Такеши О'руби

Черносказье

Как было, как сказка сказывалась.

Склонился круг солнца золотого, зашёл за серую дымку брега. Накрыла округу темнота. А на небе ни облачка, одни звёзды скалятся, далёкие, светлые. Сплетаются воедино, то «Ковшом большим», то «Лосём сохатым», «Путём соломенным» иль «Дорогой гусиной». Много на звёзд над нами, не пересчитать всех. Имён не выучить.

Пытливый взгляд то и дело поглядывал вверх, отмеряя путь. Для путника они были словно сёстры, вели в места знакомые, родные. Шёл долго, путь его вился из земель чужеземных, далёких. За песками жарками, городами чудными, водами бескрайними, на вкус солёными.

Не останавливался на долго в пути. То тут людей послушает, то там себя покажет, мясом вяленным, хлебом и водой перебивался, шёл дальше. Как земли близкие показались, так и вообще перестал к людям выходить. Спешил сильно.

До леса чёрного добрался только к наступленью ночи. По тропам медвежьим шёл, через кусты малинника пробирался, у ручья ключевого остановился, сверяясь с небом… и столько же ещё пешком, по валежнику, шишкам, да колючей траве. Озеро увидел, да очертания камней знакомых.

Решил тут и остаться, на берегу. Костёр запалил, достал снедь нехитрую. Поклонился на запад, отложив часть хлеба, рыбы и овощей. Знак начертил на земле.

Мирно потрескивал огонь.

Странник смотрел сквозь языки пламени. Мысли его занимали камни, сложенные в беспорядке на берегу. Покосившиеся арки, большие камни, навесы, глыбы со знаками неведомыми, вырезанными рукой мастеровой, твёрдой.

Старое святилище это было, капище, если хотите. Древнее, как сами боги, для которых его воздвигали. Долго оно здесь стоит, скрыто ото всех. Да и озерцо это, одно название, что вода – давно уже камышом поросло и тиной. А ведь когда-то здесь было красиво, наверное.

Этой мыслей и закончил ужин странник, закутался в плащ длинный, из ткани жёсткой, да прикорнул на берегу. Не боялся он зверей диких, не людей жестоких. Путь к этому месту если и знал кто-то, то вряд ли он придёт сегодня, решив так он и уснул.

Ощущение чего-то непривычного, неправильного, накрыло его с головой, разбудив. Ни треска кузнечиков, не дуновения ветерка.. Но рядом кто-то был.

– Эй! Выходи! – крикнул путник, завертев головой – где ты тут, не прячься.

Сколько он бы не напрягался, пытаясь обнаружить неизвестного, но не мог.

– О-о-о… – скрипучий голос, казалось звучал в шаге от странника – я удивлён, порой жить долго и видеть подобных тебе не так уже и плохо..

– Кто ты? – странник, подул на почти остывший костёр, раздувая пламя – выйди ко мне, обогрейся, отвара выпей.

Деревья, казалось, задрожали, птицы закричали на ветках, вода в болоте покрылась рябью. Он так смеётся, подумал странник.

– Я здесь единственный хозяин, молодой волхв. Я здесь и лес, и корни, вода и птицы, звери и грызуны мелкие. Всё тут.

Прозванный волхвом, поклонился, прижал руку к сердцу, отпустив её долу.

– Мир тебе и дому твоему, хозяин. Цветенья, жизни и добра тебе и владениям твоим.

Резкий порыв ветра сорвал капюшон с волхва, обнажив лицо: грубое, обветренное, заросшее бородой сизой. Только глаза чуткие, ястребиные, ясные выдавали в страннике нечто необычное, и даже пугающее.

– Славно аркучишь, кто учил тебя, молодой волхв? Откуда место знаешь это?

Путник почесал затылок, задумавшись пред ответом лесному духу.

– Сам научился, людьми добрыми свет полнится. Путешествую много, всякого видел, за многое сказ вести могу. А капище это… так я и сам из этих мест, жил тут некогда, вот проведать пришёл.

Волхву показалось, что дух качнул головой, будто признавая его слова. Зашумел ветер, потянув молодые кроны к земле.

– Вижу, что и сам ты не прост, волхв. Чьих будешь, от Белобога, аль Чернобога род ведешь?

Скривился волхв, как от хрена.

– Народ дал прозвище "Сизый". А как наречён был, уж и не помню – вздохнул – До богов что.. скажу честно, как думаю – люди придумали их, они же им и служат. У северного моря есть народ, называемый Данцами или викингами, у них есть деревья плачущие и боги кровавые, у половцев Умаи и Ханы. А сам я, не так давно встречал человека, колодника. Окован был за то, что другим рассказывал, что старые боги падут, а на их место придёт единый, воцаряющий на земле и небе бог.

– Хо-о-о – зашумел листьями хозяин леса – а что сказать за путь свой можешь, волхв?

– А что говорить? Много, где был, много кого видел. Про русалий народ могу сказать, про девок навьих, про берсеркеров, щеки кровью врагов окрашивающих, про крепости на воде и храмы на дне речном, про пещерных карликов, одурманенных металлом, про каликов-перехожих, иль про цариц, красоты неписанной, князей, что смерть искали…

Мороз пробрал кожу волхва, съёжился тот, взбодрился.

Заметил это лесной хозяин, утихомирил ветер северный, из кормушек достал весенний, задул его, погнал на волхва. А тот дровишек в костерок подкинул, руки греть стал. Понял, что всю ночь ему коротать за разговором. А раз так, то и устроиться удобнее можно.

– Занятно ты баешь, но о чужбине не стоит, расскажи... да хотя бы о воинах смелых, да удалых. Встречались тебе такие?

Призадумался Волхв, глаза отвёл в сторону, на воду засмотрелся....

– Встречалось, как не встретится... воины храбрые с мечами острыми, воины хитрые с ножами за голенищами сапог, и воительницы с очами горящими, зрачками змеиными...

– Хо, знаю таких знаю, воинство то, "Азоманками" прозванное..

– Да не – ответил, давя улыбку предательскую – не Азоманки то, другие, с хвостами лисьми, в ветвях деревьев дома вьющие и изредка к людям приходящие, а если и приходящие, то… – снова, потаённая улыбка выскочила, окрасила лицо его…

– Ну ка, ну ка, расскажи о такой причуде!

– Коль хочешь, слушай, батюшка…

Лисий сын

Нехорошая молва о том месте шла, ой нехорошая, горькая, как полынь и холодная, как стужа.

Много зим назад объявился змий в местах этих. Много его брата полегло во времена войн, этому повезло – выжил, да только ранен сильно был. Скрывался от воинства светлого, силы копил. А там и в спячку впал, надеясь, что забудут о нём и память травой порастёт.

Но неспокоен сон его был. Дыхание хворь несло страшную. Очаровывало проклятье, изменяло. Что лесник с семьей, что леший с ауками, иль медведь-топтун с зверями разными, никого не щадило. Пропитал весь лес змий миазмами, заморочил.

Рано ли, поздно, позабыли люди о змии. Только лес по возможности третьей дорогой объезжали, а то и четвертой. Так уж лучше, чем пропасть тут. А пропадали люди, бывало. Одни матери, оплакивающие сыновей, помнили.

Много зим с того прошло, случилось в краю горе. Пошёл брат на брата, кровушка пролилась, зарумянились поленницы. Задымила война, закорючила. Горе одно по сопкам, по пепелищам плещется. Не отнять, не на место положить.

Душно, оттягивает ворот рубахи парень. Молодой совсем, а уже в деле ратном себя показал, соколик ясный. Звать его Григором, с братом пошёл на войну, на землю эту, судьбы искать лучшей.

Но не сдюжил Григор, не успел брату помочь, наконечник стрелы из сердца только вытащил, да к груди прижал. Горячие слёзы текли по его щекам, а вокруг бой, стрелы летят, на кровь бежит по земле.

Тут бы и ему помереть, от стрелы той же или меча острого. Но не таков был Григор. Отбросил грусть подальше до тризны. Первый врага увидел. Не убоялся, не застопчал, только меч покрепче сжал, да на копье кинулся.

Стрелы свистели по ветру, войны песнь дикую пели. А Григор улыбался, бился и улыбался. Улыбались предки ему, и брат улыбался.

Когда же воеводу с коня сбросили, сердце проткнули, не убёг Григор. Не побоялся людей поднять за собой! Отбили нападение, за ним ещё одно. Направлял воинов и сам крови не страшился, выиграл, там, где другие бы сбежали. Признали мужи удаль его!

На совете слова злого не кинул никто, другого воина не выдвинул, себя не предложил. Все на Григора указали. Он и решил, что негоже возвращаться домой без победы ратной и даров знатных.

Мало их осталось, но ловки были, как рысь и сильны, как медведь. Тут и Григор не подкачал, хитростью взял. Набеги устраивали, заманивали дружинников в болота и на пустыри. Так и воевали. Да и вполне, набегами.

Много награбили, ушей нарезали. Девок не насильничали, в полон не брали, разъяснил юный хёрнунг, что трудно их с собой вести, легче выкуп стребовать. Так и поступали, ну а как карманы ломиться начали – покинули край.

Нет, конечно, нашлись горячие головы, кому мало было. Но отговорил тех Григор на вече, трезво рассудил, что скряжничество до добра не доведёт. Раз в руки пришло, так надо на родину возвращаться, а не головы попусту терять. Собираться велел, лошадей седлать. Так и пошли.

Про этот лес Григор знал, точнее слышал, ещё в детстве, от проезжих купцов, торговавших пушниной, да дедов седобородых-старейшин. По шепоткам за спиной, понял, что обойти вопросы про дорогу не получится. Слово – быстрее стрелы, а нехорошая молва – хуже мора.

Задумался новоиспечённый хёрнунг, закорючился, привал скомандовал. А подумать было о чём – то, что о их ратных «подвигах» уже прознал местный князёк, сомнений не было. Отряд от ближайшей крепости мог быть, как в двух днях пути, так и в одном. На крюк времени точно не было, нужно было решаться.

– Чего загрустил, Григ? – подсел к нему старый Фом – протянул ковш каши, – на угостись, молодым косточкам полезно, не известно когда ещё горячего поедим.

Свёл брови молодец, – не голоден – как отрезал он. Но подумав, уже менее грозно произнёс:

– Фом, вот ты старый, не в обиду сказано, мудрый, ещё с моим отцом в набеги ходил.. Да и про лес знаешь, может слыхал поболее моего.

Старый воин кивал по ходу речи, не сводя глаз с каши.

– Гиблое место для перехода выбрал ты, Григо. Понимаю, что других не осталось, но..

– Не день, не два, явятся за нами люди князя. Не сдюжим мы супротив, не крестьян бить, и дома жечь. Слыхал я про воинов его дюжих, и богатырей сильных, да конников резвых… идти нам надо, идти.

Взял всё же воин ковш из руки Фома, подул на кашу, есть принялся.

В костре потрескивали дрова, спали уставшие мужчины.

– По утру пойдём, с первым лучом. Не на авось надеяться, а на себя станем. Телеги смазаны, мечи наточены, рядом братья, как-нибудь да сдюжим. Ну а если нет…

Старик махнул рукой.

– Правильно ты всё говоришь, но и горевать раньше времени не стоит. Доешь и спать иди, завтра уже дома будем, или в чертогах Рода. Всё едино!

На том и порешили.

Он так и не лёг. Сидел, поджав ноги под себя, раскачивался в такт ветру, как молодое деревце. Выбора действительно не было. Окинул Григор своих воинов взглядом, по каждому прошёлся. Не было среди них трусов, за каждого мог жизнь отдать, каждому плечо подставить, и каждый ответ перед богами держать за него бы стал – знал это воин, и поэтому решился.

Поднял мужей с первой зарёй, собрались, пошли.

Страшно одинокому человеку в лесу. А страшно в первую очередь потому, что теряет связь с привычным он, не понимает происходящего. Звуки чужие становятся, ощущения. Холодно человеку, темно, звуки странные, мысли крадутся потаённые, неприятные.

Одному страшно бывает, а когда тебе одному за всех совет держать? Когда ты дал слово пред предками довести людей до земель родных? Ответственность – сильнее страха.

Так и топал Григор, вглядываясь в каждую тень, в каждый овраг. А тени, тени сгущались. Вроде и вышли по утру, но чем дальше, тем меньше света оставалась. Где-то в вышине сплетались ветви деревьев клеткой, закрывая собой небо.

Сколько шли они – не знаю, сам не был там, но время не властно над былиной, а в том месте и сказки могли ожить, и шёпот скалы сломить. Как первый воин пропал не услышали, не поняли. Был миг назад и нету человека, растворился во тьме. А туман, откуда только взялся? Уж точно сила страшная, колдовская поработала.

Но не было среди них ни шамана, не волхва, ни провидца какого. Ворожеи если и рождались в их краях, то точно не стремились в набеги, предпочитая оставаться среди людей, где принимали свою судьбу и несли пользу.

Перепугалось воинство, закричали птицы чёрные.

Велел молодой хёвдинг зажечь факелы, сбиться в круг, поднять щиты. Сам натянул лук. Стояли, ждали неизвестного, боясь звук издать. О телеге с награбленным и не думал никто, опасаясь неизвестного.

Всё решилось в какой-то миг.

Стоявший рядом с Григом воин, одногодка – Дихор завопил, указывая куда вверх рукой. С неба упало что-то непонятное, большое. «Правы были те старики, рассказывающие сказки о кракенах и оцелотах» – пронеслось в голове у Григора. В то, что они видели не поверил бы даже ребёнок, это было невозможно, но это было.

Из-под земли, выдвигалось, шло тяжело топая здоровенное дерево.. кхм.. да не одно, а целая тьма. Пни червивые перекатывались на толстенных корнях, дубы широченные волочились, дубравами небо заслоняя, тонкие березки и осины острыми руками-прутьями проткнуть хотели. В кольцо брало их воинство лесное, запугать, да на сок из жил пустить жаждало.

Прислонившись спина к спине, замерев перед боем, принеся обеты кровавым богам, воины замерли. Не помогли мечи, и дух геройский… факелы потухли то ли от ветра… то ли от страха… жизнь померкла с последним огоньком.

Григор бежал… бежал, ведомый страхом, диким, необузданным. Сердце, его маленькое сердце билось так сильно, что ещё чуть-чуть и могло вырваться из груди.

Мысли путались, как паутина. Его руки, скользкие от крови, и древесного сока. Несколько раз он падал, поднимался и снова бежал. Неразбериха, пыль в лицо, мерзкий привкус во рту. События смешались, как густой мёд, прокисший, с тухлым невыносимым запахом. Его лихорадило и било. Для Григора всё стало единым непередаваемым кошмаром.

Корягу он не заметил, как и волчью яму. Силы покинули его, окуная в спасительную невесомость и тишину.

Сколько времени прошло не ведаю, но открыл молодец глаза. Смахнул пыль веками. От холода и жажды проснулся. Понять не мог, где он и как выбираться. Вспомнил про несчастье случившееся, пригорюнился.

Не сберёг воинов, не довёл до дома. Уж лучше бы они против князя вышли, против воинов его. Лучше в бою погибли, с мечами в руках, чем так вот, от силы злой, колдовской.

Страшно было звук издавать, на помощь звать. Мало ли кто выйти может из леса такого, но сам выбраться не мог. Так и просидел до вечера, а там и Луна на небо вышла, улыбнулась.

Подуло ветром тёплым, забылся во сне Григор. Страх сковал чресла хёрлинга, не мог он пошевелиться, глядя, как отряд его пробирает холодом… глаза открыл на бревенчатый потолок уставившись. Чудно было ему. Вспоминалась ночь и братья его по ремеслу воинскому.

Подняться пытался, но не смог. Тело болело, скрипело, как у старика в преддверии дождя.

– Не спеши, воин, отлёживайся, пока можешь, сил набирайся – произнесло голосом звонким девичьим, но в то же время твёрдым, не привыкшим к отказам. Чуть повернув голову, Григор увидел её – худую, высокую, с волосами седыми, в пол утопающими. Присмотрелся к деве той. Глаза глубокие, почти серые. Зубы ровные, чистый жемчуг.

– Кто ты? – удивился он, умом-разумом перебирая самое страшное, и думая, как бы половчее дотянуться до ножа на дубовой столешнице.

Заходило ходуном жилище странное, заскрежетали половицы, захлопали шуфлятки, застребетали кузнечики за окном, засвистели птицы малые за оградой.

Понял Григор, что девица смеётся так, силы не разбирает. Понял, что – колдунья перед ним настоящая.

Вслух сказал последнее, не удержался. Усмехнулась девица, ямочки показав.

– Ну почему сразу колдунья, может я принцесса, княжна какая?

Собрался воин, всю волю в кулак сжал, натянул.

– Не погуби, не жалуй. Имя мне Григор. Я с отрядом через лес твой шёл, когда.. – сглотнул, слова, будто чёрная плесень стали липкими и противными – напали на нас, когда… кто-нибудь выжил? – больше обречённо спросил, не надеясь на добрый ответ.

Не надеялся и не получил.

– Я Мила, княжна лесья – качнула головой – нет твоих воинов в моей вотчине, один ты остался. Один из твоих у Горюна во владениях потерялся, ветвям на удобрение пошёл, другой воронам трёхглазым на пир, те, что крови одной на север направились, но не рада их судьбе я, врагу такой не пожелаешь. Остальные же, разбежались кто куда, сочувствую твоей утрате.

– А Фом? – онемевшим языком спросил – ну.. старик такой, роста невысокого, но крепкий – показал он руками.

– Старик был, да кто же его знает теперь, может даже до озера добрался… ах, нет, тёмненько там, может до сих пор блуждает. В тенях наших один Чернобоженька разберётся, но не видели его давно в местах этих.

– Не спас никого значит…

Горько стало Григору. Опустились руки, волосы опали, закрыв лицо. Слёзы текли по щекам, плечи вздрагивали.

Подошла девица, рассматривала его, как зверушку диковинную. Рукой дотронулась до чела. Но не успела ничего сделать, как вскочил парень, прижав к шее её нож. Не ведомо мне, когда успел вытащить его.

– Думала поверю тебе, ведьма? Да если и так, как говоришь, одно дело мне теперь, смерть. Убьешь, тело по кусочкам на ритуалы пустишь. Не хочу так, никого не спас, так и тебя с собой в могилу заберу. Напьюсь перед смертью твоей крови чёрной.

Улыбалась Мила зубами белыми, острыми, как клинки гельтские. Дрожал нож в руке, ослаб сильно Григор. А княжна, будто специально, словно жизнь – пустяк, шаг сделала, напоровшись на лезвие. Брызнула кровь на пол, и цветом была она словно земляника-ягода.

Разжались пальцы, уронил нож. Сорвал рубаху, прижимая к шее Милы. Губы шептали что-то мирное, тихое. Что двигало им? А ею? Мгновение, другое, а там и рана зажила сама, силой ведьмовской подогреваемая. Ну не могла же обычная девка в лесу таком выжить, да ещё и хозяйство держать. Не могла. А княжна могла.

Эта то могла. Да не только это, ещё и путников привечать, мороки наводить и с ума сводить. Такая злая судьба и характер у неё были. Но с Григором всё вышло по-другому. В один день всё изменилось – попался он, как и другие, буквально в яму провалился. Но дрогнула лапа с когтями острыми, не смогла убить. Лишь по волосам пальцами провела, зарделась вся.

Не смогла убить его Мила. Ещё и домой зачем-то довела, раны обработала. Ну а когда осознала, что убить не может, так и сама решилась на нож. Надоело жизнь такая, надоело всё.

А Григор… не смог убить он чудо этакое. Не смог противиться чарам этим. Страх – зверь обыденный, к страху и приноровиться можно, а с любовью ты ничего не сделаешь. Сколько не протыкай, не губи, не разрушай, всё одно.

Так и Мила с Григором не могли не встретиться, не мог убить он ту, от которой сердце задрожало и нож в руках не удержался. Не могла погубить возлюбленного княжна лесная. Так и жить стали, сколько отведено было.

…

– Матушка, матушка, я всё сделала – по лестнице сбежала ещё одна девица, завопив – Я тоже матушка, я тоже – и дальше в два голоса, в унисон – мы и горницу вымыли, и пищу сготовили, скотину покормили.

Две девчушки, перекрикивали друг дружку, толкались локотками. Как капля росы похожи были на высокую статную женщину, стоящую в дверях. Не молода была, но красива жена та, волосы словно рожь.

Оставили на Григоре годы свои отметины. Всё также силён, широк в плечах, подкову в половину согнуть может. Волосы, прежде светлые, седина тронула у висков; борода короткая, ухоженная, клином на груди лежала. Лицо суровое, будто топором из старого дуба вырублено: скулы широкие, нос с горбинкой, на щеке рубец давний, от уха к уголку рта тянущийся. Глаза же, серые, холодные, не по-стариковски зорко смотрели.

Много тёмного видели эти глаза. Много крови, своей и чужой. Много раз вставал Григор перед стеной щитов, много раз вёл своих воинов в бой. Двух пальцев на руке нет, в битве срезало. Зато оставшиеся всё также крепко меч сжимали.

– Ну чем порадуете меня, девоньки мои любимые?

На столе тут же появились кушанья разные: похлёбка на чечевице, макрель запечённая, скир свежий, баранина жареная, капуста малосольная, да хлеб горячий, яйца утиные, овощи и даже мёд. Всё своё, в округе водилось, ну а хмельное – так целая бочка в леднике, купцами летом привезённая.

Наполнились чаши, ударились кружки. Мир наступил в доме посадника. Только и слышно, стучат ложки, да ножи о тарелки, да сминают челюсти жёсткое мясо и мелкие кости, хрустят хрящами.

Стук в дверь оборвал идиллию.

Вздрогнули девки, сжала плечо мужа Дуве. Стук не повторился, лишь ждущая тишина за дверью.

Григор открыл дверь, взглянул на топчущегося слугу.

– Что у тебя? – мрачно спросил Григор, не любил, когда тревожат его по утру.

Отвел взгляд слуга, смутился, но зная нрав посадника, как на духу скороговоркой произнес:

– Мужчина у ворот. Молодой. Тебя, посадника, спрашивает. Имя твоё назвал… и матери своей… Милы.

Дуве побледнела, словно снегом присыпало. А Григор, как стоял, так и застыл.

– Где… он? – выплюнули синие губы.

– У ворот, велел передать, что «Не за златом пришёл, мать отправила. Кажет, что отец должен сам решить сын он ему или лесу».

Отпихнул слугу Григор.

Ноги сами понесли во двор, даже полушубок и тот забыл. Мороз за бороду хватал, снег под сапогами хрустел. На улицу выбежал, а там.. у частокола людей тьма. Стража, слуги, старики и молодёжь. Все смотрят на чужака, перешучиваются.

А он стоит прямо, глаз не прячет. Высокий, худой, волосы тёмные в узел собраны, а лицо.. такое знакомое, и в то же время будто забытое.

Да какой там, парень молодой. Первые волосы над губой только появились. Но признать надо, статен. Волосы, словно шёлк. Кожа светлая, нос с горбинкой, глаза тёмные, глубокие, как озёра.

Одёжка только странная какая-то, как с дуба кору сняли и на него надели. С просеками, и мехом оторочена. На поясе топорик из стали добротной. За плечом сумка.

– Кто мать? – спросил он, зная, что получит в ответ.

– Мила, княжна лесная, – ответил парень. – А мне имя Лингур.

Ни звука не стало у ворот.

– Зачем прислала?

Лингур опустил глаза. Не от страха – тяжко говорить было.

– казала шестнадцать зим минуло. Теперь лес возьмёт меня себе, коли сам не выберу, чей я. Её сын – или твой. Она не велела просить ни земли, ни золота. Только посмотреть на тебя. Да спросить.

Григор смотрел долго, подошёл ближе. Кругом обошёл юношу, как коня перед покупкой. Руки – крепкие, в мозолях правильных. Шрам на подбородке, точь-в-точь, как у самого Григора. А главное – взгляд.

Знакомый, твёрдый, упрямый.

– Много лет назад я покинул тот лес, думал всё там оставил. Да, со судьбой не поспоришь.

Повернулся Григор к людям.

– Слышали все?Лингур – мой сын. Кровь от крови моей. Кто чужаком назовёт – не попадайся на глаза.

А сам протянул руку юноше.

– В дом пойдём, сын – а там и решим, что делать.

Проводил их народ до дома старосты. Там на крыльце и Дуве стояла. За косяк держалась.

Магрит и Сонья выглядывали из-за юбки.

– Это кто? – спросила младшенькая.

Снял кинжал с пояса Григор, протянул Лингуру, и уже девчатам:

– Брат ваш, Лингур.

Дуве улыбнулась ласково, правильно. Только глаза словно льдины замерли, но кто же такое заметил в запале праздника…

***

В груди щемило у Григора, пылало. Сразу поверил отроку, принял по чести, не отринул. В дом пустил, пищей поделился, поведал на вече честному народу слово радости – сын в семье появился, кровь от крови его!

По-настоящему рад был Григор. Первый раз можно сказать улыбался так честно и искренне, будто помолодел на пять зим разом. Проникся к Лингуру. На охоту водил его, на топорах удаль, да силу проверял. О роде сказывал, земли показывал.

Без глаз лишних говорили. О княжне сын сказывал, о матери своей лисьей. Григор тоже таить не стал, поведал, как и почему из леса ушел, от его матери. К людям тянуло его, кровь помнила.

А дома… было чем заняться. Поредел род его. Соседи напали пока не было воинства. Вернулся защитник, поднял детей и стариков, кто меч держать мог. За землю родную, за кровь свою. Родину отбивать поднял.

Подняли, удержали, посад восстановили, частокол возвели, быт наладили. Видным человеком стал Григор, женился, дочерей сделал. Почти забыл про лес тот и княжну лесную… почти сбывся, но не смог. Хранил за прядью память, видением являлась во снах ему Мила. Лик, запах, только прикоснись и оживёт видение…

Но между любовью и долгом хоть разорвись. Не знаю уж, что ответил Лингур отцу. Может понял, а может смолчал. Так и я умолчу об этом, не о том сказ сей.

Так и жили они. Отец не мог нарадоваться сыном, и даже задумался посетить Милу. О чем мимоходом сказал жене своей. Не посмела перечить Дуве, но затаила. Слово не воробей, не синица, не стрела – коль выпустил, не вернешь, а попытаешься – не сможешь.

Не взлюбила Дуве сына Григора крепко. Не могла смотреть, как взрастает радость в сердце её мужа. Любила мужа крепко, но вот наследника подарить не смогла. Не корил её за это Григор, но сердце его скребли кошки чёрные. Видела это в глазах его Дуве, а с появлением Лингура, лишь убедилась.

Да и пусть ещё одна девонька – это ладно, но не сын, наследник, долгожданный, и от другой. Злость зрела в сердце Дуве, горькая, покоя не давала.

Бывало всякое. И что муж двух, а то и трех женщин в род брал. Места то неспокойные, то враг проредит, то хворь какая. А дети должны быть крепкие, сильные! Лингур именно таким был, ещё и добрым. Семидницы не прошло, как весь народ знал о нём. Встречал с улыбкой и провожал.

Мастеровитым оказался, да ловким. Детям свирельки сточит, старикам поможет, с мужиками в лес на промысел сходит. Не откажет, не разгневается.

Одна Дуве недовольство кажет. Что не поручит – всё супротив, всё не так. Дрова порубил, так сухие, не те. От кузнеца придёт, так мало гвоздей принёс, пуда нет. То руки из дупла растут, то просто дурачок скажет. Но за глаза, ибо боялась Дуве мужа, и не могла перечить.

Но и Лингур не дурак был. Сразу понял, что жене отцовской не мил. Но и матери родной зарок помнил: «Не посрамить отца, не опозорить». От того и терпел.

Так и жили они всё лето. А там и осень пожаловала, красавица. Жёлтыми листьями платье опоясала, дождями пролилась… Незадолго до заморозков появился гость в их доме. Самого князя человек, привёз весть о возвращении воинов из похода дальнего.

Люди Григора домой возвращались, да не только, злата, серебра, дерева и людей с собой вели. Удачный поход случился.

Обрадовался Григор, велел бани топить, яства готовить, семейных и друзей встречать. А сам не удержался, на встречу поехал. Сына брать не стал, дома оставил. Лишь пару человек с собой взял, на лошадь вскочили и тронулись.

По утру то было. Ускакал Григор, а Дуве только с речки вернулась с другими женщинами. Смекнула хитрая, что шанс это её, и коль не сейчас, то молчать ей век. Не лисе хоть проклятой, так на сыночке отыграться.

Загорюнила она, на колени грохнулась, в три ручья зарыдала. Так и осел Лингур, понять горя не мог. Рассказала ему жена отца, что нарушил обычай славный отец его. Безоружным встречать воинов поехал. Забыл старый, а в наказание такому лишь смерть, да и то, проклятие на весь род ляжет.

Всем сердцем возлюбил отца Лингур, не отказал помочь. В терем зашёл, меч взял и щит. Дорогу ему сестры объяснили. Но вот жеж незадача, ускакали кони по утру есчо, не догнать. Повесил меч и щит на спину себе Лингур, и тут же в оленя обернулся. Лишь бы успеть. Звенел меч за спиной, словно сбруя. Бился о бока щит. Не обращал на это внимания юноша, мысль его словно тропинка вилась.

Не знала точно о том умении Дуве, не была уверена. Но раз мать из лисы в женщину обернулась, значит и сынок сподобится. Взяла она лук и стрелы в колчане, на след вышла. Не раз и не два она с Григором на охоту ходила, может тем и зацепила воина.

Добычу быстро нашла. Тяжело было Лингуру с мечом и щитом, не успел далеко отбежать, только стрела пробила сердце живое.

В живот метила, тварь, чтобы помучился перед смертью. Но промахнулась, коренья ноги путали ей, ветки обзору мешали. Ничего, сдюжила, выстрелила.

Подошла, смотрела долго. Развеялось колдовство, человеком стал Лингур. Лишь удивление было на лице, да кровь по губам. Перевернула она его, чтобы не видеть, листьями, да дёрном присыпала.

Удался обман Дуве, не было надобности в мече и щите, да и обычая не было такого. Спешка, будь она неладна. А кинжал и так при Григоре был.

Вернулась домой Дуве, повесила меч и щит на место. Два дня не было Григора, задерживался он со встречей воинов. Дуве времени не теряла. Дочек к себе позвала, слуг по одному собрала. Кого ласковым словом, кого страхом, кому серебряник в ладонь сунула.

– Запомнили, что видели, – шептала она – Лингур за посадником помчал, меч и щит взял. К вечеру вернулся: злой, грязный, молчаливый. Сам оружие на место повесил. А после суму взял и к лесу ушёл. Скажете каждый так, будто своими глазами видели. И не вздумайте путаться.

Младшей дочери велела говорить, что брат на крыльце ей бросил: «Отец мой ратным людям нужен, а не мне». Старшей – что видела она, как Лингур у ворот в лесную сторону свернул. Старому слуге – что меч и щит он принял из рук юноши ещё засветло. Так и сшила Дуве ложь, нитка к нитке, слово, к слову.

Дождалась она воинов славных и мужа. Радостный Григор ехал, всё похвалялся хозяйством да сыном обретённым. Соскочил с коня, оглядел двор, а Лингура нет. Спросил сперва тихо, потом громче:

– Где сын мой?

Не запиналась Дуве. Лицо скорбью окрасила, платок к губам прижала.

– Поутру, как уехал ты, щит твой и меч взял, да помчался за тобой. Думал видно помощь нужна. Вернулся к вечеру. Усмехался, казал: «В людском доме не место ему, в лесу слаще и тише». Меч со щитом на место вернул, суму за плечо кинул и ушёл, даже с сёстрами не простился.

– Так было? – спросил Григор.

Магрит кивнула первой. Сонья за ней, губы дрожат, а глаза в пол прячет. Слуга подтвердил: видел, мол, оружие на стене ещё до темноты. Стража у ворот сказала, что парень в лес ушёл один, с пустыми руками да сумой.

Сдержал обиду Григор. Вспомнил, как Лингур пришёл к нему и сам просил решить, чей он: отцов или лесной. Смолчал, обдумал так и эдак, да решил, что это выбор сына, как когда-то был его собственный. Только всю ночь не спал, всё ждал, что скрипнет калитка и войдёт высокий парень с упрямыми глазами.

Прошла зима, первые почки на деревцах появились. Солнышко пробиваться средь тучей стало, место себе отвоёвывая. Григор с женой и дочерями всё так же жил, поживал. Заморочила людей Дуве, соседей, дочерей, мужа, да вот скрыть от матери смерть сына не смогла.

Прознала за то княжна лисья.

Три дня и три ночи шумели дубравы на границе леса, вороньё слетелось, земля ходуном заходила, волчьи семьи песнь завыли – гнев то был матери.

Слову человечьему грош цена, не стоили они для Милы ничего. Люди не стоили ничего. Григор не стоил. Вышла из леса она. Босыми ногами до места сына дошла. Не одна была, лес шёл по её следам. Деревья корни передвигали могучие, птицы в клинья сбивались, воронки кружа, медведи, зайцы, белки, лисы волки рядом держались, грызться перестав.

Забрал перегной тело лисьего сына. А на месте том побег один вился из-под земли промёрзлой. Пришёл из леса и стал им, поняла Мила и обезумела в тот же миг.

Обрезала волосы свои иссиня-черный в пол обрезала, да оставила. Почернели пальцы хрупкие, обросли кожей жёсткой, словно кора. Глаза почернели, хот в небо смотрели, но лишь кровь видели.

Озверела мать, прошла озлобленная сквозь посёлок. Никого не пощадила. Медведи сломали частокол, волки погрызли стражу. Растащили лисы, зайцы, да белки куски плоти по сопкам, да буеракам.

Вырывали корни двери, разбирали стены, вытаскивали людей попрятавшихся. Не успел никто и меча вытащить. Воины, посадские, слуги, дети – никого не пощадила княжна. Судьба ждала страшная их.

Долго кричал Григор, страшно. Молил о прощении, но поделать ничего не мог. Выл смотря, как развешивает на ветках семью его Мила. Ветви глаза выбили детям его, насадили на колья. Шипами проткнули бока, оставив истекать кровью…

Созналась Дуве во всём, как обманула Лингура, как ненавидела его, и княжну лесную и Григора. Не договорила женщина, не дали ей такого права. Скрутило что-то её, одежду порвало, грудь смяло. Задыхаться начала жена Григора, да кашлять страшно кровью. Выворачивались суставы, хрустели кости, кровь текла. Такую изломанную, умирающую оставила Мила. А Григора напротив посадила в клети древесной.

Долго смотрела она на то, как умирали люди. Наслаждаясь криками Григора. После расступились ветви клети, оплели руки посадника ветви, закрутили. Подошла к нему Мила молча, да глаза его синие вырезала. С собой забрала в лес, ушла.

***

Десять дней хоронил Григор своих друзей, соседей, слуг и родственников. Руками могилы копал, выживших искал. Да куда там, никого не пожалела княжна. Одного его оставила… Долго бродил он по лесу, княжну искал.

Аж до конца долины дошёл старый. Как зверь не порвал его иль болезнь какая – не ведаю. Может на прощение оставила дар ему княжна этакий.

Когда мы встретились с Григором, был он глубоким стариком. Беззубым, седым, безумным.. Сам пришёл, искал меня. Предлагал деньги, каменья, меч, всё что было – за смерть княжны.

На отказ мой, лишь захихикал дико он и заплакал. Думал предлагал мало. Так не понял дуралей урока. Ну что же, значит рок его такой.

Следующей зимой был в тех краях, охотники баяли про старика слепого, что течением прибило к земле.

* * *

Замолчал Сизый.

Долго смотрел, как огонь поленья пожирает. Словно дорогу искал ту, стариком протоптанную. Наконец выдохнул:

– Не понял он урока лисьего. Всё думал, будто жена сына сгубила, да лисица дом разорила. А то, что сам мальчишку оставил, пока рядом волки зубы точили – не признал. Ему будто без глаз и в правду проще стало.

В камышах крякнуло, рябь пошла по воде. Зашумел ветер над опушкой.

– А что Мила? – прошептал лес.

Сизый, без веселья ухмыльнулся.

– Нечего людям с лисами водиться, разные мы.

Волхв

Пытливый взгляд то и дело поглядывал вверх, отмеряя путь. Для путника они были словно сёстры, вели в места знакомые, родные. Шёл долго, путь его ввился из земель чужеземных, далёких. За песками жарками, городами чудными, водами бескрайними, на вкус солёными.