Чёрный дрозд. Сказки Вельдена

Глава 1. Предрассветный час

В Вельдене говорили, что туман приходит с реки. Это была неправда. Туман приходил с местного кладбища, оно как раз стояло у реки, и людям было гораздо приятнее и спокойнее думать о воде.

Томас тоже думал об этом, сидя на старом табурете у кровати дочери. Думать о тумане было легче, чем о том, как дышит Мария.

Она дышала так, будто каждый вдох ей приходилось у кого-то выпрашивать. Короткий, с присвистом. Потом долгая пауза, в которой Томас переставал дышать сам. Потом снова тяжелый вдох.

Свеча на подоконнике оплыла наполовину. Эльза спала, сидя на полу, прислонившись головой к краю кровати и держа Марию за руку. Спала третий раз за неделю. Томас не стал её будить.

Мария была горячей. Не тёплой, как бывают дети после игры на солнце, а горячей, как кирпич у раскаленной печи. Светлые волосы прилипли ко лбу. На подушке рядом с её щекой лежала маленькая деревянная лошадка. Томас вырезал её прошлой весной из обрезка липы, которая упала во дворе дома, когда на Вельден обрушился ураган. Мария назвала её Пуговкой, потому что глаза у лошадки были из двух пуговиц от старого отцовского жилета.

— Па, — сказала Мария, не открывая глаз.

— Я здесь.

— Па, а Дрозд кого ждёт?

Томас не сразу понял. Потом вспомнил: детская считалочка. Её пели все дети Вельдена, прыгая через верёвку на улицах города. Мария выучила её этим летом и пела с утра до ночи, постоянно путая слова, пока Эльза не взмолилась о тишине.

— Никого он не ждёт, — сказал Томас. — Это просто песенка.

— Ждёт, — упрямо прошептала Мария. — Там же поётся. «Ты не стесняйся, заходи».

— Спи, птичка моя.

Она послушалась. Или просто не было уже сил спорить. Томас смотрел, как поднимается и опускается одеяло у неё на груди, и считал. Раз. Два. Три. На четвёртом счёте одеяло не поднялось. На пятом поднялось. Томас с облегчением выдохнул.

Лекарь Ортвин пришел ранним утром. Он был хорошим лекарем, лучшим в Вельдене. Он учился в большом городе за горами и носил очки в серебряной оправе. Ортвин долго слушал Марию, приложив ухо к её груди, потом долго молчал, снял очки и стал протирать их краем рукава. Томас понял без слов, что это значит. Он переплетал книги для лекарей двенадцать лет и знал: когда учёный человек начинает протирать очки, он ищет слова, которых нет в книгах.

— Лёгочная гниль, — сказал наконец Ортвин. — Я видел такую трижды.

— И что? — спросила Эльза.

Ортвин надел очки обратно.

— Давайте отвар понемногу. Окна пока не открывайте — берегите от сквозняков. Я оставлю всё необходимое на столе.

— Что стало с теми тремя? — спросил Томас.

Ортвин посмотрел на него. Посмотрел на Эльзу. Посмотрел на Марию.Взгляд был пустой, словно он смотрел сквозь них.

— Молитесь, мастер Томас, — сказал он тихо. — Я не знаю, кому именно. Но молитесь.

* * *

Молиться Томас не умел. Он умел другое: выравнивать стопку листов так, что ни один не выступал ни на волос. Сшивать тетради суровой ниткой. Натягивать кожу на дощатые крышки и проглаживать её костяной гладилкой, пока она не ляжет как родная. Этому его научила мать. Она была переплётчицей до него, и мастерская на первом этаже, где пахло клеем, кожей и бумажной пылью, досталась ему от неё.

Но после ухода Ортвина, он всё-таки пошёл в церковь. Не потому, что поверил. Просто он больше не мог находится дома.

В церкви было пусто и холодно. Он поставил свечу перед образом, на который не стал смотреть. Слова не шли. Внутри было только одно, огромное и тупое, как камень: «Пожалуйста». Кому, за что, в обмен на что — он не знал.

Томас вышел через боковую дверь, что вела к городскому кладбищу.

За оградой, среди покосившихся крестов, кто-то копал.

Томас знал его. Все в Вельдене знали Мартина. Старый могильщик жил в деревянной сторожке у кладбищенских ворот столько, сколько Томас себя помнил. И, кажется, всегда был таким старым. Мать рассказывала, что и в её детстве Мартин уже был седым. Он копал медленно и ровно, как переплётчик сшивает тетрадь: лопата входила в землю, поворачивалась, выносила ком на край могилы. Входила снова.

Яма была маленькая.

Томас вдруг остановился — не по своей воле, будто ноги сами отказались идти дальше.

Мартин поднял голову. Лицо у него было тёмное и морщинистое, как печёное яблоко, а глаза неожиданно светлые и живые. Слишком живые для такого лица. Он опёрся на лопату.

— Это не для твоей, — сказал он. — Для мельниковой. Утром преставилась. Три года ей было.

Томас ничего не ответил. Он не спрашивал, откуда старик знает про Марию. В Вельдене все всё знали.

— Ортвин был? — спросил Мартин.

— Был.

— Очки протирал?

Томас посмотрел на него. Мартин угрюмо хмыкнул, но без насмешки, и снова взялся за лопату.

— Он всегда их протирает. Хороший лекарь. Только лекарь тут не поможет.

Лопата вошла в землю. Снова вынесла ком. Вошла.

Томас повернулся, чтобы уйти. И уже сделал несколько шагов по тропинке, когда Мартин сказал ему в спину, негромко, но так отчётливо, словно стоял рядом:

— Если очень чего-нибудь хочешь, ищи лавку, которой нет.

Томас обернулся.

Мартин копал. Он не смотрел на Томаса, словно ничего и не говорил.

— Что?

— Лавку, которой нет, — повторил старик, не поднимая головы. — В предрассветный час. Когда звёзды на небе бледнеют.

— Это детская считалка.

— Конечно, — согласился Мартин. — Конечно, считалка.И продолжил копать.

На одной из оград, совсем рядом с ним, сидела птица. Небольшая, чёрная, с ярко-жёлтым клювом. Томас не заметил, когда она прилетела. Птица смотрела на него, наклонив голову набок, одним блестящим глазом. Потом коротко, будто-то примеряясь, стукнула клювом по железному пруту ограды.

Один раз.

И улетела.

Томас пошёл домой. По дороге он трижды говорил себе, что старик выжил из ума. И трижды сам себе не верил.

Про лавку Чёрного Дрозда в Вельдене знал каждый: о ней пели дети, о ней рассказывали женщины дома за прялкой, мужчины в кабаке у Фрица, продавцы на Базарной площади. Сказками всё это и считали. Томас тоже.

* * *

А ночью Томас снова сидел у кровати и считал вдохи дочери.

Раз. Два. Три. Четыре.

На четвёртом одеяло не поднялось.

На пятом тоже.

Томас вскочил так резко, что табурет опрокинулся. Эльза вздрогнула и проснулась. На шестом счёте Мария вдохнула, со всхлипом, и так долго, будто вынырнула из глубокой воды, и закашлялась. Эльза держала её, прижимая к себе, а Томас стоял посреди комнаты, неловко сжимая и разжимая пальцы — словно не мог найти им места.

Когда кашель стих, Мария снова уснула. Эльза подняла взгляд на мужа: глаза были сухими и бесконечно усталыми. Плакать она перестала ещё в начале недели.

— Сходи за водой, — сказала она. — Отвар закончился. Нужно заварить ещё.

Воды в кадке было полно. Томас видел это, и Эльза это знала. Она просто видела его лицо и понимала, что если он останется в комнате ещё хоть на минуту, то закричит.

Он взял ведро, стоявшее в углу кухни, и вышел.

* * *

На улице было тихо той особенной тишиной, какая бывает только перед самым рассветом. Не лаяли собаки. Не скрипели ставни. Даже река, казалось, текла беззвучно.

Туман стелился по брусчатке Сапожного переулка, и медленно шевелился, как живой. Фонарь над дверью пекарни уже не горел. Томас пошёл к колодцу на площади, хотя колодец во дворе был ближе. Ему нужно было идти. Просто идти куда-нибудь.

Над крышами небо было тёмно-синем, и звёзды в нём уже бледнели. Не гасли, а именно бледнели, будто кто-то медленно выдыхал на них, как на стекло.

«Когда дыханье бледных звёзд», — подумал Томас и сам испугался этой мысли.

Колокол на церкви начал бить. Томас машинально стал считать удары. Раз удар. Два удар. Три. Четыре. Он ждал пятого, но пятого не было. Последний удар повис в воздухе и всё не затихал, тянулся и тянулся, тонкий, как нить.

Где-то совсем рядом заиграла музыка, какой Томас никогда не слышал. Она была очень тихой и едва слышна. Это была не лютня, не скрипка уличного музыканта и не органная служба. Звук был странный, словно доносился откуда-то из-под воды или из очень далёкого прошлого. С тихим потрескиванием, будто рядом горел хворост.

Томас остановился и огляделся.

Он стоял в Сапожном переулке, между пекарней и кожевенной мастерской старого Ганса. Он ходил здесь тысячу раз. Между пекарней и мастерской всегда была глухая стена, серая, в потёках, с пятнами мха. Мальчишки рисовали на ней углём рожицы, а Ганс ругался и смывал каждый раз.

Сейчас в стене была дверь.

Низкая, из старого тёмного дерева, с медной ручкой, начищенной до блеска. Рядом с ней было окно в мелкий переплёт, и за ним горел тёплый жёлтый свет. Ровный, спокойный, без мерцания.

Над дверью висела вывеска. Старая доска на двух цепях, а на ней тусклой позолотой выведены слова:

ЧЁРНЫЙ ДРОЗД

Ведро в руке вдруг стало очень тяжёлым.

«Я сплю, — подумал он. — Я уснул на табурете возле Марии, и мне это снится».

Но холод брусчатки чувствовался сквозь подошвы тапочек, которые Томас забыл переодеть выходя из дома.Туман стал мокрым, а дужка ведра резала пальцы. Во сне так не бывает.

Он подошёл к окну. За стеклом виднелась комната. Полки от пола до потолка, тёмные, резные. На стене висели часы, у которых стрелки почему-то шли назад. На полках стояли вещи. Много вещей. Подсвечники. Шкатулки. Пара детских башмачков, совсем крошечных. Птичья клетка без дверцы. Связка ключей. Книги, сотни книг, и Томас как переплётчик сразу увидел: таких переплётов он не встречал ни разу.

Посреди комнаты на столике стоял странный ящик с огромной медной трубой, похожей на раскрытый цветок вьюнка. На ящике медленно вращался чёрный блестящий круг. Музыка звучала из трубы.

У окна, совсем рядом со стеклом, сидел старик с чашкой в руках. Он смотрел на улицу, прямо на Томаса, и, кажется, совсем не удивлялся. Лицо у старика было тёмным и морщинистым, как печёное яблоко.

Томас испуганно отшатнулся от окна.

Когда он снова посмотрел в окно, то уже никого не было. Только чашка старика стояла на подоконнике. От неё поднимался пар.

В глубине лавки за длинным прилавком стоял человек.

Высокий, худой, в чёрном сюртуке невиданного покроя, какого в Вельдене не носили. Волосы тёмные, гладко зачёсанные назад. Лицо хранило неуловимую тайну — в нём не было ни беспечной юности, ни усталой старости. Он протирал белой тряпицей стеклянную банку и смотрел на свою работу внимательно и бережно, как Томас смотрит на хорошую кожу.

Глаза были тёмные и блестящие. Как у птицы, которую он видел разговаривая с Мартином на кладбище.

Музыка вдруг резко оборвалась.

Дверь лавки открылась сама, бесшумно. Изнутри потянуло теплом, воском и запахом старой бумаги. Тем самым запахом, который Томас помнил с детства, запахом материнской мастерской.

Человек стоящий за прилавком улыбнулся. Улыбка у него была вежливая, немного усталая и совсем не злая.

— Заходи, — сказал он. — Я как раз тебя ждал.

Глава 2. Желание

Томас вошёл внутрь — сама судьба, казалось, толкала его за порог.

Потом он так и не смог вспомнить, решал ли он что-нибудь в ту минуту, когда дверь отварилась, или нет. Помнил только, что изнутри шло тепло, а за спиной стелился туман, в котором где-то наверху его дочь считала вдохи без него.

Порог был стёртым, как в старой церкви, через который прошли тысячи людей.

Дверь закрылась за ним сама, очень тихо, почти без звука. Томас обернулся: изнутри она выглядела точно так же, тёмное дерево и та же медная ручка. В голове тихо стучало: он может выйти прямо сейчас, если захочет.

Внутри лавка оказалась больше, чем он ожидал. Полки уходили далеко вглубь, в полумрак, и Томас не мог понять, где кончается комната. Пахло церковным воском, старинной бумагой и чем-то ещё, таким сладковатым и очень очень давним, как пахнет в сундуке, который не открывали много лет.

Часы на стене тикали еле слышно. Томас посмотрел на них ещё раз: так и есть, стрелки медленно ползли назад.

Чашка на подоконнике больше не дымилась. Рядом с ней никого не было, но стул стоял немного отодвинутым, будто с него только что встали.

— Не обращай внимания, — сказал человек за прилавком. — Он всегда уходит, когда кто-нибудь заходит ко-мне . Не любит смотреть.

— Кто он?

— Мой постоянный покупатель.

Человек неспеша вышел из-за прилавка. Вблизи он был намного выше, чем казался из окна. Его пальцы были длинные и тонкие, с аккуратными ногтями, и на правой руке темнело необычное кольцо с чёрным камнем.

Он подошёл к черному ящику с медной трубой и бережно, двумя пальцами, приподнял какую-то металлическую лапку над вращающимся черным кругом. Круг потихоньку замедлился и остановился.

— Что это? — спросил Томас. Вопрос вырвался сам.

— Музыка, — ответил человек. — Одна женщина когда-то отдала за неё очень многое. Я не смог ее выбросить.

Он обернулся к Томасу, и чуть склонил голову набок.

— Ты ведь не про музыку пришёл спросить?

— Кто ты?

— Хозяин этой лавки.

— У тебя есть имя?

— Было. — Человек улыбнулся. — Здесь меня называют так же, как мою лавку. Можешь называть Дроздом.

Томас сглотнул. В горле пересохло.

— Ты сказал, что ждал меня.

— Да.

— Но мы никогда не виделись.

— Нет. Не виделись.

— Тогда как ты мог меня ждать?

Дрозд подумал, прежде чем ответить.

— Я жду всех, — сказал Дрозд. — Каждого человека в Вельдене, кто однажды очень сильно чего-то захочет. Кто-то приходит через год. Кто-то через пятьдесят лет. Кто-то не приходит никогда, и я жду его всё равно. А ты пришёл сегодня. Значит, сегодня я ждал именно тебя.

Он вернулся за прилавок и положил на него ладони.

— Её зовут Мария, — сказал он. — Ей пять лет. У неё щербинка между передними зубами, и она поёт мою песенку, путая третью строфу. Лёгочная гниль. Ортвин напрасно думает, что у неё осталось три дня. Он ошибся. У неё гораздо меньше.

Томас шагнул вперёд так резко, что задел плечом полку и на ней что-то звякнуло. Он даже не обернулся.

— Откуда ты знаешь? — удивленно спросил Томас.

— Я знаю про тебя все и я никогда не лгу, — сказал Дрозд спокойно. — Это первое, что тебе нужно обо мне знать. Ты можешь спросить меня о чём угодно, и я отвечу правду. Иногда я промолчу. Но лгать не буду.

— Ты можешь её спасти?

— Да.

Он произнёс это просто, без напора и без тени торжества, словно говорил о самой обыденной вещи. Так переплётчик говорит, что может пришить оторванную обложку книги.

У Томаса подогнулись колени, на лбу выступили маленькие капли пота. Он схватился за край прилавка. Дерево было тёплым и гладким, отполированным тысячами ладоней.

— Что ты возьмёшь?

— То, чем ты готов заплатить.

— Деньги? У меня есть немного. Мастерская. Дом. Я продам…

— Мне не нужны деньги, Томас.

— Тогда что?

— Совсем немного. — Дрозд поднял руку и показал щепоть, большой и указательный пальцы почти сомкнуты. — Маленький кусочек тебя.

— Кусочек чего?

— Души, если тебе нужно слово. Хотя слово не очень точное.

Томас смотрел на эти два пальца, между которыми почти не было зазора.

— Это больно?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

Дрозд промедлил.

— Я тоже когда-то стоял по эту сторону прилавка, — сказал он.

— Я умру?

— Нет. Ты будешь жить. Будешь работать в своей мастерской, есть, спать и растить дочь.

— Тогда что я потеряю?

Дрозд опустил свою тонкую руку.

— Этого я не знаю, — сказал он. — Правда не знаю. Я никогда не выбираю, что взять. Цена находится сама. Каждый раз своя.

— Сколько?

И тогда Дрозд улыбнулся. Это была та же улыбка, что и на пороге, вежливая и усталая. Но Томасу впервые за всю эту ночь стало по-настоящему страшно.

— Столько, сколько понадобится.

* * *

Томас мог уйти. Он знал это. Дверь за его спиной не была заперта, Дрозд не держал его, не уговаривал исполнить желание, не обещал ничего. Он просто ждал, сложив свои руки на груди.

В этот момент Томас подумал о том, как медленно поднимается одеяло на груди Марии.

— Хорошо, — сказал он. Голос прозвучал чужим. — Я согласен.

— Тогда скажи, чего ты хочешь, — сказал Дрозд. — Скажи вслух. Слова важны, Томас. Здесь слова важнее всего.

Томас открыл рот. В голове было пусто, как в выскобленной миске. Он столько дней повторял про себя одно и то же «пожалуйста», что разучился говорить что-нибудь другое. Он подумал о Марии, о её горячем лбе, о безумном кашле, о словах Ортвина: лёгочная гниль.

— Вылечи её, — сказал он. — Вылечи Марию от этой болезни.

Дрозд помолчал. Один короткий миг, не больше. Томасу показалось, что тёмные птичьи глаза на мгновение стали ещё темнее. Но, может быть, это просто дрогнула свеча.

— Хорошо, — сказал Дрозд. — От этой болезни.

Он протянул руку над прилавком.

Томас посмотрел на эту руку, длинную, бледную, с чёрным камнем на пальце. Потом взял её.

Ладонь у Дрозда была сухая и прохладная, как лист старой бумаги. Пожатие лёгкое, почти невесомое. Томас ждал чего-то: боли, вспышки, грома, хоть какого-нибудь знака. Ничего не случилось. Только на одно мгновение ему показалось, что где-то глубоко внутри него потянули тонкую нитку. Так тянут нить из вязаного рукава: легко, незаметно, одну петлю. Рукав ещё целый, но в нём стало на одну петлю меньше.

Он медленно отпустил его руку.

— Это всё? — спросил Томас.

— Да всё.

Дрозд наклонился, достал из-под прилавка маленькую стеклянную банку, пустую и чистую, с притёртой крышкой. Повернулся спиной к Томасу и что-то сделал с ней. Что именно, Томас не видел. Когда Дрозд снова обернулся, банка была закрыта, а внутри неё, на самом дне, теплился крошечный огонёк. Слабый, бледно золотой, как отсвет свечи в чужом окне.

Дрозд унёс банку за прилавок, к задней стене, где висел тяжёлый тёмный занавес. Отодвинул его краем своей руки. Томас успел увидеть за ним кромешную темноту, а в ней множество таких же тусклых огоньков, уходящих вдаль, ряд за рядом, как свечи в бесконечном соборе.

— Иди домой, — сказал Дрозд, возвращаясь. — Скоро рассвет.

Томас стоял и не двигался.

— Она правда будет жить?

— Я никогда не лгу.

Томас пошёл к двери. Взялся за медную ручку. Она была чуть тёплой, и открыл дверь.

— Томас, — сказал Дрозд у него за спиной.

Томас обернулся.

— Лавка открыта каждую ночь, в один и тот же час. Если захочешь чего-нибудь ещё, ты знаешь, где меня найти.

— Не захочу, — вполголоса сказал Томас.

Дрозд ничего не ответил. Только улыбнулся.

* * *

Туман на улице поредел. Небо над крышами посветлело до цвета разбавленного молока, и звёзд уже не было видно. Где-то за рекой пропел первый петух.

Томас прошёл несколько шагов по Сапожному переулку и обернулся на то место где была дверь лавки.

Между пекарней и мастерской старого Ганса была всё та же глухая серая стена в потёках, с пятнами мха и рожей, нарисованной углём кем-то из мальчишек. Он подошёл к ней и положил ладонь на камень. Камень был холодным и влажным от тумана и совершенно обычным.

Только тогда Томас понял, что руки у него пустые. Ведро наверное осталось там, возле прилавка хозяина лавки.

* * *

Эльза так и спала у кровати, держа Марию за руку. Свеча догорела, и в комнате стоял серый утренний полумрак.

Томас тихо остановился в дверях и прислушался.

Мария дышала. Она дышала ровно и глубоко, как дышат спящие дети. Без единой паузы, и без тех страшных хрипов.

Томас не смел подойти ближе. Он стоял в дверном проёме и считал: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Одеяло поднималось и опускалось, поднималось и опускалось, и он досчитал до ста, а потом сбился и начал заново.

Он стоял как вкопанный, когда Мария открыла глаза.

Она нашла взглядом отца в дверях. Глаза у неё были ясные, без мутной лихорадочной плёнки.

— Па, — сказала Мария хрипло, но громко, своим собственным голосом. — Па, я есть хочу.

Эльза проснулась от этих слов. Подняла голову и посмотрела на дочь. Положила ладонь ей на лоб, потом на щёку, потом снова на лоб.

— Холодный, — сказала она шёпотом. — Томас. Она холодная.

— Я есть хочу, — повторила Мария, уже обиженно. — Кашу. С мёдом. И пуговку надо покормить, а то она тоже голодная.

Эльза заплакала впервые за неделю. Она плакала, смеялась и целовала Марию в лоб, в щёки, в растрёпанную макушку, а Мария играючи отбивалась и требовала каши.

Томас побежал вниз варить кашу. На кухне он долго не мог разжечь огонь: руки тряслись от счастья.

* * *

Ортвин пришёл к полудню. Он долго слушал Марию, прикладывая ухо к её груди. Попросил её покашлять. Мария покашляла, без охоты, и тут же спросила, можно ли ей встать.

Ортвин выпрямился. Снял очки и начал протирать их краем рукава. Томас смотрел на это и думал, что теперь, кажется, знает ещё одну причину, по которой учёный человек протирает очки.

— Я не понимаю, — сказал Ортвин. — Мастер Томас, я не понимаю. Вчера я слышал в её груди… Я учился семь лет. Я видел три таких случая. Такого не бывает.

— Но вот, — сказала Эльза. Она сидела на краю кровати и не выпускала руку дочери. — Вот же. Бывает.

Ортвин посмотрел на неё. Потом на Томаса. Томасу показалось, что лекарь смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Будто хочет о чём-то спросить. Но Ортвин так ничего и не спросил. Он надел очки, собрал свою сумку и ушёл, на прощание пробормотав что-то про милость небес.

А вечером, когда Мария уснула, наевшись каши, наигравшись с Пуговкой и напевая свою считалку, Эльза спустилась в мастерскую. Томас сидел за рабочим столом. Перед ним лежала недошитая книга для городской управы, которую он забросил неделю назад.

— Где ты был ночью? — спросила Эльза.

Томас не поднимая головы ответил:

— За водой ходил. Ты же сама просила.

— Тебя не было почти до рассвета. И ведро ты не принёс.

— Я… уронил его в колодец. Потом долго искал, чем достать.

Это была первая ложь, которую он сказал жене за девять лет. Эльза помолчала немного. Потом подошла и положила руку ему на плечо.

— Неважно, — сказала она. — Новое купим.

Она ушла наверх, в спальню к Марии.

Он взял иглу, взял вощёную нить и стал сшивать тетрадь. Стежок, ещё стежок. Пальцы делали знакомую работу сами, и от этого становилось спокойно. Всё кончилось наконец-то. Мария жива и здорова, как раньше.

Только одно не давало ему покоя весь этот вечер. Ему всё казалось, что он что-то забыл, что-то очень важное для себя.

Потом решил, что ведро. И продолжил спокойно работать.