, подбородком указал на Мейкдона, — убил салия.

Мейкдон наблюдал за тем, как светлеет небо над стенами его тюрьмы. Когда солнце стоит в зените, этот тесный колодец с гладкими стенами, должно быть, становится подлинной печью. Выбраться отсюда можно было только с помощью любезно спущенной лестницы, но ни один из сторожащих наверху не окажет ему этой услуги.

Мейкдон смотрел в небо и ждал. Почти не удивился, когда услышал шаги и негромкий, полный недовольства голос. Сверху упала веревка.

— Вылезай, — велели Мейкдону неприязненно. — Твой господин настоял, чтобы суд прошел немедленно.

“Вы бы с удовольствием помариновали меня здесь пару дней, — Мейкдон усмехнулся про себя, хватаясь за веревку, — в жаре, жажде и собственных нечистотах”. Интересно, как Никиас перебодал местных? Кто-то должен был пойти ему навстречу.

Только это мало что решит. У Мейкдона было только его слово, которое ничего не докажет.

Давешний глава стражи встретил его на краю колодца, не дал даже выпрямиться, дернул за руки. Запястье накрепко стянул крепкий кожаный ремень. Мейкдон поморщился едва заметно — так пальцы онемеют через час, да и синяки останутся. Покорно пошел за конвоиром; за спиной шагали стражи колодца. Будто было, куда бежать. Будто в побеге был смысл.

Суд тойонов собрался в шатре — достаточно просторного дома в поселении нет, а храм никто не решится потревожить подобным делом. Должно быть, там сейчас готовили к понребению тело салия. Мейкдон нашел глазами хмурого, сосредоточенного Никиаса, но взгляд притянула другая фигура. Посреди пестрых одежд тойонов белые одеяния караса сияли чистотой; люди почтительно держались в шаге от него, сидящего в центре ряда судей.

Стражник толкнул Мейкдона в центр шатра, коротко велел:

— На колени.

Вздрогнул Никиас, нахмурился, сделал было шаг вперед. Мейкдон коротко качнул головой, сел на пятки. Спину держал ровно, почтительно смотрел в пол, но не опустил лица. Поза почтительного гостя, но не кающегося. Кто-то хмыкнул недовольно, Мейкдон услышал шепоток.

— Я спрошу еще раз, — голос Никиаса звенел от злости, — на основании чего вы обвиняете этого мужчину?

Видимо, кто-то из тойонов подал знак — из-за спины Мейкдона выступил стражник, зашелестела разворачивающаяся ткань, и на пол, почти к ногам Никиаса упал кинжал. На клинке остались смазанные пятна запекшейся крови.

— Ты узнаешь это оружие? — спросил один из тойонов.

Мейкдон невольно улыбнулся уголками губ, кивнул.

— Мой кинжал, что я оставил в доме старейшины Гайса перед службой.

— Но ты ушел с нее раньше, это заметили стражи, — вступает другой голос. — Дом был пуст, и ты забрал его.

— А затем бросил на месте убийства? — Мейкдон дернул плечами. — С чего бы мне поступать так?

Это все было похоже на сценку из балагана, высмеивающую продажного судью. Вот только Мейкдон — не ушлый крестьянин, и как не играй словами, оправдаться не сможет. Из-под ресниц он смотрел на своих судей — четверо из вчерашних заговорщиков, с пылающим праведным гневом лицами и торжеством во взглядах, еще трое незнакомых мужчин, внимательных и недоверчивых. Представил себя со стороны — полуголого чужака, слугу империи.

У троицы непредвзятых судей не было ни одной причины верить ему.

— Охранник услышал шум и вошел, спугнув тебя, — отчеканил самый громкий из вчерашних заговорщиков.

Взмахнул рукой, приглашая в круг свидетеля. Мейкдон только фыркнул, узнав бородача, Фардана. Подумал — умный убийца убрал бы свидетеля, чтобы не оставить следов. Даже обидно, каким дураком его желают выставить.

— Свет был потушен, я не видел лица. Только тень, она метнулась к двери во двор. Он выпустил кинжал, когда в торопях перелезал через стену, — хмуро рассказывал бородач, сгорбившись и склонив голову. Вздрогнул всем телом, добавил: — Я был медленным, не успел схватить убийцу. Я был невнимателен, и не сумел сохранить жизнь салия…

Он тяжело бухнулся на колени, склонился к полу, без слов взывая о наказании. Мейкдон мысленно аплодировал, ни мгновения не сомневаясь — этот Фардан лгал.

— Есть ли вам что сказать, посланник наместника? — через губу спросил тот же тойон.

Грудь Никиаса высоко поднималась, он щурился презрительно, и Мейкдон поклясться был готов — сказать он может многое, и после этого наместник точно не дождется сообщения, а войны будет не миновать.

— Мой господин не имеет к этому отношения, — Мейкдон вскинул голову, посмотрел прямо в глаза тойону. — Салий убит не по воле наместника.

Он не врал, и четверо из судей знали это. А трое других пусть услышат в этом признание сумасбродного дурака, действовавшего по собственному почину. Лучше уж так.

— Вы слышали, карас, — старший из тойонов, молчавший до сих пор, обернулся к карасу, равнодушно молчавшему все это время. — Каково ваше слово?

Мейкдон замер, понимая — он снова ошибся. Последнее слово на суде всегда оставалось за салием. И, кажется, в его отсутствие голосом справедливости стал его наследник. Пятый из судей, знающий правду.

Вот только эта правда нарушит его обеты.

Мейкдон прикрыл глаза, склонил голову, заранее принимая приговор. Если он хоть что-то понял о карасе, войны удастся избежать. Главное, чтобы Никиас не наделал глупостей. Остальное так ли уж важно.

— Невиновен, — негромко, скучающе сказал карас.

Мейкдону показалось, он ослышался. Судя по поднявшемуся гулу, не ему одному.

— Но карас, — растерянного сказал самый громкий из тойонов, — вы же слышали… Никто из ваших людей не сможет подтвердить невиновность этого чужака.

— Я могу, — равнодушно отрезал карас. Белое одеяние зашелестело, когда он поднялся. — С окончания службы и до того момента, как он вошел в дом старейшины, я сопровождал этого человека.

Вскинув голову, Мейкдон встретился взглядом со спокойными, внимательными глазами караса. Тот смотрел только на него, словно бы оценивающе, не обращая внимания на поднявшийся гам. Несколько тойонов вскочили со своих мест, старейший из них напротив, будто обмяк на своих подушках; Никиас переводил растерянный взгляд с караса на Мейкдона и обратно; стража, кажется, вовсе забыла как дышать.

— Вы предали свои обеты и прямо заявляете об этом? — ноздри громчайшего из тойонов гневно раздувались, он щурился брезгливо. — Ради этого шакала вы презрели свою чистоту?

Карас лениво повернул голову, смерил его взглядом.

— Чистоту души моей испытает Один, — ответил спокойно, — а совесть моя незапятнанна. Можешь ли ты то же сказать о себе, тойон Салим?

Оно перевел взгляд на потрясенного бородача, скорчившегося у его ног.

— Или ты, Фардан? — голос его громыхнул сталью: — Вы думаете, мне не ведомо, кто держал тот кинжал, и кто его направлял?

Несчастный охранник потянулся к нему, словно моля о снисхождении, но карас только резко одернул полу одеяния, чтобы дрожащие пальцы невзначай не задели белую ткань. Резко крутанулся на месте, обвел взглядом притихших тойонов.

— Если что-то и может запятнать меня, то это ваша ложь, а не прикосновение человека, покорно отдающего свою жизнь миру, — отчеканил он.

Махнул охранникам, те опасливо приблизились к Мейкдону. Упал на пол перерезанный ремень, он растер покрасневшие запястья, не отрывая взгляда от безукоризненно прямой спины караса.

— На закате я приму сан, как полагается. После этого передо мной предстанет истинный убийца, и я вынесу решение, — карас говорил так, как могла бы говорить судьба, имей она голос — с холодной властностью и без единого сомнения.

После чего обернулся к Никиасу, коротко склонил голову:

— Я приношу извинения за случившееся. Более никто не оскорбит вас и не посмеет задерживать.

Никиас поджал губы, но все же вежливо поклонился в ответ; шагнул к выходу из шатра. Мейкдон пошатнулся, вставая, поклонился присутствующим и вышел следом.

— Господин, — один из стражников чуть коснулся его руки, старательно глядя в сторону протянул кинжал.

Мейкдон скользнул взглядом по клинку, качнул головой.

— Он отнял светлую жизнь и больше не принесет удачи. Переплавьте его, — и, отвернувшись, поторопился догнать Никиаса.

Тот слышал разговор, и теперь смотрел на кинжал в руках стражника, недовольно поджав губы.

— Фамильное оружие, — протянул недовольно, — подарок отца…

— Так будет правильнее, — отрезал Мейкдон. — Теперь на любого хозяина этого кинжала в Куртейне будут смотреть как на прокаженного. Это лишнее.

— Какое теперь дело до их мнения, — Никиас повел плечами, резко отвернулся. — Ты же видел, они желают поговорить на языке силы, видимо, иного не понимают.

Мейкдон замер, пытаясь понять его слова.

— Но ты же слышал, новый салий явно дал понять, что не допустит войны!

Никиас фыркнул на ходу, отмахнулся небрежно:

— И сколько, ты думаешь, он проживет? Его тойоны уже однажды не постеснялись пролить кровь своего верховного жреца. Но ничего, наместник найдет на них управу.

Мейкдон встряхнул головой. Сейчас, после того, как он прошел по лезвию, Никиас сам собирался швырнуть мятежным тойонам желанную ими добычу — войну.

— Этого не будет, — отчеканил Мейкдон в спину Никиаса.

Тот остановился, обернулся, хмурясь.

— Почему? — спросил с интонациями ребенка, которого остановили в шаге от ворот вожделенного балагана. — Ты пришел к ним с открытым сердцем и чтил их традиции, а они так с тобой обошлись! Почему ты все еще защищаешь этих варваров?

"Варвары". Мейкдон печально улыбнулся. Никиас прекрасный сын империи, привыкшей на всех смотреть сверху вниз. Привыкшей к уважению, привыкшей получать желаемое — или брать силой.

— Не все они таковы, — сказал мягко, точно с тем ребенком. — И кары Куртейн не заслужил.

Никиас упрямо прищурился, Мейкдон почти услышал готовое сорваться с его губ: "Пока не заслужил". Ему представилось, что они снова посреди карнавала, и десятилетний мальчик упрямо поджимает губы, тянет его к лотку с потешным оружием Мейкдон медленно разжал руку, выпуская его перепачканную шоколадом ладонь.

— Честью рода Валион клянусь, — услышал он собственный спокойный голос, — так не будет.

Никиас моргнул, посмотрел так, будто с ним заговорил стул или верный пёс.

— Ты никогда прежде… — начал почти жалобно, но тут же встряхнулся, сурово свел брови: — Ты не имеешь права на такие слова!

Мейкдон качнул головой. Он обещал отцу никогда этого не делать. Но сейчас...

— Если это единственный способ остановить тебя, я оспорю твое право на титул, — отчеканил слова, как шаги по плахе. — По праву первородства я — лорд Валиан. И я запрещаю тебе начинать эту войну.

______________________

*карас — титул преемника верховного жреца Куртейна

**Салий — верховный жрец и правитель провинции Куртейн

***Тойон — вожди общин