Чёрная хворь

Глава 1

ЧЁРНАЯ ХВОРЬ

Иногда приходит мысль: может ли на континенте, где есть мирды, быть хоть кому-то интересна жизнь простого человека? Меня зовут Беван. Мне всего 81, но я уже стар настолько, что едва стою на ногах. А они — хранители Ириндора — доживают и до тысячи. Да простят меня боги, но иногда это кажется несправедливым. И вот на закате своих дней, когда впереди уже ничего не ждёт, я оглядываюсь на жизнь и с уверенностью говорю, что оставил после себя след. Но обо всём по порядку.

***

О своём появлении на свет я узнал от мамы. Женщину, что дала мне жизнь, звали Элинор, и в звучании её имени мне всегда чудилось что-то нежное и цветочное. Возможно, потому что она была травницей. К Элинор обращался за помощью и не получал отказа буквально каждый житель деревни. Она людей лечила, выхаживала, вступала в схватки со смертью за их жизни, и в основном побеждала. Но в один роковой год в деревню пришла неведомая до тех пор болезнь. Начиналась она с тяжёлого кашля, от которого перехватывало дыхание и люди сгибались, хватаясь за грудь. Потом кожа темнела, словно покрываясь копотью. Силы таяли на глазах, а жар выжигал тела изнутри. Эту напасть прозвали чёрной хворью, и вместе с ней в деревне поселился страх. Элинор металась от хижины к хижине, давала людям лекарства, облегчала боль, но эту схватку со смертью выиграть не смогла.

Боги почему-то уберегли маму и меня, уже тогда жившего у неё в животе. Это стало причиной подозрений. Если болезнь не брала Элинор, значит, она не простая женщина — так шептались по углам. Страх быстро сменился злобой, а та породила обвинения в колдовстве. Когда накануне сезона дождей к дому приблизились соседи с вилами и факелами, Элинор поняла: надо уходить. Не взяв ничего с собой, она выскочила через чёрный ход и побежала в лес. В её голове билась всего одна мысль: спасти ребёнка. Меня.

После долгих блужданий Элинор вышла к деревушке Утьмель и поселилась в заброшенной хижине на окраине. Дом был маленьким, с покосившейся крышей и обветшалыми стенами, поросшими мхом. Внутри царили темнота и прохлада. Следующие недели мама поспешно обустраивала жильё, готовясь к моему появлению. Когда срок настал, был поздний вечер. Элинор оставалась одна и знала, что должна справиться сама, как всегда преодолевала трудности. Той ночью, сквозь боль и страх, мама чувствовала, как дарит миру продолжение себя. Я родился, когда первые лучи солнца пробились сквозь листву и озарили хижину мягким золотистым светом.

Наше появление в Утьмели, конечно, не могло остаться незамеченным, и спустя некоторое время в окна стали заглядывать соседи. Им Элинор сказала, что серьёзно повздорила с моим отцом и сбежала. Это часть правды. Тот мужчина был среди толпы, что явилась на порог её родного дома. Мама говорила, что он недостоин зваться отцом, и я всегда чувствовал её правоту.

Новые соседи оказались добросердечными. Они приняли женщину с ребёнком и помогли встать на ноги. Особенно частым гостем в нашем доме стал дядя Рид — добрый и улыбчивый мужчина. Он мне понравился. Однажды Дядя Рид в очередной раз пришёл к нам домой и вручил маме букет полевых цветов, а потом вдруг сел передо мной на корточки.

— Беван, — сказал он, серьёзно глядя мне в глаза. — Мы с твоей мамой любим друг друга, и я привязался к тебе. Я бы хотел стать твоим отцом и забрать вас к себе… Ты не против?

Мой детский мир в тот момент перевернулся. Я прыгал от счастья, обнимал папу и чувствовал исходящее от него тепло. А он смотрел на меня с такой любовью и облегчением, словно боялся получить отказ. Мама стояла рядом, улыбалась и украдкой вытирала слёзы. В тот день мы покинули нашу скромную хижину и отправились в новый просторный и уютный дом. Папа носил меня на руках и показывал, как там всё обустроено. Особенно в память врезался большой круглый стол. Папа пообещал, что за ним мы будем собираться все вместе и принимать пищу. Тогда новый дом казался мне лучшим местом на свете, ведь там у меня была семья.

Оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что годы, проведённые в Утьмели, были одними из самых счастливых. Папа брал меня с собой на рыбалку к реке, где по утрам над водой стелился прохладный туман, мы вместе сажали в огороде яблони, ставили забор, чинили крышу после сильных ветров. Он учил меня работать руками, доводить начатое до конца и радоваться результату своего труда. По вечерам мы неизменно собирались за большим круглым столом, который заботливо накрывала мама. Со временем рана в её душе зажила, оставив после себя шрам, а дом наполнился ароматами трав и настоев: соседи всё чаще приходили к нам за помощью, когда заболевали. «Прошлое не держит тех, кто идёт вперёд», — говорила Элинор, и я любил эту фразу, наполняя её новыми смыслами по мере взросления. Теперь, вспоминая то время, я ясно вижу залитую светом комнату, колышущиеся на ветру занавески, кружевную скатерть на столе и счастливые лица родителей.

Люди в Утьмели жили так, будто деревушка на краю леса была целым миром, но мне всегда хотелось узнать, что там дальше за поворотом, а потом за следующим. На почве общих интересов у меня появился близкий друг Мирко. Среди всех мальчишек он был самым смелым и любознательным. В его глазах плясала озорная искорка. Мы с ним любили убегать далеко в лес и пускать вниз по речке самодельные кораблики с секретными миссиями. На этих судёнышках отправились в дальнее плавание множество камешков, цветов и ягод. Зимой мы строили снежные крепости и катались с крутых холмов, пока щёки не начинали гореть от мороза. Мирко стал мне почти братом. Рядом с ним я понял: настоящая дружба — это возможность оставаться собой, смеяться и грустить, зная, что рядом всегда есть человек, который поймёт и поддержит.

Как-то раз румяная девочка Агнета с длинной косой каштановых волос увидела, как мы с Мирко катаемся с горки стоя, и попросила научить её так же. Уже тогда я заметил, что она не похожа на тех, кто играет в куклы и боится испачкаться. Агнета не страшилась падений — лишь отряхивала снег, поправляла косу и взбиралась на склон, чтобы попробовать снова.

Прошли годы. Мы повзрослели, как взрослеют деревенские дети — не по числу прожитых сезонов молодых листьев, пекла, дождей и стужи, а по тяжести, которую начинают нести на плечах. Я всё чаще помогал отцу по хозяйству, мать брала меня с собой к больным, учила слушать дыхание и понимать, когда надежда ещё есть, а когда остаётся лишь облегчить уход. Агнета расцвела — в её взгляде появилась глубина, а движения стали плавнее. Постепенно я стал замечать, что ищу взгляд девушки и радуюсь, когда она рядом. Лишь со временем пришло понимание: это была любовь.

То же чувство захватило и Мирко. Его слова, обращённые ко мне, стали резче, он чаще стремился опередить меня — помочь Агнете, рассмешить её, предложить новую затею. Мы с Мирко всё реже общались так, как прежде: перестали гулять вместе, а самодельные кораблики больше не отправлялись по реке с тайными миссиями. Каждый из нас надеялся на выбор девушки, и это нас отдаляло.

Однажды, когда мы вдвоём с Агнетой смотрели, как багряное солнце уходило за лес, она разрешила мне себя поцеловать. В тот миг я был счастлив. Проводив девушку до дома, я возвращался к себе окрылённым, но где-то глубоко внутри жгло чувство вины перед другом.

Мирко принял её решение стойко. Он не упрекал меня, но его смех стал редким, а взгляд — отстранённым. Прошло время, прежде чем парень оправился. Помогла ему в этом Кветка — светловолосая, шумная, девушка с вечным блеском в зелёных глазах. Мирко оживал рядом с ней. Он снова улыбался, забывал обо всём на свете и говорил без умолку. Он потерял голову — и, к моему облегчению, снова стал собой. Постепенно между нами с Мирко исчезло напряжение. Мы начали разговаривать, а потом смеяться. Дружба вернулась не такой, какой была раньше, но более зрелой и крепкой.

Чем больше времени я проводил с Агнетой, тем сильнее убеждался, что хочу связать с ней дальнейшую жизнь. Способ этого достичь мне виделся один — жениться. Но боги в тот год будто отвернулись от Утьмели.

Сначала слёг старый мельник — все решили, что простыл. Потом кашель появился у его жены. Через несколько дней по деревне поползли страшные слова: жар, тьма под кожей, слабость. Чёрная хворь пришла — та самая, о которой говорила мне мать. Страх поселился в домах Утьмели. Люди закрывали окна, избегали друг друга. Мирко тоже заболел. Он кашлял, но пытался шутить, говорил, что это ерунда, что к свадьбе всё пройдёт: у него были серьёзные планы на счёт Кветки. Однако хворь не щадила. Мирко угасал слишком быстро для такого сильного, упрямого человека. Кветка не отходила от него, сидела рядом, сжимая ладонь любимого, будто пытаясь удержать его жизнь. Не смогла.

Мама навещала больных, прикладывала ладонь к их лбам, проверяла дыхание и давала настойки. Я видел, как по ночам она сидела за столом, готовя новые лекарства. Однако мы оба знали, что победить чёрную хворь ей не под силу.

— Мирды могли бы помочь … — однажды тихо сказала она, не поднимая глаз.

Её слова поселили во мне мысль. О жизни за пределами Утьмели говорили редко. О мирдах вообще ходили легенды. Считалось, что они вмешиваются лишь тогда, когда сам мир трещит по швам, а не гибнет одна деревня на краю леса. Да и как до них достучаться? В Утьмели не держали голубей, писать никто не умел, и о дальней дороге речь никогда не заходила. Той ночью я не спал, вспоминал лицо Мирко, и каждый раз возвращался к одному и тому же: если есть хоть малый шанс — я обязан его использовать. Ради Утьмели, семьи, Агнеты… и в память о друге, который так и не сыграл свадьбу.

Наутро я объявил семье, что незамедлительно отправляюсь к мирдам в их замок — Васадор. Спорить родители не стали, но, как мне показалось, и в успех затеи не верили: просто хотели, чтобы в разгар чёрной хвори я был подальше от деревни. На прощание мама прижала меня к груди и вложила мне в ладонь небольшой мешочек с лекарствами.

— Кто знает, что может случиться в дороге, — сказала она, украдкой вытирая слёзы.

Отец обнял меня крепко, по-мужски, без лишних слов. Когда я уходил с котомкой за плечами, родители долго смотрели мне вслед.

Оставалось сделать ещё кое-что: попрощаться с Агнетой. Подойдя к её дому, я нерешительно постучал в окно комнаты. Девушка выглянула почти сразу — сонная, с растрёпанными волосами, протирая глаза. Я коротко объяснил, куда собираюсь. Слова давались трудно, и собственный голос в ту минуту казался мне каким-то чужим. Я страшился увидеть во взгляде любимой разочарование. Боялся, что она сочтёт мой уход бегством и, возможно, уже никогда не простит меня. Агнета выслушала молча.

— Подожди, — сказала она и, задержав на мне серьёзный взгляд, закрыла окно.

Минуты казались вечностью. Я ходил туда-сюда, разглядывал растущий у окна жасмин и прислушивался к голосам в доме, тщетно пытаясь разобрать слова. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало всё остальное. Наконец, скрипнула дверь, и передо мной появилась Агнета с такой же, как у меня, котомкой за плечами.

— Я пойду с тобой, — сказала она, вскинув подбородок.

— Это опасно, — покачал головой я. — Мы не знаем дороги… и примут ли нас вообще.

Агнета приблизилась, крепко сжала мою руку и посмотрела в глаза.

— Если ты пойдёшь один и не вернёшься, я этого не переживу, — сказала она. — А вместе у нас больше шансов.

Я знал, что спорить бессмысленно. Да и не хотел. В тот миг мне стало ясно: куда бы ни лежал мой путь, он уже не может быть без Агнеты. Я обнял её, и мы пошли.

Васадор находился где-то на западе, у берегов великого Закатного моря — это всё, что мне тогда было известно о замке мирдов. Покидая деревню, я оглянулся в последний раз и подумал о том, что даже если мы вернёмся с лекарством от чёрной хвори, Утьмель уже никогда не станет прежней.

Наш путь пролегал через лес. Кроны деревьев смыкались над головами плотным сводом, а воздух пах сыростью и хвоей. Переходя речку по старому хлипкому мостику, я на мгновение задержался, глядя на то, как вода уносит обломки веток и прошлое, которое не вернуть. В памяти вспыхнул образ Мирко и так же быстро исчез, растворившись в потоке. Я моргнул, отгоняя наваждение, и двинулся дальше. Агнета молча шла следом.

Мы уходили всё дальше от знакомых троп. Под ногами мягко пружинил мох, сухие ветви цеплялись за одежду, а старые стволы поскрипывали на ветру. Днём солнце путалось в кронах и рассыпалось золотыми бликами. Ночью ухали совы и трещали ветки под шагами зверей. Когда Агнета крепче сжимала мою ладонь, я понимал, что ей страшно. Мне и самому было неспокойно. Я не знал, чем закончится наше странствие, и сочтут ли хранители континента беду Утьмели достойной вмешательства. Помню, как мы сидели у костра, и я робко спросил:

— Ты жалеешь, что пошла со мной?

— Нет, Беван— покачала головой Агнета. — Я бы жалела, если бы осталась дома.

Её слова согрели меня сильнее огня. Тогда мне открылось: любовь — не в обещаниях и не в поцелуях. Она в готовности идти рядом, когда впереди неизвестность.

Переночевав под открытым небом, мы пошли дальше. Порой говорили о пустяках — вспоминали Утьмель, смеялись над детскими проделками, словно старались сохранить в себе тот мир, который оставили. А порой подолгу молчали, и в тишине было больше смысла, чем в любых словах.

К исходу второго дня лес начал редеть, а потом деревья расступились окончательно, и перед нами открылся склон, уходящий вниз к широкой долине. Внизу лежала незнакомая провинция: тёмные черепичные крыши, аккуратные поля, вдоль края — наезженная дорога. У самого спуска стоял высокий деревянный столб с вырезанными знаками. Я не умел читать, но было ясно — земля эта обжитая и важная. Дальше, за провинцией, в туманной дали поднимался город. Закатное солнце окрашивало его белокаменные стены розовым светом. Вириан я узнал сразу: о нём рассказывали путники, что изредка забредали в Утьмель. Когда-то деревянный город сгорел почти дотла, но мирды помогли местным жителям потушить пожар и отстроиться заново. Я никогда не думал, что увижу Вириан своими глазами, и в тот миг особенно ясно почувствовал, как мал в огромном мире.

Спускаясь к провинции мы встретили человека с телегой, нагруженной мешками зерна. Я спросил, что это за место, и он, окинув нас быстрым взглядом, ответил коротко:

— Вельден.

Мы поблагодарили его и вошли в Вельден по пыльной дороге. Люди здесь одевались ярче и богаче: женщины носили цветные платки, мужчины — кожаные пояса с медными пряжками. Наши с Агнетой потрёпанные плащи сразу выдавали в нас чужаков. Вслед нам косились и перешёптывались.

У самой дороги стоял двухэтажный трактир. Из его трубы тянулся к небу сизый дым, а сквозь стены пробивались голоса и звон посуды. Когда мы вошли, дверной колокольчик звонко возвестил о нашем появлении. Внутри пахло жареным мясом и свежим хлебом. После лесной сырости эти запахи кружили голову. За длинными столами теснились крестьяне, несколько купцов в добротных плащах о чём-то спорили, а у стены молча пили эль двое вооружённых стражников. Мы заняли место у окна. Агнета улыбалась, чему я был несказанно рад, потому что её разочарования боялся не меньше, чем чёрной хвори.

— Чего желают путники? — спросил подошедший трактирщик, полный мужчина с густой бородой.

— Нам бы горячего и пару кружек чего-нибудь покрепче, — сказал я, взглянув на Агнету.

— Есть похлёбка из речной форели и тушёная баранина, — ответил он. — Питьё — тёмное пиво или яблочный сидр.

— Мне похлёбку и сидр, — сказала Агнета.

— А мне баранину и пиво. И кусочек пирога, если найдётся.

— Будет сделано.

Трактирщик удалился, и мы с Агнетой переглянулись.

— Тут, наверное, всё очень дорого… — шепнула она.

Я развязал кошель. Монет было меньше, чем хотелось бы, но голод глушил осторожность.

— Нам нужно хорошо поесть, — сказал я твёрдо. На одних бутербродах долго не протянем.

Еду принесли быстро. Похлёбка парила, а баранина оказалась мягкой и сочной. Мы жадно набросились на еду. Тепло медленно возвращалось в тело, отгоняя усталость.

Когда тарелки опустели, трактирщик вновь подошёл.

— С вас две серебряных и две медных, — сказал он.

Я отсчитал монеты и передал плату трактирщику. Тот кивнул и спросил:

— Куда путь держите?

— В Васадор, — ответил я. — Пешком. Будем благодарны, если подскажете дорогу.

— Значит, слушайте, — мужчина указал рукой на тракт за окном. — Пойдёте вдоль реки Ивель. За каменным мостом будет развилка. Правый путь — прямо к Васадору. Дня три, а то и четыре. Левый — в болота. Туда не советую.

Я запомнил каждое слово.

— Спасибо, — сказал я и добавил. — У вас найдётся комната на ночь?

Трактирщик окинул нас внимательным взглядом — задержался на наших плащах, на дорожной пыли на сапогах, на усталости в глазах Агнеты.

— Одна свободная есть, под самой крышей, — сказал он наконец. — Кровать широкая, одеяла тёплые. Окно маленькое, зато не дует. С вас ещё четыре серебряных.

Я почувствовал, как Агнета напряглась рядом со мной. Сумма была ощутимой.

— Три серебряных, — сказал я спокойно. — И мы уйдём на рассвете, не доставляя хлопот.

Трактирщик хмыкнул.

— Три серебряных и пять медных.

Я протянул монеты, прежде чем он успел передумать. Мужчина усмехнулся:

— Комната последняя по лестнице направо, — он бросил на стол тяжёлый железный ключ. — Оставьте на стойке, когда будете уходить.

Я взял его и почувствовал неожиданное облегчение. Впервые за долгое время нам предстояло спать под крышей, а не под открытым небом.

Агнета тихо выдохнула.

— Три дня до Васадора… — прошептала она, когда мы вошли в комнату.

— Да, — я кивнул. — Но сегодня — отдых.

Ночь, однако, прошла беспокойно. Мне снился Мирко: он стоял на берегу нашей речки, запускал кораблик и звал меня, но вода вдруг чернела, густела, как смола, и утягивала его прочь. Я проснулся в темноте, сердце колотилось как после бега. Рядом спокойно спала Агнета. Я осторожно взял её за руку и только тогда смог снова закрыть глаза.

Мы вышли на рассвете. Воздух был прохладным, над полями стелился лёгкий туман. Вельден ещё спал — лишь один пастух гнал коров к дальнему лугу. Дорога вдоль реки Ивель оказалась широкой и хорошо утоптанной. Вода бежала справа от нас — быстрая, серебристая в утреннем свете. К полудню мы действительно вышли к каменному мосту, за которым дорога раздваивалась. Повернули направо.

Шли мы долго, почти без остановок, стараясь не терять времени. Погода менялась на ходу: то солнце палило в спину, то внезапный дождь заставлял натягивать капюшоны. Ноги гудели от усталости, плечи ныли под тяжестью котомок. Ночевали мы в стороне от дороги. В первую ночь устроились под раскидистым дубом у самой воды, где я развёл небольшой костёр. Мы высушили у огня промокшую одежду, а потом долго сидели молча, глядя на Ивель и слушая её шум. В другую ночь нашли заброшенный пастуший навес в предгорье. Там было холодно, ветер свободно гулял между досок, но крыша всё же укрывала нас от дождя.

По мере того как мы продвигались вперёд, дорога становилась всё оживлённее: чаще попадались повозки, всадники, странствующие торговцы. Когда вдалеке наконец блеснула полоска Закатного моря, а за поворотом показались серые башни Васадора, усталость отступила.

У ворот нас встретили двое стражников. Их доспехи тускло поблёскивали в рассеянном свете пасмурного дня. Один из них, высокий воин со шрамом через всю щёку, шагнул вперёд и, опустив древко копья поперёк дороги, преградил нам путь.

— Стоять. Кто вы и по какому делу? — его голос был грубым, а взгляд испытующим.

— Мы из Утьмели, — ответил я, чувствуя, как пересохло в горле. — В наших краях свирепствует чёрная хворь. Мы пришли просить помощи.

При слове «хворь» стражник нахмурился.

— Утьмель… — повторил он. — Есть ли у вас письмо от старосты? Печать? Любой документ, подтверждающий ваши слова?

— Ничего такого у нас нет, — я покачал головой.

Воин прищурился и медленно оглядел нас. Его взгляд задержался на Агнете. Побледневшая и осунувшаяся после долгой дороги, она едва держалась на ногах.

— Ждите здесь, я доложу, — бросил он и скрылся за воротами.

Второй воин остался на месте, время от времени бросая на нас настороженный взгляд. В воздухе повисло напряжение. Я украдкой поглядывал на Агнету, которая молча сжимала край плаща.

Наконец ворота со скрипом распахнулись вновь. Стражник вернулся и жестом приказал следовать за ним. Мы прошли через внутренний двор, где несколько бойцов упражнялись с мечами, отрабатывая удары. При нашем появлении они ненадолго прервали тренировку и проводили нас любопытными взглядами. В коридорах замка было тихо. Наши шаги гулко отдавались под каменными сводами, а факелы бросали на стены дрожащие пятна света. Когда мы пришли в тронный зал, высокие своды которого терялись в полумраке, стражник молча поклонился владыке и вышел.

На троне восседал Содогар — мирд с усами, проседью в волосах, но ясным взглядом. Рядом с ним стояли трое гвардейцев.

— Мне доложили, что вы прибыли из Утьмели, — произнёс правитель негромко. — И несёте вести о хвори. Кто из вас будет говорить?

— Я, владыка, — я выступил вперёд и поклонился.

Манерам вести себя при дворе меня никто не учил, так что не уверен, что всё сделал правильно.

— Тогда рассказывай всё. С самого начала. И ничего не скрывай.

Я говорил об Утьмели: о пустеющих улицах, о чёрной хвори, что косит людей без разбора. Рассказал о Мирко, о матери, о страхе, который поселился в каждом доме. Содогар слушал молча, не перебивая. И лишь по тому, как временами сжимались его пальцы на резных подлокотниках трона, можно было понять, что ни одно сказанное мной слово не проходит мимо.

— Мир трескается не только там, где гремят войны, — сказал наконец Содогар и медленно, с достоинством встал. — Иногда достаточно одной болезни, чтобы нарушить равновесие. Но мирды не всесильны. — Он повернулся к стоявшему рядом гвардейцу: — Тирион, проводи наших гостей к Алагару. Старый целитель должен обо всём узнать из первых уст.

Гвардеец кивнул и жестом велел нам следовать за ним.

Мы вновь миновали внутренний двор, а затем пошли по узкой винтовой лестнице в одну из башен. Чем выше мы поднимались, тем сильнее в воздухе чувствовался терпкий запах трав. Тирион остановился у тяжёлой дубовой двери, постучал два раза и, не дожидаясь ответа, толкнул её.

Комната оказалась неожиданно просторной. Стены были заставлены высокими стеллажами, на которых стояли десятки стеклянных колб, банок и глиняных сосудов. С потолка свисали связки сушёных трав — полынь, зверобой, чабрец, какие-то незнакомые мне тёмные стебли с фиолетовыми соцветиями. В центре комнаты стоял широкий стол, на котором горела масляная лампа. За столом работал пожилой мирд.

Алагар оказался сухим и жилистым, словно ветка старого дерева. Его длинные седые волосы были собраны в небрежный хвост, а рукава тёмной мантии закатаны почти до локтей. Кожа на руках была тонкой, испещрённой тёмными прожилками, но движения оставались точными и уверенными. Он медленно переливал настой из одного сосуда в другой, и, казалось, был полностью поглощён своим занятием. Только когда гвардеец негромко кашлянул, старик поднял голову. Его глаза оказались неожиданно ясными — внимательными, почти молодыми. Я поспешно поклонился, и Агнета последовала моему примеру.

— Чем могу быть полезен юным гостям? — добродушно улыбнулся старик.

Я повторил всё то, что до этого рассказал владыке.

Алагар отставил сосуд и подошёл ближе к полке, на которой стояла узкая стеклянная колба с тёмной, почти чёрной жидкостью.

— Я работаю над этим давно, — сказал Алагар, слегка коснувшись стекла пальцем. — С тех пор как появились первые заболевшие. — Он вздохнул и покачал головой: — Лекарство есть. Но болезнь меняется. Каждый раз, когда я думаю, что понял её, она становится иной.

Я вспомнил мамины руки, перебирающие травы у ночного стола. Тихий шорох листьев, запах сушёной мяты и корней, её спокойный голос. Я не колебался. Достал мешочек, который она дала мне перед уходом. Развязал кожаный шнурок и высыпал содержимое на стол.

— Это дала Элинор, — сказал я. — Она травница.

Алагар посмотрел на горку трав, нахмурившись, словно пытаясь вспомнить что-то давно забытое. Затем осторожно взял щепоть, растёр между пальцами и поднёс к лицу. Старик вдохнул аромат, и его глаза медленно расширились. Он взял ещё один лист, потом корешок.

— Эти растения… — тихо пробормотал он. — Полынный лист… корень мирены… и болотный клевер…

Он поднял на меня взгляд.

— Их давно перестали использовать вместе. Считали сочетание слишком мягким.

Наконец старик медленно кивнул, словно принял решение, к которому долго шёл. Он аккуратно взял несколько ингредиентов из горки и принялся толочь их в ступке. Тем временем, неприметная дверь в углу комнаты открылась, и в неё вошёл черноволосый мирд средних лет. Его взгляд скользнул по нам и остановился на ступке в руках Алагара.

— Наставник, — сказал он холодно. — Вы всерьёз собираетесь тратить время на это? Болезни приходят и уходят. Люди — тоже.

— Мирогар, не хмурься, — снисходительно улыбнулся старик — Возможно, сегодня тот день, когда лекарство от чёрной хвори наконец увидит свет.

Мирогар пожал плечами.

— Или день, когда вы снова потратили время впустую.

Алагар добавил толчёные травы в тёмный настой, затем взял стеклянную палочку и начал медленно перемешивать жидкость. Сначала ничего не происходило, но через несколько минут цвет настоя изменился, став янтарным.

— Любопытно… — прошептал Алагар, внимательно наблюдая за процессом.

Наконец он поставил сосуд на стол.

— Я не обещаю чуда, — сказал он тихо. — Но попробовать стоит. А теперь, друзья, думаю, вам надо поесть и выспаться перед завтрашним днём.

Мы поблагодарили старого целителя и последовали за Тирионом, который проводил нас в небольшую комнату при башне. Там на столе нас ждал ужин: похлёбка, тёплый хлеб и кусок запечённой рыбы. Мы с Агнетой ели с удовольствием и обсуждали прошедший день, подаривший нам надежду. Даже грубиян и выскочка Мирогар не смог испортить нам настроение. Удивительно, что со своими взглядами на мир он вообще решил учиться на целителя. За узким окном темнело море, и ветер иногда доносил до башни его глухой шум. Усталость взяла своё, и мы быстро уснули.

На следующее утро нас вновь пригласили в тронный зал.

— Вы не пойдёте одни, — сказал Содогар, и в его взгляде я увидел заботу. — Лекарство нужно донести и защитить.

По его знаку вперёд вышли двое гвардейцев. Первый был коренастым, широкоплечим, с коротко остриженными волосами и спокойным, почти ленивым взглядом. Второй — выше ростом, худощавый, с тёмными косами, убранными за спину, и цепкими глазами, которые, казалось, не упускали ни одной детали. В них обоих чувствовалась уверенность мирдов, привыкших к дороге и опасности.

— Арон и Йоран довезут вас до Утьмели, — продолжил Содогар. — И вернутся с вестями. Какими бы они ни были.

Мы поклонились. Я хотел сказать больше — поблагодарить, пообещать, но слова показались лишними.

У ворот Васадора нас уже ждали кони. Сильные, выносливые, с тёмной, лоснящейся шерстью. Арон подсадил Агнету к себе в седло — легко, уверенно, будто делал это каждый день. Йоран кивнул мне, и через миг я оказался у него за спиной, вцепившись в кожаный ремень.

Дорога была быстрой — куда быстрее, чем наш путь к Васадору. Кони шли ровно, почти не сбавляя хода. Я смотрел на спину гвардейца перед собой и думал о том, как странно устроен мир. Ещё недавно я был просто сыном травницы из Утьмели, влюблённым парнем с простыми мечтами. А теперь мчался с лекарством, от которого зависела жизнь целой деревни… или даже всего Ириндора. Агнета время от времени ловила мой взгляд, и в её глазах я видел то же, что чувствовал сам: надежду и решимость, сплетённые воедино. Мы не говорили — слова терялись в топоте копыт и шуме ветра, — но между нами тянулась незримая нить. Когда солнце начало клониться к закату, мы подъехали к Утьмели. Моё сердце забилось быстрее. Я молился обоим богам, чтобы мы не опоздали.

Утьмель встретила нас тишиной. У нашего дома дверь была приоткрыта. Я спрыгнул с коня и и вбежал внутрь. В комнате стоял тяжёлый, сладковато-горький запах болезни. Мама лежала на постели, её дыхание было хриплым, прерывистым. Кожа потемнела, под глазами залегли тени. Папа сидел рядом, опираясь на стол, кашлял и каждый приступ сгибал его пополам. Я похолодел.

— Мы успели, — сказала вошедшая следом Агнета тихо, но твёрдо.

Я достал сосуд с лекарством. Руки дрожали, когда я подносил его к губам матери.

— Это… сработает, — прошептал я, не зная, к кому обращаюсь — к ней, к себе или к папе, который из-за кашля не мог сказать ни слова.

Я также дал отцу сделать глоток и остался присматривать за родителями. На первый взгляд ничего не изменилось. Самое трудное — ждать, когда больше ничего не можешь сделать. Агнета взяла лекарство и пошла с ним по другим домам. Она давала его всем больным — по глотку, осторожно, следя за дыханием, за реакцией. Арон и Йоран помогали.

Ночь тянулась бесконечно. Я сидел у постели матери, вспоминая её слова, улыбку и смех. Где-то под утро её дыхание стало ровнее. Жар начал спадать. Папа тоже перестал кашлять так надсадно. Днём мама открыла глаза и посмотрела на меня.

— Ты вернулся, — прошептала она, слабо улыбаясь.

И я облегчённо выдохнул.

Мы давали лекарством всем строго по рецепту Алагара, не больше и не меньше. И чёрная хворь отступала. Не сразу, не без потерь, но отступала.

Через три дня Арон и Йоран собрались в дорогу. Мы с Агнето проводили их до коней.

— Лекарство сработало — сказал Арон. — А это значит, что его понесут по всему континенту. Спасибо вам. И прощайте, друзья.

Йоран лишь кивнул. Коротко, по-военному, но в его взгляде я увидел уважение.

Когда мирды уехали, я долго смотрел им вслед, пока дорога не поглотила силуэты. Подумать только, для Арона и Йорана всё произошедшее было лишь частью службы. Позже мы узнали: мирды действительно отправились во все города и деревни. В большие и малые, в богатые и забытые. Они несли лекарство, в котором соединились знания Алагара и Элинор. Верно всё-таки Содогар подметил: мирды не всесильны. Равновесие мира держится на судьбах простых людей. Чёрная хворь не прошла бесследно, но она перестала быть приговором.

Мы с Агнетой слишком многое прошли вместе, чтобы вернуться к прежним заботам и делать вид, будто мир не распахнулся перед нами. Я попросил её стать моей женой. Она согласилась так же спокойно, как когда-то решила идти со мной в неизвестность. После свадьбы мы не спешили осесть. Нас тянула дорога. Мы много путешествовали: работали там, где были нужны, помогали травникам, останавливались в трактирах, знакомились с людьми. Мир оказался сложнее, чем представлялось в детстве. Я решил обучиться грамоте. Мне больше не хотелось стоять перед указателем и гадать о его смысле. Учёба давалась трудно, но упрямства мне было не занимать. Вечерами Агнета сидела рядом и вышивала, пока я выводил буквы. Со временем я начал читать свободно, а потом и писать — сначала короткие записи, затем письма.

Спустя время мы снова отправились в Вельден — ту самую землю, где впервые почувствовали себя частью большого мира. Построили дом, посадили сад. Агнета родила мне сына, а через несколько лет и дочь. Конечно, и в Утьмель мы часто приезжали. Там у меня со временем появилось двое младших братьев. Годы прошли незаметно. Дети выросли, и однажды в нашем доме зазвучали уже голоса внуков. Я смотрю на них и думаю, что если есть тот, кто готов идти рядом — любая дорога однажды приводит домой.