Четырнадцатая весна

Глава 1

Тёмная ночь едва успела опуститься на улицы близлежащих деревень, как жители поспешили укрыться в своих домах. В одних семьях ограничивались тем, что запирали двери на небольшой замок, в других же было принято заваливать вход всем, что попадалось под руку. И на то имелась веская причина.

С давних времён передавалась легенда о существе, которое раз в сто лет являлось в деревни и несло с собой лишь гибель и разруху. Его называли Смертью. Ужасное чудовище, не знавшее ни жалости, ни пощады, без разбора истребляло всех, кто был зрел и стар, оставляя после себя лишь юношей и девушек, которым предстояло заново отстроить поселения и продолжить род. Оно не оставляло ничего, кроме горечи, страданий и бесконечной скорби. Реки крови, омывавшие землю после его ухода, ещё долгие годы напоминали о случившемся, а воздух пропитывался тяжёлым металлическим запахом, от которого, казалось, невозможно было избавиться.

И вот, когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, а жители, запершись в своих домах, молились о том, чтобы старинная легенда так и осталась вымыслом, со стороны леса донёсся протяжный волчий вой.

Мужчины лежали в постелях, крепко сжимая оружие, женщины прижимали к груди испуганных детей. Никто не решался произнести ни слова. В домах царила такая тишина, что каждый невольно прислушивался к малейшему шороху за стенами. И вскоре ожидание сменилось ужасом: на улице послышались неторопливые шаги, сопровождавшиеся сухим постукиванием острых когтей по деревянным стенам и дверям. Кто-то медленно обходил дома, словно выбирая, с какого из них начать. А затем ночную тишину прорезал женский крик. Он оборвался так внезапно, будто его задушили на полуслове.

Тёмная фигура переходила от одного дома к другому, безжалостно расправляясь со взрослыми и оставляя за собой детские рыдания. Он врывался внутрь, не обращая внимания ни на мольбы, ни на попытки сопротивления. Люди падали на пол с перекошенными от ужаса лицами, а стены и полы окрашивались кровью. Так продолжалось до тех пор, пока Смерть не переступил порог последнего дома — жилища пожилой супружеской пары.

Старик был настолько немощен, что едва мог подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы защитить жену. Но даже перед лицом неминуемой гибели он не отпустил её рук, лишь крепче обнял женщину, прижимая к себе. Та, в свою очередь, прижалась к его груди, закрыв глаза. Они не пытались бежать, не взывали о пощаде и не искали спасения. Оба понимали, что их время пришло, и оба хотели встретить последний миг так же, как прожили вместе долгие годы, — в объятиях друг друга.

Смерть погубил и их. Однако в этот раз, прежде чем покинуть дом, он задержался. Что-то в увиденном заставило его замереть, хотя сам он, вероятно, не смог бы объяснить, что именно. Возможно, впервые за долгие годы перед ним оказались люди, которые даже перед лицом конца не боялись умереть, пока оставались рядом друг с другом.

Наконец тёмная фигура отвернулась и вышла прочь, оставив после себя опустевшие дома, остывающие тела и детский плач.

На следующую ночь он явился уже в другую деревню и вновь столкнулся с тем же, доселе неведомым ему чувством. На этот раз перед ним оказался молодой отец. Мужчина схватил первую попавшуюся под руку кирку и бросился навстречу чудовищу, заслоняя собой жену и маленького ребёнка.

Глупец. Он ведь наверняка понимал, что не сможет победить. А если не понимал — значит, был ещё большим глупцом, чем казался. Разве мог один человек с киркой в руках остановить Смерть?

Его тело обмякло и рухнуло к ногам монстра. Женщина вскрикнула, но вместо того, чтобы бежать, бросилась к мужу. Она прекрасно видела, что произошло, и всё же не попыталась спастись. Через мгновение и её тело безжизненно опустилось рядом с ним.

Смерть замер, глядя на них.

И зачем?

Почему они не пытались спастись? Почему мужчина, прекрасно понимая, что обречён, всё равно встал между ним и своей семьёй? Почему женщина, получив возможность бежать, предпочла остаться рядом с погибшим мужем?

Он не понимал, хоть видел это уже много раз.

Для него всё было просто: тот, кто слаб, должен погибнуть, а тот, кто способен выжить, должен продолжать жить. Таков был естественный порядок вещей. Но люди почему-то раз за разом поступали вопреки ему, отдавая собственную жизнь ради тех, кого всё равно не могли спасти.

Зачем защищать того, кто уже обречён?

Зачем умирать ради другого?

Ответа Смерть не находил. И, впервые за всё своё существование, он начал задумываться о том, что, возможно, люди руководствуются чем-то, чего ему самому никогда не доводилось чувствовать.

И вот однажды, вновь задумавшись обо всём увиденном, Смерть решил явиться к людям ещё до наступления темноты. Он спрятался в густой листве деревьев и принялся наблюдать за тем, как жители проводят свои вечера. Он видел, как они заботятся друг о друге, обнимаются, смеются, делятся нехитрыми радостями и произносят одно короткое, но, как ему казалось, удивительно важное слово: «Люблю». Оно звучало в самых разных домах, сопровождалось улыбками, нежными прикосновениями и порой даже слезами. И каждый раз люди, услышав его, словно становились немного счастливее.

Томимый одиночеством, которое сопровождало его на протяжении бесчисленных веков, Смерть впервые задумался о том, что и сам хотел бы услышать эти слова. Ему хотелось, чтобы хоть кто-нибудь посмотрел на него не со страхом, не с ненавистью, а с той самой нежностью, которую он наблюдал в людях. И тогда он решил попробовать найти того, кто однажды произнесёт заветное «люблю» и для него.

С наступлением ночи, когда жители, как и прежде, попрятались в своих домах, Смерть покинул укрытие. Он бесшумно двигался вдоль улицы, проводя ладонью по дверям, за которыми скрывались люди. Но на этот раз он не собирался просто врываться внутрь и обрывать чужие жизни. Он хотел задать вопрос. Всего один.

Открыв дверь первого дома, Смерть переступил порог и остановился перед испуганным хозяином. Тот попятился, едва завидев незваного гостя, но чудовище лишь склонило голову и тихо, почти шёпотом произнесло:

— Любишь меня?

В ответ раздался испуганный крик. Мужчина схватился за оружие, пытаясь прогнать незнакомца, а Смерть, не получив желаемого ответа, поступил так, как поступал всегда.

Дом за домом, деревня за деревней он продолжал свой путь, задавая один и тот же вопрос женщинам, мужчинам, детям и старикам. Кто-то пытался сопротивляться, кто-то молил о пощаде, а кто-то, не в силах вымолвить ни слова, просто забивался в дальний угол комнаты. Но никто не произносил того, что Смерть так отчаянно хотел услышать. И каждый раз, не дождавшись ответа, он заканчивал всё одинаково.

Однажды очередной отказ настолько разозлил Смерть, что он потерял всякое терпение. На этот раз его жертвой стала молодая девушка, которую он силой вырвал из объятий возлюбленного. Не раздумывая, чудовище лишило мужчину жизни, а затем, схватив девушку за волосы, потащило её прочь, в глубину леса.

Она отчаянно сопротивлялась, рыдала, умоляла отпустить её и взывала о пощаде, но Смерть лишь сильнее сжимал её волосы, не обращая внимания на мольбы. Он не желал слышать ничего, кроме ответа на свой вопрос, и был намерен добиться его любой ценой.

Когда они наконец оказались достаточно далеко от деревни, чудовище с силой прижало хрупкое тело девушки к стволу дерева, не позволяя ей пошевелиться. Затем склонилось ближе и заглянуло ей в глаза.

Они смотрели друг на друга, но между их взглядами не было ничего общего. В глазах Смерти пылала неистовая ярость, смешанная с отчаянным желанием услышать заветные слова. Девушка же не видела перед собой ничего, кроме чудовища, отнявшего у неё всё, что было дорого. Её взгляд был полон ужаса, а по щекам продолжали катиться слёзы.

— Теперь любишь меня? — прошипел он.

— Ты лишил меня дома. Ты забрал моего возлюбленного. И после этого думаешь, что тебя хоть кто-нибудь сможет полюбить? — голос девушки дрожал, но в нём постепенно крепла решимость. — Нет… Я ненавижу тебя! Весь мир ненавидит тебя! Ты…

Она не успела закончить. Острые когти пронзили её грудь, оборвав последние слова. Тело девушки обмякло, голова безвольно склонилась набок, и спустя мгновение она рухнула к ногам своего убийцы.

Смерть молча смотрел на неё.

Ненависть… Значит, вот что он вызывал в людях. Не любовь, не привязанность и даже не жалость. Лишь ненависть, которая вспыхивала в их сердцах при одном его появлении. Хотя он не до конца понимал, от чего формируется любовь, всё же желал испытать её однажды.

Он медленно выдохнул, словно наконец смирившись с тем, что услышал. Вероятно, такова была его участь. Быть тем, кого боятся, от кого бегут и кого проклинают. Тем, кому никогда не скажут заветного слова.

Оставив бездыханное тело под деревом, Смерть отвернулся и продолжил свой одинокий путь.

Дни сменялись неделями, недели — годами. Страны возникали и исчезали, границы перекраивались, поколения приходили на смену друг другу, а Смерть всё так же наблюдал за людьми, изучал их привычки и прислушивался к разговорам. Он видел, как люди заботятся друг о друге, делятся последним куском хлеба, утешают плачущих и обнимают тех, кто им дорог. И однажды его внимание привлекла молодая мать, которая учила своего ребёнка обращаться с животным: не причинять ему боли, гладить осторожно, кормить и прижимать к себе не сильно, если хочется обнять. Смерть долго наблюдал за ними, пока в его сознании не зародилась новая мысль. А что, если любовь в людях воспитывается с самых ранних лет? Что, если никто не способен полюбить его лишь потому, что их с детства не научили этому?

Мысль показалась ему простой и вполне разумной. И той же ночью, после очередной расправы над поселением, Смерть похитил ребёнка. Он не знал, как следует обращаться с маленькими детьми, не понимал их потребностей и не видел необходимости разбираться в этом. Ему было достаточно того, что ребёнок оставался жив. Он кормил его, следил, чтобы тот не умер от голода или холода, и требовал послушания. Всё остальное казалось несущественным.

Когда ребёнок немного подрос, Смерть принялся обучать его нужным словам. Он повторял их снова и снова, добиваясь того, что однажды услышал желанный ответ:

— Я люблю тебя.

Смерть остался доволен. Он не задавался вопросом, что именно чувствовал ребёнок, произнося эти слова. Для него было достаточно самого признания. Он решил, что добился своего, и с тех пор сделал эти слова обязательной частью их повседневности.

Отправляясь уничтожать очередное поселение, Смерть оставлял ребёнка в тени деревьев, откуда тот мог наблюдать за происходящим, а по возвращении неизменно требовал привычного ответа. И ребёнок послушно произносил заученную фразу. Иногда тихо, иногда торопливо, словно боялся ошибиться. Смерть же принимал это за любовь и оставался доволен собой, не подозревая, что в действительности слышит лишь то, чему сам научил своё маленькое пленённое создание.

Но время неумолимо шло, и ребёнок взрослел. Детская покорность постепенно уступала место юношескому упрямству, а вместе с ним появлялось и желание задавать вопросы, спорить, не соглашаться. Смерть не замечал перемен или не придавал им значения, пока однажды, после очередной расправы, не вернулся к своему воспитаннику и не потребовал привычных слов. Но тот промолчал.

Смерть замер, не сразу поняв, что произошло.

— Ты любишь меня? — спросил он.

— Нет.

Короткий ответ прозвучал резко и беспощадно, словно выпущенная стрела. Смерть вспыхнул от гнева. Он не мог понять, почему юноша отказывается произносить слова, которым его столько лет учили. Ведь он кормил его, оставлял рядом с собой, не позволял умереть. Разве этого было недостаточно?

Поддавшись ярости, Смерть схватил юношу за горло и сжал пальцы с такой силой, что тот не смог даже вскрикнуть. Он не остановился, не прислушался к хрипу и не заметил, как сопротивление постепенно ослабло. Когда же наконец разжал руку, тело воспитанника безвольно рухнуло к его ногам.

Смерть посмотрел на него, а затем медленно отвёл взгляд. Это было уже не первое тело, павшее от его руки, но теперь он уловил кое-что интересное. Ребенок произносил нужные слова, пока был маленьким, но, становясь взрослым, переставали подчиняться. Значит, дело было не в них самих, а в возрасте. Взрослые не могли полюбить его, а дети — любили.

Решение казалось очевидным: ему следовало обзаводиться новыми детьми, держать их рядом с собой и обучать нужным словам, пока они были достаточно малы, чтобы не задавать лишних вопросов. А когда те вырастут и перестанут говорить то, что он хотел слышать, — избавляться от них и находить следующих.

Так Смерть и поступил. Отныне он забирал детей из обречённых поселений, кормил их, обучал заветным словам и оставлял при себе до тех пор, пока они могли произносить их без возражений. А когда детство оставалось позади, а вместе с ним исчезало и послушание, он лишал их жизни.

Прошли десятки лет, сменилось множество подопечных, а Смерть так и не задумался над тем, почему ни один из них не мог говорить ему о любви вечно. Были дети, которых приходилось лишать жизни совсем маленькими, ещё до того, как они успевали повзрослеть. Были те, кто доживал до юношеского возраста. Среди них встречались и девочки, и мальчики, дети богатых семей и нищие сироты — разные во всём, кроме одного: каждый из них поначалу послушно произносил заученные слова, пока однажды не переставал это делать.

Впрочем, иногда Смерть предпочитал не ждать, пока ребёнок осознает свои истинные чувства. Если ему начинало казаться, что воспитанник слишком много думает, задаёт лишние вопросы или становится непослушным, он мог расправиться с ним заранее, не дожидаясь неизбежного отказа.

Случалось и другое. Некоторые дети узнавали, что стало с их предшественниками. Тогда они пытались бежать, прятались, сопротивлялись, а иногда даже решались напасть на Смерть, надеясь убить того, кто однажды забрал их из родного дома. Но ни одна попытка не увенчалась успехом. Смерть неизменно находил их, возвращал обратно и лишал жизни.

Он не видел в происходящем ничего неправильного. Для него всё было просто: ребёнок должен был любить его, пока оставался ребёнком. А когда любовь исчезала — появлялся новый ребёнок.

И вот однажды Смерть пришёл к нему.

Поздней ночью в маленькой лачуге раздались женские крики. Молодая женщина корчилась на грубой постели, извиваясь от невыносимой боли и судорожно цепляясь за простыни. Пришло время её ребёнку появиться на свет, но в этот час рядом с ней не было никого, кто мог бы облегчить её страдания. В то же время на пороге деревни появился Смерть.

Он уже успел перебить население, когда из одного из домов донёсся очередной крик. Смерть остановился и направился на звук. Внутри, среди скудной обстановки и пропитанных потом тряпиц, женщина боролась за жизнь своего ещё неродившегося дитя. Её муж попытался преградить незваному гостю путь, но погиб прежде, чем успел что-либо сделать. Смерть же, вместо того чтобы покончить и с женщиной, остался ждать. Ему было любопытно, чем закончится происходящее.

Прошло ещё несколько мучительных минут, прежде чем тишину лачуги прорезал первый плач новорождённого. Женщина успела подарить жизнь своему ребёнку, и лишь после этого Смерть лишил жизни её саму.

Младенец остался лежать среди крови, испачкавшей постель и пол. Он плакал, надрывая крошечные лёгкие, словно надеялся, что кто-нибудь услышит его и придёт на помощь. Но вокруг царила тишина, и никто не спешил утешить его. Смерть некоторое время наблюдал за маленьким существом, не испытывая ни жалости, ни сочувствия. Столь маленьких детей он ещё не растил, и потому происходящее пробудило в нём любопытство. Как долго такой ребёнок сможет прожить рядом с ним? И сможет ли он научить его произносить заветные слова, если начнёт с самого рождения?

Заинтересовавшись этой мыслью, Смерть наклонился, поднял младенца на руки и покинул лачугу. Он оставил позади опустевшее поселение и направился в лесную чащу, унося с собой новую маленькую жизнь.

Первые месяцы оказались для Смерти настоящим испытанием. Он знал, как оборвать челочевескую жизнь, но совершенно не представлял, что делать с младенцем, который начинал орать всякий раз, когда ему что-то не нравилось. А не нравилось ему многое. То он хотел есть, то мёрз, то просыпался посреди ночи и требовал внимания с таким возмущением, словно Смерть лично был виноват во всех его несчастьях. Приходилось останавливаться посреди пути, искать место, защищённое от ветра, разводить костёр и разбираться, что на этот раз случилось. Иногда выяснялось, что малыш просто не желает лежать один. Тогда Смерть, недовольно ворча себе под нос, усаживался у огня и брал его на руки. Ребёнок тут же затихал, прижимался к его груди и принимался разглядывать незнакомое лицо, будто ещё мгновение назад не надрывался от плача. Смерть смотрел на него с искренним недоумением. Люди обычно старались держаться от него подальше, а этот маленький нахал требовал, чтобы его носили на руках, кормили и согревали, совершенно не задумываясь о том, кому именно вздумал докучать. И ведь не боялся. Даже когда Смерть склонялся над ним в своей привычной мрачной тишине, малыш лишь хлопал глазами, а порой и вовсе принимался радостно гулить. Поначалу Смерть считал это проявлением удивительной глупости, свойственной человеческим детям. Позже ему пришлось признать, что дело было не в глупости, а в доверии, смысла которого он пока не понимал.

Со временем он всё-таки научился разбираться в детских требованиях. Голодный плач отличался от недовольного, усталый — от испуганного, и даже в пронзительных воплях, прежде казавшихся Смерти совершенно одинаковыми, обнаружились свои особенности. Однажды ночью младенец никак не желал успокаиваться, хотя был накормлен и укутан в тёплое одеяло. Смерть перепробовал всё, что приходило ему в голову, и в конце концов поднялся, намереваясь пройтись вдоль ручья. Вода тихо журчала между камней, над лесом висела бледная луна, а ветер шевелил верхушки сосен. Малыш ещё несколько раз всхлипнул, покрутил головой и вдруг затих, уткнувшись носом в его одежду. Смерть остановился. Стоило ему замедлить шаг, ребёнок недовольно завозился, поэтому пришлось продолжить прогулку. Так они и ходили под луной, пока малыш не уснул окончательно. Смерть мог бы вернуться к костру и уложить его на приготовленную подстилку, но почему-то медлил. Маленькая ладонь крепко сжимала складку его одежды, дыхание щекотало грудь, а редкие сонные вздохи терялись в шуме леса. В конце концов Смерть устроился у дерева и просидел так до рассвета. Утром он обнаружил, что затекла рука, на одежде остались пятна от детской слюны, а сам он не сделал ничего из того, ради чего собирался отправиться в путь. Странное дело, но сожаления по этому поводу он не испытывал.

Когда у малыша начали резаться первые зубы, Смерть всерьёз задумался, не проще ли было оставить его кому-нибудь из смертных. Ребёнок капризничал, плохо спал и пытался грызть всё, до чего мог дотянуться. Однажды, пока Смерть собирал хворост, мальчик ухватил его за палец и с таким усердием впился в костяшку, словно собирался откусить её целиком. Смерть медленно повернул голову. Малыш смотрел на него совершенно серьёзно, посапывая от усердия и крепко сжимая его руку обеими ладонями. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Затем Смерть осторожно высвободил палец и предложил ребёнку ветку. Тот попробовал погрызть её, сморщился и возмущённо завопил. «Разумеется, — подумал Смерть. — Ветка ведь не живая». Пришлось искать мягкую веточку молодого дерева, очищать её от коры и обрабатывать ножом, чтобы малыш не поранился. Работа заняла куда больше времени, чем должна была, а результат всё равно оказался неудовлетворительным: ребёнок пожевал подарок, бросил его в траву и принялся тянуться к руке своего странного опекуна. И всё же, когда несколько дней спустя Смерть заметил белую полоску над припухшей десной, он испытал неожиданное удовлетворение. Первый зуб. Он осторожно приподнял губу малыша, рассмотрел крошечное остриё. Ребёнок ответил звонким смехом и тут же попытался схватить его за нос.

Первая сознательная улыбка застала Смерть врасплох. Они остановились у ручья, чтобы набрать воды, и малыш, сидевший у него на коленях, вдруг задрал голову и улыбнулся во весь рот. До этого он улыбался редко, чаще морщился, кряхтел или требовал чего-нибудь своим громким плачем, поэтому Смерть поначалу решил, что ребёнок просто снова собирается раскапризничаться. Однако малыш не заплакал. Он радостно забормотал, протянул к нему руки и засмеялся ещё громче. Смерть оглянулся, проверяя, не появилось ли поблизости что-то, способное вызвать такое веселье, но вокруг были лишь деревья, камни да солнечные блики на воде. Когда он снова посмотрел на ребёнка, тот улыбался ему. Именно ему. Смерть осторожно коснулся пальцем пухлой щеки. Малыш немедленно схватил его за руку и принялся радостно дёргать, словно приглашал поиграть. Смерть не знал, что ему полагалось делать в подобных обстоятельствах, поэтому просто позволил маленьким пальцам теребить свои длинные костлявые руки. А потом неожиданно для самого себя тихо произнёс:

— Ну и что ты нашёл во мне, глупыш?

Мальчик, конечно, не ответил. Он только снова улыбнулся, и Смерть поймал себя на том, что улыбается уже не он один — внутри у него шевельнулось что-то непривычное, тёплое и совершенно необъяснимое.

Мальчик рос, а вместе с ним росло и количество неприятностей, которые он умудрялся находить на каждом шагу. Едва научившись ползать, он принимался исследовать всё вокруг: забирался под поваленные стволы, тянул в рот травинки, пытался поймать жуков и с особенным интересом относился к углям, оставшимся после костра. Смерти приходилось следить за ним постоянно. Стоило отвернуться, как малыш уже успевал испачкать лицо землёй, запутаться в собственном одеяле или добраться до чего-нибудь, что совершенно не предназначалось для детских рук. Однажды Смерть всего на несколько минут отошёл к ручью, чтобы наполнить бурдюк, а вернувшись, обнаружил, что ребёнок добрался до его сумки и вытащил оттуда половину припасов. Сухари валялись в траве, мешочек с ягодами был опрокинут, а сам виновник сидел посреди этого великолепия и с увлечением размазывал по щекам какую-то липкую красную массу. Увидев Смерть, он радостно протянул к нему испачканные руки. Тот посмотрел на сумку, потом на ребёнка и медленно закрыл глаза. За долгие века он повидал множество бедствий, но ни одно из них не требовало столько тряпок, воды и терпения. И всё же он опустился рядом, вытер малышу лицо и собрал уцелевшие припасы. Когда работа была закончена, ребёнок довольно похлопал его по щеке, словно хвалил за хорошее поведение. Смерть только вздохнул. Кажется, именно тогда он впервые понял, что путешествовать с ребёнком — занятие куда более утомительное, чем сопровождать в последний путь целые армии.

Первые попытки ходить оказались не менее хлопотными. Мальчик цеплялся за его одежду, за корни деревьев и за всё, что могло послужить опорой, после чего торжественно отпускал руки и тут же падал на мягкую лесную подстилку. Поначалу Смерть не видел в этом особой проблемы. Упал — значит, поднимется. Однако малыш придерживался иного мнения и каждый раз поднимал такой плач, будто случилась непоправимая трагедия. Смерть уже научился определять, когда ему действительно больно, а когда он просто недоволен происходящим, но это знание не особенно помогало. В один из дней ребёнок попытался пройти от поваленного дерева до его колен, споткнулся о собственную ногу и шлёпнулся прямо в грязь. Наступила короткая тишина. Мальчик удивлённо посмотрел на свои ладони, затем на испачканные колени, а после возмущённо заревел. Смерть поднял его, осмотрел с головы до ног и убедился, что серьёзно тот не пострадал.

— Цел, — сообщил он. — Значит, нечего шуметь.

Малыш продолжал плакать, уткнувшись ему в грудь. Смерть постоял ещё немного, а потом всё-таки погладил его по спине. Рёв постепенно стих. Через несколько минут мальчик уже вырывался из рук, намереваясь повторить попытку. Смерть поставил его на землю и протянул ладонь. На этот раз малыш ухватился за неё и сделал несколько осторожных шагов, то и дело поглядывая вверх, чтобы проверить, следит ли за ним его спутник.

А потом он пошёл сам. Без предупреждения, без долгих приготовлений и даже без привычного падения в конце. Мальчик отпустил руку Смерти, покачнулся и направился к нему, широко расставив руки. Каждый шаг давался ему с трудом, но он упрямо двигался вперёд, пока не добрался до цели и не вцепился в тёмную одежду. На лице ребёнка сияло такое торжество, словно он только что победил самого сильного противника на свете. Он что-то радостно забормотал, поднял руки и потребовал, чтобы его взяли. Смерть наклонился и подхватил его. Мальчик немедленно обхватил его за шею, прижался всем телом и звонко засмеялся.

— Вот как, — пробормотал Смерть. — Сам дошёл, а дальше опять на руках?

Малыш ответил новым приступом смеха, совершенно не собираясь отказываться от своих требований. Смерть покачал головой, но опускать его не стал. Он стоял посреди лесной поляны, слушал детский смех и смотрел, как солнечные пятна перебегают по траве. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда спешить. Дорога могла подождать.

Разговаривать мальчик учился так же настойчиво, как ходить. Сначала это были бессвязные звуки, потом появились отдельные слоги, которые он повторял с таким усердием, что порой доводил Смерть до настоящего отчаяния. Особенно ему нравилось подражать звукам леса. Он гудел, как шмель, шипел, как змея, и однажды так убедительно изобразил уханье совы, что Смерть среди ночи поднялся проверить, не забрело ли к их ночлегу какое-нибудь животное. Обнаружив мальчика, который сидел у костра и самозабвенно ухал в темноту, он долго смотрел на него, пытаясь решить, стоит ли вообще что-нибудь говорить. Мальчик заметил его, расплылся в улыбке и повторил своё уханье.

— Нет, — твёрдо сказал Смерть. Ребёнок тут же добавил ещё несколько звуков. — Я сказал нет.

В ответ раздалось такое возмущённое кряхтение, что Смерть невольно отвернулся, скрывая непонятную гримасу, появившуюся у него на лице. Вскоре он всё же начал учить мальчика простым словам. Показывал на воду и повторял её название, протягивал кусочек хлеба, называл его, указывал на деревья, небо и огонь. Мальчик схватывал новое быстро, хотя иногда нарочно произносил слова неправильно, чтобы посмотреть на реакцию своего учителя. Смерть прекрасно это понимал, но предпочитал делать вид, будто не замечает. Так у них появились первые настоящие разговоры, пусть поначалу большая часть из них состояла из повторений, вопросов без ответа и недовольного детского лепета.

Смерть отчетливо помнил первое слово, которое мальчик произнёс у костра. Смерть ненадолго отошёл к ручью, оставив малыша на расстеленном плаще, и вскоре услышал за спиной недовольное кряхтение, быстро перешедшее в плач. Он вернулся, ожидая увидеть привычную картину: раскиданные вещи, перевёрнутую миску и ребёнка, который снова чем-то недоволен. Но стоило ему приблизиться, как мальчик замолчал, потянулся к нему обеими руками и забормотал что-то, настойчиво повторяя один и тот же звук.

— Па-па-па-па-па….

Смерть остановился и посмотрел на него. Мальчик смотрел в ответ, сердито сопел и продолжал тянуться к нему, явно возмущённый тем, что его до сих пор не взяли на руки. Смерть присел рядом, и маленькие пальцы тут же вцепились в его одежду.

— Это ты мне? — спросил он, хотя прекрасно понимал, что ответа не получит.

— Папа! — Мальчик повторил своё слово и радостно заулыбался, когда Смерть наконец поднял его. Тот некоторое время молча разглядывал маленькое лицо, пытаясь понять, откуда ребёнок взял это странное обращение. Возможно, когда-то он слышал его от людей, которых Смерть не успел убить, а возможно, просто случайно сложил знакомые звуки. Как бы то ни было, поправлять его Смерть не стал. Он лишь устроил малыша поудобнее на руках и вернулся к костру, где догорали последние угли.

Мальчик довольно прижался к нему и вскоре уснул, а Смерть ещё долго сидел неподвижно, поглядывая на крошечное лицо.

С тех пор путешествия стали для них общим занятием, а лес постепенно превратился в огромный мир, который мальчик стремился изучить целиком. Смерть показывал ему съедобные ягоды и грибы, учил распознавать следы животных, объяснял, почему нельзя пить из стоячих луж и подходить к диким животным. Мальчик слушал внимательно, кивал с самым серьёзным видом, а через несколько минут непременно находил повод нарушить хотя бы одно из наставлений. Он мог увлечься яркой бабочкой и отстать, забраться на скользкий камень ради красивого пера или принести Смерти неизвестную ягоду со словами, что она очень похожа на ту, которую они ели вчера. Последнее особенно раздражало Смерть.

— Похожесть не означает, что её можно есть, — объяснял он, отбирая находку.

— А ты пробовал? — интересовался мальчик.

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

На подобные вопросы у Смерти обычно находился ответ, но иногда он обнаруживал, что ребёнок загнал его в тупик. В такие моменты приходилось признаваться, что он чего-то не знает, а это оказалось на удивление неприятным опытом. Мальчик же совершенно не смущался его незнания и с готовностью предлагал собственные объяснения, зачастую настолько нелепые, что Смерть предпочитал молча идти дальше. Однако вечером, у костра, он всё-таки возвращался к некоторым вопросам, если находил на них ответы. Ему не хотелось, чтобы мальчик думал, будто его любопытство никому не интересно.

Обниматься мальчик тоже любил. Поначалу он тянулся к Смерти лишь тогда, когда падал, мёрз или хотел спать, но постепенно прикосновения стали привычными. Он мог взобраться к нему на колени во время привала, обхватить руками его предплечье, пока тот готовил еду, или прижаться к боку, когда они сидели у огня. Смерть относился к этому с прежней настороженностью, хотя уже не пытался каждый раз выяснить причину. Но однажды мальчик обнял его просто так.

Смерть вернулся поздно, уставший после долгого пути, и обнаружил, что ребёнок не спит. Завидев его, тот вскочил, подбежал и обхватил руками его ноги.

— Ты долго шёл! — сердито заявил мальчик.

— Я был занят.

— А я ждал.

— Тебе следовало спать.

— А тебе следовало вернуться раньше.

Смерть посмотрел на него сверху вниз. В другое время он счёл бы подобную дерзость поводом для серьёзного разговора, но мальчик уже сердился совсем не так, как сердятся из-за голода или усталости. Он был обижен. Не на весь мир, не на погоду и не на собственные неудачи, а именно на Смерть, который ушёл и не вернулся тогда, когда его ждали. Это оказалось неожиданно сложным. Смерть не умел утешать обиженных детей и не понимал, почему простого объяснения недостаточно. Поэтому он просто наклонился, поднял мальчика на руки и позволил ему спрятать лицо у себя на плече.

Через минуту сердитые пальцы уже крепко обнимали его за шею.

— В следующий раз предупреди, если задержишься, — пробормотал ребёнок.

Смерть не обещал. Но в следующий раз действительно постарался вернуться раньше.

Годы шли. Мальчик вытягивался, становился сильнее и всё увереннее чувствовал себя среди деревьев. Он научился разводить костёр, собирать хворост, готовить простую пищу и определять погоду по облакам. Теперь уже не Смерть один следил за их вещами: мальчик сам проверял запасы, наполнял бурдюки водой и напоминал, если они забывали что-нибудь у места привала. Правда, порядок в его понимании оставался весьма своеобразным. Нож мог оказаться под плащом, сухари — в кармане, а найденные по дороге камешки и перья неизменно занимали самое удобное место в сумке. Смерть неоднократно пытался объяснить, что тащить с собой каждый понравившийся предмет совершенно необязательно, но мальчик смотрел на него так, словно тот предлагал выбросить половину мира. В конце концов Смерть перестал спорить. Он лишь незаметно выкладывал особенно тяжёлые находки, когда мальчик отвлекался. Тот, конечно, всё равно замечал пропажу, возвращался, находил свои сокровища и с торжествующим видом забирал их обратно. После нескольких таких случаев Смерть смирился. Если уж ему суждено было странствовать с ребёнком, то, по всей видимости, вместе с ним придётся перевозить и коллекцию совершенно бесполезных вещей.

Мальчик рос весёлым, любопытным и удивительно разговорчивым. Он мог целый день рассказывать о том, что увидел в лесу, спорить о том, какое животное самое красивое, и задавать вопросы, на которые Смерть не всегда хотел отвечать. Иногда он нарочно дразнил своего спутника, копируя его строгую манеру говорить или хмурясь так сильно, что лицо становилось совершенно непохожим на человеческое. Смерть поначалу сердился, но вскоре перестал воспринимать эти выходки как оскорбление. Более того, он начал замечать, что мальчик особенно старается рассмешить его после долгих и утомительных переходов. Сам Смерть смеялся редко, однако однажды всё-таки не удержался, когда ребёнок попытался перепрыгнуть через узкий ручей, зацепился ногой за собственный плащ и сел прямо в воду. Мальчик вынырнул с таким возмущённым видом, будто ручей намеренно устроил ему ловушку, а Смерть, прежде чем помочь ему подняться, позволил себе короткий, непривычный смешок. Ребёнок тут же забыл о мокрой одежде.

— Ты смеёшься! — воскликнул он, указывая на него пальцем.

— Тебе показалось.

— Нет, я слышал!

— Тогда у тебя слишком хорошее воображение.

Мальчик захохотал и принялся доказывать, что прекрасно всё слышал. Смерть продолжил путь, делая вид, что разговор его не интересует, но в тот вечер, когда они устроились у костра, он поймал себя на том, что вспоминает эту сцену и снова чувствует, как уголки губ невольно приподнимаются.

К семи годам мальчик уже не представлял жизни без своего необычного спутника. Он знал, что Смерть порой уходит по ночам, а возвращается лишь под утро, и постепенно начал замечать, что эти походы связаны не с обычными делами. Иногда от одежды Смерти пахло кровью, порой на рукавах оставались тёмные пятна, а однажды мальчик увидел, как тот смывает с рук следы чужой гибели. Он задал вопрос, но Смерть ответил лишь, что ему не следует беспокоиться о вещах, которых он пока не понимает. Такой ответ мальчика не устроил. Он обиделся, замолчал на весь вечер, а наутро ушёл к ручью один, демонстративно отказавшись от завтрака. Смерть нашёл его сидящим на большом плоском камне. Мальчик бросал в воду мелкие камешки и сердито сопел, когда те не отскакивали от поверхности так, как ему хотелось.

— Ты не должен уходить один, — сказал Смерть.

— А ты не должен ничего от меня скрывать.

— Есть вещи, которые тебе знать рано.

— А если я уже достаточно взрослый?

Смерть не ответил. Мальчик бросил очередной камешек, поднялся и прошёл мимо него, даже не взглянув в его сторону. Смерть проводил его взглядом. Он привык, что его слово не оспаривают, но этот ребёнок почему-то считал себя вправе спорить, сердиться и требовать объяснений. И хуже всего было то, что Смерть постепенно привык к этому сам. Он больше не мог просто приказать мальчику замолчать и забыть о разговоре. Ему приходилось слушать, думать и иногда признавать, что ребёнок действительно заслуживает ответа.

К десяти годам мальчик начал замечать то, на что раньше не обращал внимания. Однажды утром, когда они собирались в путь, он долго разглядывал Смерть, а потом спросил, почему тот никогда не меняется. Сам мальчик за последние годы заметно вытянулся, его прежняя детская округлость постепенно исчезала, а руки и ноги становились длиннее. Смерть же оставался прежним — таким же высоким, бледным и неизменно мрачным.

— Потому что я не старею, — ответил он, проверяя ремни на сумке.

— Почему?

— Так устроен мир.

— Это не ответ.

Смерть выпрямился и посмотрел на него. Мальчик смотрел в ответ совершенно серьёзно, явно не собираясь отступать. За первым вопросом последовали другие: сколько ему лет, откуда он пришёл, почему люди боятся его и зачем он иногда уходит туда, откуда возвращается с запахом крови. На некоторые вопросы Смерть ответил, другие оставил без внимания, а на самые неудобные предложил поговорить позже. Мальчик тут же потребовал назвать точный день, когда состоится этот разговор. Смерть не нашёлся, что сказать. В конце концов они отправились в путь, и некоторое время ребёнок молчал, обдумывая услышанное. Затем он вдруг спросил, можно ли считать бессмертие преимуществом, если тебе никогда не удастся состариться вместе с теми, кого любишь. Смерть остановился. Он не ожидал такого вопроса и ещё меньше ожидал, что не сможет сразу на него ответить.

К двенадцати годам мальчик превратился в подростка. Он уже мог самостоятельно пройти большие расстояния, не жаловался на каждый встреченный корень и научился обращаться с ножом не только для того, чтобы нарезать хлеб. Его характер тоже изменился. Он стал упрямее, чаще спорил и всё настойчивее пытался выяснить, что скрывает Смерть. Иногда они ссорились из-за пустяков: из-за слишком долгого привала, из-за запрета уходить к реке одному или из-за очередного ответа, который подросток считал уклончивым. Смерть не всегда понимал, почему простые распоряжения вызывают столько недовольства. В его представлении опасность следовало обходить, незнакомцев — остерегаться, а приказы того, кто лучше знает местность, — выполнять. Мальчик же желал сам решать, куда идти, что изучать и кому доверять. Впрочем, стоило ему найти что-нибудь интересное, как он тут же забывал о недавней ссоре и спешил поделиться находкой. То приносил необычный камень, то показывал следы редкого животного, то рассказывал о птице, которую прежде никогда не видел. Смерть выслушивал его, порой задавал вопросы, а иногда просто позволял говорить, пока тот не выговаривал всё, что накопилось за день. И если подросток однажды обнаруживал, что Смерть уже несколько минут молча смотрит на него, то обычно лишь усмехался и спрашивал:

— Что? Опять собираешься сказать, что я слишком много болтаю?

Смерть не отвечал. Он давно перестал считать детские разговоры пустой тратой времени.

К четырнадцати годам мальчик почти сравнялся с ним, хотя до Смерти ему ещё далеко было в росте и силе. Он больше не просился на руки, когда уставал, и мог сам позаботиться о себе, если приходилось задержаться в лесу или переждать непогоду. Однако некоторые привычки остались неизменными. По вечерам он по-прежнему устраивался рядом с Смертью у костра, рассказывал о своих планах, делился сомнениями и иногда задавал вопросы, на которые не требовал немедленного ответа. Порой, увлёкшись разговором, он прислонялся к его плечу, словно делал это совершенно случайно. Смерть уже не замирал от подобных прикосновений. Он мог продолжать работу, поправлять дрова в костре или слушать рассказ, положив руку подростку на плечо. Иногда, когда мальчик засыпал после долгого перехода, Смерть набрасывал ему на плечи свой плащ, а утром ворчал, если тот возвращал его весь в траве и хвое. Забота стала частью их повседневной жизни, такой же привычной, как поиск воды и устройство ночлега. Смерть уже не размышлял о том, почему следит за тем, чтобы мальчик ел, почему старается выбирать более безопасные тропы и почему каждый раз оборачивается, если перестаёт слышать за спиной знакомые шаги. Он просто делал это.

За почти четырнадцать лет Смерть научился многому. Он научился кормить младенца, различать его плач, терпеливо ждать, пока тот сделает первый шаг, и повторять одно и то же слово столько раз, сколько потребуется. Научился замечать чужую усталость, выслушивать бесконечные вопросы, мириться с дурным настроением и находить общий язык с существом, которое с каждым годом становилось всё самостоятельнее. Он научился беспокоиться, ждать, сердиться из-за долгого отсутствия и испытывать облегчение, когда знакомая фигура наконец появлялась между деревьями. Он не замечал, что давно перестал воспринимать его как очередного смертного, за которым нужно присматривать. Мальчик стал частью его жизни, и мысль о том, что однажды их пути могут разойтись, уже не казалась Смерти простой неизбежностью.

Однажды вечером они устроились у костра после долгого перехода. День выдался дождливым, одежда обоих отсырела, а мальчик весь путь ворчал на распутицу и скользкие корни. Теперь он наконец согрелся, поужинал и, устроившись рядом, принялся рассказывать о том, что собирается сделать на следующий день. Смерть слушал вполуха, проверяя затупившееся лезвие ножа. Постепенно голос подростка стал тише. Он придвинулся ближе, положил голову Смерти на плечо и после недолгого молчания произнёс:

— Я так рад, что ты есть у меня, папа…. Я люблю тебя….

Нож замер в руках Смерти. Он медленно повернул голову, но мальчик уже прикрыл глаза, утомлённый дорогой, и, казалось, не придал своим словам особого значения. Для него это было просто правдой, настолько очевидной, что не требовалось ни объяснений, ни подтверждений. Смерть же долго смотрел на него, пытаясь понять, что именно услышал. Он мог переспросить, любит ли мальчик его. Мог заставить повторить сказанное, потребовать объяснений или пообещать себе, что однажды добьётся ещё большего. Но впервые ему не захотелось ничего требовать. Он лишь осторожно поправил плащ на плечах подростка и остался сидеть рядом, прислушиваясь к потрескиванию дров и тихому шуму ночного леса.

Накануне своего дня рождения мальчик решил, что уже достаточно взрослый, чтобы наконец узнать, чем занимается его отец, когда оставляет его одного в лагере. Прежде Смерть никогда не рассказывал о своих делах, а на все расспросы отвечал уклончиво или вовсе отмалчивался. Чем старше становился ребёнок, тем сильнее его манило это молчание. Ему казалось, что за ним скрывается какая-то удивительная тайна, которую отец по неизвестной причине не желает раскрывать. И теперь, уверенный, что сумеет остаться незамеченным, мальчик задумал проследить за ним.

Дождавшись вечера, он забрался под одеяло и притворился спящим, стараясь даже дыхание сделать ровным и глубоким. Лежать неподвижно оказалось куда труднее, чем он предполагал: стоило поблизости раздаваться шороху, как ему хотелось приоткрыть глаза и проверить, что происходит. Однако мальчик терпеливо ждал, пока наконец не услышал знакомые шаги. Смерть собрал необходимые вещи, задержался у костра, словно о чём-то задумавшись, а затем покинул лагерь. Ребёнок выждал ещё немного, боясь выдать себя преждевременным движением, и только после этого осторожно поднялся. Подхватив обувь, чтобы не шуметь, он выбрался из лагеря и поспешил следом, стараясь держаться на достаточном расстоянии.

Поначалу всё казалось ему настоящим приключением. Мальчик пробирался между деревьями, обходил густые заросли и то и дело выглядывал из-за стволов, проверяя, не потерял ли отца из виду. Ночь была прохладной, под ногами хрустели сухие веточки, а в просветах между кронами мерцали редкие звёзды. Смерть двигался уверенно, словно знал каждый поворот лесной тропы, и ни разу не оглянулся. Ребёнок едва поспевал за ним, порой вынужденный переходить на бег, чтобы не отстать, но упрямо продолжал путь. В его воображении уже складывались самые невероятные предположения о тайных поручениях, загадочных встречах и опасных приключениях, в которых опекун, должно быть, участвовал, пока его не было рядом. Мальчик даже начал гордиться собственной хитростью, совершенно не подозревая, насколько сильно пожалеет о своём любопытстве.

Вскоре впереди показалась деревня. В нескольких домах ещё горел свет, над крышами поднимались тонкие струйки дыма, а где-то вдалеке лениво лаяла собака. После тёмного леса это место казалось удивительно уютным: в окнах мерцали огоньки, за одним из них мелькнула человеческая тень, а из открытого окна доносились приглушённые голоса. Мальчик спрятался в густых кустах на окраине и, раздвинув ветки, принялся наблюдать. Он ожидал увидеть, как отец заговорит с местными жителями, заберёт что-нибудь необходимое или займётся одним из своих загадочных дел, после чего они вместе отправятся обратно в лагерь. Возможно, Смерть даже позволит ему остаться рядом и наконец объяснит, куда уходит по ночам. Эта мысль заставила ребёнка улыбнуться, и он поудобнее устроился среди ветвей, приготовившись ждать.

Однако происходящее оказалось совсем не таким, каким он его представлял.

Смерть вошёл в деревню, и вместе с ним туда пришло нечто страшное, чему мальчик прежде не находил названия. Всё произошло так быстро, что поначалу ребёнок даже не понял, что именно увидел. В одном из домов распахнулась дверь, на улицу выбежал мужчина, следом за ним послышались испуганные голоса. Кто-то закричал, кто-то попытался спрятаться, а вскоре ночную тишину разорвали такие вопли, от которых мальчик невольно вжался в землю. Люди выбегали из домов, метались по узким улицам, звали родных и пытались спастись, но Смерть настигал их прежде, чем они успевали добраться до укрытия. Он двигался среди домов с пугающим спокойствием, не проявляя ни гнева, ни сомнений, словно происходящее было для него такой же обыденной работой, как разведение костра или сбор хвороста. Там, где он проходил, обрывались жизни, а ночной покой сменялся плачем, отчаянными мольбами и предсмертными криками.

Мальчик замер, вцепившись пальцами в ветки. Он не мог отвести взгляда, хотя всем существом желал зажмуриться и обнаружить, что всё это ему приснилось. Ещё недавно происходящее казалось ему тайным приключением, достойным самых удивительных историй, но теперь от прежнего любопытства не осталось и следа. Перед ним был его отец — тот самый, который поправлял на нём одеяло холодными ночами, приносил еду, следил, чтобы он не мёрз, и порой позволял себе едва заметную улыбку в ответ на детские проделки. Тот, чьё присутствие давно стало для него привычным и успокаивающим, рядом с кем даже незнакомые места казались не такими страшными. Но сейчас мальчик не узнавал его. Или, что было гораздо страшнее, впервые увидел таким, какой он есть на самом деле.

Он хотел отвернуться, но взгляд словно приковало к происходящему. В груди нарастало тяжёлое, болезненное чувство, а к горлу подступил комок. Мальчик не понимал, почему отец поступает так с этими людьми, за что они должны умирать и как тот может оставаться настолько спокойным, слыша их крики. Ему хотелось найти какое-нибудь объяснение, убедить себя, что всё это необходимо, что Смерть не причиняет зла без причины, что за происходящим скрывается нечто, чего ребёнок пока не способен понять. Но ни одна из этих мыслей не могла заглушить страх, сковавший его тело. Сколько бы он ни пытался, он не мог совместить знакомый образ отца с человеком, который сейчас без колебаний лишал жизни незнакомцев.

Когда один из жителей упал неподалёку от укрытия, мальчик невольно отшатнулся. Его пятка задела сухую ветку, и та с громким хрустом переломилась под ногой. Звук показался оглушительным на фоне криков, и ребёнок испуганно прижал ладонь ко рту, надеясь, что его не услышали. Он замер, почти не дыша, но было поздно: Смерть уже повернул голову в его сторону.

На мгновение мальчику показалось, что их взгляды встретились. Даже сквозь разделявшее их расстояние и сумрак он почувствовал, что отец заметил его присутствие. В этот миг последние остатки храбрости покинули ребёнка. Он больше не думал о том, что Смерть может рассердиться на него за непослушание, не вспоминал о необходимости оставаться незамеченным. Единственным желанием стало оказаться как можно дальше от деревни, от криков и от того, кого он всю жизнь считал своим отцом.

Мальчик выскочил из кустов и бросился бежать, не разбирая дороги, цепляясь одеждой за ветки и спотыкаясь о корни. Он мчался сквозь темноту, едва различая очертания деревьев, и не останавливался даже тогда, когда лёгкие начинало жечь от напряжения. В голове беспорядочно мелькали увиденные лица, слышались отчаянные крики, а перед глазами вновь и вновь возникал Смерть, невозмутимо проходящий среди обречённых людей. Ребёнок боялся обернуться. Ему казалось, что стоит лишь замедлить шаг, как отец появится прямо за спиной и тогда случится нечто ещё более страшное.

Смерть почувствовал чужое присутствие почти сразу. Он обернулся, уловив стремительное движение на окраине деревни, и заметил небольшую фигуру, уносившуюся прочь между деревьями. Не раздумывая, он пустился следом. Тот, кто видел его работу и теперь пытался скрыться, не должен был уйти. Смерть привык воспринимать бегство как отчаянную попытку отсрочить неизбежное и поначалу не сомневался, что преследует одного из тех, кому удалось ненадолго ускользнуть от его руки. Он двигался быстро, почти бесшумно, уверенно сокращая расстояние между собой и беглецом. Но с каждой секундой что-то казалось ему неправильным. Слишком маленькая фигура, слишком знакомая манера двигаться, слишком отчаянный, почти детский страх, исходивший от беглеца. Смерть всматривался в мелькавший между деревьями силуэт, и постепенно его уверенность сменилась неприятным подозрением. Когда впереди раздался знакомый звук — торопливые, сбивчивые шаги по лесной тропе, — он наконец понял, кого именно настигнет, если продолжит погоню.

Это был его ребёнок.

Осознание пришло внезапно, но Смерть не остановился сразу. Впереди мелькнул знакомый поворот, за которым начиналась тропа к их лагерю, и мальчик, спотыкаясь и едва переводя дыхание, скрылся среди деревьев. Смерть мог бы догнать его за несколько мгновений. Ещё немного усилий — и маленькая фигура оказалась бы в его руках, а все вопросы, которые неизбежно возникнут после увиденного, можно было бы решить прямо сейчас. Однако теперь преследование утратило прежний смысл. Он больше не гнался за случайным свидетелем. Он гнался за тем, кого сам пригрел на груди и кто впервые увидел его настоящую сущность.

Смерть не знал, что сделает, когда догонит его. Остановит, заставит молчать, попытается объяснить то, чего ребёнок пока не способен понять, или окончательно избавится от него? Последняя мысль возникла привычно, почти машинально, но теперь не принесла ожидаемого спокойствия. Впервые за долгое время перед ним оказался выбор, для которого не существовало простого решения. Он мог настигнуть мальчика, но не мог предугадать, что произойдёт после. И потому, когда тропа впереди опустела, Смерть замедлил шаг, а затем остановился.

Он позволил мальцу ускользнуть.

Когда Смерть вернулся в лагерь, ночь уже успела окончательно вступить в свои права. Костёр почти погас, оставив после себя лишь красные угольки, изредка вспыхивавшие под тонким слоем золы. Вокруг стояла тишина, и всё выглядело так же, как до его ухода. На прежнем месте, укрывшись одеялом, лежал мальчик. Он притворялся спящим с таким старанием, словно от этого зависела его жизнь: лицо отвернуто, глаза плотно закрыты, дыхание нарочито ровное. Он даже не пошевелился, когда услышал приближающиеся шаги, хотя всё внутри него сжалось от ужаса. Ребёнок боялся, что любая случайная ошибка выдаст его с головой.

Смерть остановился рядом и некоторое время молча смотрел на него. Он ожидал увидеть пустой лагерь, обнаружить следы поспешного бегства или хотя бы понять, что ребёнок больше не сможет смотреть на него по-прежнему. Но мальчик вернулся и теперь лежал на своём месте, старательно изображая безмятежный сон. Возможно, он надеялся, что отец ничего не заметил.

Смерть не стал его будить и не задал ни одного вопроса. Он лишь присел у затухающего костра, подбросил в угли несколько тонких веток и некоторое время наблюдал, как на их почерневшей поверхности проступают красные искры. Пламя нехотя разгорелось, осветив его лицо тёплым мерцающим светом, но выражение так и осталось непроницаемым. Он не знал, что теперь делать с тем, что произошло этой ночью, и потому предпочёл оставить всё как есть — по крайней мере, до утра.

С первыми лучами солнца лагерь постепенно наполнился привычными звуками пробуждающегося леса. Над травой стелился утренний туман, оседая мелкими каплями на листьях и покрывая влажную землю серебристым блеском. Смерть уже успел развести костёр и теперь готовил завтрак, время от времени помешивая содержимое котелка. От поднимающегося пара тянуло тёплой едой, а потрескивание дров сливалось с птичьими голосами, доносившимися из ближайших деревьев. Всё вокруг выглядело так же, как и в любое другое утро их путешествия, и ничто не выдавало того, что минувшая ночь могла изменить привычный порядок вещей.

Мальчик, однако, не спешил подниматься. Он лежал, натянув одеяло почти до самого носа, и с тревогой прислушивался к каждому движению отца. Всю ночь ему не удавалось толком уснуть, а теперь, когда наступило утро, он совершенно не представлял, как вести себя дальше. Ещё вчера Смерть казался ему самым близким человеком, рядом с которым можно было не бояться ни темноты, ни незнакомых мест, ни опасностей, подстерегающих в пути. Но теперь стоило вспомнить деревню и неподвижные тела на земле, как внутри всё неприятно сжималось. Как смотреть отцу в глаза после увиденного? Как разговаривать с ним, словно ничего не произошло, если мальчик собственными глазами видел, на что тот способен? Он пытался придумать объяснение, которое помогло бы ему снова воспринимать Смерть по-прежнему, но мысли путались, а ни один из возможных ответов не приносил облегчения.

Долго предаваться размышлениям ему не позволили. Смерть, закончив с завтраком, подошёл к лежанке и слегка коснулся его плеча.

— Просыпайся. Еда готова.

Мальчик вздрогнул, едва не выдав себя раньше времени, и поспешно открыл глаза. На мгновение ему захотелось снова натянуть одеяло на голову и притвориться, что он всё ещё спит, но это было бы слишком очевидно. Поэтому он молча сел, стараясь не смотреть отцу в лицо, и принялся расправлять сбившуюся одежду, лишь бы занять руки хоть каким-нибудь делом.

— Умойся и садись завтракать, — спокойно добавил Смерть, после чего вернулся к костру.

Он решил не торопить события. Если мальчик действительно видел то, что происходило в деревне, то разговор всё равно был неизбежен, но начинать его с утра, едва ребёнок открыл глаза, Смерть не считал необходимым. Возможно, стоило дать ему время прийти в себя. Возможно, следовало просто вести себя как обычно и позволить ночному происшествию постепенно забыться. В конце концов, мальчик, как казалось опекуну, был ещё слишком мал, чтобы понимать всё, что увидел, а Смерть не испытывал особого желания объяснять ему собственную природу. Поэтому он решил пока оставить случившееся без внимания, словно ничего не произошло.

Однако, когда ребёнок наконец подошёл к костру, стало очевидно, что сделать вид, будто всё в порядке, будет не так просто.

Мальчик сел напротив, осторожно принял протянутую миску и уставился на еду. Он не жаловался, не задавал вопросов и даже не пытался, как обычно, завести разговор о предстоящем дне. Его плечи были напряжены, взгляд постоянно ускользал в сторону, а каждое движение отца заставляло его едва заметно вздрагивать. Он выглядел так, словно изо всех сил старался не привлекать к себе внимания и мечтал лишь о том, чтобы завтрак закончился как можно скорее.

Смерть некоторое время наблюдал за ним, не вмешиваясь. Поначалу он решил, что мальчик просто не выспался, но вскоре заметил, что тот даже не притронулся к еде. Ребёнок держал ложку в руке, однако лишь бездумно водил ею по поверхности каши, словно совершенно забыл, зачем она ему понадобилась. На лице его застыло странное выражение — нечто среднее между испугом и растерянностью, которое он тщетно пытался скрыть за показным спокойствием.

— Что с тобой? — наконец спросил Смерть.

— Ничего, — слишком быстро ответил мальчик.

Смерть чуть склонил голову, внимательно изучая его лицо. Ложь была настолько очевидной, что даже не требовала дальнейших расспросов. Ребёнок явно хотел избежать разговора, и причина этого нежелания не вызывала у Смерти ни малейших сомнений. Он видел подобную реакцию прежде, когда люди впервые осознавали, что перед ними находится нечто, чему они не способны дать отпор. Только теперь всё было иначе. Перед ним сидел не случайный свидетель, не незнакомец, которого можно было оставить позади, а ребёнок, которого он сам привязал к себе и который до вчерашней ночи смотрел на него с безоговорочным доверием. И вчера он сам всё испортил.

Смерть отложил ложку и некоторое время молчал, подбирая слова. Он не привык объясняться перед другими, тем более перед теми, кто не мог понять всей сути его существования. Но продолжать притворяться, будто ничего не произошло, было бессмысленно. Мальчик уже знал достаточно, чтобы бояться его, и молчание вряд ли могло что-то исправить.

— Ты ведь хочешь меня о чём-то спросить? — произнёс он наконец.

Ребёнок замер. Пальцы крепче сжали ложку, а взгляд метнулся к лицу отца и тут же опустился обратно в миску. Несколько секунд он молчал, словно надеялся, что Смерть сам передумает и позволит ему не отвечать. Но вопрос повис между ними, и мальчик понимал, что от него не удастся так просто избавиться.

Смерть не стал подгонять его, позволяя тишине затянуться между ними. Мальчик сидел, опустив голову, и безучастно водил ложкой по остывающей еде. Он словно забыл и о завтраке, и о том, что ещё недавно с нетерпением ждал наступления нового дня. Теперь ему хотелось лишь одного — чтобы всё произошедшее оказалось дурным сном, который можно забыть, едва проснувшись. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним вновь возникали ночная деревня, испуганные лица людей и знакомая фигура отца, невозмутимо проходившего среди обречённых.

— Ничего… — наконец пробормотал он.

Смерть некоторое время смотрел на него, после чего тихо спросил:

— Это ведь из-за вчерашней ночи, верно? Поэтому ты так отстранённо себя ведёшь?

Мальчик не ответил. Его пальцы крепче сжались на ручке ложки, а взгляд так и остался прикованным к миске. Смерть тяжело вздохнул, понимая, что молчанием ничего не исправить. Ребёнок уже увидел достаточно, чтобы испугаться, и теперь ему предстояло узнать то, что Смерть долгие годы предпочитал держать при себе.

— Почему ты это сделал?.. — едва слышно спросил мальчик. — Ты всегда это делал? Ты… плохой человек?

Последний вопрос прозвучал особенно тихо, почти неразборчиво, но Смерть всё же услышал его. Он опустил взгляд, рассматривая собственные руки, которыми ещё совсем недавно обрывал чужие жизни, и на мгновение замолчал.

— Я и не человек, — ответил он наконец. — И я хочу тебе кое-что рассказать.

Смерть вздохнул и заговорил. Он не пытался оправдаться или смягчить правду, не искал слов, которые могли бы сделать его поступки менее ужасными в глазах ребёнка. Сегодня мальчик вступал в четырнадцатую весну своей жизни, и Смерть решил, что больше не станет скрывать от него прошлое. Он рассказал обо всём: о том, как лишил жизни его родителей, как забрал младенца и унёс с собой, как растил его все эти годы, а затем поведал и о тех, кто был до него. О прежних детях, о судьбах, которые повторялись раз за разом, и о том, чем заканчивалась каждая из этих историй. Слова ложились между ними тяжёлым грузом, и с каждым новым признанием лицо мальчика становилось всё бледнее.

Он слушал, не перебивая, лишь изредка поднимал глаза на Смерть, словно пытался отыскать в его лице хоть что-то, что позволило бы усомниться в услышанном. Но отец говорил спокойно, не отводя взгляда и не прячась за полуправдой. И именно это пугало сильнее всего. Мальчик предпочёл бы услышать, что всё случившееся было ошибкой, что у Смерти имелась причина, которую он пока не способен понять, что его родители погибли иначе. Но ничего подобного не прозвучало. Человек, которого он любил и которому доверял, сам признался в том, что отнял у него семью, а затем сделал его частью истории, о которой ребёнок прежде даже не подозревал.

Когда рассказ закончился, Смерть замолчал. Ветер шевелил траву у костра, догорали последние угли, а утро продолжало жить своей обычной жизнью, словно ничто не изменилось. Лишь между ними пролегла невидимая черта, которую нельзя было переступить одним движением или забыть по чьему-то желанию.

— И вот, ты достиг того возраста, когда узнал обо всём, — произнёс Смерть, чуть помедлив. — И теперь ты… ненавидишь меня, так?

Мальчик не ответил.

Он не знал, что чувствует. Слова отца всё ещё звучали в голове, смешиваясь с воспоминаниями о прожитых вместе годах. Перед ним словно существовали два разных человека: один укрывал его одеялом по ночам, делился едой, терпеливо ждал, пока он научится справляться с трудностями, и позволял ему смеяться над самыми обыкновенными вещами. Другой убил его родителей, забрал его у прежней жизни и теперь рассказывал о чужих смертях с пугающим спокойствием. Мальчик не мог понять, как эти двое могли быть одним и тем же существом, и не знал, какое из чувств должно оказаться сильнее — любовь, которую он испытывал к отцу, или ужас перед тем, кем тот оказался.

Он молчал, пытаясь переварить услышанное. Не так он представлял себе свой четырнадцатый день рождения. Ещё вчера ему казалось, что впереди его ждёт очередное приключение, а сегодня привычный мир рассыпался на части, оставив после себя слишком много вопросов и ни одного ответа, который мог бы принести облегчение.

— Прости… — тихо произнёс он.

Дальше они сидели молча. Мальчик так и не притронулся к завтраку, а Смерть не стал настаивать. Когда пришло время собираться, они молча свернули лагерь, погасили костёр и отправились в путь. Привычная дорога тянулась между деревьями, солнечный свет ложился на землю золотистыми пятнами, а вокруг постепенно просыпался лес. Но теперь мальчик держался чуть поодаль, не пытаясь заговорить с отцом и всякий раз отводя взгляд, когда тот случайно оборачивался. Смерть не пытался его остановить. Он лишь следил за тем, чтобы ребёнок не отстал, и продолжал идти вперёд, хотя с каждым шагом всё яснее понимал: прежними они уже не станут.

К полудню дорога вывела их к высокому утёсу, на склоне которого росло раскидистое персиковое дерево. Оно стояло в полном цвету, укрытое нежно-розовыми лепестками, которые ветер срывал с ветвей и разносил по траве. Тонкий аромат цветов смешивался с запахом прогретой земли, а внизу, далеко под обрывом, серебрилась извилистая река. Мальчик любил такие места. Раньше он непременно остановился бы, чтобы рассмотреть цветы, собрать упавшие лепестки или просто полежать в тени, слушая шелест листвы. Но теперь он прошёл мимо, даже не подняв головы.

Смерть остановился.

Он посмотрел на дерево, затем на мальчика, который продолжал идти вперёд, словно не заметил ни его остановки, ни красоты окружавшего их места. Несколько мгновений Смерть колебался, после чего всё же позвал:

— Сынок…

Мальчик обернулся, но, встретившись с ним взглядом, тотчас отвернулся в сторону. Этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы Смерть понял: ребёнок больше не может смотреть на него так, как раньше. Значит пришло время….

— Мне кажется, пора отпустить тебя и позволить идти своей дорогой, — произнёс он.

Мальчик замер, не понимая, правильно ли расслышал. Смерть же продолжил, стараясь говорить ровно, хотя каждое слово давалось ему труднее, чем он рассчитывал:

— Я всегда иду вслед за солнцем. Ты отправишься в обратном направлении, и за всю свою жизнь не успеешь встретиться со мной снова. Люди столько не живут… — Он ненадолго замолчал, глядя на розовые лепестки, кружившие в воздухе. — Я желаю тебе счастья. Иди же.

Ребёнок остался стоять на месте. Он смотрел на Смерть с растерянностью, словно не мог понять, почему тот вдруг решил отпустить его, и боялся сделать первый шаг. Ещё утром мальчик не знал, как теперь разговаривать с отцом, как выдержать его взгляд и как продолжать жить рядом с тем, кого он теперь боялся. Но он не думал, что всё закончится так. Не представлял, что однажды ему придётся просто развернуться и уйти, оставив позади единственного близкого человека, которого знал почти всю свою жизнь.

— Иди, — повторил Смерть, и на этот раз в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Я не стану даровать тебе судьбу твоих предшественников.

Он не хотел, чтобы мальчик повторил участь тех, кто был до него. Не хотел снова видеть, как привязанность превращается в страх, а страх — в неизбежный конец. Возможно, отпустить ребёнка было единственным правильным поступком, который он ещё мог совершить для него.

Мальчик опустил голову. Некоторое время он стоял неподвижно, сжимая пальцы и собираясь с силами, словно ему предстояло сделать шаг в пропасть. Затем медленно развернулся и пошёл в обратном направлении.

Он не оглянулся.

Смерть остался под персиковым деревом, наблюдая, как маленькая фигура удаляется по тропе. Ветер трепал его волосы, срывал лепестки с ветвей и кружил их вокруг ног. Он смотрел вслед сыну, пока тот не превратился в едва различимую точку, а затем окончательно не исчез за поворотом. Лишь тогда Смерть отвернулся и подошёл к краю утёса.

Он остановился у самого обрыва, глядя на раскинувшиеся вдали земли. Ветер обдувал его лицо, холодил кожу и уносил прочь лепестки, падавшие с дерева. В груди поселилось непривычное чувство, которому он не мог подобрать названия. Было облегчение оттого, что любимое дитя наконец получило возможность жить собственной жизнью, и вместе с тем — тяжёлая, почти физическая боль от мысли, что больше он не увидит, как мальчик растёт, не услышит его смеха и не почувствует маленькую ладонь, доверчиво вложенную в его руку.

Смерть не привык терять. Он был тем, кто провожал других в последний путь, кто обрывал чужие истории и оставался стоять там, где для остальных всё заканчивалось. Но теперь он сам отпустил того, кого не хотел терять, и не знал, что делать с пустотой, оставшейся после этого решения.

Он закрыл глаза, позволяя ветру коснуться лица, и впервые за четырнадцать почувствовал себя по-настоящему одиноким.

Внезапно кто-то обхватил его со спины, крепко прижавшись к нему всем телом. Смерть замер, не сразу поверив собственным ощущениям. Родные руки сомкнулись вокруг его талии, знакомое тепло коснулось спины, а затем у самого уха прозвучал тихий, чуть дрогнувший голос:

— Я люблю тебя, папа…

Смерть медленно открыл глаза. Он не смог ни пошевелиться, ни ответить. Он лишь стоял, боясь нарушить это мгновение, пока за спиной его крепко обнимал тот, кого он уже считал потерянным.

Шла четырнадцатая весна….