Черная нить

Пролог. Она та, кого не зовут.

В самую длинную ночь года, когда костры горели в каждом доме, а люди шептали имена умерших, Морана вышла из леса. Она была высокая, белая, как берёза зимой. Волосы — чёрные, как полынья в декабре. Глаза — без цвета. Только холод.

Она ступала бесшумно. Снег под её ногами не скрипел — он таял. Но не от тепла. От того, что даже снег боялся её прикосновения.

Дети в избах просыпались и плакали, не зная почему. Собаки скулили, забиваясь в конуры. Старухи крестились и закрывали ставни. Мужчины хватались за топоры, но выходить никто не решался.

Она прошла через деревню. Ни разу не обернулась. Не потому, что не хотела. Потому что знала: если она посмотрит на кого-то — тот умрёт. Не сразу. Через год. Или через десять. Но умрёт. Потому что взгляд Мораны — это не проклятие. Это обещание. Она приходит за каждым. Просто не сегодня.

Старый кузнец, который видел её краем глаза из щели в ставне, потом рассказывал внукам:

— Она шла, а снег за ней не падал. Трава, что была под снегом, почернела. Птицы попадали с веток мёртвыми, хотя она их не касалась. Она и не смотрела на них. Она смотрела на избу в конце улицы. Ту, где жила девка с белыми волосами.

В избе в конце улицы жила Ульяна. Семнадцать лет. Волосы белые с рождения. Люди шептались — не иначе ведьма. Сама Ульяна не знала, кто она. Знала только, что видит сны. Не свои — чужие. Сны мёртвых.

Каждую ночь ей снился один и тот же человек. Высокий, тощий, с рваным ухом. Он стоял на коленях в снегу и просил: «Назови моё имя. Пожалуйста. Назови. Тогда я уйду». Но Ульяна не знала его имени. И никто не знал. Потому что он умер тысячу лет назад. Проклятым.

В ту ночь, когда Морана вышла из леса, Ульяна проснулась в поту. Впервые за много лет чужой сон оборвался не под утро, а в полночь. Вместо лица мёртвого она увидела лицо женщины. Белое. Чёрные волосы. Глаза без цвета.

— Ты готова? — спросила женщина.

— К чему? — прошептала Ульяна.

Женщина улыбнулась. Только губами. Глаза не улыбались никогда.

— Забрать то, что я оставила в земле тысячу лет назад. Я богиня смерти. Но даже я не могу убить того, кто не имеет имени. Ты дашь ему имя. И тогда он умрёт окончательно. Или ты умрёшь. Я не знаю. Я не всесильна.

Она исчезла. Ульяна подошла к окну. За ним, на улице, на снегу не было следов. Только чёрная трава.

Глава 1. Белые волосы.

Деревня стояла на берегу реки Смородины. Не той, что с ягодой. А той, что разделяет мир живых и мёртвых. Люди не знали этого. Или знали, но не говорили. Река как река. Летом — купаются. Зимой — лёд рубят.

Только Ульяна чувствовала: вода здесь другая. Холодная даже в июле. Иногда по ночам из реки доносились голоса. Тихо. Словно из-подо льда. Они звали её по имени. Старухи говорили: не слушай, доченька. Это навьи. Те, кто утонул без покаяния. Они ищут живую душу. Зацепку. Если ответишь — вылезут.

Ульяна не отвечала. Но с каждым годом голоса становились громче. А сны — длиннее.

В ту зиму, когда случилась вся эта история, ей исполнилось семнадцать. По обычаю, её должны были выдать замуж. Сватался Пётр, сын кузнеца. Парень добрый, сильный, с веснушками во всё лицо. Ульяна не против была. Да только ночью, когда Пётр уходил, в окно стучали не ветки. Кто-то другой.

Морана приходила не каждую ночь. Иногда раз в неделю. Иногда раз в месяц. Она садилась на край кровати и молчала. Ульяна привыкла. Бояться перестала. Только спрашивала иногда:

— Чего тебе?

— Времени, — отвечала Морана. — Оно почти вышло.

— У кого?

— У всех.

Она не врала. В ту зиму деревня начала умирать. Сначала скотина. Корова за коровой падали без причины. Ветеринары разводили руками — здорова была. Потом дети. Один за другим. Не от хвори — от сонной болезни. Засыпали и не просыпались. Старухи шептали: это Морана косой машет. Забрать хочет не одного — всех.

А потом исчезла Настя. Младшая сестра Ульяны. Ей было десять. Пошла за водой к реке и не вернулась. Следы обрывались у самой кромки льда. Под лёд? Не похоже. Лёд целый. Как будто её подняло в воздух. Или провалилось сквозь землю.

Ульяна сидела на берегу три дня. Не ела, не пила, не спала. На четвёртый пришла Морана. Не во сне — наяву. Стояла на другом берегу Смородины. Белая, чёрная, страшная.

— Верни её, — сказала Ульяна.

— Она в Кощеевом царстве, — ответила Морана. — Там, где время не идёт. Где живут те, кого забыли. Я не могу войти туда. Я богиня смерти, но даже я не переступаю порог без приглашения.

— А я могу?

Морана молчала долго. Потом сказала:

— Ты можешь. Потому что ты уже наполовину там. Твои сны — не сны. Ты видишь мёртвых не потому, что ты ведьма. Ты видишь их, потому что ты сама умерла. При рождении. Сердце не билось три минуты. А потом забилось. Но твоя нить уже была перерезана. Я не успела. Вернула тебя обратно. С тех пор ты моя должница.

Ульяна не поняла ни слова. Но почувствовала правду. Она всегда знала, что с ней что-то не так. Белые волосы. Холодные руки. И этот странный взгляд, которого боялись даже собаки.

— Что я должна сделать? — спросила она.

Морана подошла ближе. Лёд под её ногами не треснул — он испарился.

— Найти Безымянного. Того, кто снится тебе каждую ночь. Дать ему имя. Тогда он умрёт окончательно. А его смерть даст мне силу войти в Кощеево царство и забрать твою сестру.

— А если я не смогу дать ему имя?

Морана посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за всё время. У Ульяны перехватило дыхание. Не от страха — от холода. Такого, от которого коченеют даже мёртвые.

— Если не сможешь — ты останешься там навсегда. А твоя сестра станет такой же, как он. Безымянной. Вечной. Проклятой.

Она протянула руку. На ладони лежал чёрный клубок ниток. Одна нить тянулась от клубка куда-то в лес. В темноту.

— Иди по этой нити, — сказала Морана. — Она приведёт тебя к нему. Не отпускай её. Даже если увидишь мать. Даже если услышишь голос сестры. Даже если покажется, что ты идёшь не туда. Нить не врёт. Всё остальное — врёт.

Ульяна взяла клубок. Нить была холодной, как лёд. Но когда она сжала её в кулаке, стало тепло. Живо. Как будто кто-то держал её за руку с другой стороны.

— И последнее, — сказала Морана. — Не называй моё имя. Ни вслух, ни про себя. Потому что если ты назовёшь меня там, куда идёшь — я приду. Но я приду не спасать. Я приду забирать.

Она исчезла. Ульяна осталась одна на берегу. В руке — чёрный клубок. На душе — холод. Но внутри — странное спокойствие. Будто она всю жизнь ждала этого момента. Будто она всегда знала, что однажды пойдёт по чёрной нити в самое сердце смерти.

Она шагнула в лес.

Снег под её ногами не скрипел.

Он таял.

Глава 2. Лес говорящих берёз

Она шла всю ночь. Нить вела её между деревьями. Берёзы стояли белые, как кости. Некоторые были с лицами. Не нарисованными — настоящими. Старухи плакали на стволах. Младенцы спали в дуплах. Ульяна отводила глаза, но лица смотрели на неё.

— Куда идёшь, белая? — прошептала одна берёза.

— К Безымянному, — ответила Ульяна. Голос не дрожал. Она сама удивилась.

— Вернись, — сказала другая. — Он съест тебя. Он съел всех, кто приходил. Только кости остались. А кости — наши. Мы — те, кого он забыл. Мы стали деревьями. У нас нет голоса. Только шёпот.

Ульяна не остановилась. Нить тянула вперёд.

Через час лес изменился. Берёзы кончились. Начались дубы. Чёрные, без листьев, с корнями, которые шевелились под снегом, как змеи.

— Ты идёшь к нему, — сказал дуб. Голос был низким, мужским. — Он ждёт. Он всегда ждёт. Тысячу лет никто не приходил. Ты первая.

— Почему?

— Потому что тебя послала Морана. А Морана не посылала никого с тех пор, как он умер. Она боится его. Не смерти — забвения. Он может забыть её. А для богини смерти забыть себя — хуже, чем умереть.

Ульяна нахмурилась. Она не думала, что боги могут бояться.

— Иди, — сказал дуб. — Только запомни: когда увидишь его — не смотри в глаза. Смотри под ноги. На нить. Нить — единственное, что там реально. Всё остальное — его сны. А в его снах нет правды.

Она пошла дальше. Небо начало светлеть. Но это был не рассвет. Луна зашла за тучи. И больше не вышла.

Глава 3. замок из костей

К полудню (или к полуночи — она перестала различать) лес расступился. Перед ней стоял замок. Не из камня — из костей. Черепа служили фундаментом. Позвонки — ступенями. Ребра — перилами.

Ульяна остановилась. Нить вела прямо к воротам из челюстей.

— Ты пришла, — сказал голос изнутри. Тот самый. Который снился ей каждую ночь. Тысячу ночей подряд.

— Я пришла, — ответила она.

— Ты знаешь, зачем?

— Дать тебе имя.

Тишина. Потом долгий, хриплый смех. Так смеются волки, когда находят раненого оленя.

— Много их приходило. Много пыталось. Никто не вернулся. Потому что имя нельзя дать тому, кто его не заслужил. А я не заслужил. Я убил брата. Я предал отца. Я сжёг деревню, где меня растили. Я — чудовище. И чудовища не имеют имён.

— Ты имел имя, — сказала Ульяна. — Пока не умер. А после смерти Морана забрала его. Как плату за то, что ты сделал при жизни.

Голос замолчал.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Морана сказала. Во сне. Каждую ночь. Она не хотела, чтобы я дала тебе имя. Она хотела, чтобы я убила тебя. Но убить тебя нельзя, потому что ты уже мёртв. Ты — память. А память убивают только именем.

Ворота открылись.

Внутри было темно. Только чёрная нить светилась в руке, как нить жизни. Ульяна шагнула внутрь.

И увидела его.

Глава 4. имя

Замок из костей внутри оказался ещё страшнее, чем снаружи. Вместо пола — черепа. Вместо потолка — рёбра, сросшиеся в свод. Вместо света — слабое свечение, которое исходило от стен. Кости светились. И тихо гудели. Как пчёлы перед бурей.

Посреди зала стоял трон. Тоже из костей. На троне сидел он. Безымянный.

Ульяна ожидала увидеть чудовище. Но перед ней сидел обычный человек. Лет тридцати. Русые волосы, серые глаза, сломанный нос. Обычная одежда — рубаха, порты, лапти. Только один глаз был белым. Мёртвым.

— Не похож на монстра? — спросил он. Голос был усталым. Очень старым для такого молодого лица.

— Не похож, — призналась Ульяна.

— Тысячу лет назад я был красивее. И живой. А теперь — кости, память и этот проклятый трон, который не даёт мне исчезнуть. Я хочу умереть окончательно. Понимаешь? По-настоящему. Чтобы не было ни снов, ни замка, ни этих голосов в голове.

— Тогда почему ты не умер, когда Морана забрала твоё имя?

— Потому что имя — это не всё, — он усмехнулся. — Есть ещё дела. Поступки. Память других людей обо мне. Пока хоть кто-то помнит, что я сделал — я жив. Даже без имени. Даже мёртвый.

Он встал. Подошёл к ней. Близко. Так близко, что она почувствовала холод. Не от тела — от пустоты внутри.

— Как меня звали? — спросил он. — Ты знаешь? Морана сказала тебе?

— Нет. Она сказала, что я должна дать тебе имя сама. Выбрать.

— Выбрать? — он засмеялся. — Имя нельзя выбрать. Имя дают родители. Или боги. Или судьба. Но не случайная девка из деревни, у которой украли сестру.

Ульяна молчала. Она смотрела на нить. Нить светилась ровно. Не дёргалась. Значит, он не врал. Или врал, но нить не чувствовала лжи.

— Ты убил брата, — сказала она. — И предал отца. И сжёг деревню. Зачем?

Он отвернулся. Подошёл к стене. Провёл пальцем по черепу. Череп треснул и рассыпался в прах.

— Я был воином, — сказал он тихо. — Мой брат был вождём. Я завидовал ему. Не потому, что он был лучше. А потому, что его любили. А меня — боялись. Когда пришли враги, брат хотел сдаться, чтобы спасти деревню. Я убил его. Сказал, что это враги. Повёл людей в бой. Мы победили. Но я понял: они воюют не за меня. Они воюют за память о брате. Тогда я сжёг деревню. Вместе со всеми. Чтобы они не помнили ни его, ни меня. Чтобы осталась только пустота.

Он повернулся. Глаз — живой, серый — смотрел на неё с тоской, которую невозможно вынести.

— Я хотел стать богом, — сказал он. — Стал чудовищем. А потом умер. И теперь я здесь. Тысячу лет. Один. Без имени. Без надежды. Без права исчезнуть.

— Я дам тебе имя, — сказала Ульяна.

— Какое?

Она закрыла глаза. Нить в руке потеплела. Потом стала горячей. Потом обожгла ладонь. Ульяна вскрикнула, но не разжала пальцы. Через сомкнутые веки она увидела свет. Красный. Как кровь. Как закат перед битвой. Как пламя сожжённой деревни.

А потом в голове прозвучало слово. Не её голосом. Чьим-то древним, далёким, материнским.

— Радогост.

Она открыла глаза.

— Тебя звали Радогост.

Безымянный замер. Его лицо дрогнуло. Впервые за тысячу лет.

— Радогост, — повторил он шёпотом. — Тот, кому рады гости. Так меня назвал отец. В честь деда, который погиб в походе. Я забыл. Я всё забыл. А ты… ты вспомнила.

Он упал на колени. Не перед ней — перед своей памятью. Из его глаз потекли слёзы. Чёрные. Как смола. Они падали на костяной пол и шипели, как капли на раскалённой печи.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь я могу уйти. По-настоящему. Навсегда.

Он начал исчезать. Сначала ноги. Потом тело. Потом руки. Последними исчезли глаза. Живой и мёртвый. Они смотрели на Ульяну с благодарностью и печалью.

— Береги себя, — сказал он перед тем, как растаять в воздухе. — Морана не та, кем кажется. Она дала тебе нить не только для того, чтобы спасти сестру. Она хочет что-то другое. Я не знаю что. Но будь осторожна. Даже боги лгут.

Он исчез.

Замок из костей начал рушиться. Черепа падали с потолка, разбиваясь в пыль. Рёбра ломались, как сухие ветки. Ульяна побежала к выходу, сжимая в руке чёрную нить. Она бежала, не оглядываясь. И не видела, как за её спиной из праха восстаёт новый силуэт. Тонкий, как тень. Высокий, как берёза.

Морана. Она смотрела вслед Ульяне. И улыбалась.

— Хорошая девочка, — прошептала она. — Ты дала имя мёртвому. Теперь я могу войти в Кощеево царство. А ты — моя должница. Навсегда.

Глава 5. Цена

Ульяна выбежала из рушащегося замка. За её спиной кости падали с таким грохотом, что земля дрожала. Она бежала, пока лес не сменился полем. Потом упала на колени и задышала. Грудь разрывало от боли. В руке всё ещё была нить. Но теперь она стала бледно-серой. Почти прозрачной.

— Ты сделала это, — сказала Морана. Она стояла впереди, на границе поля и леса. Белая, как зима. Чёрные волосы развевались без ветра.

— Где моя сестра? — спросила Ульяна, не поднимаясь.

— В Кощеевом царстве. Я же обещала. Теперь я могу войти туда. Но для этого нужно заплатить.

— Я уже заплатила. Я дала имя мёртвому.

Морана покачала головой.

— Это не плата. Это работа. Плата — другое. За вход в царство живые отдают что-то живое. Свою память. Свои слёзы. Свою кровь. Или голос. Выбирай.

Ульяна подняла голову. Глаза у Мораны были пустыми. Как прорубь в декабре.

— Сколько?

— Одну вещь. Но важную. Что ты готова забыть? Лицо матери? Первый поцелуй? Имя своего отца?

— Ничего, — сказала Ульяна.

— Тогда ты не войдёшь. А твоя сестра останется там навсегда. Она будет стоять на берегу чёрной реки и ждать тебя. Год. Два. Десять. А потом превратится в камень. В чёрный тёплый камень, который шепчет по ночам. Но слов уже никто не разберёт.

Ульяна закрыла глаза. В голове пронеслись лица. Мать, умершая при родах. Отец, который молчал и пил. Пётр с веснушками. И маленькая Настя, которая каждое утро кричала: «Ульяна, ты самая красивая!»

— Забери память о том, что я сделала сегодня, — сказала Ульяна. — Забери воспоминание о том, как я дала имя Безымянному. Я не хочу помнить этот замок. И его глаза.

Морана наклонила голову. Как птица. Как ворон, который смотрит на падаль.

— Хорошо. Но память нельзя забрать частично. Если ты отдашь этот день — ты забудешь всё, что с ним связано. Как ты шла по лесу. Как говорила с берёзами. Как видела замок. Как говорила с Радогостом. Всё. Навсегда.

— Забирай, — прошептала Ульяна. — Я хочу помнить только сестру.

Морана протянула руку. Коснулась лба Ульяны. Холод пронзил голову, как игла. Ульяна хотела закричать, но звук застрял в горле. В глазах потемнело. На секунду — на одну долгую, жуткую секунду — она увидела свою жизнь со стороны. Маленькую девочку, которая боится темноты. Подростка, который смотрит на звёзды. Девушку, которая идёт по лесу с чёрной нитью в руке.

А потом этот кадр исчез. Как будто кто-то вырезал его из плёнки.

Она открыла глаза. Мораны не было. Поле было пустым. В руке — серая нить, которая вела к чёрному провалу в небе. Ворота. Открытые. Ждущие.

— Иди, — сказал ветер голосом Мораны. — Но помни: внутри ты будешь одна. Я не могу войти без приглашения. А Кощей никого не зовёт. Он только берёт.

Ульяна встала. Ноги дрожали. Голова кружилась. Она не помнила, как оказалась здесь. Помнила только сестру. Настю. Маленькую, с косичками, которая пошла за водой и не вернулась.

— Я иду за тобой, — прошептала она. — Держись.

Шаг. И мир перевернулся.

Глава 6. кошка

Внутри было темно. Не так, как в лесу ночью, и не так, как в замке из костей. Темнота здесь была плотной. Как вода. Как патока. Как объятия, из которых не вырваться.

Ульяна стояла на чём-то твёрдом. Не земля, не камень, не лёд. На времени. Она чувствовала это всем телом. Здесь время не шло — оно стояло. Как застывший мёд. Как смола, в которой замерли мухи.

— Есть кто? — позвала она.

Никто не ответил.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Нить в руке светилась слабо, но достаточно, чтобы видеть под ноги. Под ногами была река. Чёрная, неподвижная. Не вода — память. В реке плавали лица. Много лиц. Все они смотрели на Ульяну. Никто не говорил.

— Где моя сестра? — спросила она.

Лица молчали.

Тогда она пошла вдоль берега. Нити. Нить вела вперёд. Через чёрную воду. Ульяна не колебалась — шагнула прямо в реку. Вода была холодной, но не обжигала. Она поднималась выше колен, выше пояса, выше груди. Ульяна шла, пока вода не коснулась подбородка.

А потом река кончилась. Она вышла на другой берег. Перед ней стоял дом. Обычный деревенский дом. С резными наличниками. С петухом на крыше. С крыльцом, на котором сидела кошка.

Чёрная, с белыми лапами. Она смотрела на Ульяну жёлтыми глазами.

— Ты пришла, — сказала кошка. Человеческим голосом. Молодым, почти детским.

— Кто ты? — спросила Ульяна.

— Я — то, что осталось от тех, кто ждал слишком долго. Меня звали Агафья. Я пришла сюда сто лет назад. За братом. Его уже нет. А я превратилась в кошку. Потому что здесь всё, что не помнит себя, становится зверем.

Кошка спрыгнула с крыльца. Подошла к Ульяне. Потёрлась о её ногу.

— Твоя сестра там, — сказала кошка, махнув хвостом в сторону дома. — Внутри. Только не входи через дверь. Кощей видит дверь. Войди через окно. То, что с северной стороны. Там спит его память. Она старая, глухая и слепая. Она не заметит тебя.

— Почему ты помогаешь мне?

Кошка посмотрела на неё. Глаза были человеческими. Грустными.

— Потому что когда я приходила сюда, никто не помог мне. А теперь я уже не могу уйти. Даже если захочу. Но ты можешь спасти сестру. И тогда, может быть, я вспомню своё имя. И исчезну. Как тот Безымянный. Ты дала ему имя. Ты можешь дать имя и мне.

— Как тебя звали? — спросила Ульяна.

— Я забыла, — прошептала кошка. — Забыла сто лет назад. Осталось только тело. И этот голос. И жёлтые глаза. Помоги мне вспомнить.

Ульяна хотела сказать что-то, но кошка зашипела и бросилась в темноту. На крыльце зажёгся свет. Дверь открылась. На пороге стоял высокий старик. Белые волосы до пояса. Белые глаза. Белая кожа. Кощей.

— Кто здесь? — спросил он. Голос был как скрип несмазанной телеги.

Никто не ответил. Ульяна замерла за углом дома. Кошка — рядом, прижалась к её ногам, дрожала.

— Чую живой дух, — сказал Кощей. — Давно не было живых. Со времён той девки, что превратилась в кошку. Или в птицу. Или в рыбу. Я забыл.

Он шагнул с крыльца. Подошёл к тому месту, где только что стояла Ульяна. Провёл рукой по воздуху. Пальцы были прозрачными. Сквозь них видно было чёрное небо.

— Нет никого, — сказал Кощей. — Старое царство, старые духи. Всё мерещится.

Он вернулся в дом. Дверь закрылась.

Кошка выдохнула.

— Быстро, — сказала она. — К окну. Он вернётся через минуту. Он всегда возвращается. Это его проклятие — проверять одно и то же место каждый раз. Но у него короткая память. Он забудет о нас через десять шагов.

Ульяна подбежала к северному окну. Оно было открыто. За ним — комната. Маленькая, светлая, в отличие от всего царства. В комнате на кровати спала девочка. Настя. С косичками. С куклой в руках.

Ульяна перелезла через подоконник. Подошла к сестре. Дотронулась до её щеки. Девочка открыла глаза.

— Ульяна? — спросила сонно. — Ты пришла? А я ждала. Долго ждала. Там дядя приходил. Говорил, что ты не придёшь. Что ты забыла меня. А я не верила.

— Я здесь, — прошептала Ульяна. — Пойдём домой.

— А кошка? — спросила Настя, глядя на подоконник.

Кошка сидела на раме и смотрела на них. Жёлтые глаза блестели.

— Кошка остаётся, — сказала Ульяна. — Она не может уйти. У неё нет имени.

— Я дам ей имя, — сказала Настя. — Я знаю её. Это бабушка Агафья. Она приходила к нам во сне. Когда я болела. Она поила меня чаем с мятой.

Ульяна замерла. Посмотрела на кошку.

— Агафья? — спросила она.

Кошка заплакала. Человеческими слезами.

— Да, — прошептала она. — Меня звали Агафья. Я вспомнила. Спасибо, девочка.

Она начала исчезать. Сначала лапы. Потом хвост. Потом тело. Последними исчезли жёлтые глаза. Они смотрели на сестёр с любовью.

— Бегите, — прошептал воздух. — Он идёт.

В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, как камни. Медленные, как смерть.

Ульяна схватила Настю за руку. Побежала к окну. Перелезла через подоконник. Очутилась на берегу чёрной реки.

— Держись за нить, — сказала Ульяна. — Не отпускай.

Нить вспыхнула. Серая, почти прозрачная, но живая. Она потянула их через реку. Через лес. Через поле. К выходу.

Из дома позади раздался крик. Нечеловеческий. Древний.

— Верните! Верните мою душу! Она моя! Сто лет ждал!

Но они уже бежали. К свету. К жизни. К Смородине, которая текла по краю мира и ждала, когда к ней вернутся живые.

Глава 7. смерть Радагоста

Замок из костей рухнул не сразу. Сначала просто пошли трещины по стенам. Потом черепа начали падать с потолка — сначала по одному, потом десятками. Потом весь замок вздохнул, как живое существо, и сложился сам в себя.

Радогост стоял посередине этого кошмара и улыбался.

— Тысячу лет, — сказал он, обращаясь не к Ульяне — к самому себе. — Тысячу лет я ждал этого момента. И вот — имя вернулось. Теперь я могу исчезнуть.

Он посмотрел на свои руки. Они стали прозрачными. Сквозь кожу было видно чёрную землю, на которой он стоял. Сквозь кости — огонь, который горел где-то очень глубоко. В самом сердце Нави.

— Когда я был живым, — сказал он, — я думал, что бессмертие — это награда. Что жить вечно — значит быть богом. Но боги не живут вечно. Они просто умирают дольше. Тысячу лет я умирал. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда кто-то вспоминал моё имя — оно обжигало меня. Потому что я не заслужил его.

Ульяна молчала. Она не знала, что говорить. Она вообще не понимала, почему ей не страшно. Перед ней умирал (по-настоящему, окончательно) человек, который убил брата, сжёг деревню, предал всех, кто его любил. Но она не чувствовала ненависти. Только горечь. Такую же чёрную, как смола, которая текла из его глаз.

— Ты не должен был умирать один, — сказала она тихо. — Никто не должен.

Радогост поднял на неё глаза. Живой глаз уже почти погас. Мёртвый — светился.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Не то, что я убил. И не то, что меня забыли. Самое страшное — я помню всех. Каждого, кого убил. Каждого, кто сгорел в той деревне. Каждого, кто проклинал меня перед смертью. Они стоят у меня за спиной. Тысячу лет. И молчат. Я слышу их дыхание. Чувствую их взгляды. Но они никогда не говорят. Потому что я отнял у них голоса. А теперь они отняли у меня покой.

Он упал на колени. Не потому, что хотел — тело больше не слушалось. Ноги исчезли. Растаяли, как прошлогодний снег.

— Прости, — сказал он не ей. Тем, кто стоял за спиной. — Простите меня. Я знаю, вы не слышите. Или слышите, но не верите. Но я правда жалею. Не потому, что меня наказали. А потому что я понял — вы были такими же, как я. Живыми. Глупыми. Любящими. А я сделал из вас память. Просто память.

Он заплакал. Слёзы были чёрными, как дёготь. Они падали на землю, и там, где падали, вырастали цветы. Белые, с чёрными прожилками. Цветы, которые не растут в мире живых.

— Уходи, — сказал он Ульяне. — Не смотри. Это не для твоих глаз.

Но Ульяна не ушла. Она стояла и смотрела, как человек, который был чудовищем, тысячу лет умирает — а в последнюю минуту становится просто человеком. Уставшим. Страшным. Жалким. Человеком, который понял всё слишком поздно.

— Спасибо за имя, — прошептал он. — Теперь я знаю, кого просить о прощении. Своего отца. Он там, в темноте. Он ждал меня тысячу лет. Я боялся к нему подойти. А теперь — пойду. Потому что у меня есть имя. И он вспомнит меня.

Последним исчезло лицо. Сначала губы, которые шептали: «Прости, отец». Потом нос. Потом глаза — оба сразу. Один живой, один мёртвый. Они смотрели на Ульяну с такой тоской, что у неё защемило сердце.

— Ты хорошая, — сказал воздух. — Ты не боялась. Ты пошла туда, куда никто не ходит. И ты выиграла. Но помни: каждое имя, которое ты даёшь — это нить. Она связывает тебя с тем, кого ты назвала. Теперь ты связана с Радогостом. Навсегда. Даже после его смерти.

Ульяна хотела спросить, что это значит. Но воздух замолчал. Замок исчез. Вокруг снова был лес. Берёзы с лицами. Говорящие дубы. Чёрный снег под ногами.

На руке у неё появилась тонкая чёрная нить. Вторая. Первая вела к Моране. Вторая — в никуда. Или в то место, где только что умер Радогост.

«Каждое имя, которое ты даёшь — это нить», — вспомнила она слова.

— Я не хотела, — прошептала она. — Я просто хотела спасти сестру.

Лес молчал. Только одна берёза, самая старая, скрипнула:

— Никто не хочет. Но платить всё равно приходится. Иди, девочка. Морана ждёт.

Ульяна пошла. Две нити на руке светились в темноте. Одна — холодная, как смерть. Вторая — тёплая, как прощение.

Она не знала, какая из них страшнее.

Глава 8. врата

Они выбежали к реке Смородине. Не к той, чёрной, из царства Кощея, а к настоящей. К той, что разделяла мир живых и мёртвых.

На берегу стояла Морана.

— Ты сделала это, — сказала она. — Вернула сестру. Но ты забыла: я забрала твою память о том, как ты дала имя Радогосту. Без неё ты не помнишь цену.

— Какая разница? — спросила Ульяна. — Сестра со мной.

Морана покачала головой.

— Ты не помнишь главного. Ты задолжала мне. Не только память. Душу.

Она протянула руку. На ладони лежала чёрная нить. Теперь она была разорвана на две части.

— Один конец у тебя. Второй — у меня. Пока нить цела — ты жива. Но если я потяну…

— Ты обещала, — прошептала Ульяна.

— Боги лгут, — сказала Морана. — Я говорила тебе. Я не та, кем кажусь.

Она улыбнулась. В первый раз за всё время. Улыбка была страшной. Потому что в ней не было тепла. Только холод вечной зимы.

— Но сегодня я не буду забирать твою душу. Сегодня — праздник. Ты спасла сестру. Иди домой. Живи. Люби. Смейся.

Она шагнула назад. В тень.

— Но помни: ты моя должница. Когда я приду снова — ты узнаешь. И тогда выбор будет не за тобой.

Она исчезла.

Ульяна стояла на берегу и сжимала чёрную нить. Настя держала её за руку и ничего не понимала.

— Пойдём домой, — сказала Ульяна. — Мама будет волноваться.

Она замолчала. Мать умерла. Она забыла это? Или вспомнила?

Она больше ничего не понимала. Только одно: в руке — нить. Чёрная, тонкая, бесконечная. И второй её конец — у той, кого не любят, не зовут, не ждут.

У той, кто всегда приходит в самую длинную ночь.

Глава 9. царство без времени

За вратами не было ни земли, ни неба, ни стен. Было только одно — бесконечное поле, усыпанное людьми.

Они стояли. Тысячи. Миллионы. Неподвижно. С открытыми глазами. Никто не дышал. Никто не моргал. Никто не говорил.

Ульяна шла между ними и чувствовала: каждый из них — чья-то потеря. Чей-то отец. Чья-то мать. Чей-то ребёнок, который ушёл за водой и не вернулся.

— Настя! — крикнула она. Голос утонул в тишине.

Она пошла быстрее. Мёртвые стояли рядами, как солдаты на параде. Старые и молодые. Богатые и бедные. В одеждах разных веков — лаптях, сапогах, современной обуви. Все они смотрели в одну точку. Туда, где на горизонте едва угадывался чёрный дворец.

Кощеева обитель.

Нить на руке — та, что вела к Моране, — указывала прямо туда.

Она шла долго. Часы. Дни. Месяцы? Здесь не было времени. Солнце не двигалось. Тени не менялись. Только мёртвые стояли и смотрели.

Некоторые лица были знакомыми. Ульяна узнала старуху, которая жила через два дома. Умерла пять лет назад. Рядом — её муж, утонувший в реке ещё раньше. Они стояли рядом, но не касались друг друга. Даже в смерти Кощей не давал им встретиться.

Потом она увидела мать.

Женщина с белыми волосами (такими же, как у Ульяны) стояла в третьем ряду. Молодая. Красивая. В рубахе, расшитой красными нитями. Та самая, с чёрно-белой фотографии, которая висела в избе.

— Мама, — прошептала Ульяна. — Мама, это я.

Мать не ответила. Не повернулась. Только смотрела в сторону чёрного дворца. Смотрела и ждала. Уже восемнадцать лет.

Ульяна протянула руку. Хотела коснуться её щеки. Но нить на запястье дёрнулась — резко, больно. И голос Мораны прозвучал в голове:

«Не прикасайся. Если коснёшься — останешься здесь. Они все — ловушки. Кощей расставил их для живых. Каждый мёртвый — это крючок. На крючке — память. Жалость. Любовь. Если не удержишься — ты упала. И не встанешь».

Ульяна отдёрнула руку. Сжала кулак. Пошла дальше, не оглядываясь.

Она знала: мать всё ещё там, за спиной. Стоит и смотрит. И если Ульяна обернётся — она не сможет уйти. Она упадёт на колени, обнимет её и будет просить прощения. За то, что выжила. За то, что забыла. За то, что не пришла раньше.

«Иди, — повторил голос Мораны. — Не оборачивайся. Она не настоящая. Это просто память. Кощей взял её образ, чтобы поймать тебя. Настоящая мама умерла. Ты ничего не можешь изменить».

Ульяна шла. И плакала. Слёзы падали на чёрную землю, и там, где они падали, прорастали белые цветы. Такие же, как после смерти Радогоста.

— Почему цветы? — спросила она.

«Потому что ты — живая, — ответила Морана. — Ты несёшь жизнь туда, где её нет. Это больно для царства. Но красиво».

Дворец приближался. Мёртвые расступались. И наконец Ульяна увидела его — огромное здание из чёрного камня, без окон, с одной дверью. Дверь была открыта.

Внутри — темнота. И сердцебиение.

Глава 10. кощей

Он сидел на троне из слоновой кости. Не из той, что добывают из мёртвых слонов, а из той, что вырезают из памяти. Каждая кость была чьим-то воспоминанием. Самым дорогим. Самым страшным. Самым сладким.

Кощей был не старым и не молодым. Не красивым и не страшным. Он был — никаким. Лицо, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Голос, который не запоминаешь. Руки, которые не хочется трогать.

— Ты пришла, — сказал он. — Я ждал. Тысячу лет никто не приходил. А теперь — две гостьи за один год. Не считая той, что превратилась в кошку. И той, что в рыбу. И той, что в птицу.

— Где моя сестра? — спросила Ульяна.

Кощей улыбнулся. Улыбка была как у ребёнка — искренняя, даже радостная. Но от этой радости становилось холодно.

— Спит. В моей спальне. В стеклянном гробу. Как и сердце Мораны. Как и тысячи других сокровищ. Я коллекционирую души. Особенно детские. Они чище. Они дольше хранят тепло.

Он встал. Подошёл к ней. Ростом оказался не выше, но от него исходил запах — старых книг, сухих цветов и чего-то ещё. Чего-то, что боялось света.

— Ты хочешь её забрать, — сказал он. — Но просто так я не отдаю сокровища. Только в обмен. Или за игру.

— Какую игру?

— Три загадки. Если ответишь — получишь сестру и сердце Мораны. И уйдёшь. Если нет — останешься здесь. Навсегда. Как они.

Он махнул рукой в сторону мёртвых, которые застыли за окном. Тысячи. Миллионы. Все они когда-то играли с Кощеем.

— Никто не выиграл?

— Никто. Но ты можешь стать первой, — он наклонил голову. — У тебя белые волосы. Такие были у Мораны до того, как она стала богиней. Может быть, ты особенная.

— Или просто глупая, — сказала Ульяна.

Кощей засмеялся. Впервые за тысячу лет.

— Мне нравишься. Ладно. Загадки будут лёгкими. Для тебя.

Он хлопнул в ладоши. Свет в зале изменился. Стены стали прозрачными. Сквозь них было видно, как мёртвые — миллионы мёртвых — повернули головы и смотрят на Ульяну. Все. Одновременно. Тысячи глаз. Без единого моргания.

— Первая загадка, — сказал Кощей. — Что дороже всего на свете, но ничего не стоит? Что делает богатого нищим, а нищего — счастливым? Что умирает в последнюю очередь?

Ульяна замерла. В голове пронеслось: золото? власть? любовь? Но это было слишком просто. Кощей не стал бы задавать простые загадки.

— Время, — сказала она наугад.

Кощей покачал головой.

— Нет. Время можно купить. Услугами. Рабами. Технологиями. Нет, девочка. Думай.

Она закрыла глаза. Вспомнила мать. Её лицо на фотографии. Её голос — который Ульяна никогда не слышала, но помнила почему-то. Тёплый, как печь зимой.

— Память, — сказала она. — Самое дорогое — это память. Она ничего не стоит. Но если её нет — ты нищий. Если есть — счастливый. И она умирает в последнюю очередь. Потому что даже когда тело умирает, память остаётся в других.

Кощей замолчал. Лицо его перестало быть «никаким». На секунду на нём появилось удивление.

— Правильно, — сказал он тихо. — Первая загадка решена.

Он вздохнул. Глубоко. Как ныряльщик перед погружением.

— Вторая. Что такое: идёт, но не уходит; стоит, но не стоит; молчит, но говорит; умирает, но не умирает?

Ульяна открыла рот. И закрыла. Она знала ответ. Знала с детства. Бабушка загадывала ей эту загадку, когда они сидели у печки и пили чай с мятой.

— Время, — сказала она. — Время идёт, но не уходит. Оно стоит (в смысле — происходит), но не стоит на месте. Оно молчит, но говорит через морщины и седые волосы. Оно умирает в каждом мгновении, но не умирает никогда.

Кощей побледнел. Его лицо — то, что было «никаким», — начало обретать черты. Острый нос. Тонкие губы. Глубокие глаза.

— Да, — прошептал он. — Время.

Он отвернулся. Прошёлся по залу. Мёртвые за окном зашевелились. Загудели, как ульи. Они чувствовали: их хозяин проигрывает.

— Третья загадка, — сказал Кощей, не оборачиваясь. — Самая простая. И самая страшная. Что ты отдашь, чтобы выиграть?

Ульяна растерялась.

— Это не загадка, — сказала она.

— Это загадка, — ответил Кощей. — Потому что ответа нет. Каждый отдаёт что-то своё. Кто-то — слёзы. Кто-то — кровь. Кто-то — голос. Что отдашь ты?

Ульяна молчала. Она чувствовала: сейчас решится всё. Если она ошибётся — Настя останется здесь. Если скажет слишком мало — Кощей потребует больше.

— Слёзы, — сказала она. — Я отдаю все свои слёзы. Больше никогда не буду плакать.

Кощей покачал головой.

— Мало. Слёзы — это вода. Их много. Я хочу то, что нельзя восстановить.

— Кровь. Половину крови.

— Ты умрёшь.

— Тогда не половину. Чуть-чуть. На три удара сердца.

— Идёт, — сказал Кощей. — Но мало. Ещё.

Ульяна сжала кулаки. На руке горели чёрные нити. Две. Одна к Моране, вторая — к Радогосту, который уже умер.

— Голос, — сказала она. — Я отдаю свой голос. Навсегда.

Кощей повернулся. В его глазах горел интерес.

— Совсем?

— Совсем. Я никогда больше не заговорю. Ни с сестрой. Ни с Петром. Ни с Мораной. Ни с тобой.

— Хорошо, — сказал Кощей. — Я принимаю плату. Три капли крови. Все слёзы. И голос.

Он щёлкнул пальцами.

Ульяна почувствовала, как из глаз потекло что-то тёплое. Не слёзы — слёзы кончились. Теперь текла просто вода. Без соли. Без горечи. Без памяти.

Потом — укол в вену. Три капли крови вылетели из её руки и повисли в воздухе, как красные бусины. Они светились. Пульсировали. Жили своей жизнью.

А потом — тишина. Ульяна открыла рот, чтобы сказать что-то — но не услышала себя. Звуки были. Она чувствовала вибрацию в горле. Но снаружи — ни звука. Только шёпот мёртвых. Они говорили за неё. Но она их не понимала.

— Игра окончена, — сказал Кощей. — Ты выиграла. Забирай сестру. Забирай сердце Мораны. И уходи.

Он махнул рукой. Стены дворца исчезли. Ульяна стояла посреди поля, а перед ней — два стеклянных гроба. В одном — Настя. Маленькая, с косичками, с куклой в руках. В другом — сердце. Чёрное, холодное, но живое. Оно билось. Раз в минуту. Раз в вечность.

Ульяна подошла к гробу с сестрой. Открыла крышку. Настя вздохнула — первый вдох за много дней. Открыла глаза.

— Ульяна? — прошептала она. — Ты пришла? А я ждала.

Ульяна хотела ответить. Не смогла. Только кивнула и протянула руку.

Настя встала. Посмотрела на сестру странным взглядом — как на чужую.

— Ты больше не говоришь?

Ульяна покачала головой.

— Это из-за меня?

Ульяна улыбнулась. И снова кивнула.

Настя заплакала. Молча. Они обнялись. Над ними, в чёрном небе, зажглись звёзды. Первые за тысячу лет.

А потом Ульяна взяла сердце Мораны.

И они пошли к выходу. Две сестры. Одна — немая. Другая — плачущая.

За ними — миллионы мёртвых. Они смотрели, как уходит жизнь. И завидовали.

Глава 11. игра

Кощей хлопнул в ладоши. Свет в зале погас. А когда зажёгся снова — Ульяна стояла не во дворце, а посреди пустоты. Чёрной, бесконечной, без дна и без неба. Только она, Кощей и три огромных камня, которые висели в воздухе, как зубы древнего зверя.

— Три загадки, — сказал Кощей. — Три камня. Если ответишь на все три — камни упадут, и откроется проход к твоей сестре. Если ошибёшься хоть на одной — камень упадёт на тебя. И ты останешься здесь навсегда. Как эти.

Он махнул рукой. Из темноты выступили фигуры. Женщины, мужчины, дети. Все в старой одежде. Все с пустыми глазами. Они стояли вокруг, образуя круг. Никто не дышал. Никто не моргал. Только смотрели. Смотрели на Ульяну.

— Кто они? — спросила она.

— Те, кто проиграл, — сказал Кощей. — Они тоже думали, что умнее меня. Они тоже пришли спасать своих близких. Но не смогли ответить. Теперь они — моё войско. Молчаливое. Верное. Вечное.

Он подошёл к первому камню. Тот был серым, с красными прожилками. Похожим на огромное сердце, которое перестало биться.

— Первая загадка, — сказал Кощей. — Слушай внимательно, потому что я не повторяю дважды.

Он замолчал. Тишина стала такой плотной, что Ульяна услышала, как бьётся её собственное сердце. И ещё — как бьются сердца проигравших. Тысячи сердец. Они стучали в унисон. Страшно. Мерно. Как похоронный марш.

— Что дороже всего на свете, но ничего не стоит? Что делает богатого нищим, а нищего — счастливым? Что умирает в последнюю очередь?

Ульяна закрыла глаза. В голове пронеслось: золото? власть? любовь? Но это слишком просто. Кощей не задаёт простых загадок.

— Время? — сказала она наугад.

Кощей покачал головой. Камень над ней дрогнул. Опустился на волосок.

— Нет. Время можно купить. Услугами. Рабами. Деньгами. Богатые живут дольше — это правда. Бедные умирают раньше — тоже правда. Значит, не время.

Ульяна стиснула зубы. Вспомнила мать. Её лицо на старой фотографии. Её голос — которого она никогда не слышала, но почему-то помнила. Тёплый, как печка в зимнюю стужу. И другой голос — бабушкин, из далёкого детства: «Самое дорогое — это память, доченька. Пока помним — живы».

— Память, — сказала она твёрдо. — Самое дорогое — это память. Она ничего не стоит. Но если её нет — ты нищий, даже если у тебя горы золота. Если есть — ты счастливый, даже если у тебя ничего нет. И она умирает в последнюю очередь. Потому что даже когда тело умирает, память остаётся в других.

Кощей замер. Камень над её головой остановился. Завис в сантиметре от макушки.

— Правильно, — сказал он тихо. — Первая загадка решена.

Камень медленно поднялся обратно. Красные прожилки на нём потускнели. Стали серыми, как всё вокруг.

Фигуры проигравших зашевелились. Кто-то вздохнул. Кто-то прошептал: «Молодец». Кто-то заплакал беззвучными слезами.

Но Ульяна не смотрела на них. Она смотрела на Кощея. Тот изменился. Его лицо, которое было «никаким», начало обретать черты. Острый нос. Тонкие губы. Глубокие глаза. Он становился человеком. И это было страшнее, чем быть чудовищем.

— Вторая загадка, — сказал Кощей, подходя ко второму камню. Этот был чёрным, как смола, с белыми прожилками, похожими на молнии.

— Что такое: идёт, но не уходит; стоит, но не стоит; молчит, но говорит; умирает, но не умирает?

Ульяна открыла рот. И закрыла. Она знала ответ. Знала с детства. Бабушка загадывала ей эту загадку, когда они сидели у печки и пили чай с мятой. Тогда Ульяна не могла отгадать. Бабушка смеялась и говорила: «Вырастешь — поймёшь».

Она выросла. И поняла.

— Время, — сказала она. — Время идёт, но не уходит. Оно стоит — в смысле, происходит, но никогда не стоит на месте. Оно молчит, но говорит через морщины, седые волосы и прожитые годы. Оно умирает в каждом мгновении, но не умирает никогда. Потому что прошлое не исчезает, а будущее всегда наступает.

Кощей побледнел. Качнулся. Второй камень над её головой вздрогнул, но не упал. Белые прожилки на нём погасли.

— Да, — прошептал Кощей. — Время. Ты права.

Он отвернулся. Прошёлся по кругу. Фигуры проигравших расступились, пропуская его. Они боялись своего хозяина. Но в их глазах Ульяна увидела кое-что ещё. Надежду.

— Третья загадка, — сказал Кощей, не оборачиваясь. Он стоял у третьего камня. Этот был белым, как снег, с чёрными прожилками. Самый красивый. И самый страшный.

— Самая простая. И самая страшная. Что ты отдашь, чтобы выиграть?

Ульяна растерялась.

— Это не загадка, — сказала она.

— Это загадка, — ответил Кощей. — Потому что ответа нет. Каждый отдаёт что-то своё. Кто-то — слёзы. Кто-то — кровь. Кто-то — память. Кто-то — голос. Что отдашь ты?

Ульяна молчала. Она чувствовала: сейчас решится всё. Если она ошибётся — Настя останется здесь навсегда. Если скажет слишком мало — Кощей потребует больше. Если слишком много — она не сможет жить.

— Слёзы, — сказала она тихо. — Я отдаю все свои слёзы. Больше никогда не буду плакать. Ни от боли. Ни от счастья. Ни от жалости. Никогда.

Кощей покачал головой.

— Мало. Слёзы — это вода. Их много. Ты выплачешь новые. Они не бесценны. Я хочу то, что нельзя восстановить.

— Кровь, — сказала Ульяна. — Половину крови.

— Ты умрёшь, — равнодушно заметил Кощей. — Мне не нужны мёртвые. Мне нужны живые, чтобы страдать.

— Тогда не половину. Чуть-чуть. На три удара сердца.

— Идёт, — сказал Кощей. — Но всё равно мало. Ещё.

Ульяна сжала кулаки. На руке горели чёрные нити. Две. Одна к Моране, вторая — к Радогосту, который уже умер. Она вспомнила его последние слова: «Каждое имя, которое ты даёшь — это нить». Теперь она связывала себя с Кощеем. Добровольно.

— Голос, — сказала она. — Я отдаю свой голос. Навсегда. Я больше никогда не заговорю. Ни с сестрой. Ни с Петром. Ни с матерью — если бы она была жива. Ни с тобой. Ни с Мораной. Ни с кем.

Кощей повернулся. В его глазах горел интерес. Холодный, древний, голодный.

— Совсем? Никогда?

— Никогда.

— А если тебе будет больно? Если тебя предадут? Если ты захочешь позвать на помощь?

— Тогда я буду кричать без звука. И меня никто не услышит.

Кощей улыбнулся. Впервые за тысячу лет. Улыбка была кривой, как старый нож. В ней не было радости. Только удовлетворение.

— Хорошо, — сказал он. — Я принимаю плату. Три капли крови. Все слёзы, которые ты могла бы пролить в будущем. И твой голос. Полностью. Навсегда.

Он щёлкнул пальцами.

Ульяна почувствовала, как из глаз потекло что-то тёплое. Не слёзы — слёзы кончились. Теперь текла просто вода. Без соли. Без горечи. Без памяти. Она чувствовала, как эта вода падает на щёки, на губы, на подбородок. Но внутри было сухо. Пусто.

Потом — укол в вену. Три капли крови вылетели из её руки и повисли в воздухе, как красные бусины. Они светились. Пульсировали. Жили своей жизнью. Ульяна смотрела на них и чувствовала, как слабеет. Как темнеет в глазах. Но она не упала. Сжала кулак и устояла.

А потом — тишина.

Не та тишина, которая была вокруг — тишина мёртвых, тишина вечности. Другая тишина. Внутренняя. Ульяна открыла рот, чтобы сказать что-то — но не услышала себя. Звуки были. Она чувствовала вибрацию в горле, движение языка, дрожание губ. Но снаружи — ни звука.

Она попробовала позвать Настю. Ничего. Маму. Ничего. Петра. Ничего. Морану — тоже ничего.

Только шёпот мёртвых. Они говорили за неё. Но она их не понимала.

— Игра окончена, — сказал Кощей. — Ты выиграла.

Третий камень дрогнул. Чёрные прожилки на нём вспыхнули в последний раз и погасли. Камень медленно опустился на землю. За ним открылся проход. Узкий, тёмный, но — проход.

— Забирай сестру, — сказал Кощей, отворачиваясь. — Забирай сердце Мораны. И уходи. Пока я не передумал.

Он махнул рукой. Проигравшие расступились, образуя коридор к проходу. Ульяна шагнула вперёд. Ноги дрожали. Голова кружилась. Три капли крови — всего три — но она чувствовала, как их не хватает. Как организм сжимается, пытаясь восполнить потерю. И не может.

Она вошла в проход.

За ним было поле. Бесконечное, чёрное, усыпанное людьми. А посреди поля — два стеклянных гроба.

В одном — Настя. Маленькая, с косичками, с куклой в руках. Она спала. Дышала. Жила.

В другом — сердце. Чёрное, холодное, застывшее. Но живое. Оно билось. Раз в минуту. Раз в вечность. Бум. Тишина. Бум. Тишина.

Ульяна подошла к гробу с сестрой. Открыла крышку. Настя вздохнула — первый вдох за много дней. Открыла глаза.

— Ульяна? — прошептала она. — Ты пришла? А я ждала. Долго ждала. Там дядя приходил. Говорил, что ты не придёшь. Что ты забыла меня. А я не верила.

Ульяна хотела ответить. Не смогла. Только кивнула и протянула руку.

Настя встала. Посмотрела на сестру странным взглядом — как на чужую.

— Ты больше не говоришь?

Ульяна покачала головой.

— Это из-за меня?

Ульяна улыбнулась. И снова кивнула.

Настя заплакала. Тихо. Уткнулась в плечо сестры. Они обнялись. Над ними, в чёрном небе, зажглись звёзды. Первые за тысячу лет.

А потом Ульяна подошла ко второму гробу. Взяла сердце Мораны. Оно было холодным, как лёд. Но когда её пальцы коснулись его — оно дрогнуло. Бум. Громче, чем прежде. И ещё раз. Бум. Ещё. Бум-бум-бум. Сердце забилось чаще. Сильнее.

Она прижала его к груди. Прямо к тому месту, где билось её собственное сердце. Два сердца бились в унисон. Одно — живое, одно — почти мёртвое. Они слушали друг друга.

«Спасибо», — прошептало сердце Мораны. Не вслух — внутри Ульяны.

Она закрыла глаза. А когда открыла — они уже стояли на поляне, где всё началось.

Перед ними — врата. Рана в мире. А за вратами — жизнь.

Ульяна взяла сестру за руку. Сердце Мораны прижала к себе.

— Пошли домой, — сказала она. Без звука. Одними губами.

Но Настя поняла.

Глава 12. три ответа

Обратный путь через царство Кощея был страшнее, чем путь туда. Потому что теперь Ульяна знала: каждый мёртвый, мимо которого она проходит, когда-то был живым. У каждого было имя. У каждого была мать. У каждого была надежда.

Она шла, сжимая руку сестры. Сердце Мораны билось у неё на груди, как второе сердце — чужое, холодное, но живое.

— Ульяна, — прошептала Настя, — а почему они на нас смотрят?

Ульяна посмотрела вокруг. Тысячи мёртвых — они стояли вдоль дороги и провожали их взглядами. Не пустыми, как раньше. Теперь в их глазах было что-то. Боль? Надежда? Зависть?

«Они знают, что ты выиграла, — раздался голос в голове Ульяны. Не её — Мораны. — Они знают, что ты заплатила. И они уважают тебя. Но не радуются. Потому что они заплатили больше и проиграли».

Ульяна ускорила шаг. Настя бежала рядом, не отставая. Сердце Мораны стучало громко: бум-бум-бум. Отсчитывало секунды до свободы.

Врата приближались. Чёрная трещина в небе, из которой сочился мутный, больной свет. Но за ней, Ульяна знала, был лес. Берёзы с лицами. Говорящие дубы. Чёрный снег. А за лесом — деревня. Дом. Отец. Пётр. Жизнь.

Они почти дошли, когда голос Кощея остановил их.

— Ты забыла кое-что, — сказал он. Он стоял на дороге перед ними, загораживая путь. Его лицо теперь было не «никаким» — оно было старым. Очень старым. Тысячелетним.

— Что? — спросила Настя. Ульяна не могла спросить — у неё не было голоса.

— Ты заплатила за ответы. Но не заплатила за то, чтобы уйти. Дорога из моего царства стоит отдельно.

Ульяна похолодела. Она думала, что игра — это всё. Что после трёх загадок они свободны.

— Никто не уходит просто так, — сказал Кощей, читая её мысли. — Даже те, кто выиграл. Особенно те, кто выиграл. Потому что победа — это тоже плата. Она делает тебя сильнее. А сильных я не люблю.

Он подошёл к Ульяне. Коснулся пальцем её лба. Палец был холодным, как смерть.

— Ты отдала голос. Этого достаточно, чтобы пройти. Но твоя сестра — нет. Она не платила. Если она войдёт во врата вместе с тобой — она застрянет между мирами. Ни живая, ни мёртвая. Ни здесь, ни там.

— Что же делать? — закричала Настя. — Я не хочу оставаться! Я хочу домой!

Кощей улыбнулся. Его старая улыбка была похожа на трещину в сухой земле.

— Пусть Ульяна заплатит за тебя. Ещё что-нибудь. Что у неё осталось? Голоса нет. Кровь она уже отдала три капли. Слёз больше нет. Что ещё?

Ульяна стояла и думала. Что у неё осталось? Сердце? Нет, сердце нужно для жизни. Память? Она уже отдала часть памяти о матери — ту, что связана с родами. Но остальное — осталось. Имена близких? Тоже остались.

— Забери мои сны, — прошептала она беззвучно. Кощей услышал. Он слышал даже мысли.

— Сны? — он наклонил голову. — Сны — это память. Память о будущем. Ты готова забыть то, что ещё не случилось?

Ульяна кивнула.

— Хорошо, — сказал Кощей. — Я забираю твои сны. Все, кроме тех, что уже приснились. Отныне ты не будешь видеть снов. Ни вещих. Ни страшных. Ни сладких. Только чёрную пустоту.

Он щёлкнул пальцами. Ульяна почувствовала, как из головы вынули что-то мягкое, тёплое, живое. Что-то, что она не знала, но любила. Это были её будущие сны. Сны о детях. Сны о старости. Сны о смерти. Все они исчезли. Навсегда.

— Теперь можешь идти, — сказал Кощей и исчез.

Врата открылись шире.

Ульяна схватила Настю за руку и побежала. Сердце Мораны колотилось так сильно, что, казалось, выскочит из груди. Сёстры бежали через поле, мимо мёртвых, мимо камней, мимо дворца, который таял за спиной.

Они влетели во врата за секунду до того, как те захлопнулись.

И оказались в лесу. В тихом, снежном, живом лесу. Где берёзы не говорили, а просто стояли. Где снег скрипел под ногами. Где было холодно, по-настоящему холодно.

— Мы дома? — спросила Настя.

Ульяна посмотрела на небо. На небе были звёзды. Не те, мёртвые, из царства Кощея. А настоящие. Живые. Далеко-далеко.

Она кивнула.

И заплакала. Хотя слёз у неё больше не было.

Глава 13. освобождение

Они вышли из царства Кощея через те же врата, что вели туда. Но теперь врата были другими. Не раной — дверью. Не криком — тишиной. Кощей отпустил их. Ульяна выиграла. Честно. Кровью, слезами и голосом.

За вратами была поляна. Та самая, где Ульяна впервые взяла чёрную нить. Только теперь поляна изменилась. Снег был белым, не чёрным. Берёзы стояли молча, без лиц. А посередине, на поваленном стволе, сидела Морана.

Не такая, как прежде.

Раньше она была белой, как кость, и чёрной, как смоль. Теперь её волосы отливали золотом, а платье было не чёрным, а тёмно-синим, как ночное небо перед рассветом. Глаза — человеческими. В них не было пустоты.

— Ты принесла, — сказала Морана тихо. Не приказала — попросила.

Ульяна протянула сердце. Оно лежало на её ладонях, чёрное, холодное, но живое. Оно билось. Бум. Бум. Бум. В такт её собственному сердцу.

Морана встала. Подошла. Взяла сердце дрожащими руками. Поднесла к груди. И закрыла глаза.

Сердце вошло в неё не сквозь кожу — сквозь время. Сквозь тысячу лет одиночества. Сквозь холод, который она копила, чтобы не чувствовать боли. Сквозь пустоту, которую сама же создала.

Морана закричала.

Не от боли — от жизни. Её тело выгнулось, как берёза на ветру. Из глаз потекли слёзы. Настоящие. Тёплые. Человеческие. Они падали на снег, и там, где падали, вырастали подснежники — первые цветы в этом лесу за тысячу лет.

— Я помню, — прошептала она. — Я всё помню. Как меня звали до того, как я стала богиней. Как я любила. Как я смеялась. Как я умирала каждую зиму и воскресала весной. Кощей украл это. А ты вернула.

Она упала на колени. Не перед Ульяной — перед всеми, кого она забрала за тысячу лет. Перед теми, кто стоял сейчас за её спиной. Мёртвые пришли. Они выходили из леса, из темноты, из-за каждой берёзы. Мужчины, женщины, дети. Все, кого Морана провожала в последний путь. Они смотрели на неё. Без ненависти. Без злобы. С тихой, далёкой печалью.

— Простите меня, — сказала она. — Я не хотела быть жестокой. Я просто забыла, каково это — чувствовать.

Мёртвые молчали. Никто не ответил. Но один старик — самый старый из всех, с бородой до пояса — кивнул. Один раз. Медленно. Потом повернулся и ушёл в лес. За ним — другие. Они таяли в темноте, как утренний туман. Потому что теперь они могли уйти. Прощение Мораны отпустило их.

Ульяна стояла и смотрела на всё это. Настя прижалась к её боку и дрожала — не от холода, от странного чувства, что она видит что-то, что не должна видеть.

— Ты заплатила слишком много, — сказала Морана, поднимаясь с колен. Она вытерла слёзы рукавом. — Я обещала, что чёрная нить исчезнет. Но я не могу забрать нить Радогоста. Она не моя. Она — твоя. Ты дала ему имя. Теперь вы связаны навсегда. Даже после смерти.

— Что это значит? — спросила Настя за сестру. Ульяна только смотрела.

— Это значит, что Ульяна будет видеть сны мёртвых. Слышать их голоса. Чувствовать их боль. И иногда — очень редко — помогать им. Давать имена тем, кто их потерял. Это её дар. И её проклятие.

— Она не хотела дара! — закричала Настя. — Она хотела спасти меня!

— Я знаю, — тихо сказала Морана. — Поэтому я верну ей голос. Не сейчас. Через год. Когда ты, Настя, забудешь этот сон. Когда жизнь станет обычной. Тогда Ульяна снова заговорит. А до этого — пусть молчит. Пусть учится слушать. Мёртвых. Себя. Своё сердце.

Она посмотрела на Ульяну. В её глазах была благодарность. Такая глубокая, что у девушки защемило в груди.

— Ты спасла не только сестру, — сказала Морана. — Ты спасла меня. Я была мёртвой внутри тысячу лет. Теперь я живая. Я могу любить. Могу жалеть. Могу не забирать тех, кто ещё не готов уйти. Это твоя заслуга. И я не забуду.

Она шагнула назад.

— Идите. Вы свободны.

— А ты? — спросила Настя.

— А я буду ждать. Следующую зиму. Самую длинную ночь. Когда кто-то снова придёт ко мне за помощью. И, может быть, теперь я смогу помочь иначе. Не холодом — теплом.

Она исчезла. Сначала руки, потом тело, потом лицо. Последними — глаза. Они смотрели на Ульяну с благодарностью. И печалью.

Поляна опустела. Сёстры остались одни.

Ульяна взяла Настю за руку. Повела домой. В лесу было темно. Но теперь она не боялась. Потому что знала: в темноте нет ничего страшнее человеческой памяти. А свою память она уже победила.

Глава 14. возращение

Они вышли к деревне на рассвете. Собаки залаяли, узнавая их. Соседи повыскакивали из домов. Кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел — как на воскресших.

Отец выбежал на крыльцо. Увидел дочерей. Упал на колени в снег. Потом встал, подошёл, обнял обеих. Не спрашивал, где были. Не спрашивал, что случилось. Просто плакал. Мужик с чёрными от работы руками, который не плакал никогда. Плечи его ходили ходуном, но он молчал. Только гладил их по головам, как маленьких.

— Дома, — сказал он наконец. — Мои девочки дома.

Пётр стоял в толпе. Смотрел на Ульяну. Хотел подойти, но боялся. Она была другая. Белые волосы стали ещё белее — как первый снег. Глаза — глубже, старше. А на руке — чёрная нить, которую никто, кроме неё, не видел. Но Пётр чувствовал её. Без глаз. Сердцем.

— Ульяна, — позвал он. Она повернулась. Улыбнулась. Молча.

— Почему ты молчишь?

Она покачала головой. Не могла объяснить. Не сейчас. Через год. Морана обещала. Она подошла к нему. Взяла за руку. Прижалась к груди. Он обнял её, не понимая, но чувствуя: что-то изменилось. Что-то сломалось в ней. И что-то выросло на месте сломанного.

— Ты вернулась, — прошептал он. — Это главное.

Отец увёл их в избу. Настя сразу уснула на печи — спала сутки без просыпу, свернувшись калачиком, как котёнок. А Ульяна сидела у окна и смотрела на улицу. Снег падал. Белый, чистый, живой.

Чёрная нить на её руке светилась. Не ярко. Но жила.

Прошёл месяц. Другой. Третий.

Настя почти забыла о том, что случилось. Иногда по ночам она просыпалась и звала маму, но мамы не было. Ульяна брала её за руку, и Настя засыпала снова. Днём она бегала с подружками, ходила за водой, помогала по хозяйству. Жила обычной жизнью. Как будто ничего не было.

Ульяна не забыла. Она помнила всё: лес, берёзы с лицами, замок из костей, Радогоста, который умер у неё на глазах, Кощея с его пустыми глазами, мёртвых, которые стояли рядами. И сердце Мораны, которое билось у неё на груди.

Она больше не говорила. Деревня привыкла. Соседи шептались, но в лицо ничего не говорили — уважали или боялись. Отец вздыхал, но не спрашивал. Пётр приходил каждый вечер. Сидел рядом, молчал. Иногда рассказывал, как сходил лёд на реке, как родился телёнок у соседа, как старый кузнец сломал руку.

Ульяна слушала. И улыбалась. Ей было достаточно.

Но по ночам, когда деревня засыпала, к ней приходили они. Мёртвые. Не все — только те, кто не мог уйти. Потерянные. Забытые. Те, чьи имена стёрлись из памяти живых.

Они стояли у её кровати и смотрели. Не говорили — но она слышала. Их мысли были как шёпот. Как шорох листьев. Как треск льда на реке.

«Назови моё имя, — просили они. — Пожалуйста. Всего одно имя. Я уйду. Я обещаю».

Но Ульяна не знала их имён. Она видела их лица — старые, молодые, детские. Чувствовала их боль — от удушья, от крови, от долгой болезни. Но имён не знала. И не могла дать.

— Я не умею, — шептала она без звука. — Я не знаю, как.

Но они не уходили. Стояли до рассвета. А потом таяли в первых лучах солнца.

Чёрная нить на её руке горела ярче с каждым разом.

Глава 15. черная нить

Прошёл год.

Ровно год с того дня, как Ульяна вернулась из царства Кощея. Снег снова падал. Снова наступала зима. Самая длинная ночь была близко.

Ульяна жила обычной жизнью. Помогала отцу, смотрела за Настей, готовилась к свадьбе с Петром. Свадьбу назначили на весну — когда растает снег, когда зацветёт первая верба, когда птицы вернутся из тёплых краёв.

Она больше не видела мёртвых каждую ночь. Теперь они приходили раз в неделю. Раз в месяц. Иногда — просто стояли на пороге её снов, не входя внутрь. Как будто ждали разрешения. Или боялись.

А потом, за месяц до свадьбы, она проснулась от холода.

Не того холода, который идёт от открытого окна. Того, который идёт изнутри. Из самого сердца. Из того места, где тысячу лет назад жила Морана.

В комнате, у окна, стояла она. Но не такая, как год назад. Белые волосы были заплетены в косу. Чёрное платье сменилось белым, расшитым серебряными нитями. В глазах — не пустота, а свет. Тёплый, живой, человеческий.

— Твой год прошёл, — сказала Морана. — Я верну тебе голос. Но сначала я должна сказать тебе правду. Ты не станешь обычной девушкой. Никогда. Чёрная нить — это не наказание. Это дар. Ты — та, кто ходит между мирами. Ты даёшь имена тем, кто их потерял. Ты помогаешь мёртвым уйти. Это тяжело. Но это важно.

Ульяна молчала. Она не могла говорить — голоса ещё не было. Но она думала. Так громко, что Морана слышала.

— Я не хочу этого дара, — мысль обожгла комнату, как молния.

— Знаю, — сказала Морана. — Но мы не выбираем, с чем родиться. Ты родилась с белыми волосами. Ты родилась с сердцем, которое останавливалось. Ты родилась с нитью в руке. Это твоя судьба. Не моя. Не Кощея. Твоя.

Она подошла ближе. Протянула руку. Дотронулась до горла Ульяны. Пальцы были тёплыми. Живыми.

— Говори.

Ульяна открыла рот. Из горла вырвался звук. Хриплый, слабый, как у новорождённого котёнка. Потом ещё. И ещё. С каждым разом голос креп.

— Почему? — спросила она. Первое слово за год. Оно прозвучало глухо, но отчётливо.

— Потому что я люблю тебя, — сказала Морана. — Я не умела любить тысячу лет. Но теперь умею. И я хочу, чтобы ты жила. По-настоящему. Со всеми словами. Со всеми криками. Со всеми песнями.

Она шагнула назад.

— Но помни: голос — это сила. Не трать его на пустое. Каждое твоё слово может спасти. Или убить. Ты теперь не просто девушка. Ты — та, кто говорит с мёртвыми. Слова имеют вес. Особенно твои.

Ульяна встала с кровати. Подошла к окну. Снег падал. Крупный, пушистый, как в детстве.

— А что будет с чёрной нитью? — спросила она.

— Она останется, — сказала Морана. — До твоей смерти. А потом перейдёт к другой. Той, кто родится с белыми волосами через сто лет. Или через двести. Или завтра. Я не знаю. Время для меня теперь не линейное. Оно круглое.

Она взяла Ульяну за руку. Посмотрела ей в глаза.

— Ты сильная. Ты прошла через то, что не прошёл бы никто. Ты заплатила цену, которую не платил никто. И ты выиграла. Запомни это. Ты выиграла.

Она отпустила руку.

— Живи, Ульяна. Радуйся. Плачь. Смейся. Будь человеком. А когда придёт время — я приду за тобой. Не как судья. Как друг. Как тот, кто понимает.

Она исчезла. В комнате потеплело. За окном занимался рассвет — первый рассвет после самой длинной ночи.

Ульяна стояла у окна и плакала. Не горько — радостно. Слёзы вернулись к ней. Не сразу — через несколько месяцев после возвращения из царства Кощея. Морана не забирала их навсегда. Только попросила поплакать за всех, кто не может.

За Радогоста, который умер в одиночестве. За кошку Агафью, которая сто лет ждала своего имени. За мать, которая не увидела, как выросли её дочери. За тех, кто стоял у кровати Ульяны и просил назвать их имена.

Она вытерла слёзы. Повернулась к кровати. Настя спала. Раскинувшись звёздочкой, уронив куклу на пол. Обычная девчонка, которая ничего не помнила.

И это было хорошо.

Весной Ульяна вышла замуж за Петра. Свадьба была шумной, с песнями, плясками и блинами. Настя водила хоровод и смеялась, как будто ничего не случилось. Отец пил и плакал от счастья. Пётр не сводил с Ульяны глаз.

Она говорила. Говорила много — как будто хотела наговориться за тот год, что молчала. Шутила, пела, кричала на свадебный тостах. И никто не знал, что по ночам к ней всё ещё приходят мёртвые.

Но теперь она не боялась. Она слушала их. И иногда — очень редко — называла имена. Те, которые сама придумывала. Те, которые приходили к ней во сне.

И мёртвые уходили. С благодарностью. Навсегда.

Чёрная нить на её руке становилась тоньше с каждым ушедшим. Но не исчезала. Никогда не исчезнет. Это её крест. И её дар.

Через год родилась дочь. Тоже с белыми волосами. Ульяна плакала, когда увидела её в первый раз. Пётр не понимал — радость это или горе.

Она и сама не знала.

Знала только одно: чёрная нить теперь была и на руке у дочери. Тонкая, едва заметная. Нить, которая связывала её с мёртвыми. Нить, которая вела к Моране. Нить, которая ждала своего часа.

Но этот час настанет не скоро. Морана обещала.

— Твоя дочь будет жить обычной жизнью, — сказала она Ульяне той же ночью, когда девочка родилась. — Дар не проснётся в ней до тех пор, пока ты жива. А ты будешь жить долго. Я позабочусь.

Ульяна поверила.

За окном падал снег. Белый, чистый. Как начало. Как прощение. Как первая страница новой жизни.

Она взяла дочь на руки. Посмотрела в её глаза — серые, как река Смородина в пасмурный день.

— Здравствуй, — прошептала Ульяна. — Меня зовут мама. А тебя… как тебя зовут?

Девочка улыбнулась беззубым ртом. И в её улыбке Ульяна увидела небо. Чистое, высокое, бесконечное.

Такое же, как надежда.

Такое же, как любовь.

Такое же, как жизнь.

эпилог. снег

Прошло двадцать лет.

Ульяна сидела на крыльце своего дома и смотрела на лес. Волосы её были совсем белыми — не от старости, от рождения. Дочь выросла. Уехала в город. Вышла замуж. Родила своих детей. Чёрная нить на её руке спала — дар не проснулся. Пока.

Настя приезжала редко. Жила в соседней деревне, растила троих мальчишек. Она так и не вспомнила ту зиму. Не вспомнила ни царство Кощея, ни стеклянный гроб, ни сердце Мораны. Ульяна не рассказывала. Не зачем. Пусть живёт.

Пётр умер два года назад. Сердце. Остановилось во сне. Ульяна не плакала на похоронах — отплакала своё за долгие годы. Просто сидела у гроба и гладила его холодные руки. Чёрная нить на её запястье в ту ночь горела так ярко, что казалось — вот-вот загорится дом.

Морана приходила не часто. Раз в год, в самую длинную ночь. Они пили чай с мятой и молчали. Старуха и богиня. Женщина, которая прошла через смерть, и женщина, которая была смертью.

— Ты не жалеешь? — спросила Морана однажды.

— О чём?

— О том, что пошла тогда. В лес. Ко мне.

Ульяна долго молчала. Потом посмотрела на свои руки. Чёрная нить всё ещё была там. Тонкая. Вечная.

— Нет, — сказала она. — Я спасла сестру. Я вышла замуж за того, кого любила. Я родила дочь. Я прожила хорошую жизнь. Зачем жалеть?

— А мёртвые? — спросила Морана. — Ты помогла многим. Но не всем. Те, кто не получили имена — они всё ещё там. Ждут.

— Я не богиня, — сказала Ульяна. — Я просто женщина. Я сделала, что могла.

Морана кивнула. Встала. Поправила белую шубку.

— Скоро твоё время закончится, — сказала она. — Ты чувствуешь?

Ульяна кивнула. Она чувствовала. Каждую ночь. Всё ближе. Всё холоднее.

— Я приду за тобой, — сказала Морана. — Не как судья. Как друг. Как тот, кто понимает.

— Знаю.

Морана ушла. Снег засыпал её следы через минуту.

А через три дня Ульяна легла спать и не проснулась.

Настя нашла её утром. Сидящей на кровати, с открытыми глазами. Она улыбалась. В руке — чёрная нить, которую видели только мёртвые. И они пришли попрощаться.

Все, кому она помогла. Все, кому дала имена. Тысячи душ — они стояли вокруг её дома, невидимые для живых, и кланялись. Благодарили. Прощались.

Морана взяла Ульяну за руку. Помогла ей встать.

— Пойдём, — сказала она. — Там тепло. Я обещаю.

И они ушли в лес. Две женщины. Одна — старая, одна — молодая. Одна — человек, вторая — богиня. Но теперь они стали сёстрами. Связанные чёрной нитью, которую нельзя разорвать.

Настя стояла на крыльце и смотрела вслед. Она ничего не видела, кроме снега. Но почему-то плакала. Не зная о чём.

А снег падал. Белый, чистый. Как тогда, двадцать лет назад.

Как в самом начале.

Как в самом конце.