Черная Работа

1 — Монастырь

Я не хотел его убивать. То, что я наемный убийца, еще не значит, что мне нравится лишать людей жизни. Просто кто-то должен выполнять черную работу. Можно подумать, у меня большой выбор. Какой вообще может быть выбор у неприкасаемого?

В мире, где каждый считает тебя чем-то вроде свиньи или собаки и брезгует даже поздороваться, что еще мне остается? Убирать и вывозить мусор за копейки? Ну так я этим и занимаюсь. Только мусор этот особого сорта, можно даже сказать, человекомусор, зато платят не такой уж мизер.

Видит Слоноликий, я не хотел убивать того старика. Он сам подвернулся под руку! Наставник велел отправлять свидетелей к Ямараджу. Ну я и сделал все в высшей степени изящно: проник в спальню очередного заказанного, перерезал ему глотку и под покровом ночи удалился.

И вот прыгаю я с окна на улицу, как откуда ни возьмись появляется старик в черных лохмотьях, с лицом закрытым капюшоном. По крайней мере, возникает такое впечатление, что это просто какой-то старик, скорее всего нищий, мало ли их на улицах Янтарного Города? И главное, уверенно так говорит: «А что, сынок, много ли нынче платят за человеческие жизни? Выгодное дельце?»

Ну, я его кинжалом и кромсаю.

А что? Как учили, так и делаю. Слишком много знать вредно.

А он, ямадутово отродье, сползая по стене и зажимая кровоточащую рану, зловеще так изрекает:

— Я тебя, Анил, — говорит, — долго присматривал, а теперь и вовсе на всю жизнь с тобой останусь.

Ну, думаю, кукухой поехал старик. А он все продолжает:

— Я тебя, Анил, теперь проклинаю: как только ты убьешь еще хоть кого-то, я лишу тебя жизни и отправлю в ад. Если же не убьешь, я просто подожду твоей смерти и тогда в ад утащу.

— Да ты, старик, никак, умом тронулся, — говорю.

— Я тебе не старик, — отвечает, — я Смерть.

Его капюшон спадает, и я вижу, что вместо лица у него череп!

Меня пронзает холод, а «старик» берет и исчезает. Все! Нет его. Я как вкопанный стою у стены, по которой он только что сползал, и недоумеваю. Что это было, ямадут побери?!

С тех пор несколько лун уж прошло, а он и правда все время за мной таскается. Сейчас вот стоит у стены харчевни и пялится на меня из-под капюшона. Лица не видно, но меня не покидает ощущение, что под капюшоном мерзкая такая ухмылочка и взгляд пристальный-пристальный. Я просто кожей его ощущаю. Ждет, тварь, когда я копыта откину, чтобы в ад меня забрать. Не то чтобы я был сильно верующим, но как-то не хочется проверять, правду ли он сказал.

Я, как и все, сижу на полу, и передо мной на банановом листе мой ужин: рис с чечевичной подливой. Весь день не ел, ямадут побери, а тут кусок в горло не лезет. Все из-за этого… Не знаю, как его там? Смерть? Но бог смерти Ямарадж выглядит не так!

Силой запихиваю в себя перемешанный с чечевицей рис. Давлюсь, но насилу жую и глотаю. Просто скелет какой-то в черных лохмотьях. Что это за ракшас? И что мне с этим всем делать?

К заклинателям ходил, к факирам, тантрикам и гадалкам тоже. Никто помочь не может, только денег хотят. И что теперь? Это отродье будет всю жизнь за мной волочиться?! Я даже поесть нормально не могу, исхудал до невозможности, а он все пялится из-под капюшона. Куда ни зайду — всюду он! Как тень, как напоминание о смерти и Паталовой бездне.

Хорошо хоть, еще денег немного осталось с последнего заказа. А дальше что? Профессию менять? Мой отец всю жизнь мусор возил за кусок черствого хлеба и умер в нищете. Мне что, тоже этим заниматься? Не верю я всем этим браминам с их ведами, и в богов их не верю.

Говорят, я родился неприкасаемым, потому что много плохих дел совершил в прошлых воплощениях, и жизнь неприкасаемого — это мой способ избавиться от плохой кармы. А почему я должен в это верить, если я не помню прошлых жизней? Нет уж, все эти глупости придумали брамины, чтобы поработить дурачков и утвердить свое положение.

Я-то их, проходимцев, знаю! Сам видел, как некоторые втихаря вино хлебали, а то и вовсе вступали в соитие с шудрянками! Потом еще что-то там о духовности и ритуальной чистоте лепечут. Ханжи проклятые.

— Вина принесите, — велю служке, тот кивает и уходит.

С вином как-то легче, а после того как этот в черном увязался за мной, так и вовсе иначе невозможно. Стоит и пялится, вот ведь ямадутово отродье. Наконец приносят вино в большой глиняной кружке. То еще пойло, гадкая ослиная моча. Залпом выпиваю.

— Еще, — говорю.

Служка колеблется, но все же идет за добавкой.

И чего ямадутово отродье увязалось именно за мной? Можно подумать, в мире других наемных убийц мало. Да что там убийц, еще и не таких пройдох хватает. Взять хотя бы того жирдяя, которого я завалил последним. Его, думаете, чего заказали? Чужую жену взял силой, а чтобы не узнали, убил ее втихаря. Не знал, что его при этом видели. Пытались засудить, так он судью подкупил и чистенький.

Ну вот, а еще весь такой из себя благочестивый. Купец он, значит, богатый, на храмы жертвовал. А ночами с блудницами развлекался, вином упивался и чревоугодничал. Вот почему таким выродкам все, а мне — ничего? Только потому что я родился не в той касте?

Вторую кружку вина тоже выпиваю залпом. Хмелею, и становится легче, теперь хоть поесть смогу. И все-таки, как же он меня бесит! Этот в черном! Ямадут побери! Да что я такого сделал?!

Бросаю глиняную кружку в ямадутово отродье.

Пролетев сквозь него, кружка разбивается о стену.

Присутствующие удивленно и опасливо косятся на меня. Ракшасова задница! Не надо было этого делать! Кожей чувствую настороженные взгляды, но сижу как ни в чем не бывало, жру рис с чечевицей. Вина, пожалуй, сегодня больше пить не надо.

То, что никто, кроме меня, его не видит, я понял давно. Не понял только, что со всем этим делать. Не то чтобы я был сильно верующим, но как-то не хочется проверять, сбудется его проклятие или нет. Выходит, без смены профессии никак. Главное, не раскиснуть, в конце концов, можно же воровать.

Расплачиваюсь и выхожу из харчевни. Сурьядев уже коснулся горизонта и окрасил небо в кровавые тона. Иду в сторону своей лачуги и вижу: сидит на камне какой-то лысый хмырь в бордовых одеждах. О! Да это никак монах-последователь Благословенного!

— На, — говорю, суя ему несколько мелких монет.

Не то чтобы у меня много денег сейчас водилось, но изрядно поддатым я еще и не такое вытворял.

— Извините, монахам не положено к деньгам прикасаться.

Не положено им, видите ли.

— Сидишь-то здесь чего? — интересуюсь, пряча монеты обратно.

Я привык, что эти обычно по утрам за подаянием ходят.

— Я только прибыл из монастыря за Серебристыми горами, передохну и направлюсь в монастырь к учителю Сонаму.

— Серебристые горы, — чешу репу я, — далековато. Проголодался, небось?

— Монахам не положено принимать пищу после полудня.

— Деньги брать не положено, пищу после полудня не положено… Что вам вообще положено?

— Медитировать ради блага всех живых существ, — простодушно пожимает плечами он и лучезарно улыбается.

Тут и я себе лыблюсь, и легко отчего-то на душе становится. Видимо, хмель еще больше в голову ударил. Ну я на радостях и говорю:

— Так я тебя к тому монастырю провожу, а то темнеет уже.

— Спасибо, — отвечает и поднимается с камня, — а то я неместный, не очень хорошо здесь ориентируюсь.

Идем мы, значит. Он впереди, я позади. Принято у них так, чтобы монахи впереди шли, а миряне — за ними. Я ему путь показываю. Шагаем.

Монастырь за городом, посреди пальмовой рощи. И вот мы уже видим очертания его черепичных крыш, а потом и стены из терракотового песчаника. Солнце уж совсем зашло, и на небе появились звезды.

В монастыре нас приняли хорошо, воды поднесли. Ему выделили ночлег вместе с другими монахами, а меня отвели в храм для ночевки. А мне какая разница, в лачуге или здесь? Да и темно уже, в храме хоть приятно, просторно и благовониями пахнет.

Сижу на подстилке, рассматриваю огромную каменную статую Благословенного в позе лотоса и чувствую: что-то не так, необычно как-то. Что же не так? И тут меня словно молнией пронзает: а того ямадутового отродья-то нет!

2 — Хрустальный Город

— Я, — говорю, сидя на коленях перед учителем Сонамом и сложив у груди руки, — теперь с вами жить буду.

— Кто твой учитель? — спрашивает лысый старик, сидящий в позе лотоса на возвышении. Кроме нас, в просторной зале с колоннами еще масса таких же лысых в бордовых одеждах, все они внимательно наблюдают за разговором.

Я хмурюсь. Кто мой учитель? Про Дхавала Бесшумного Головореза, обучившего меня искусству наемного убийцы, ему, пожалуй, говорить не стоит.

— Нет у меня учителя, — пожимаю плечами.

— Как же ты узнал об учении Благословенного?

Я? Узнал? Об учении Благословенного? Да я в глаза его не видел! Но рога ямадута! Надо же что-то ответить!

— Я кое-что слышал от странствующих монахов, — говорю.

Паталова бездна! Что я несу?

— Что именно?

— Что они медитируют ради блага всех живых существ! — нашелся я. Иногда я могу быть изрядно находчивым. — Вот я и подумал, что было бы хорошо, если бы и я этому обучился.

Да хоть медитировать, хоть отхожие места чистить, хоть носом землю рыть. Что угодно! Только избавьте меня от того ямадутового отродья! Я несколько раз проверял: весь монастырь излазил — нигде его нет, а лишь выйду за пределы — он тут как тут! Ну, я сразу обратно — фить! И не высовываюсь. Если всю жизнь в монастыре проживу — так он меня в ад и не утащит после смерти.

— Монашеская жизнь полна трудностей и не всем подходит.

— Я знаю! Я что скажете делать буду, только за пределы монастыря больше не выйду!

«Какое рвение к Дхарме!», «Какая решимость!» — раздаются восхищенные шепотки за спиной.

— Хорошо, — кивает учитель Сонам, — оставайся.

Поначалу в монастыре непривычно: вино нельзя, женщин нельзя, мясо нельзя, одну «травку» жри и водой запивай. Тут не стой, там не сиди, то не делай, на медитации по гонгу приходи, опаздывать нельзя. Поначалу даже думал, не выдержу, стал размышлять: может, ну его, вернусь к нормальной жизни, подумаешь, ямадутово отродье, и что он мне сделает? В вора переквалифицируюсь и все, а до смерти еще далеко, может, потом чего-нить и придумаю.

Проходят дни и целые луны, а я все не решаюсь уйти. Все думаю, ну хорошо, еще немного побуду и через пару дней уйду, а потом и сам не замечаю, как втягиваюсь и вот уже нравится мне в монастыре. Раньше медитации еле выдерживал, а теперь распробовал, проникся. Приятно все-таки, когда в уме покой и ясность. Такая благодать. Стал я благодарность к учителю испытывать и ко всем этим людям, которые помогают мне освоиться. Они хоть и сектанты лысые, но забавные и добрые. Хорошо с ними.

С другими-то как было? Постоянно ухо востро держи. Даже с наставником Дхавалом Бесшумным Головорезом. Да уж, с ним-то точно не забалуешь. Все остальные тоже то подлянки какие-то готовили, то интриги плели, козни строили, так и смотрели, где бы тебя надуть и в дураках оставить. Доверять никому нельзя. Так и жил, от всех шарахался, ждал подвоха и к каждому с подозрением.

А тут легко и спокойно, все вокруг хорошо к тебе относятся, нравственных принципов придерживаются. И понял я вдруг, зачем нравственность вообще нужна и о каком рае все эти святоши талдычили. Раньше-то я думал, что нравственность и рай — это сказки такие, чтобы простачков дурачить. А теперь уразумел, что нравственность нужна, чтобы люди были счастливы, а рай — это спокойный ум. И достигается он медитацией.

Однако нельзя сказать, что всегда было так уж хорошо. Порой во время медитаций становилось муторно: как начинал вспоминать, сколько людей я погубил, просто холод пробирал. Сразу всплывала в памяти злобная ухмылочка того ямадутового отродья. Паталова бездна! Да внутри меня — настоящий ад! Это же сколько страданий я причинил: все эти убитые, сколько боли их родственникам…

Раньше-то я никогда об этом не задумывался. Платили, и хорошо. Ну и что с того, что еще одного прохиндея к Ямараджу отправил? Можно подумать, мало их дохнет каждый день. А теперь меня точит внутренний червячок: мол, нехорошо ты поступал, нехорошо. Иногда я даже плачу ночами, так гадко от себя становится.

Часто думаю, что надо бы учителю рассказать о своем прошлом и о том, что меня мучит, но никак не решаюсь. Наверное, боюсь увидеть осуждение в его старческих глазах, еще, чего доброго, и вовсе выгонит. Мне-то в монастыре уже изрядно понравилось, хотя тут в основном ничего не происходит, разве что иногда приезжают последователи других учений и устраивают философские дискуссии.

Вот как сейчас. Разместившись на дзабутане в конце просторного зала позади сидящих рядами монахов, я внимаю речам учителя Джитендры:

— Отказ от причинения вреда — главнейший принцип нравственности! — говорит он, сидя в позе лотоса на возвышении. — А почему он главнейший? Потому что избавляет человека от самой тяжелой кармы!

Отсюда я вижу его жилистое крепкое тело и ниспадающие с головы длинные дреды, а также многочисленные ожерелья из рудракши на шее и браслеты из того же семени на руках и плечах. Учитель Джитендра — великий преданный Благого, и поговаривают, он прибыл к нам из самих Серебристых гор, где предавался суровым аскезам.

— Согласно закону кармы, каждый сеющий страдания, страдания и пожнет, — тем временем продолжает учитель Джитендра, — вы согласны с этим, досточтимый? — он слегка склоняет голову в сторону нашего учителя Сонама.

— Конечно, о уважаемый подвижник, — учитель Сонам почтительно склоняет голову в ответ.

— Но решающее значение имеет мотивация, — распрямившись, продолжает увешанный рудракшами преданный Благого. — Намерение навредить и вредящие действия — самая тяжелая карма, пожелание зла без вредящих действий — карма чуть легче, вредящие же действия без намерения навредить и вовсе не влекут за собой кармических последствий.

— Несомненно, о великий преданный Благого, — улыбается учитель Сонам.

— Позвольте не согласиться, — возражает до сих пор молчавший учитель Шрипати.

Мне не очень нравится этот облаченный в белое, лысый, толстый и низкорослый последователь Великого Героя, но, говорят, он очень почитаем в своих кругах. Тем временем учитель Шрипати продолжает:

— Почему это вредящие действия без намерения навредить не влекут кармических последствий? Вред же был причинен, а значит, кто-то должен за это ответить!

— Потому что тот вред был причинен в соответствии с кармой того, кому он был причинен, — терпеливо отвечает учитель Джитендра. — Если чистый сердцем человек случайно наступит на жука — это не станет причиной его страданий в будущем, потому что в его сердце не было недоброжелательности. Просто у жука была такая карма, и в соответствии с законами кармы тот человек стал ее инструментом.

— А если он случайно убьет свою мать, то что? Тоже никаких кармических последствий? — не унимается учитель Шрипати.

— Именно, — улыбается учитель Джитендра. — Более того, чистый сердцем может убивать, если это является его долгом, и это тоже не повлечет кармических последствий.

— Не кажется ли вам, что это опасная философия? — возражает Шрипати. — Ведь таким образом можно оправдать любое убийство!

— Здесь я согласен с уважаемым Шрипати, — кивает учитель Сонам. — Человек, убивающий, потому что так велит ему долг, делает это сознательно, то есть с намерением навредить, а значит, он не вполне чист от кармических последствий.

— Степень его свободы от кармы зависит от степени его реализации, — возражает Джитендра. — Что, если он убивает ради блага всех живых существ?

— Но, позвольте, милейший, — опять раздается неприятный высокий голос Шрипати. Мне он режет слух и напоминает о евнухах. — Зачем тому, кто достиг такой высокой реализации, вообще кого-то убивать? И как можно убивать ради блага всех живых существ?

— Если разбойник нападет на жену мирянина, разве не должен мирянин защитить супругу? — интересуется Джитендра, поглаживая окладистую бороду. Даже отсюда видно, как он хмурит кустистые брови.

— Несомненно, это будет его долгом! — соглашается учитель Шрипати, все чаще омахивая себя белым веером. — Но, защищая супругу, он не должен убивать негодяя!

— А что, если ее невозможно защитить, не убив разбойника? — наседает Джитендра.

Присутствующие следят за развитием дискуссии, затаив дыхание. Мне это напоминает гладиаторские бои, которые я когда-то видел, там зрители точно так же внимательно наблюдали за схваткой.

— Ну, тогда он все равно понесет кармические последствия, — настаивает учитель Шрипати.

— То есть вы считаете, что исполнение своего долга может повлечь кармические реакции? — интересуется Джитендра.

— Несомненно!

— Разве не влечение и отвращение создают карму? Что, если он убивает без враждебности к разбойнику? Он просто делает, что должен — какая же тут карма?

— Разве возможно убивать без враждебности? — возражает учитель Шрипати.

Тут я крепко призадумываюсь. И действительно: возможно ли убивать без враждебности к жертве? Еще мне кажется странным, что к кармическим последствиям приводит не сам факт убийства, а враждебность.

Я вспоминаю убитых мною. Испытывал ли я к ним враждебность? Не знаю, я их даже не знал, какое мне вообще до них дело? Главное, платили, а больше ничего меня и не интересовало. Выходит, я исполнял долг? Я хмурюсь. Нет, я делал все ради денег, то есть чтобы получить выгоду, а значит, из-за влечения. Эх… я тяжело вздыхаю и выхожу из зала.

На улице яркий солнечный свет. Какое-то мгновение мои глаза привыкают, после чего я шагаю по тропинке к своей келье. И все-таки понесет ли кармические реакции чистый сердцем, если он убивает, исполняя свой долг? А как узнать, чист ли он сердцем или просто воображает себя таковым? А как узнать, действительно ли он исполняет свой долг или просто оправдывает себя этим? Все это кажется слишком сложным.

Вспоминается, как учитель Сонам говорил, что для того, чтобы понять Дхарму, нужен острый ум, а чтобы заострить его, нужна тренировка, то есть медитация. Я захожу в свою келью, чтобы заняться медитацией. Очень уж хочется понять некоторые вещи.

Когда-то казалось, что монашеская жизнь ужасно скучная, теперь же понимаю, что она намного интереснее. Сидишь медитируешь, и, казалось бы, что тут интересного? А изнутри ума такое выползает! Просто диву даешься! То страхи, то злоба, то зависть, то жадность, недавно вон обиды поперли. Подумать только, сколько груза я в себе носил! А еще думал: и чего это жить так тяжело?

А с чего бы было легко, если меня столько страстей носило? Словно щепку волнами океана. Учитель Сонам говорит, что охваченность страстями и есть карма, то есть отсутствие свободы. И чтобы свободы этой достичь, надо сменить привычку увлекаться страстями на привычку наблюдать их.

Я когда впервые заметил, как страсти исчезают, если их наблюдаешь, аж оторопел. Надо же! А учитель Сонам только смеялся и твердил, что это потому, что страсти — просто иллюзия, не существует их на самом деле, но люди этого не понимают и продолжают жить в иллюзиях. Тогда я решил: во что бы то ни стало избавлюсь от иллюзий и обрету истинное знание! Так порешив, начал усерднее медитировать.

И вот сижу я в келье в позе лотоса, усиленно пытаюсь концентрироваться на дыхании, а медитация все не идет. Ум скачет от мысли к мысли, словно пьяная обезьяна. Я пытаюсь наблюдать, но меня все время то одни мысли с чувствами увлекают, то другие. Особенно часто прошлое вспоминается: то один убитый, то другой, то их родственники в слезах. Тяжело медитировать отягощенному грехами. И правда, носит меня словно щепку в океане. О какой свободе при таких раскладах вообще может идти речь?

Тяжело мне с собой. Я когда-то расспрашивал учителя о том, почему благие поступки приводят в рай, а неблагие — в ад. Он говорил, потому что после смерти у человека больше нет тела, а значит, не за что зацепиться: носится сознание вслед за мыслями, то есть внутренний мир становится внешним. А там уж, что у кого внутри — к такому миру он и притягивается.

У меня-то внутри вон какая куча нечистот из неблагих мыслей и чувств. А значит, и правда утащит меня в ад то отродье в черном, как только опоры тела лишусь, хоть в монастыре умру, хоть за его пределами. Как мне теперь это разгребать? И главное, до того как медитации обучился, я же этого всего не замечал. Видел только, что жить становилось все тяжелее, а отчего — не понимал.

Так идут дни за днями, пока я однажды не решаюсь. Прихожу к учителю, сажусь перед ним на колени, как положено, и говорю:

— Я, до того как в монастырь пришел, наемным убийцей был, много невинных погубил. Что мне делать, учитель?

— Есть один способ, — отвечает, — только тебе придется монастырь покинуть.

— Не могу, — возражаю я и рассказываю ему о том отродье в черном. Мол, утащит он меня, если я за пределами монастыря умру.

— Неужели ты правда думаешь, что кто-то может утащить тебя в ад? — смеется учитель.

— Ну а почему нет? — хмурюсь я.

— Если кто-то и может, то разве что твой собственный ум, в котором запечатлелись следы твоих поступков. А то существо — порождение твоего ума и есть, — кивает учитель. — Увидел ты его благодаря благой карме из прошлой жизни.

— Какая же тут благая карма?! — не на шутку удивляюсь я.

— Если бы не то существо, чем бы ты сейчас занимался?

— Продолжал бы убивать.

— Вот именно, — поднимает палец учитель, — тебе просто повезло, что порождение твоего ума остановило тебя еще при жизни. Многие не могут одуматься, а после смерти без опоры тела уже намного сложнее.

Надо же! Действительно. И что бы я без него делал?

— Но зачем тогда мне монастырь покидать?

— Есть в Хрустальном Городе царь, имя ему Меруган. Поезжай к нему. Если сможешь двенадцать лун у него в услужении провести, никого не убив, очистишься от последствий тех деяний.

3 — Убийство

Я ничего не понимаю. Слова учителя идут в разрез с тем, чему он учил меня ранее. Каким образом служение какому-то царю может очистить меня от кармы убийств? Разве не лучше оставаться в обществе практикующих и предаваться медитациям?

Скрепя сердце я покидаю монастырь. Конечно же, порождение моего ума сразу оказывается рядом. Ну вот, а я уже успел от него отвыкнуть. Молчит, только смотрит из-под капюшона, куда я — туда и оно, как всегда. Я иду, опираясь на посох, а оно тенью бесшумно плывет следом, все ждет, когда я кого-нибудь убью. Хех, не дождешься, дорогой, зря только волочишься следом. Ну и ладно, вместе веселее.

Преодолев путь за несколько дней, я оказываюсь в Хрустальном Городе, сплошь из белого песчаника. Много легенд я слышал об этом месте еще до того, как поселился в монастыре. Мол, беломраморные дворцы в нем инкрустированы самоцветами, посреди площадей бьют изящные фонтаны, а в каждом доме есть сад и бассейн. Что до местного царя, то у него самая большая армия на всю Джамбудвипу, особенно славится она боевыми слонами, кавалерией и наездниками на верблюдах с зембуреками.

Красота Хрустального Города и правда поражает до глубины души: неприступные стены, белые многоэтажные дома и великолепные храмы. Правда, фонтанов я нигде не вижу, с садами тоже как-то не складывается, хотя акведук имеется. Ну еще бы, Хрустальный Город в два, а может, и в три раза больше Янтарного.

К царю Меругану попасть непросто. Несколько раз я показываю страже рекомендательное письмо от учителя Сонама, но никакого впечатления оно на них, похоже, не производит. Они только брезгливо посматривают на мой потрепанный вид, дорожный посох да худую котомку и качают головами. Мол, жди, царь занят, не до тебя, оборванца.

Жду несколько дней, у меня уже запасы еды заканчиваются, а новые купить не на что. Будь я монахом — можно было бы подаяние просить, но я так и не принял монашество, и теперь, сидя у колонны храма Слоноликого, горько об этом сожалею. Хорошо, река рядом, хоть жажду утолил, искупался и постирал одежду.

— Я останусь у врат, — говорю страже, — и буду ждать здесь, пока не пустите или пока не умру!

Те удивленно переглядываются и опять хмуро на меня зыркают, видимо, оценивают, насколько все серьезно.

— Я, — говорю, — издалека прибыл, по поручению моего учителя, и выполню его наказ или умру! Пищу мне купить не на что, я уже третий день не ем, если окочурюсь — будет на вашей совести!

Они между собой о чем-то поспешно шепчутся, время от времени бросая на меня косые взгляды. Потом один из них подходит и говорит:

— Хорошо, проходи.

Царь Меруган оказывается совсем молодым светловолосым юношей. Развалившись на мраморном троне, он всем своим видом выказывает скуку. Его белые одежды расшиты золотом, а на руках блестят широкие золотые браслеты. Что и говорить, настоящий златогривый лев в самом расцвете сил.

Я протягиваю подошедшему слуге рекомендательное письмо, и тот несет его царю. Меруган берет свиток, разворачивает и, вскользь бросив взгляд на содержимое, почти сразу небрежно отбрасывает в сторону. После чего окидывает меня оценивающим взглядом и подает слугам знак. Видимо, это значит согласие, потому что меня сразу отводят в маленькую комнатку, которая, как мне говорят, теперь мой новый дом.

В «новом доме» со мною живет еще один слуга: старый Прадип. Он все мне показывает и посвящает в особенности местного этикета. Правил оказывается еще больше, чем в монастыре, например, нельзя идти впереди царя и заговаривать с ним первым, воспрещается даже наступать на его тень.

Начинается новая жизнь, дни тянутся за днями, а луны за лунами. Днями я занимаюсь какой-то несложной пустяковой ерундой, вроде принеси то, подай это, омахивай царя опахалом, вычеши собачку фаворитки, покорми экзотических птиц. А ночами, лежа в постели, подсчитываю, сколько еще осталось до возвращения в монастырь.

Прадип, оказывается, разговорчивый старик, так что вскоре я уже кое-что знаю о жизни двора, а также о самом Прадипе. Особенно много старик живописует о том, как он нянчил Меругана, когда тот был еще ребенком, а также об отце и деде Меругана. Хотя деда он помнит неважно, ведь во времена его правления Прадип был совсем мальцом.

Что до Меругана, то он особой словоохотливостью не отличается. Обычно он либо проводит время, куря кальян и развлекаясь с наложницами в своих покоях либо прогуливаясь со свитой в саду. Изредка выезжает на конные прогулки или поохотиться на тигров. Иногда принимает кого-нибудь в тронном зале, где он восседает все с тем же скучающим видом.

Мне хорошо помнится его презрительно-высокомерный взгляд человека, которому надоело абсолютно все. Прогуливаясь по саду, он может остановиться около какой-либо служанки, ухаживающей за цветами, некоторое время ее рассматривать, а потом бросить кому-то из своей свиты как бы невзначай:

— Вон ту отмойте и уложите сегодня вечером в мою постель.

После чего прохаживается дальше, рассматривая фигурно вырезанные кусты и изящные белые статуи. Надо ли говорить, что после рассвета он совершенно забывает о той служанке?

Есть у него и фаворитка: прекрасная белокурая Камла. Она любит щеголять в полупрозрачных шелковых одеяниях и золотых ножных браслетах, украшенных маленькими колокольчиками. С каждым ее шагом раздается тихий звон, а придворные поэты на все лады расхваливают ее красоту, но, как на мой вкус, она злоупотребляет косметикой.

— Ах, Меруган, — всплескивает руками она, заметив следы от плеток на спине какого-либо слуги. — И что же сделал этот бедняга? Не так на тебя посмотрел?

— Дорогая моя Камла, ты же знаешь, если разбаловать этих дармоедов, они и обязанности свои позабудут, — лениво отвечает Меруган, отрывая виноградину от грозди, лежащей на тарелке с фруктами. — Почему бы тебе не взглянуть на новых рыбок, которых привезли мне из Змеиного моря?

До всяких диковинок Камла более чем охоча, впрочем, как и сам Меруган. Так что они быстро перемещаются в просторную комнату с искусственным водоемом. Посреди него бьет фонтан, на дне виднеются разноцветные камни и кораллы, а у самой поверхности лениво снуют пестрые откормленные рыбы.

— Смотри, — говорит Меруган, беря с подноса кусок мяса и бросая его в воду.

В тот же миг из-за кораллов и камней к мясу устремляются сразу несколько рыб, больше похожих на змей.

— Это же морские змеи! — визжит Камла, аж подскочив.

— Нет, дорогая, — ухмыляется Меруган, довольный реакцией подруги, — эти рыбки называются мурены. Разве не прелесть?

— Они страшные, — отвечает Камла, — и совсем не красивые, как те, пурпурные. Кстати, а где они?

— Боюсь, они пошли на ужин муренам, — пожимает плечами Меруган и тут же велит принести им чаю.

Ну так вот. Стою я позади них и омахиваю его царское высочество опахалом, как вдруг случается страшное: Прадип, неся поднос с чаем, спотыкается и падает. Содержимое подноса летит на пол. Изысканный сервиз тонкой работы разбивается вдребезги, а пушистый белый ковер покрывается пятнами.

— Бросьте его муренам, — велит Меруган, и тут же откуда ни возьмись появляются двое поджарых стражников, хватают старика под руки и бросают в воду.

Крик ужаса и плеск воды. Мурены, извиваясь, массивными кольцами опутывают жертву. Вскоре все стихает, лишь красное пятно расползается по поверхности воды. Камла с визгом убегает, а Меруган только презрительно ухмыляется ей вслед. Наконец хоть что-то развеяло его скуку.

Ночью я не могу уснуть. Лежа на кровати в опустевшей комнате, я вспоминаю старого Прадипа. Он ведь нянчил Меругана, пока тот был ребенком, служил его отцу и деду. Бедный старый Прадип. Я все вспоминаю его непосредственную болтливость и невинную улыбку. Сон не идет.

Дальше все как всегда, только без Прадипа. Днем какая-то дурацкая работа, ночами подсчет оставшихся до возвращения дней. Остается совсем немного, вот уже меньше луны. Вот уже меньше седмицы, и еще несколько дней.

В свой последний день службы, омахивая царя опахалом, я уже совсем доволен. Подумать только, еще всего одну ночь здесь переночевать и можно возвращаться! Завтра с рассветом я уйду! Я не убил ни одного человека за двенадцать лун, а значит, очистился от кармы убийств. Учитель будет мной гордиться!

— Вы хотели видеть меня, ваше высочество? — в полупоклоне интересуется военачальник у восседающего на троне Меругана.

— Да, вели собирать армию.

— Кто-то решил на нас напасть?

— Нет, я собираюсь в военный поход.

— Далеко ли? — хмурится военачальник.

— Мудрецы говорят, существует бесчисленное количество миров, а я ведь еще не захватил ни одного.

Военный поход?! А о том, сколько это загубленных жизней и слез невинных, он не подумал? С другой стороны, мне-то что? Я вернусь в монастырь, монастыри ни один завоеватель грабить не решится. Действительно, и чего мне переживать? Радоваться надо, последний день в услужении!

Но радости не ощущается, а позже ночью и сон не идет. Я все лежу на кровати и широко распахнутыми глазами смотрю в потолок. В конце концов все-таки не выдерживаю, поднимаюсь, подхожу к своей старой котомке. Вынимаю из нее кинжал в деревянных ножнах, который во времена до монастыря служил мне основным орудием труда, а после был просто ножом для резки фруктом.

Медленно тяну за рукоятку, в лучах полной луны сверкает давно знакомое лезвие, словно старый приятель радостно приветствует меня. Резко вернув кинжал в ножны, я быстро подвязываю его к поясу, как в былые времена, и выхожу из комнаты.

Пройдя по коридору, вылезаю через окно на карниз и, «прилепившись» к отвесной стене, медленно продвигаюсь в сторону покоев царя. Хоть я и не занимался этим уже многие годы, но сноровки не утратил. Правду говорят, что старый конь борозды не испортит. Так что вскоре я пробираюсь через окно в спальню Меругана.

Тот мирно дрыхнет на широкой кровати с разбросанными подушками. В лунном свете хорошо видны его отвернутое в сторону лицо и беззащитная шея. Он выглядит таким невинным и уязвимым, что я колеблюсь, ведь в сущности он всего лишь ребенок. Пусть избалованный, испорченный и жестокий, но это же просто юное создание, может, у него еще все впереди и он одумается? Может, когда-нибудь и одумается, но сколько жизней до того загубит?

Ямадут побери, да что я вообще здесь делаю? Ох, соберись, Анил! Возвращайся в свою комнату! Все еще не поздно опомниться! Завтра отправишься в монастырь, проживешь там счастливо всю жизнь и уйдешь в Чистые Земли после смерти. Чего тебе еще надо? Испортить все? Уничтожить свое счастье?

Ради чего?! Ради того, чтобы спасти всех этих невинных людей! Невинных людей? Если они пострадают из-за военного похода — значит, у них такая карма! Это их карма! Зачем ты лезешь?! Ты же давал обет непричинения вреда! Опомнись!

Хищное лезвие старого кинжала сверкает в лунном свете. Я держу его крепко, как когда-то учил Дхавал Бесшумный Головорез. Пусть! Пусть я погублю свое счастье, но спасу этих людей. Я возьму этот грех на себя.

Резким движением я наношу удар. «Удар кобры» — так это называется. Из шеи царя бьет фонтан крови. Хрип и судороги быстро заканчиваются. Я вытираю кинжал об изысканно расшитую подушку и ухожу.

Вернувшись той же дорогой, я как ни в чем не бывало ложусь в свою кровать. Ну и где же ты, ямадутово отродье? Давай, забери меня в ад. Я готов. Оно не заставляет себя ждать. На фоне звездного неба за окном появляется знакомый силуэт и медленно приближается ко мне, словно плывя над землей. Я знаю, что сейчас отправлюсь в ад, но в сердце нет страха, я счастлив знать, что сумел защитить невинных.

— Я пришел попрощаться, — произносит существо, — я больше никогда тебя не побеспокою.

Сказав так, оно растворяется в воздухе.

Эпилог

— Это вся история? — спрашивает учитель, как обычно, восседая в позе лотоса на возвышении в просторном зале для медитации.

— Да, учитель, — киваю. — Я так благодарен тому существу в черном за то, что оно появилось в моей жизни. Подумать только, если бы не оно, я бы, как и раньше, был наемным убийцей. — Помедлив немного, я добавляю: — Знаете, я много думал и решил, что не буду принимать монашество. Я хочу вступить в Орден Справедливости и защищать честных людей от преступников.

— Это очень опасно, ты можешь сбиться с пути, создать себе еще больше плохой кармы. В монастыре было бы безопаснее.

— Знаю. Когда-то я думал, что чем больше смогу урвать от мира — тем счастливее стану, теперь же понимаю, что счастье приносит только способность отдавать. Даже если это опасно. К тому же кто-то ведь должен делать черную работу.

Словарик

Неприкасаемый — низший социальный статус в Древней Индии, им не разрешалось заниматься чем-то более достойным, чем уборка и вывоз мусора.

Слоноликий — бог мудрости и богатства с телом человека и головой слона (Ганеша, Ганапати, Винаяка).

Ямарадж — бог смерти, управляет индийским адом.

Ямадуты — слуги бога смерти Ямараджа (индийские черти).

Ракшас — демон-людоед в индийской мифологии.

Паталова бездна — производное от Патала-локи (один из адских миров в индуизме).

Шудрянка — производное от «шудра» (каста ремесленников).

Дхарма — трудно переводимый санскритский термин. Чаще всего употребляется в значении долг, закон, природа, обязанность, религия, нравственность, универсальные законы бытия.

Дзабутан — прямоугольная плоская подушка для медитации.

Рудракша — семя гималайского дерева.