Чернорук

Глава 1

Копьё вошло в плечо твари раньше, чем я успел додумать мысль до конца. Демон — мелкий, из тех, что здесь называют гончими, — заскулил и осел в траву. Я выдернул копьё, отряхнул наконечник и обернулся.

Пятеро. Ещё пятеро вокруг, и все смотрят на меня.

Многовато для простой проверки слуха о пропавших путниках.

Мир 81 не из тех мест, что притягивают взгляды. Тихое фэнтезийное захолустье, забытое даже собственными соседями по кольцу — ни великих войн, ни древних тайн, только деревни, поля и лес, который вёл себя прилично ровно до той недели, когда путники начали исчезать в нём один за другим.

Я узнал об этом от старосты одной из деревень — человека с усталыми глазами и голосом, который уже смирился с тем, что помощи ждать неоткуда, кроме как от отступника в чёрной маске, изредка проходящего мимо таких мест.

— Люди боятся ходить за дровами, — сказал он тогда, не глядя мне в глаза. — Трое ушли и не вернулись. Мы уже даже не ищем.

— Я поищу, — ответил я. Больше слов не требовалось — ни для него, ни для меня.

Лес встретил меня тишиной. Той самой, что настораживает опытного человека куда сильнее, чем шум — тишиной, означающей, что здесь распугали всё живое достаточно основательно, чтобы даже птицы ушли искать другой дом.

Первые следы — у ручья. Не человеческие. Слишком крупные для волка, слишком ровные для чего-то естественного.

А дальше, у корней старого дуба — выжженный круг земли. Слишком аккуратный для случайности.

Врата.

Я видел подобное однажды — очень давно, в лесу другого мира, там же, где потерял право на смерть. Кто-то очень постарался, чтобы это случилось здесь, в мире, который забыли даже боги.

Гончие набросились раньше, чем я успел додумать эту мысль до конца.

Первого я достал разворотом древка — хрустнула челюсть. Второй прыгнул сбоку — ушёл вниз, пропустил над собой, вогнал наконечник снизу вверх. Третий и четвёртый бросились вместе — одного отшвырнул тупым концом копья в ствол дерева, второго достал в прыжке, на встречном движении. Пятый передумал в последний момент — развернулся бежать. Не успел.

Тишина вернулась быстро.

За вратами, в неглубокой яме, вырытой явно не человеческими руками, я нашёл того, кто всё это устроил.

Худощавая, почти невесомая фигура фиолетового оттенка — и одна рука, непропорционально большая, чёрная, как сама Преисподняя. Лицо скрывала маска в форме черепа, белая, с чёрными провалами глазниц — ни намёка на то, что происходит под ней.

Он не бросился ко мне. Не зарычал, как его гончие. Просто смотрел.

— Врата почти открыты, — сказал он наконец. Голос ровный, без интонаций, будто вытекал прямо из маски. — Ты опоздал.

— Кто ты? — спросил я, перехватывая копьё.

Он не ответил. Вытащил меч — держал неуверенно, слишком напряжённо для того, кто им действительно владеет — и коротко кивнул в сторону врат за своей спиной.

Земля там разверзлась.

Их было больше, чем я мог сосчитать. Больше, чем разумно было ожидать пережить.

Копьё не думало — двигалось само. Выпад — тварь позади оседает. Разворот — вторая теряет голову. Пригнуться — коготь проходит там, где секунду назад было моё горло. Ударить снизу — третья, четвёртая. Я не считал. Считать было некогда — считать значило умереть на счёте.

Пот, которого у меня давно нет, будто выступил по всему телу — фигура речи, но тело помнило страх достаточно хорошо, чтобы вести себя так, будто он всё ещё что-то значит.

Когда упала последняя тварь, я стоял, тяжело дыша, среди обугленной земли — и, признаюсь, на мгновение позволил себе то, чего не должен был. Азарт. То самое возбуждение боя, которое накатывает после долгой резни, когда тело всё ещё гудит от движения, а разум слишком занят гордостью за уцелевшую шкуру, чтобы думать о том, что бой, возможно, ещё не закончен.

Я не заметил, что всё это время Чернорук не убегал взглядом и не выжидал возможности скрыться.

Он готовился.

Тьма собралась вокруг его чёрной руки — не магия ради обороны, а нечто, копившееся всё это время, пока я, увлечённый, разбирался с его тварями. Я понял это на долю секунды позже, чем следовало. Слишком поздно, чтобы поднять копьё.

Поток обжигающей, чёрной энергии ударил в грудь и впечатал меня в землю — буквально, вбил в почву так, что затрещали кости, а мир на секунду стал только болью и темнотой.

Я открыл глаза. Он стоял надо мной — маска черепа нависла прямо над лицом, спокойная, безэмоциональная.

— Проклятая сила, — сказал он тихо, будто пробуя эти слова на вкус. — Я почувствовал её в тебе с первой минуты. Всё это время ты убивал моих братьев силой, украденной у одного из них. Забавно, не находишь? Ты ненавидишь то, чем стал, но носишь это в себе, как награду.

Я не ответил — не потому что нечего было сказать, а потому что дышать было уже достаточно тяжёлой задачей.

— Ты хорош, — продолжил он тем же ровным голосом. — Достаточно хорош, чтобы я запомнил твоё лицо под этой маской. В следующий раз я не буду терять время на разговоры.

Он выпрямился, коротко взглянул на закрывающиеся врата за спиной — ритуал слабел без постоянной подпитки — и просто пошёл прочь. Не побежал. Не спешил. Ушёл так, будто сам решил, что представление окончено.

Я лежал в выжженной земле ещё несколько долгих секунд, прежде чем заставил тело подняться.

Деревня встретила меня тем же усталым молчанием, что и провожала. Я всё ещё чувствовал, как трещины в рёбрах срастаются заново — медленно, неохотно, как и всё в моём нынешнем теле.

— Врата закрыты, — сказал я старосте. — Опасность миновала. Пока что.

— Пока что? — переспросил он.

— Тот, кто это устроил, ушёл сам. Не потому что я его заставил.

Он не до конца понял, что я имел в виду, и это было к лучшему.

Он всё же поблагодарил меня — коротко, неловко, как благодарят люди, не привыкшие, что кто-то делает добро бесплатно. Я не стал его поправлять. Цена уже была заплачена — давно, в другом лесу, другой жизнью, которую я когда-то носил. Сегодня я заплатил ещё немного, и урок был прост: я недооценил тварь под маской черепа. Больше такой ошибки я не повторю.

Я поправил собственную маску, взял копьё поудобнее и направился прочь от деревни — туда, где, я не сомневался, меня уже ждал следующий слух, следующая пропажа, следующая тишина, которая скажет мне больше, чем любые слова.

Служба не заканчивается с изгнанием. Она заканчивается только вместе со мной.

А я, насколько мне известно, ещё долго никуда не денусь.

Конец.