Чешуя

Глава 1

Пролог

Дождь в Нижнем Пределе не прекращается — он просто делает вид, что уходит, а через час возвращается, как совесть, которую не звали. В тот вторник он шёл третьи сутки подряд. Канализация не справлялась. На перекрёстке Мясницкой и Трубного тухлая вода стояла по щиколотку, и в ней плавали окурки. В такие ночи даже полиция не выезжала на вызовы. В такие ночи работали только мы.

Нас было двое. Я и Шейн.

Шейн сказал — есть наводка. Доктор Вебер, учёный, живёт в особняке за промзоной, в доме, который местные называют Колыбелью. Никто не знал почему. Говорили разное: одни — что он там детей лечит, другие — что ставит опыты над бродягами, третьи — что он работает на военных. Последнее звучало как музыка, потому что военные в Нижнем Пределе платили золотом, а золото пахло не так, как кредиты. Оно пахло свободой. Шейн узнал, что по вторникам и четвергам дом пустует — доктор читает лекции в Институте. Мы взяли монтировку, фонарик, обмотки на обувь и пошли.

Сигналку на воротах я перекусил плоскогубцами. Входную дверь Шейн отжал отмычкой. Внутри пахло не пылью и плесенью, как в обычных старых домах. Пахло химией. Спиртом и чем-то сладким — так пахнет в моргах, если долго не проветривать.

Кабинет нашёлся на втором этаже. Письменный стол, мониторы, стопки распечаток. На стене — фотография. Мужчина с сухим лицом и девочка лет пяти в цветочном сарафане, на коленях у него. На уголке выцарапано синими чернилами: «Элис».

Денег в кабинете не было. Не было сейфа. Шейн начал крушить мебель — сначала молча, потом с матом. Колбы летели на пол. Я спустился в подвал проверить подсобку.

В подвале пахло иначе. Хуже.

Сорок квадратных метров, бетонный пол с дренажными желобами. Вдоль стен — штативы с капельницами, холодильник с ампулами. Посередине — операционный стол с кожаными ремнями. Кожа была стёрта до белёсых проплешин. В углу, в металлической клетке размером с собачью конуру, сидела девочка. Сначала я увидел только глаза — светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком. Потом разглядел остальное.

Левая рука отсутствовала выше локтя. Левая нога — тоже, обрубок прикрыт лабораторным халатом. Уцелевшая кожа тускло блестела зеленовато-серым — чешуя. От копчика тянулся толстый сегментированный хвост.

— Шейн, — позвал я. Голос у меня был чужой.

Он спустился. Встал рядом. Молчал.

— Твою мать, — сказал он наконец. — Это дочка, что ли?

Девочка смотрела на нас и не произносила ни звука.

Шейн присел перед клеткой. Лицо у него изменилось — не страх, а то особое любопытство, с которым он в детстве разглядывал раздавленных жаб. Смесь отвращения и азарта.

— Эй, — позвал он. Стукнул монтировкой по прутьям. — Ты говорить умеешь?

Молчание.

— Может, глухая? — Он сбил замок и распахнул дверцу. — Ща проверим.

— Шейн, не надо.

— Да погоди ты.

Он протянул руку и ухватил её за плечо. Рывком выдернул из клетки. Она упала на бетон, халат задрался, открывая длинный шрам от грудины до паха, стянутый хирургическими скобами. Шейн нагнулся над ней, всё ещё с любопытством.

Тогда она изогнулась так, как не гнутся люди, и вцепилась ему в запястье зубами.

Не укусила. Вгрызлась.

Зубы у неё были в два ряда, мелкие и острые, как у рыбы. Они пробили кожу, мышцы, хряпнули кость. Шейн заорал на одной ноте и начал бить её монтировкой — по голове, по спине. Она не разжимала челюстей. Тогда он ударил её коленом в живот и отшвырнул обратно в клетку.

Она ударилась головой о прутья. На виске вспухла рана, кровь потекла по щеке, смешиваясь с грязью. Но через секунду чешуя на голове пошла волной, стягивая края раны, и кровь остановилась.

Я стоял на месте. Шейн баюкал руку, матерился, кровь текла сквозь пальцы на бетон. Девочка смотрела на меня из глубины клетки. Рот в крови, глаза — две узкие щёлочки. Вертикальные зрачки дрожали.

— Пошли, — сказал я.

— Что?!

— Пошли отсюда. Здесь брать нечего.

— Ты охуел? Она мне руку прокусила до кости!

— Ты сам к ней полез. — Я развернулся и пошёл к лестнице. — Захочешь добить — догоняй. Я тебе не помощник.

Шейн выматерился мне в спину, но пошёл следом. Я поднимался по ступеням и слышал, как сзади хвост скребёт по бетону — она выбиралась из клетки сама. Я не обернулся. Наверху хлопнула дверь. Дождь лил. Шейн зажимал руку тряпкой и говорил, что я труп. Я молчал. Думал о том, что она не закричала, когда её били.

Я не вернулся. Не помог ей выбраться. Не выпустил из клетки. Я просто пошёл домой и лёг спать.

Остальное знаю с чужих слов. Слухи в Нижнем Пределе не врут — они просто приукрашивают. Но эта история, кажется, правдива.

---

Через два дня доктор Эрвин Вебер объявил награду. Полмиллиона кредитов. В новостях он стоял в светлой рубашке, говорил тихим, хорошо поставленным голосом: «Моя дочь тяжело больна. У неё редкое генетическое расстройство. Она опасна для себя и окружающих. Ей нужна помощь». Камера брала крупный план: морщины в уголках глаз, белый платок в кармане.

Город принял награду к сведению.

Охотники за головами взялись за дело. Первым исчез Лысый Хэнк — барыга из Нижних ярусов, хваставшийся в баре, что видел девчонку у мусоросжигателя. Его нашли в коллекторе с перерезанным горлом. Второго — мелкого сутенёра Гвоздя — выловили из реки. Прежде чем утопить, ему сломали пальцы на обеих руках.

Говорили, что заказ взял Рэт.

Рэт не конкурировал. Он просто приходил на территорию, и те, кто работал по цели до него, либо уходили сами, либо переставали существовать. Он никогда не угрожал. Он просто смотрел, и этого хватало.

Я видел его однажды. В баре «У Грэга», года три назад. Сидел в углу, пил дешёвое виски, чистил ногти лезвием опасной бритвы. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, собачьи. Глаза человека, переставшего делить мир на добро и зло и перешедшего на более простую систему координат: цель — не цель.

Когда он брал заказ, он всегда говорил одну и ту же фразу. Она стала его именем.

«Я беру только тех, за кого хорошо платят».

За Элис Вебер платили хорошо.

Вот что я слышал дальше.

---

Девочка

Она прожила на свободе четверо суток.

Первую ночь провела в заброшенной насосной станции за промзоной. В ту ночь она поняла три вещи.

Первое: боль отступает, если не мешать телу делать то, чему его научили одиннадцать лет ада. Ушибы на рёбрах рассосались за два часа. Ссадины на культе затянулись чешуёй.

Второе: холод — это не боль. К холоду можно привыкнуть, как привыкают к темноте.

Третье: свобода пахнет. В подвале пахло аммиаком и её собственной кровью. Здесь пахло дождём, дешёвым табаком, жареным луком, гниющими отбросами, мокрой собачьей шерстью. Тысячи запахов наслаивались, сталкивались, растекались по ярусам города, и она училась разбирать их, как слепой учится читать по Брайлю.

На второй день она попыталась выйти к людям и чуть не умерла от страха. Уличный шум обрушился на неё, как лавина: крики торговцев, гудки машин, лай собак, чей-то смех. Она вжалась в стену, прикрыла голову единственной рукой и простояла так полчаса, прежде чем смогла сделать шаг. Каждый прохожий казался отцом с зажимом. Каждая тень — дверью в подвал. К вечеру она кое-как научилась отличать опасное от неопасного, но всё равно вздрагивала от каждого окрика.

Она нашла дождевик в мусорном баке у вокзала — старый, вонючий, с капюшоном. Закуталась в него. Хвост спрятала под полой. Так она стала почти незаметной.

Голод она почувствовала на третьи сутки. Настоящий голод шёл изнутри, от костей. Она съела выброшенный кем-то кусок пиццы, и через час её вывернуло на тротуар. Организм отвык от твёрдой пищи. Одиннадцать лет она получала питательные растворы через капельницу и забыла, что еду нужно жевать.

Ночью она забралась под эстакаду. Прижалась спиной к бетонной опоре. Чешуя зашуршала по камню.

Она думала об отце.

Когда ей было пять, он сажал её на колени и читал вслух учебник по молекулярной биологии. Она не понимала слов, но ей нравился его голос. Потом начались инъекции. Инъекции стали операциями. Операции стали рутиной. В десять лет она уже не помнила, как выглядит небо. В двенадцать перестала плакать. В четырнадцать перестала бояться боли. К пятнадцати поняла: боль — это просто информация. Тело говорит мозгу: здесь повреждение. Регенерируй.

Отец сделал её совершенной — и за это совершенство держал в клетке.

На четвёртый день она впервые услышала о Рэте.

Двое бродяг разговаривали под мостом, думая, что она спит. Один сказал: «Рэт её пасёт. След взял». Второй спросил: «А чего не берёт?» Первый сплюнул и ответил: «Рэт никогда не берёт сразу. Он любит смотреть».

Она вжалась в бетон. Хвост обвился вокруг щиколотки.

Через несколько часов она крала хлеб с заднего двора пекарни и увидела его. Он стоял на другой стороне улицы, под козырьком киоска, и курил. Старое серое пальто, сутулые плечи, впалые щёки. Собачьи глаза смотрели прямо на неё.

Она знала, как смотрят охотники. В Нижнем Пределе они оценивали всех одинаково — вес, дистанция, уязвимые точки. Рэт смотрел иначе. Так отец смотрел перед операцией: не на добычу — на объект.

Она побежала. Он не двинулся с места.

Элис бежала, пока не рухнула у ржавого забора. Сердце колотилось. Чешуя дрожала. И тогда она поняла: Рэт не берёт её, потому что не охотится. Он её изучает.

Где-то в городе отец сидел в кабинете, просматривал сводки и ждал звонка. А где-то ближе Рэт затаптывал окурок в грязь и сворачивал за угол.

---

Охотник

Рэт помнил вкус каждой собаки, которую съел в детстве.

Их было пять. Первую — старую овчарку — он отравил крысиным ядом и тащил на спине два квартала до подвала, где жил. Ему было девять. Мясо оказалось жёстким и сладковатым. Вторую — бродячего пса с перебитой лапой — забил камнем. Третью и четвёртую не запомнил — они слились в один долгий голодный год.

Пятую он не съел.

Это была молодая сука, тощая, с рыжими подпалинами. Он поймал её в коллекторе, связал лапы, но не смог ударить. Развязал. Она не убежала. Пошла за ним. Он прятал её в подвале, кормил объедками с помоек, спал с ней в обнимку, уткнувшись лицом в рыжую шерсть. Ей первой он дал имя — Ржавая.

Однажды её нашёл городской живодёр. Она зарычала. Её забили арматурой при нём. Он стоял и смотрел. Ему было двенадцать. После этого он больше не давал имён. После этого он решил: никаких привязанностей. Только контракты. Только деньги. Только «я беру тех, за кого хорошо платят».

С тех пор прошло почти сорок лет, и принцип работал безупречно.

В тот вечер он доедал ужин в «У Грэга», когда в бар вошёл доктор Эрвин Вебер.

Рэт узнал его по запаху — лабораторный спирт, антисептик и что-то сладкое, гнилостное, как от раны под повязкой, которую слишком долго не меняли.

Доктор сел напротив. Руки холёные, с чистыми ногтями. Руки человека, никогда не касавшегося ничего грубее хирургического инструмента.

— Вы Рэт, — сказал он.

— Я беру только тех, за кого хорошо платят.

— Я знаю. — Доктор достал конверт. Бумага плотная, кремовая, с водяными знаками. — Здесь половина суммы. Полмиллиона. Вторую половину — когда доставите объект.

— Объект, — повторил Рэт, не поднимая глаз от тарелки. — Не дочь.

Доктор помолчал. Желваки на скулах обозначились резче.

— Моя дочь тяжело больна. Я хочу вернуть её домой для продолжения лечения.

Рэт прожевал, проглотил и поднял глаза. Собачьи глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели прямо и ничего не выражали.

— Вы врёте. Это не моё дело. Деньги оставьте.

Доктор не дрогнул. Положил конверт на край стола.

— Левая рука ампутирована выше локтя. Левая нога отсутствует. Чешуя серо-зелёного оттенка. Хвост. Передвигается на трёх точках опоры. След ведёт от моего дома к востоку. Этого достаточно?

— Более чем.

Доктор ушёл. Рэт доел мясо, допил виски и пересчитал деньги. От купюр пахло антисептиком. Он аккуратно сложил их в карман и вышел под дождь.

---

След он взял через час. Мальчишка-попрошайка у вокзала видел девчонку в большом дождевике, крадущуюся вдоль стены. Старьёвщик с восточных ярусов видел, как кто-то с хвостом рылся в его баке в три часа ночи. К утру Рэт знал маршрут.

На вторые сутки он нашёл её лёжку под эстакадой. На бетонной опоре остались следы чешуи. Пахло старой кровью, разбавленной дождевой водой.

Она появилась на рассвете третьего дня. Маленькая фигура в бесформенном дождевике, припадающая на левый бок. У мусорного бака остановилась, огляделась и запустила единственную руку в отбросы. Достала огрызок яблока и начала есть.

У Рэта свело челюсть. Эмоция была забытой, и он не сразу её узнал. Это была не жалость. Жалость он перестал испытывать после Ржавой. Это было узнавание.

Девочка ела так, как он ел когда-то. Давилась, оглядываясь. Не верила, что это надолго.

Он вышел на свет. Она замерла с яблоком во рту. Капюшон сполз — лицо осунувшееся, волосы спутанные, глаза светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком.

Они смотрели друг на друга минуту. Потом она побежала. Рэт стоял и курил, не двигаясь.

В тот вечер он сидел на краю коллектора, свесив ноги в темноту. Где-то внизу пряталась она. Он слышал её дыхание — частое, неровное.

— Элис, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты слышишь.

Тишина.

— Твой отец заплатил мне полмиллиона. За такие деньги я доставляю заказ в течение трёх дней. Но сегодня уже третий день, а я её не взял. Хочешь знать почему?

Он щёлкнул зажигалкой.

— Потому что твой отец врёт. Про болезнь, про лечение, про всё. Я хочу знать правду. Когда узнаю — решу, что с тобой делать.

Снизу донёсся тихий, хриплый голос:

— А если правда тебе не понравится?

Рэт усмехнулся.

— Мне никогда не нравится правда. Но я предпочитаю знать, за что убиваю.

Он поднялся и ушёл в дождь.

---

Образец

На рассвете следующего дня она вышла сама. Голод и холод выталкивают даже самую осторожную добычу. Рэт сидел на ящике у входа в коллектор и ждал с четырёх часов. Когда она появилась — согнутая, в мокрой рубахе, — он сказал:

— Стой. Разговор есть.

Она замерла. Хвост метнулся влево. В прозрачных глазах дрогнуло что-то новое. Надежда. Глупая.

— Я подумал, — сказал Рэт. — Полмиллиона — хорошие деньги. Но доктор заплатил их за поиск. А сколько он заплатит, чтобы я тебя не убил? Или не отдал журналистам? Или военным?

Надежда погасла.

Она попятилась, но хвост запутался в мусоре, и она потеряла равновесие. Этой секунды хватило. Рэт перехватил её запястье, вывернул за спину.

— Не бейся. Будет больнее.

— Ты обещал, — прохрипела она.

— Я ничего тебе не обещал. Я сказал, что хочу знать правду. Теперь я её знаю. Правда стоит дороже, чем ты думаешь.

---

Он отвёл её в заброшенную бойню на восточной окраине — место, о котором знали только свои. Кирпичная коробка с выбитыми окнами, ржавые крюки под потолком. В подсобке, бывшей холодильной камере, он пропустил цепь через хвост и пристегнул карабином к чугунной батарее.

— Больно?

— После зажимов на подвздошной артерии — терпимо.

Он кивнул и вышел.

Доктору он позвонил в тот же вечер. С телефона-автомата, под шум дождя.

— Доктор Вебер. Это Рэт.

— Вы нашли?

— Нашёл. Доставка будет стоить дополнительно.

Молчание. Потом спокойный голос:

— Мы договаривались о сумме.

— Мы договаривались о поиске. Доставка — отдельная услуга. Ещё полмиллиона. Или я продаю её «ФармГену». У них программа по биологическому оружию. Живой образец с такими показателями — они мне виллу купят.

В трубке тихо дышали.

— Вы блефуете.

— Я никогда не блефую. Это невыгодно.

Долгая пауза. На заднем плане что-то гудело — холодильник с ампулами.

— Хорошо. Ещё пятьсот тысяч. Живую.

— Живую — да. Завтра в полночь. Южный въезд в промзону.

---

Вернулся в бойню он затемно. Принёс хлеб, воду и пачку бинтов.

— Ешь. Завтра тяжёлый день.

— Ты сказал, что не сдашь меня. Ты соврал.

— Я много чего говорю. — Он сел на ящик, закурил. — Профессиональный навык.

— Ты торгуешься с ним. Я слышала. Здесь тонкие стены. Ты требуешь ещё полмиллиона. Ты продашь меня «ФармГену», если он не заплатит. — Хвост хлестал по полу. — Ты такой же, как он. Ты видишь ценник.

— Правильно. — Он наклонился вперёд. — Ты — товар, Элис. Очень дорогой товар. И чем дольше я тебя держу, тем дороже ты становишься. Ты не человек. Ты технология.

Она долго молчала. В холодильной камере было тихо, только капала вода где-то в углу. Потом она подтянула цепь, обернула хвост вокруг колена и сказала:

— Технология не чувствует боли.

— Врёшь. Технология чувствует всё. Просто её не спрашивают.

Она подняла на него глаза — светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком. И впервые он увидел в них не страх. Не надежду. Что-то другое, чему он не знал названия.

— Ты правда хочешь знать правду? — спросила она. — Ту, за которую убиваешь?

— За этим я здесь.

Она помолчала. Хвост перестал хлестать. Потом заговорила — монотонно, сухо, как заученный текст.

— Первая инъекция — в пять лет. Аденовирусный вектор с генами аксолотля. Он колол мне в позвоночник, между L3 и L4. Первые три месяца — ничего. На четвёртый месяц рана на колене затянулась за два часа. Он был счастлив. Он записал в журнале: «Пациент демонстрирует стабильный регенеративный ответ. Порог активации — четыре часа».

Рэт не перебивал.

— Потом он перешёл к ампутациям. Сначала фаланги пальцев. Они отрастали. Он повышал дозу. Потом кисть. Потом предплечье. Каждый раз он поднимал порог. Говорил: «Тело должно учиться. Как мышца. Чем сильнее нагрузка, тем быстрее ответ».

— Руку он отрезал?

— Да. В три этапа. С интервалом в восемь месяцев. Чтобы ткань привыкала. Между этапами — химиотерапия, лучевая терапия, иммуносупрессоры. Он боялся, что организм отторгнет регенерат.

Рэт курил. Дым поднимался к потолку ровной струёй.

— Нога, — сказал он. — Тоже он?

— Да. В двенадцать лет. Полная ампутация левой нижней конечности на уровне тазобедренного сустава. Операцию проводил лично. Ввёл внутривенный наркоз, но рассчитал дозу неправильно. Я проснулась, когда он заканчивал накладывать зажимы на подвздошную артерию.

Она помолчала.

— Он извинился. Он сказал: «Прости, Элис. Я пересчитаю дозировку. В следующий раз ты не проснёшься». И пересчитал. В следующий раз я не проснулась.

У Рэта побелели костяшки на пальцах, державших сигарету.

— Хвост? — спросил он.

— Побочный эффект. Появился после второго раунда генотерапии. Отец был в ярости. Хотел ампутировать, но испугался, что повредит спинной мозг. Оставил. Потом привык. Сказал: «Это даже полезно. Дополнительная точка опоры».

— Чешуя?

— Гены геккона. Добавил на восьмом году для улучшения адгезии тканей. Чешуя начала расти на всех участках, подвергавшихся регенерации. Он пытался удалить её лазером. Она возвращалась через неделю.

Рэт поднялся с ящика, подошёл к стене и сплюнул в угол.

— Сколько операций?

— Двести четырнадцать.

— Ты считала?

— Он считал. У него был журнал. «Экспериментальный протокол 214». Я видела его однажды, на столе в кабинете. Мне было четырнадцать.

— Последняя операция. Что он делал?

— Ломал кости. Обе берцовые на правой ноге. Закрытый перелом без смещения. Хотел проверить, регенерирует ли костная ткань так же быстро, как мягкая. Регенерировала. Четыре часа тридцать семь минут.

Рэт молчал долго. Дождь за дверью бойни возобновился — мелкий, почти неощутимый.

— Твой отец — не учёный, — сказал он наконец. — Он мясник.

— Он и учёный, и мясник, — сказала она. — Это не исключает друг друга.

Рэт повернулся к ней.

— Ты говоришь об этом так, будто это не с тобой было.

— Со мной. — Она шевельнула хвостом. — Но я перестала жалеть себя в десять лет. В одиннадцать перестала бояться. В двенадцать перестала ждать. Сейчас мне шестнадцать. Я ничего не чувствую. Кроме одного.

— Чего?

— Я хочу, чтобы он увидел. Не умер. Увидел. Понял. И знал, что я жива не благодаря ему, а вопреки.

Рэт ничего не ответил. Затушил сигарету о стену и направился к двери.

— Ешь хлеб. Бинты наложи на хвост. Выглядит дерьмово.

— Зачем тебе бинты, если я товар?

— Товар должен быть в надлежащем состоянии, — сказал он, не оборачиваясь. — Ссадины снижают цену.

— Ты так и не сказал. Ты поможешь мне?

Он остановился у двери.

— Я подумаю.

— Ты уже думал. Три дня. Чего ты ждёшь?

Он не ответил. Вышел и закрыл дверь на засов.

Она осталась одна. Хлеб лежал на бетоне. Бинты лежали рядом. Она взяла и то и другое.

---

На следующий день Рэт побрился опасной бритвой и поехал в центр. Открыл банковскую ячейку на имя Грегора Танна, человека, которого не существовало. Положил туда диктофон с записью вчерашнего разговора — проверил, что голос Вебера слышен чётко: «Она образец». Отлично.

Потом зашёл в нотариальную контору на Гнилом проспекте. Седой клерк с трясущимися руками принял запечатанный конверт, не задавая вопросов. На конверте стояло: «Вскрыть, если я не выйду на связь в течение десяти дней». Адресаты: «Нижний вестник», «Военный трибунал», «Независимая комиссия по биоэтике».

В баре «У Грэга» он взял двойное виски и долго сидел над стаканом.

— Ещё, — сказал он. — И мясо. С кровью.

Когда он ел, ему казалось, что он жуёт воспоминания. Первая собака, вторая, третья, четвёртая. Пятая смотрела на него из канавы. Элис смотрела на него с бетонного пола холодильной камеры и говорила: «Я проснулась, когда он заканчивал накладывать зажимы». Было непонятно, чем они отличаются.

---

Передача

В ночь передачи дождь прекратился. Рэт вышел из бойни в первом часу, оставив девочку под замком. Машину не брал — машина оставляет следы. Шёл пешком через промзону, мимо ржавых ангаров.

Южный въезд представлял собой пустырь между заброшенным крекинг-заводом и эстакадой. Когда-то здесь проходила железнодорожная ветка, теперь остались шпалы, гниющие в грязи.

Доктор приехал за десять минут до срока. Чёрный автомобиль с военными номерами. Из машины вышли двое охранников и сам Вебер — в длинном пальто, с белым платком в кармане.

— Вы пунктуальны, — сказал Вебер.

— Как смерть. Деньги где?

— Сначала доказательство.

Рэт достал телефон. Нажал воспроизведение. Экран показал холодильную камеру, цепь, девочку на бетонном полу. Светлые глаза с вертикальным зрачком смотрели в камеру. Десять секунд. Рэт убрал телефон.

— Она у меня. Живая. Деньги.

Вебер молчал. Смотрел на пустой теперь экран.

— Этого недостаточно.

— Достаточно. Вы узнали её. Я узнал, что вы узнали. Платите.

Доктор сделал знак водителю. Тот принёс кейс, открыл. Пачки кредитов, перетянутые банковскими лентами.

— Полмиллиона, — сказал Вебер. — Где она?

— В надёжном месте. Я доставлю её завтра. В то же время.

— Нет. Вы доставите её сейчас.

Рэт выпустил дым ему в лицо.

— Доктор, вы не в том положении, чтобы ставить условия. Я знаю про клетку. Про ремни. Про двести четырнадцать операций. Про то, что вы продали её анализы военным без уведомления комиссии по биоэтике. — Он помолчал. — Если я исчезну, информация окажется в «Нижнем вестнике», а копия — в военном трибунале. Ваши контракты аннулируют. Лицензию отзовут. Вы станете никем.

Вебер побледнел. Желваки заходили.

— Вы не знаете, с кем связались.

— Знаю. С мясником, который думает, что он бог. Привозите деньги завтра — получите дочь.

Он развернулся и ушёл в темноту. За спиной хлопнула дверца автомобиля.

На бойню он вернулся под утро. Открыл холодильную камеру. Она не спала. Сидела у стены, обхватив хвост руками.

— Он заплатил, — сказал Рэт. — Половину. Завтра заплатит остальное.

— И ты отдашь меня.

— Да. — Он закрыл дверь. — И ты сделаешь то, что хотела. Посмотришь ему в глаза.

---

Ночью, оставшись одна, она нащупала под левой лопаткой инородное.

Это место чесалось всегда. Сколько она себя помнила — шесть лет, с восемнадцатой операции, — под левой лопаткой был глухой, ноющий зуд. Отец говорил: шов. Она привыкла. Но в эту ночь зуд стал невыносимым. Чешуя на спине разошлась — голод, холод и стресс изменили метаболизм, регенерация пошла вразнос, отторгая всё чужеродное. Старый рубец истончился.

И она нащупала не шов. Под кожей сидело что-то твёрдое, металлическое, с гладкими краями.

Капсула.

Она поняла сразу. Отец предусмотрел всё.

Она попыталась выковырять её пальцами. Не получилось. Тогда она прижалась спиной к бетонной стене и начала тереться, сдирая чешую. Боль была острой, правильной, знакомой. Чешуя отходила пластами. Кожа лопалась. Кровь потекла по позвоночнику.

Капсула сидела глубоко.

Тогда она изогнулась — позвонки сместились с тихим хрустом — и достала до спины зубами. У неё было два ряда зубов. Они были острые, не стальные. Первый зуб сломался у корня. Второй. Третий. Она вгрызалась в собственную спину, вырывая куски плоти, пока не добралась до металла. Капсула вошла в десну, пробила нёбо. Она выплюнула её вместе с кровью и осколками зубов.

На бетоне, в луже крови, лежал маленький серый цилиндр.

Она засмеялась — тихо, хрипло, страшно.

Зубы начали отрастать с неприятной болью.

---

Акт возмездия

Вторую передачу Рэт назначил там же. Доктор приехал с четырьмя охранниками. У одного — автомат в спортивной сумке. Рэт заметил сумку сразу.

— Деньги, — сказал он.

Принесли второй кейс. Полмиллиона.

— Где она?

Рэт свистнул.

Из-за ангара вышла Элис. Хромая, опираясь на хвост. Левая культя перебинтована. Лицо осунувшееся. Чешуя потускнела. Увидев отца, она остановилась.

— Элис. Ты плохо выглядишь.

— Ты тоже.

— Подойди ко мне.

— Нет.

— Элис. Ты вернёшься домой. Лечение не закончено.

— Лечение. — Она покачала головой. — Ты называешь это лечением.

— Я называю это работой. Ты — моя работа.

И тогда она выпрямилась. Опираясь на хвост, встала в полный рост насколько позволяла отсутствующая нога. Откинула бинты с левой культи. Под бинтами была целая рука. Свежая, розовая, покрытая детской чешуёй. Пальцы шевелились.

— Регенерация завершена, — сказала она. — За три дня. Ты записывал в журнале — четыре. Я улучшила твой результат.

Вебер замер. Рэт видел, как сменяются эмоции на его лице — удивление, жадность, злость.

— Это невозможно, — прошептал Вебер. — Без стимуляторов...

— Без тебя, — закончила она. — Одиннадцать лет ты ломал, резал, жёг. А теперь я регенерирую быстрее без твоих препаратов. Ты сам меня научил. Гордись.

Она шагнула к нему.

— Ты создал меня. Но забыл правило биологии. Организм адаптируется. Ты думал, что я адаптируюсь к боли. А я адаптировалась к тебе.

— Ты не вернёшься, — сказал доктор.

— Нет.

— Ты нужна мне. Ты — единственный образец. Если ты уйдёшь...

— Я не образец. Я никогда не была образцом. Ты сам вычеркнул это из своих записей.

Она обернулась к Рэту.

— Пойдём.

— Стоять, — сказал Вебер.

Охранники вскинулись. Автомат вышел из сумки. Водитель достал ноутбук, открыл. На экране — датчики, частоты.

— Ты думаешь, я не предусмотрел побег? — Голос Вебера стал почти нежным. — Элис, милая. Я вшил тебе под лопатку нейростимулятор шесть лет назад. Если я нажму эту кнопку, капсула подаст сигнал на спинной мозг. Полный паралич. Ты бы никогда не узнала, если бы не сбежала.

Тишина сгустилась. Фонарь мигнул.

Элис засмеялась. Хрипло, надтреснуто.

— Ты имеешь в виду вот это? — Она бросила на асфальт смятый цилиндр. — развернулась, задрала рубаху. Шрам на позвоночнике был свежим, затянутым, но свежим. — Вот твой страховочный протокол.

Вебер впился глазами в капсулу. Потом поднял взгляд на дочь. Желваки ходили. Губы сжались.

— Ты повредила себя.

— Я освободила.

— Ты уничтожила годы моей работы.

— Я уничтожила твою власть.

Охранники ждали приказа. Приказа не было.

Рэт взял Элис за новую руку и повернулся к Веберу.

— Сделка завершена. Мы уходим.

— Я вас уничтожу.

— Не уничтожите. В банковской ячейке — запись вашего голоса: «Она образец». В нотариальной конторе — письмо с описанием всех операций. Если я не выйду на связь, оно уйдёт в газеты. Вы создали Элис Вебер, доктор. Теперь живите с этим.

Они ушли в темноту. За спиной остался чёрный автомобиль, четверо охранников и человек, стоящий над смятой капсулой. Фонарь мигал. Начинался дождь.

---

Они шли долго. Через мёртвые цеха, через мосты над чёрной водой. К рассвету вышли на холм. Внизу горели огни Нижнего Предела. Город дышал, ворочался, переваривал сам себя.

Элис села на камень. Новая рука слушалась плохо, пальцы дрожали. Рэт стоял рядом, курил и смотрел на восток.

— Ты выгрызла капсулу зубами.

— Да.

— Сломала их.

— Отрастут. Уже отрастают.

Он бросил окурок в грязь.

— Ты могла умереть. От заражения. В холодильной камере грязь, ржавчина, крысиное дерьмо.

— Я регенерирую.

— Не от сепсиса. Ты могла умереть, и я бы ничего не узнал.

Она посмотрела на него.

— Тебе не всё равно?

Он не ответил. Она ждала.

— Почему ты помог? — спросила она наконец. — Ты мог сдать меня. У тебя были деньги, два кейса, миллион кредитов. Ты мог просто уйти.

Рэт вытряхнул последнюю сигарету из пачки. Закурил.

— Была одна собака, — сказал он. — Пятая. Я её не съел.

И больше ничего не добавил.

Элис кивнула. Не поняла, но кивнула. Хвост обвился вокруг её ноги. Чешуя блестела в сером рассвете. Она улыбнулась — впервые, одними уголками губ.

— Что теперь?

— Не знаю. Я никогда не забирал деньги, не сдав заказ.

— Тебе понравится. Быть на стороне заказа.

— Ты странная, Элис Вебер.

---

Эпилог

Доктор Эрвин Вебер не умер.

Через три дня военные аннулировали контракты. Лабораторию опечатали. Клетку вывезли вместе с остальным оборудованием. Лицензию отозвали. Особняк за промзоной опустел. Ассистенты разбежались. Вебер остался один в доме с заколоченными окнами.

Через неделю Элис пришла к нему.

Она стояла на пороге кабинета — на двух ногах, с двумя руками, хвост спрятан под длинным плащом. Он сидел за столом, над пустыми пробирками. Увидев её, не встал.

— Ты пришла, — сказал он.

— Да.

— Ты знаешь, что ты — единственный удавшийся образец?

— Я знаю, что я — твоя единственная дочь. И ты это знаешь. Но тебе удобнее забыть.

Он смотрел на неё. Она ждала. Но он молчал.

— Я хотела, чтобы ты увидел, — сказала она. — Увидел и понял. Ты ничего не понял. И это уже не важно. Ты создал меня. Живи теперь с этим.

Она повернулась и вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Вебер сидел над пустыми пробирками, и в доме не было слышно ничего, кроме дождя.

---

Прошло две недели. Я сидел в баре «У Грэга», пил дешёвое пиво и ждал, пока заживёт плечо. За соседним столиком сидели двое. Девушка в новом плаще с капюшоном, скрывавшим лицо, и мужчина в сером пальто. Он пил виски, она — кофе. Не разговаривали. Просто сидели рядом.

Когда она взяла чашку, я заметил пальцы — свежую, розовую кожу. И край чешуи, выглянувший из-под рукава. Я мог бы подойти. Сказать: «Я тебя помню. Я был там, в подвале, и ничего не сделал». Но не подошёл.

Они ушли, не оборачиваясь. Дождь за окном кончился. Ненадолго.