Через тени

Глава 1

Очередное утро. Грейф поднялся с кровати, медленно, с глухим стуком когтей о половицы. В полумраке комнаты белели клочья пуха — снова во сне порвал подушки. Он смахнул обрывки ткани с одеяла, раздражённо фыркнув. К своему телу — этому нескладному гибриду человека и волка, застывшему в вечном промежутке, — он вроде бы привык. Оно больше не казалось клеткой из чужих костей и натянутой кожи. Но по ночам, когда контроль ослабевал, происходило вот это.

Еле волоча тяжёлые лапы, он вышел из спальни в общую комнату. Тепло ударило в морду, пахнув смолой и сушёными травами. Камин уже пылал, языки пламени лизали почерневшие камни. На столе шипел и пыхтел самовар, выпуская в воздух плотные клубы пара.

На краю стола, свесив шесть растрёпанных крыльев, сидел Лис. Его огненно-рыжая шерсть торчала пучками, словно над ней поработал ураган, а в глазах стояла мутная дымка недавнего веселья. От него пахло вином и чем-то сладковато-пряным.

— Чёртов лис, — голос Грейфа прозвучал хрипло, с утренней скрипучестью. — Где ты вообще это вино берёшь? Мои запасы ты осушил ещё неделю назад. Тебе вообще можно столько пить?

Лис медленно повернул к нему голову, и на его морде расплылась довольная, хитрая ухмылка.

— Хе-хе… У меня, дорогой волче, есть свои тропки. Невидимые для простых смертных. И для простых бессмертных тоже.

Он махнул одним крылом, едва не смахнув со стола кружку.

Грейф провёл ладонью по лицу, ощущая под пальцами густую шерсть на щеках.

— Ладно… Плевать, — пробормотал он. — Что важнее — почему ты и… — Его взгляд упал на пол, к самому жерлу камина. Там, в луже темно-бордового вина, лежал серебряный амулет, тускло поблёскивая в огненном свете. — …и Элрик до сих пор тут? Даже Лин уже ушла, а ты... Тебе разве не надо выполнять какие-нибудь свои магические дела? И я даже знать не хочу, — он поднял палец, пресекая возможные шутки, — как именно тебе удалось напоить кусок металла.

Лис с лёгкостью спрыгнул со стола, приземлившись бесшумно, несмотря на нетвёрдую походку.

— Нууу, Грейф, — протянул он, обходя волка по кругу, как бы изучая его. — Мои дела всегда связаны с чем-нибудь любопытным. А ты, знаешь ли, в последнее время стал чертовски любопытен.

— Или тебе просто нечем заняться, и поэтому ты прилип ко мне, как репей? — Грейф фыркнул, направляясь к столу.

— Ну, а ты же не выгоняешь, — Лис снова ухмыльнулся, устроившись на спинке стула и обернув хвостом лапы.

— И то верно… — согласился Грейф.

Он привычным жестом — широким взмахом лапы — отодвинул Лиса от самовара, взял массивную глиняную кружку и налил чай. Пар щипнул ноздри. Грейф сделал глоток и поморщился. Привкус был странный — сладковато-горький, с оттенком полыни и чего-то электризующего, будто лизнул языком морозное железо. Лис, конечно, снова что-то намешал.

Дальше было тихо. Грейф ел простую похлёбку, не отрывая взгляда от окна. Метель затихла, устав от своей ярости. За стеклом лежала белая пустыня, упирающаяся в далёкие чёрные горы. Их острые пики, словно зубы исполина, впивались в бледное небо. Грейф, как всегда, задержал на них взгляд. В последнее время, после того странного, вывернутого наизнанку путешествия, на границе стояла звенящая, почти неестественная тишина. Из чёрных гор не сползали тени, не доносился скрежет когтей по камню. Даже Лин, вечно настороженная и бдительная сестра, сочла, что можно на время ослабить хватку, и ушла в деревню — готовиться к празднику, к Ночи Голосов.

Тишину внезапно разрезал голос Лиса. Он говорил нарочито медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

— Слууушай, волчара… А знаешь ли ты, что этой ночью будет ровно триста тридцать третья Ночь Голосов с момента, как твой народ ступил на эти земли и… надел человеческие шкуры?

Грейф медленно повернул к нему голову. В его жёлтых, волчьих глазах вспыхнула искорка тревоги.

— Мне не нравится твой тон, — произнёс он глухо, отставляя кружку. — Только не говори, что вместо праздника меня ждёт какое-нибудь древнее проклятие, забытый обряд или ещё какое сумасшествие.

Лис не ответил сразу. Он лишь прищурил свои хитрые глаза, глядя на отблески пламени в винной луже вокруг амулета. Из глубины комнаты, от камина, донёсся тихий, металлический вздох — Элрик, казалось, тоже прислушивался.

— Знаешь ли ты, волче, — начал Лис, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, звучал приглушенно и нарочито таинственно, — что вы тут вообще забыли и почему вы именно здесь?

Грейф даже не поднял взгляда.

— О, полагаю, сейчас я должен сказать «нет, не знаю, объясни мне, варвару», — пробурчал он, наконец. В его тоне не было ни капли ожидания чуда, лишь лёгкое раздражение.

Лис оживился и хлопнул лапками с тихим, но довольным звуком.

— Учишься, волче! Началось всё, как логично предположить, 333 года назад. Бум-бам! — он взмахнул хвостом, и крошечная искра метнулась в воздух. — Вашему клану пришлось бежать, пока вы были ещё просто волками, с мокрыми от страха носами и поджатыми хвостами. Наткнулись вы на деревню заброшенную, вернее, на то, что от неё осталось. А там, значит, был маг. Последний в тех местах. Он помог вам надеть личины людей — не просто облик, а саму кожу, мысли, запах — и защитить потомство от этого знания... А вы поклялись. Поклялись защищать. Защищать приблизительно всё вокруг... От того, что в Чёрных горах. Ты же не думаешь, что вы просто так эти горы стережёте?

Грейф, слушавший рассказ вполуха, глядя на тлеющее полено, резко замер. Его уши, белые, слегка лохматые после сна, настороженно выпрямились и развернулись вперед. Мышцы на широких плечах напряглись под тканью рубахи. «Чёрные горы». Эти два слова всегда произносились здесь шёпотом, как проклятие. Он медленно повернул голову, и его жёлтые глаза уставились на Лиса.

— Значит, поэтому мы здесь... у подножия этих гор? Мы... поклялись?

В его голосе прозвучало не столько удивление, сколько горькое понимание. Всё сходилось: вековая неприязнь клана к тем местам, их необъяснимая, врожденная обязанность стоять на страже. Ну или некоторых из них.

— Да, волче! Именно! — Лис подпрыгнул на месте, забыв о похмельк, его крылья встрепенулись, подняв облачко пыли. — А «Ночь Голосов» — это ночь, когда вы позволяете своей природе немного... всколыхнуться. Сбросить человеческое, пусть и частично и не зная ничерта. Но сейчас-то всё изменилось! — Он сделал широкий, театральный жест. — Ты же не под личиной. И вы все - это просто вы! Переходите из волчьей формы в человеческую, не лжете себе... Ну, ладно, ты не переходишь. И как раз перед Ночью Голосов, когда луна даёт силу предков... можно попробовать побольше разузнать о том, что же там, в Чёрных горах, на самом деле творится

Грейф тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на далекий рык.

— То есть сейчас... 333-я Ночь Голосов? Какое-нибудь волшебное число, полное скрытого смысла?

— Оп! Нет-нет, — перебил его Лис, махая лапкой, — число самое обычное, просто красивое, мне нравится. Три — устойчиво, тридцать три — интригующе, триста тридцать три — уже смахивает на эпос! А работает сия штука каждый год, к тому же не одну ночь а примерно месяц. Тени чуть меньше цепляются за землю, луна чуть ярче светит... сам понимаешь, атмосфера.

— Как же ты меня бесишь, — проворчал Грейф, снова потирая переносицу, где шерсть сходилась в беспокойную складку.

— Ооо, я знаю, волче, — прощебетал Лис, подлетая ближе и кружась в воздухе, — это моя любимая задача. В любом случае, мне чертовски интересно, что там в горах творится. Нам, считай, по пути!

— Это какой-то бред... — Грейф провел ладонью по морде. — Откуда ты вообще знаешь все эти подробности о истории моего клана?

Лис, приземлившись на спинку кресла, хихикнул, и его хвост весело заколыхался.

— Да мне ж Элрик рассказал!

Из камина, точнее, из винной лужицы у его края, где уже начинала заводиться мошкара, раздался ясный, металлический и исполненный глубочайшей усталости голос.

— Я был при том самом маге какое-то время. Недолго, но был.

Амулет, тусклый, неподвижный, покрытый узорами, лежал в красноватой жиже. Казалось, это положение его устраивало.

Грейф закрыл глаза.

— Меня окружают живые древности, — произнес он без всякой интонации, словно констатируя погоду. — Одна — летающая, пьяная и болтливая. Другая — валяющаяся в вине и такая же пьяная, только ещё и из металла.

Лис мягко спланировал с подлокотника и утешающе похлопал лапкой по его мощному плечу.

— Да ладно тебе, весело же! Ну скажи честно, ты же и сам хочешь наконец разобраться с этими Чёрными горами? Не просто отбиваться у забора, а узнать, что является источником всей этой... мерзости?

Грейф не мог спорить. Он молчал, глядя в огонь. Годами он стерег эту границу. Годами его кинжалы, топоры и мечи рвали плоть бесформенных тварей, выползавших из каменных расщелин. Годами он слышал ночной вой ветра, который звучал как чей-то смех с тех вершин. Пойти туда самому? Это было выше его страха. Это было безумием. Но теперь... Тело, в котором он застрял, было сильнее человеческого. Рефлексы острее. Чувства — звериные, не обманывающие. И эта проклятая Ночь Голосов...

— Я... — он сдавленно кашлянул. — Черт. Ты изначально это планировал?

Лис отпрянул, приняв вид невинной жертвы клеветы. Он хитро посмеялся, но в его глазах мелькнула искорка того самого, редкого, подлинного ума.

— Ну, и что? Я хоть раз сделал в итоге плохо?

Грейф медленно перечислил, загибая когтистые пальцы:

— Ты водил меня за нос, не договаривая абсолютно ничего. Разорил мою кладовку и погреб, утверждая, что ищешь «вдохновение». Напугал до полусмерти детей в соседней деревне, изображая огненного духа. И чуть не спалил мой сарай, экспериментируя с «улучшенной» защитой от молний.

Лис невинно захлопал крылышками и уставился в потолочную балку, словно там была начертана его оправдательная речь.

— Ну-у... но всё же в итоге привело к хорошим результатам! Путешествие спасло твой народ и магию, в погребе нашлась забытая настойка твоего деда, дети теперь верят в чудеса, а сарай... он и правда теперь молнии не боится. Так что, — он снова подлетел к самому лицу Грейфа, и его голос стал настойчивым, почти серьёзным, — идём в Чёрные горы? Ммм? Хоть раз в жизни сделай что-то не потому что «должен», а потому что «хочешь знать».

Грейф смотрел на это лисье-пернатое воплощение хаоса, потом на амулет, безмятежно лежащий в вине, потом на свои руки — уже не совсем руки, но и не совсем лапы. Годами он защищал других от тайны. Пришло время узнать её самому.

Он тяжело поднялся с кресла, и дерево под ним жалобно скрипнуло.

— Ладно, — глухо сказал он. — Но если ты хоть раз скажешь «бум-бам» на том склоне, я сброшу тебя в первую же пропасть. Без крыльев.

Лис радостно взвизгнул и взмыл к потолку, рассыпая искры и перья. Элрик из своей лужицы тихо вздохнул.

— Вот и началось. Опять.

Тишину в хижине нарушал лишь треск поленьев в камине да глухой шорох шагов Грейфа по грубым половицам. Он двигался от сундука к столу размеренно, почти механически, складывая в потертую дорожную сумку самое необходимое: просмоленную флягу, кремень, плотный сверток вяленого мяса, от которого тянуло пряным дымком. Отблески огня скользили по его белой, местами свалявшейся шерсти, выхватывая из полумрака хмурое, вытянутое лицо и настороженно прижатые уши.

В углу, устроившись на груде овчины, свернулся шестикрылый Лис. Он наблюдал за сборами, лениво попивая из походной чарки что-то крепкое. Аромат можжевеловой настойки смешивался с запахом смолы и старого дерева.

Грейф, затягивая ремни на сумке, внезапно остановился. Он медленно повернул голову, и его желтые, чуть тусклые в этот вечер глаза уставились на гостя.

— Слушай, Лис, — голос Грейфа прозвучал низко и хрипловато. — Я ведь даже не спросил, как тебя зовут. А ты тут ошиваешься уже... Неделю, наверное. Нет... Больше недели.

Лис от неожиданности чуть не поперхнулся. Он поставил чарку, вытер мордочку лапой и уставился на Грейфа с преувеличенным изумлением. Два верхних крыла нервно взметнулись.

— Ого-го! — прошипел он, и в его голосе зазвенела привычная язвительная нотка. — Волчара снизошел до интереса к имени своего дражайшего гостя? Мир определенно катится в тартарары.

Грейф лишь фыркнул, коротко и сухо.

— Ты — банный лист, прилипший под хвост, а не дражайший гость. Так что? Имя-то у тебя есть, валенок мохнатый? Или тебя просто по виду кличут?

Лис откинулся на овчину, приняв вид оскорбленного достоинства, но в глазах его мелькнула искорка. Он вытянул одну из своих пушистых лапок, разглядывая коготки.

— В общем-то, Лис и есть. Один из Хранителей Равновесия. Имён мы... не имеем. Не положено.

Грейф замер, тяжелая лапа с полузатянутой пряжкой зависла в воздухе. Он медленно провел другой рукой по затылку, взъерошивая густую шерсть.

— Один из? — переспросил он, и в его голосе впервые зазвучало не раздражение, а настоящее любопытство. — Значит, таких, как ты... Сколько?

Лис вдруг смутился. Он отвёл взгляд, начал наводить мнимый порядок в перьях на боку, явно тянул время.

— Ну... — пробормотал он. — Несколько...

Грейф полностью прекратил сборы. Он взял в руки сверток с мясом, но не как вещь, а как некий якорь, и уставился на Лиса немым, тяжелым, вопрошающим взглядом. Шумный, яркий комок перьев и остроумия под этим взглядом как-то сразу сник, съежился, стал вдруг очень обыденным и немного... жалким.

— Значит, — медленно, растягивая слова, начал Грейф, и в уголке его пасти дрогнул едва уловимый мускул, — наш Лис не такой уж и необыкновенно-уникально-великолепный, как нахваливал себя все эти дни? Не единственный пернатый посланник судеб?

Тут вмешался третий. Элрик, отмытый до блеска от липких следов вина и теперь гордо покоившийся на широкой груди Грейфа на простой железной цепочке, вдруг вспыхнул тусклым медным светом.

— Да этих хранителей, — прозвучал его голос, сухой и размеренный, как стук камешков, — как домовых в старых усадьбах — пруд пруди. Только функция у них специфическая. Исполняют приказ свыше. Находят тех, кому нужно что-то передать, если в мире требуется... коррекция. Вот как с твоим путешествием к источнику. Он был поблизости, получил весточку — и передал тебе. Примитивная логистика. Почтовая служба в столице работает по схожему принципу, только без мистики и с меньшим количеством перьев.

Грейф застыл. Он стоял посреди комнаты, сумка забыта у его ног, взгляд ушел куда-то вглубь пляшущих теней на стене, но видел он явно не их. Он был перегружен, его сознание, привыкшее к простым границам леса и своего одиночества, с трудом переваривало эту информацию. Губы беззвучно шевелились.

— Так значит, — наконец выдавил он, — этот пафосный, важный валенок... Он типа... почтальон судьбы? Разносчик писем от небесной канцелярии?

Лис недовольно нахмурился, все шесть крыльев взъерошились. Его тщательно выстроенный образ непостижимого существа дал глубокую трещину. Элрик, словно назло, добавил последнюю каплю:

— И вряд ли его услуги часто будут востребованы. Высшие силы всё реже вмешиваются в дела смертных. Раньше — да, хранителей посылали сообщить даже о будущем потомстве или предупредить о засухе. А нынче... — амулет сделал паузу, и его свет чуть померк. — Нынче почта, видимо, нерегулярная.

Дальнейшие сборы проходили в гнетущем молчании, нарушаемом только потрескиванием огня. Грейф методично дотягивал ремни, проверял застежки, его мысли были далеко. Лис же свернулся в плотный клубок, уткнувшись носом в хвост, и размышлял о чем-то своем — вероятно, о том, куда теперь податься, где найти новый кров и новую чарку, ведь волк наверняка выгонит его, раз мистический флер рассеялся.

И тут случилось неожиданное. Грейф, закончив укладку, подошел к грубому деревянному столу, взял со столешницы сложенный вчетверо лист плотной бумаги, сунул его в простой конверт и протянул Лису.

— На, почтальон, — сказал он, и в его хриплом голосе прозвучала непривычная усмешка. Он слегка оскалился, обнажив крепкие клыки. — Найди Лин в деревне. Отдай ей. Отрабатывай выпитое вино. И не теряй по дороге. Отдашь и сразу возвращайся.

Лис осторожно приподнял голову. Сперва он возмущенно уставился на конверт — чувство собственной важности, и без того пошатнувшееся, было теперь окончательно уколото, ущемлено, придавлено этой огромной волчьей лапой, сжимавшей грубую бумагу! Но... Подожди. Разве это не означало, что Грейф... не собирается выгонять его? И взгляд у волка был не сердитый, а... насмешливый? Почти что доброжелательный в своей грубоватой манере?

— Черт, волче... То есть, Грейф... — пробормотал Лис, и его голос потерял всю привычную напускную игривость, став на удивление простым и даже немного смущенным. — А я-то думал, ты только скалиться и хмуриться умеешь...

Он взял конверт в цепкие лапки, ощутив шершавость бумаги. Потом, не сказав больше ни слова, сделал легкий, почти воздушный пируэт на месте, взметнул облако пылинок, и все шесть крыльев разом расправились с тихим шелестом. Он метнулся к маленькой форточке под потолком, ловко проскользнул в узкую щель и вырвался на волю — в хрустальный, морозный воздух, в ослепительную белизну заснеженного леса. И понесся в сторону деревни, к сестре Грейфа — Лин. Даже не попытавшись заглянуть внутрь, хотя любопытство глодало его жутко.

Глава 2

Когда Лис вернулся, запыхавшись и сбивая с перьев налипший снег, Грейф уже стоял у порога. Он был собран: потертая дорожная сумка плотно прилегала к спине, на поясе висел тяжелый охотничий нож в простых ножнах, а через плечо был перекинут сверток с припасами. Он не просто стоял — он дожидался, и в этой позе была вся его сущность: терпеливая, тяжелая, готовая в любой миг сорваться с места.

Ввалившись в форточку комком рыжего меха и перьев, Лис едва успел отряхнуться, как Грейф, не меняя выражения, протянул руку, захлопнул створку на деревянную задвижку, а затем, одним плавным движением, подхватил лиса за загривок. Он небрежно перекинул его себе на плечо, поправил, чтобы тот не сползал, и, не проронив ни слова, толкнул плечом тяжелую дверь. Холодный воздух ворвался внутрь, и Грейф шагнул наружу, прямо в хрустальную тишину заснеженного поля, направляясь к темнеющим вдали зубцам гор.

Снег хрустел под его широкими лапами, оставляя чёткие отпечатки. Лис, безвольно болтаясь, как живой, нелепо пушистый воротник, наконец отдышался.

— Лис, — голос Грейфа прозвучал низко, без предисловий, будто продолжил разговор, прерванный пять минут назад. — Лин прочла письмо?

— М-м-м, — промычал Лис, уткнувшись мордой в грубую ткань плаща. — Да. Сказала, что ты придурок.

Губы Грейфа под белой шерстью дрогнули, растянувшись в едва уловимую, но искреннюю усмешку.

— Нууу, — протянул он, и в его хрипловатом голосе прозвучала теплая, непривычная нота. — Это, знаешь ли, довольно-таки нежно. По её меркам.

Лис повертел головой, пытаясь разглядеть выражение лица волка.

— Я, — признался он с деланной небрежностью, — опустил некоторые... эмоциональные подробности. А то, что она сказала про твоё предполагаемое место рождения и умственные способности твоих предков, даже мои уши немного завяли.

Грейф рассмеялся — коротко, глухо, но от всего сердца. Звук был похож на далекий раскат грома.

— Что ж, спасибо, — сказал он, слегка поворачивая голову к пушистому комку на плече. — Что бережешь мои нежные уши.

Лис фыркнул, выпустив струйку пара в морозный воздух, и снова обмяк, подстраиваясь под ритм мощной, покачивающейся походки. Они шли молча, и только скрип снега под лапами Грейфа нарушал безмолвие. Потом Лис, не открывая глаз, язвительно процедил:

— Знаешь, мне кажется, на тебя влияет наше с Элриком присутствие. Учишься иронии. Даже шутить начинаешь. Пусть и плохо.

— Черт, — проворчал Грейф, но беззлобно. — Так и знал, что идиотизм — штука заразная. Как чесотка, только смешнее.

Вместо обиды Лис лишь тихо, довольным мурлыкающим звуком рассмеялся у него за ухом.

— Вот, вот, об этом я и говорю! — воскликнул он. — Интересно, а твоя вечная хмурость и эти философские вздохи, от которых кажется, что мир вот-вот рухнет... Они тоже заразны? Если да, то я, пожалуй, сваливаю! У меня иммунитет к тоске слабый.

— Не проблема, — парировал Грейф, и его рука слегка приподнялась, как бы намекая на возможность легкого подталкивания. — Могу помочь с отбытием.

— Э-э-э, я пошутил, пошутил! — тут же запищал Лис, вжимаясь в плечо. — Тут тепло, удобно, вид хороший... Остаюсь!

Грейф снова оскалился в беззвучной улыбке, и его шаг стал чуть шире, чуть увереннее. Он действительно шел почти легко. Легкий попутный ветер гладил его спину, раздувая полы плаща. Небо было ясным, бездонно-синим, а солнце, холодное и яркое, неспешно катилось по небосводу. Его волчьи лапы, голые и покрытые плотной шерстью, не скользили и не проваливались — они уверенно утаптывали снежную целину, а на открытой местности ветер успевал сдувать свежие покровы, обнажая промерзлую землю и жесткую траву. Ботинки он, увы, забросил — они только стесняли движение в этом теле.

Странно, но в этой легкости таилась и тревога. В горах могло быть что угодно. Да и компания... Амулет, молчащий и загадочный, и лис, болтающийся на плече просто от нечего делать. Элрик в последнее время и правда почти не подавал голоса, лишь изредка издавая из глубины металлического корпуса странное, задумчивое жужжание, словно тихий разговор шестеренок или далеких звезд.

Когда солнце, покрасневшее и сонное, начало сползать с зенита, окрашивая снега в розовато-золотистые тона, Грейф достиг опушки густого хвойного леса. Темная стена елей и пихт стояла перед ним, как тихий страж. И тут его взгляд, выхватывающий малейшую аномалию в привычном пейзаже, зацепился за деталь. Чуть в стороне от тропы, которую он интуитивно наметил... Не может быть. Показалось? Нет. Следы. Четкие, неглубокие, оставленные не лапой, а подошвой. Человеческие.

Всё его тело мгновенно напряглось, как пружина. Спокойствие испарилось, сменившись звериной собранностью. Он рванул вперед, резко ускорив шаг.

— Грейф, ты куда?! — взвизгнул Лис, едва удержавшись, его крылья беспомощно взметнулись.

Элрик на его груди вспыхнул тревожным медным светом, и голос амулета прозвучал тихо, но четко, впервые за долгие часы:

— Здесь... кто-то кроме нас?

Грейф не ответил. Снег под лапами хрустел с другим, более жестким звуком — здесь, под сенью елей, он был плотнее, слежавшимся. Он остановился, застыв в полусогнутой позе, его белая шерсть сливалась с сугробами. Перед ним, нарушая девственную чистоту поляны, змеилась цепочка следов. Неглубоких, аккуратных, оставленных обувью. Человеческих.

Он медленно опустился на корточки. Длинные, покрытые шерстью пальцы с темными когтями зависли над отпечатком, не касаясь его. Его ноздри, влажные и черные, дрогнули, втягивая воздух тонкими, прерывистыми рывками, будто просеивая его сквозь сито. Запах. Не один. Пять. Пять разных шлейфов, сплетенных в один след. Кожа, пот, пыль дорог, что-то чуждое, пряное — корица, перец, сухие травы жарких стран. Люди. Чужаки.

Почему раньше не учуял? Мысль ударила, острая и укоряющая. Он инстинктивно обернулся, взглянув на открытое поле, откуда пришел. Ветер. Конечно, ветер. Он дул ему в спину, гнал вперед, а не навстречу. Он был попутным бризом, а не стражем. Они же? Если бы это были такие же, как он, межвидовые, они бы его почуяли за версту. Грейф, старина, теряешь хватку. Но нет, следы пахли сугубо, неоспоримо по-человечьи. Люди не чуяли так, как волки... но и они могли насторожиться. Опасно.

Не поднимаясь во весь рост, Грейф двинулся вдоль цепочки, его тело пригибалось к земле, становясь низким, стелющимся силуэтом. Он не просто шел — он читал лес, как книгу: прислушивался к неестественной тишине меж деревьев, отмечал сломанную ветку, чуть примятую хвою там, где кто-то прислонился к стволу. Следы вели вглубь, к рокоту, который нарастал с каждым шагом — глухому, неумолимому гулу реки.

Он знал это место. Непроходимая лента воды, ревущая в каменном ущелье. Сильное течение, вода не замерзала даже в лютые морозы, а старый мост, покосившись, рухнул в пучину три зимы назад, и с тех пор его остов торчал из воды, как ребра погибшего великана. Вероятно реку они перейти не могли... Грейф свернул, начав двигаться вдоль неё. Теперь он был с подветренной стороны. А шум реки и ветер скроет и звуки. Весьма выгодная позиция.

Он остановился, упершись ладонью в шершавую кору сосны, и обернулся к своим молчаливым спутникам. Его голос, когда он заговорил, был едва слышным шелестом, вплетенным в шум воды и леса.

— Пять человек, — прошептал он, и его желтые глаза в полумраке светились, как два уголька. — Не местные. Пахнут песками, дальними дорогами...

Лис, свернувшийся на его плече в рыжий, сонный клубок, лениво приоткрыл один глаз.

— А я, — пробормотал он с деланной апатией, — абсолютно ничего не чую. Кроме, пожалуй, твоего волчьего «аромата». Очень... бодрящего.

Грейф даже не взглянул на него, продолжая всматриваться в чащу.

— Меньше надо было солнечного вина хлестать, — отрезал он сухо. — У тебя, небось, весь нюх отбило. Или может ноздри слиплись.

— Или это ты просто воняешь сильнее, чем пять заморских путников вместе взятых? — парировал Лис, зевнув и демонстративно почесав за ухом задней лапкой.

— Я, конечно, не роза махровая, — проворчал Грейф, начиная двигаться дальше, его шаги стали еще тише, — но гигиену блюду. В отличие от некоторых пернато-пушистых существ. Помалкивай, рыжик, и прислушивайся ушами, если нос отказывает.

Лис закатил глаза так выразительно, что это было видно даже в сумерках, но смолк, лишь ворчливо поправив одно из своих крыльев.

Тогда заговорил Элрик. Его голос, обычно язвительный и металлический, сейчас звучал приглушенно, задумчиво, будто доносился из глубокого колодца.

— Грейф... Знаешь, я слышал слухи. Когда еще болтался по чужим поясам, до того как осел в твоей хижине. Бред, конечно, но... говорят, в этих Черных Горах, куда мы держим путь, скрывается источник. Источник силы древней, необузданной.

Грейф замедлил шаг, его уши, скрытые в густой шерсти, повернулись вперед, улавливая каждый звук.

— Силы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала не оживленная жажда, а тяжелая, усталая настороженность.

— Ну да, — Элрик помедлил, его медная поверхность на груди Грейфа слабо пульсировала тусклым светом. — Не хотел говорить без веской причины. Сеять пустые надежды... или пустые страхи.

— Я тоже подобное слышал, — тихо признался волк. — Пару лет назад. К границе тогда лезли слишком... намеренно. Притворялись купцами, заблудившимися странниками. Но в глазах — сталь, в движениях — выучка. Гонял их прочь, ради их же блага. — Он обернул голову, и его взгляд упал на холодный металл амулета. — Но почему молчал? Если это важно.

В голосе Элрика послышалась редкая, почти человеческая неловкость.

— Это темный соблазн, Грейф. Вся эта история пахнет кровью и безумием. Вдруг ты... ну, не знаю. Возжелаешь стать самым сильным альфа-волком в этих лесах. Или чего там ваша волчья иерархия подсказывает.

Грейф остановился как вкопанный. Он медленно, с преувеличенным непониманием, поднял брови, отчего его хмурое лицо стало почти комичным.

— Я, — начал он с мерной, разборчивой интонацией, — может, и не эталонный красавец-человечек, но и не настолько же идиот, чтобы лезть в явную, вонючую западню. И... серьезно? «Альфа-волк»? — Он фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. — Мы не стая, Элрик. Люди. Ну. Ээ, в основном. Чёрт! Ты понял о чем я.

Амулет проворчал, тон приобрел педантичность и высокомерие, хотя больше в шутку.

— Это была гиперболизация для наибольшей наглядности и драматического эффекта. Но, вижу, тонкости риторики тебе неведомы.

— Умничай дальше, железка, — отозвался Грейф, но беззлобно. Его ноздри снова дрогнули. Он резко поднял голову, втягивая воздух полной грудью. — А вот я чую новый запах. Дым. Слабый, едва уловимый. Разводят костер. Готовятся к ночи. Значит, делают привал недалеко.

Лис, почти задремавший, мгновенно встрепенулся. Все его шесть крыльев расправились от нетерпения, а нос задвигался, жадно ловя воздух.

— Ой! — прошептал он с внезапным, неподдельным интересом. — А запах жареного мяска... мне кажется, или я его тоже чую? Славно так, с дымком, с травами...

Грейф посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— М-да, — протянул он на выдохе. — Значит, дело не в том, что ты спился, Лис. Ты, выходит, просто зажрался. Из всего богатства мира тебе доступен лишь запах еды.

Лис, нимало не смутившись, лишь самодовольно облизнулся, и его глаза заблестели в сгущающихся сумерках.

— Еще я отлично чую отборный, выдержанный алкоголь! — с гордостью заявил он. — Чую за версту! Это, между прочим, дар!

Грейф лишь покачал головой, снова превращаясь в тень, и двинулся навстречу дыму и тайне, унося на плече свое нелепое и вечно голодное бремя.

Сумерки сгущались, вплетая в воздух сизую, колючую мглу. Грейф крался, опустившись на четыре конечности, превратившись в бледный призрак среди черных стволов и белых сугробов. Каждый шаг его когтистых ладоней и задних лап был беззвучен, отточен годами жизни в этих лесах. Под грубой курткой, на груди, шевелилось что-то теплое и беспокойное — Лис, которого Грейф наспех затолкал под одежду. Рыжие перья и кончик пушистого хвоста норовили выбиться наружу, кричаще-яркие пятна на фоне всепоглощающей зимней монохромности. Сам же Грейф, в своей выцветшей до грязновато-коричневого одежды, с шерстью цвета слепящего снега, растворялся в пейзаже, как тень.

Он двигался не к свету, а к запаху. Запаху дыма, человеческого пота, тушеного на костре мяса и чего-то чужеродного, пряного — это запах южных трав. К шуму грубых голосов и треску ломаемых еловых ветвей. Они устраивались на ночлег, шумно и беспечно.

Грейф замер в двадцати шагах от кромки света, отброшенного костром. Этого было достаточно. Его белые, мохнатые уши повернулись вперед, уловив и разделив поток звуков: скрип снега под сапогами, ропот реки внизу, и — голоса. Пять голосов. Язык был знаком, лишь говор выдавал чужаков. Грейф прикрыл глаза, сосредоточившись на слухе. Дыхание замедлилось само собой, хотя в этом не было нужды — ветер и вода унесли бы любой звук, исходящий от него. Люди же, казалось, соревновались в громкости.

Большая часть их разговора была бессмысленным трёпом: похабные байки, перечисление достоинств и недостатков женщин из разных поселений. Но постепенно, сквозь шелуху, проступили зёрна смысла.

— А сколько до пещеры-то той ещё топать? — раздался визгливый, ноющий голос. — Тут холодно, что ужас! Руки отмерзают!

Послышался шлепок по плечу и более твердый, начальственный бас:

— Заткнись, Мелкий. К вечеру завтрашнему будем. Вот достанем этот кристалл, или что там — и засыпят нас золотом Солнечные, с головой!

— Да зачем им-то? — встрял третий, с хрипотцой. — Своей армии, что ли, нету? Чего они по ямам всяким силы ищут...

Грейф приоткрыл один глаз. В свете костра мелькали силуэты.

— Их же монстры из Соседнего королевства донимают, поля топчут, — пояснил бас. — А с этим кристаллом думают, смогут что-то нежити да тварям всяким противопоставить.

— А он... с чёрной магией не связан? — спросил кто-то робко.

— Какая разница? Наша задача — доставить. Ты лучше думай, как побыстрее обратно добраться.

— Напрямую ж можно, — заныл «Мелкий». — Не понимаю, зачем мы крюк делали...

Раздался резкий, отрывистый звук — похоже, кто-то с силой стукнул деревянной кружкой о камень.

— Идиот! — рявкнул бас. — Опасно здесь напрямую! Говорят, тут монстры бегают, горы стерегут. Ихнее поселение как раз мы и обошли стороной. Ну, я так думаю. Слышал, их клан принял черты зверей, чтоб стать сильнее... Фу, отвратительно! Небось сатанинское что-то.

Один из мужчин, коренастый и широкоплечий, грубо усмехнулся:

— Черты зверей? Это типа полурыба-получеловек? Или вообще уроды какие-то?

— Уж покрасивее той бабы из Рёссопа, с которой ты на пьянке две ночи провёл! — парировал другой, и компанию захлестнул громкий, бесшабашный хохот, раскатившийся по тихому лесу.

"Эти идиоты,— беззвучно прошевелил губами Грейф. — Словно на пикник вышли. А ведь рядом действительно... монстры."

В его груди что-то ёкнуло — холодное и острое. Он медленно выпрямился во весь свой немалый рост, выходя из тени прямо в оранжевое зарево костра. Оружия он пока не касался, но массивная рукоять хорошо знакомого топора поблескивала у него на бедре, а у пояса болтались ножны с охотничьим ножом. Однако внимание пятерых мужчин, резко обернувшихся на шорох, приковала вовсе не сталь.

Они замерли, их лица, освещенные снизу пламенем, исказились смесью ужаса и непонимания. Перед ними стояло нечто. Вроде волк — огромный, на двух ногах, с вытянутой мордой и острыми ушами. Но на нём была одежда, а передние лапы больше походили на руки, пусть и заканчивающиеся чёрными, загнутыми когтями. Белая шерсть отсвечивала огнём, а янтарные глаза смотрели на них с ледяным, безжизненным спокойствием.

— Оборотень! — выдохнул визгливый.

— Волколак! — прохрипел коренастый, хватаясь за меч.

— Тварь с гор! — рявкнул бас, поднимая секиру, но не делая шага вперёд.

Они столпились у костра, оружие в их руках дрожало. Грейф видел их отчётливо теперь. Не солдаты, не искатели приключений. Разбойники. Пятеро мужчин средней упитанности, в потрёпанной одежде, с дешёвым, но смертоносным железом на поясах. Брони почти не было. Его чуткий нос, втягивая воздух, не улавливал запаха ядов — только перегар, пот, специи из их котла и страх. Кислый, густой, человеческий страх.

Грейф, не сводя с них взгляда, медленно, почти мирно поднял руки, ладонями вперёд, демонстрируя пустоту и отсутствие агрессии. Его когти, длинные и острые, как кинжалы, сверкнули в огне.

— Ээй, тихо, тихо, — его голос был низким, хрипловатым. — Я же не нападаю, мм? Просто идите своей дорогой.

Но говорить, как оказалось, было ошибкой. Самый щуплый из разбойников, тот, что звался Мелким, заорал так пронзительно и мерзко, что Грейф невольно прижал уши к голове.

— Оно говорящее! — визжал человек, тыча в него дрожащим пальцем. — Слышите?! Оно говорит!

Грейф вздохнул, и из его груди вырвался глухой, звериный рык, заставивший разбойников отшатнуться.

— Да заткнитесь, задави вас луна! — рявкнул он, уже теряя остатки терпения. — Просто проваливайте с этой территории, и я вас не трону.

Он наконец взял в руку топор. Не для удара, а как аргумент. Массивное лезвие, зазубренное от множества стычек, холодно блеснуло, отразив языки пламени. Жест был демонстративным, предупреждающим.

— Ещё чего, — рявкнул главарь, широкоплечий мужчина с обветренным лицом и секирой в руках. Его глаза, узкие и хитрые, метнулись к своим товарищам, оценивая их страх. Видимо, он счёл, что страх перед ним сильнее страха перед чудовищем. Он кивнул, коротко и резко. — Вяжем тварь! Живым — дороже будет!

Пятеро разом обнажили оружие. Сталь звякнула, вырываясь из ножен. И понеслось.

Глава 3

Щуплый, Мелкий, рванул первым — не от храбрости, а от истерики. Его кривой нож мелькнул в воздухе. Грейф даже не стал уворачиваться. Он просто отбил удар топорищем, и нож со звоном отлетел в снег, а сам «Малыш» отшатнулся, хватаясь за онемевшую руку. Но атака была отвлекающей. Справа, с рёвом, навалился коренастый, занося тяжёлый меч. Грейф почуял движение воздуха, услышал скрип подошв на снегу ещё до того, как тот сделал шаг. Он метнулся в сторону, и меч со свистом рассе‌к пустоту, взметнув фонтан снежной пыли.

Бой закрутился, хаотичный и яростный. Грейф двигался с пугающей, почти неестественной плавностью. Его звериное тело было сильнее, быстрее, чутче. Он видел, как напрягаются мышцы перед ударом, слышал сдавленное дыхание за спиной. Он парировал топором удар секиры главаря, отшвырнул ногой в живот третьего, пытавшегося подобраться сбоку. Но их было пятеро. Они лезли, орудуя кто как умел — без слаженности, но с отчаянием загнанных в угол крыс.

И тогда один из них, тот, что помолчаливее, с коротким тесаком, выбрал момент. Когда Грейф, отбив удар меча, развернулся к главарю, тесак метнулся к его боку. Грейф успел лишь подставить предплечье, защитив бок. Сталь со скрежетом прошлась по коже и шерсти, разрезала ткань рукава и вошла в плоть. Острая, жгучая боль вонзилась в мозг. Неглубокая, но болезненная. Первая кровь, тёмная, почти чёрная в свете костра, проступила на белой шерсти.

Боль не оглушила, а, наоборот, прочистила сознание. В нём что-то щёлкнуло. Тот самый холодный, острый укол, что он почувствовал раньше, разлился по жилам, вытесняя последние следы сомнений. В его глазах, жёлтых и безжизненных, вспыхнула тихая, хищная ярость.

Он больше не отбивался. Он напал.

Топор в его руке превратился в размытое серебряное колесо. Он не рубил — он молотил, сокрушая всё на пути. Один удар — и меч в руках коренастого разлетелся на две части, отбросив владельца на землю. Второй взмах — и тесак, только что поранивший его, вылетел из руки разбойника, сопровождаемый хрустом костей. Грейф двигался среди них, как буря, его белая шкура мелькала в клубах пара от дыхания и взметаемого снега.

Главарь, увидев, как рушится его отряд, с диким рёвом бросился в последнюю, отчаянную атаку. Он занёс секиру двумя руками, намереваясь раскроить чудовищу череп. Грейф не стал блокировать. Он присел, и тяжёлое лезвие со свистом пронеслось над его головой. А затем он рванул вперёд.

Всё произошло за мгновение. Он выбросил вперёд свободную руку, когти впились в плечо главаря, сдавив, не давая отступить. А потом его морда, с оскаленными клыками, длинными и острыми, метнулась вперёд. Не было никакой церемонии, никакого благородного удара. Была простая, звериная эффективность. Клыки с хрустом и влажным звуком вонзились в обнажённую шею мужчины, чуть ниже кадыка, разрывая плоть, сосуды, всё на своём пути.

Главарь захрипел, глаза его выкатились от непонимания и ужаса. Секира выпала из ослабевших пальцев. Грейф, с мрачным, сосредоточенным выражением на морде, резко дёрнул головой в сторону, завершая дело. Тёплая струя хлынула на снег, ассиметричным алым веером. Тело рухнуло на землю, безжизненно и тяжело.

Наступила тишина, оглушительная после грохота боя. Четверо оставшихся в живых разбойников замерли, обездвиженные ужасом. Они смотрели на своего предводителя, лежащего в быстро чернеющей луже, потом на чудовище, которое теперь медленно выпрямлялось, с тёмной кровью на белой морде и груди. Они не знали, что делать — бежать, сражаться, молить о пощаде.

И в эту мёртвую тишину ворвался неожиданный звук. Из-под плаща Грейфа, изрядно помятый, лохматый и взъерошенный, выскочил Лис. Он не просто выпорхнул — он выкатился, отряхнулся и, оттолкнувшись всеми шестью крыльями, взмыл в воздух. Его рыжая шёрстка торчала клочьями, перья были смяты, но в крошечных чёрных глазах пылала самая настоящая, безумная ярость.

Он завис перед ошеломлёнными разбойниками, махая крыльями так, что снежная пыль поднялась вихрем, и заорал. Его тонкий, обычно насмешливый голос сорвался на пронзительный, нечеловеческий визг, полный такой первобытной злобы, что даже Грейф от неожиданности замер, на миг забыв о боли в руке.

— КХЯЯЯЯ! — проревел Лис, размахивая ещё и лапками с крошечными, но острыми коготками. — Я! Сожру! Ваши! Души! Сожру и не подавлюсь!

Он метнулся вперёд, как рыжий разъярённый шмель, прямо в лицо ближайшему разбойнику. Тот, с воплем ужаса, отшатнулся, споткнулся о тело главаря и рухнул в снег. Остальные трое, окончательно потеряв остатки духа, развернулись и бросились бежать в чёрную чащу, не разбирая дороги, сбивая друг друга с ног.

Грейф от неожиданности даже замер, его волчьи уши настороженно подрагивали, а глаза расширились от изумления.

Медленно, тяжело ступая по хрустящему насту, он подошел к упавшему. Не сильно, но с унизительной отчетливостью пнул его в бок. Из-под капюшона разбойника донесся сдавленный всхлип, переходящий в истеричные рыдания. Голос Грейфа, низкий и хрипловатый, все еще выдавал потрясение.

— Черт возьми, Рыжий... — прошептал он, глядя на Лиса, который с триумфом парил над полянкой. — Это было... чертовски театрально. И на удивление эффективно.

Не сводя глаз с «актера», Грейф наклонился, вцепился мощной рукой в шкирку разбойника и с легкостью поднял его, как щенка. Несколько шагов — и тщедушная фигурка с глухим стуком прижалась к стволу сосны.

— Сиди. Смирно, — голос Грейфа стал плоским, как лезвие. — Учти, бегаю я быстрее тебя. Ноги сломаю легко. И тихо.

Лис, словно удовлетворенный режиссурой, плавно опустился на мощное плечо Грейфа. Он горделиво выпятил грудь, все шесть крыльев растопырил веером, а в его хитрющих глазах заиграло самодовольство. И тут же, прорезав тишину, раздался металлический звук голоса Элрика, доносящийся из-под плаща:

— Грейф. Рука.

Грейф вздрогнул, словно очнувшись. Он тут же вспомнил о жгучей ране на предплечье. Глубоко, с присвистом выдохнул, отодвинул пропитанный кровью рукав и осмотрел рану. Длинная, но неглубокая царапина. Повезло. Могло быть несравнимо хуже.

И снова голос, но уже Лиса. Насмешливый тон сменился на уважительный, почти серьезный.

— Грейф... А ты... Ты и вправду сильный. Их же пятеро, а ты... один.

Грейф лишь покачал большой волчьей головой, уже доставая из походной сумки баночку с зеленоватой мазью и рулон чистого бинта.

— Не обольщайся, — проворчал он, аккуратно нанося мазь на кожу. — Пять идиотов, которые не в состоянии ударить слаженно. Испугались моего вида, были в панике и легкой истерике. У них ни нормальной брони, ни оружия, что заслуживало бы этого названия, ни, судя по всему, навыков. Не удивлюсь, если максимум, что они делали до этого, — это грабили пьяных купцов в темных переулках.

Элрик, задумчиво поблескивая на груди Грейфа, вставил тихо, но так четко, что слова прозвучали как приговор:

— Вряд ли этот человек знает многое. Но задать вопросы ему стоит.

Грейф кивнул, его взгляд упал на прижатого к дереву разбойника. Тот съежился, дрожал мелкой дрожью, и по щеке его катилась слеза, растворяясь в грязной бороде. Казалось бы, разбойник. Должен внушать страх. А по сути — стоит встретить кого-то сильнее, и сразу превращается в жалкое, перепуганное существо. Грейф почувствовал тяжелый ком в горле. Он не хотел убивать. Но вот труп главаря лежит, и алый цвет его крови так ярок на белоснежном покрове. И убил он его не как человек — клинком или посохом. А как волк. Просто вцепился в глотку... Во рту до сих пор стоял медный, тошнотворный привкус.

Элрик, словно уловив ход его мыслей, произнес мягче, но не менее настойчиво:

— Грейф. Это было необходимо. Ты защищался. Он бы не остановился.

— Я всё же предпочитаю обходиться без этого, — глухо ответил Грейф, туго затягивая бинт. — В конце концов, я мог просто обездвижить его...

— Если бы они все остались живы, ты, вероятно, пострадал бы куда больше, — резко парировал Элрик. — А если бы сразу был серьёзен — вообще не был бы ранен, а вот они - да. Сожаление — роскошь, которую ты не всегда можешь себе позволить.

Грейф нахмурился, морща переносицу. Но спорить не стал. Элрик, как всегда, был прав. Это была слабость — жалеть тех, кто не пожалел бы его.

Его размышления прервало зрелище, от которого углы пасти Грейфа непроизвольно дрогнули. Лис спрыгнул с плеча и встал прямо перед пленником, выгнув спину. Его лохматый хвост ходил ходуном, а все шесть крыльев трепетали, создавая угрожающий, почти гипнотический ореол. Он приблизил морду к лицу перепуганного человека и прошипел так зловеще, что, кажется, даже воздух вокруг похолодел:

— Ты расскажешь всё, что знаешь... Иначе я найду твою душу, даже если она спрячется в самом глубоком аду, и буду грызть её, как кость, вечность!

Грейф не был уверен, способен ли Лис в принципе на что-то большее, чем запугивание и воровство еды. Но глядя на то, как разбойник, побледневший как снег, закивал с такой скоростью, будто голова вот-вот оторвется, он понял — иногда мудрость заключается в правильном спектакле. И этот спектакль его лохматый компаньон отыгрывал блестяще.

Тени от костра плясали на могучих плечах Грейфа, пока он методично, с невозмутимым спокойствием, обыскивал бездыханное тело главаря. Его пальцы двигались неторопливо, ощупывая грубую ткань, выворачивая карманы. Со стороны могло показаться, будто это часть тщательно продуманного спектакля устрашения — мол, смотри, что ждет каждого, кто осмелится сопротивляться. Но в его янтарных глазах, прищуренных в раздумье, не было ни злорадства, ни угрозы. Только тяжелая, вязкая дума.

Он просто не знал, что спросить. Что вообще ему нужно было знать? И не проще ли было развернуться и уйти, оставив это место, трупы и страх позади? А что делать с тем, что дрожал у дерева? Прикончить? Нет смысла. Трое уже сбежали, унося с собой историю о волке-оборотне и шестикрылом безумце. Если бы тайна была так важна — никто бы не ушел живым.

Мысли, тяжелые и бесформенные, давили на виски, словно тугие повязки. А в это время Лис, похоже, вообще ни о чем подобном не задумывался. Пока Грейф извлекал из внутреннего кармана главаря потрепанную, пахнущую потом и страхом карту, из темноты донесся звонкий, нарочито грозный голос.

— Эй! Ты, комок мяса в оболочке из кожи! — Лис важно вышагнул в круг света, расправив три пары переливающихся в огне крыльев. — Назови своё имя, жалкий человек, прежде чем я решу, что ты его недостоин!

Грейф невольно подумал, что его спутник уж слишком вжился в роль зловещего духа из сказки. Переигрывает... Но разбойник, прижавшийся к стволу сосны, тут же, захлебываясь, выпалил:

— Лис! Меня Лис зовут..!

Грейф фыркнул, звук получился глухим, похожим на короткий кашель. Он быстро прикрыл морду ладонью, делая вид, что поправляет шерсть на щеке, но уголки его пасти дрогнули. Лис замер, его собственные лисьи черты на миг исказились чисто человеческим недоумением, а затем вспыхнули возмущением.

— Да какой же ты Лис?! — зашипел он, и перья на его крыльях встали дыбом, словно у разъяренной совы. — Это я — Лис! Видишь крылья? Видишь хвост? Это всё — я!

Разбойник растерянно посмотрел на мифического существа, а после на себя... И осознал ошибку.

— Э-э-это просто прозвище! — залепетал он, зажимая в кулаке клочок собственной рубахи. — Р-Роб я! Роб, честное слово!

— Роб? — Лис фыркнул, и в его тоне зазвучала опасная, игривая нота. Он сделал шаг к дрожащему человеку. — Смотри, как бы я к твоему жалкому «Роб» букву «Г» не прибавил. Удобно, да? И копать не надо!

Грейф вздохнул, звук вышел глубоким, как подземный гул. Он встал, перекрывая своим телом и без того скудный свет костра, и мягко, но неумолимо отодвинул Лиса в сторону широкой ладонью.

— Отдохни, — сказал он тихо своему спутнику, а затем повернулся к разбойнику. Голос Грейфа стал чуть ниже, чуть мягче — он пытался быть спокойнее, хотя получалось скорее как у медведя, пробующего говорить шепотом. — Лучше говори со мной. Я здесь… более адекватный источник вопросов.

Лис, задетый за живое, попытался что-то возразить, но Грейф просто приложил указательный палец к его носу, беззвучно призывая к тишине. Шестикрылый фыркнул, развернулся и засеменил к костру, яростно пиная снег. Грейф же снова склонился к Робу, пытаясь казаться менее устрашающим, что в ночи, при свете пляшущих языков пламени, отбрасывающего чудовищные тени от его волчьей головы, было задачей почти невыполнимой.

— Ты шёл в Чёрные горы, — констатировал он, не спрашивая. — Объясни, зачем. И без глупостей.

Ответ был мгновенным. Роб, словно сорвавшийся с тормозов ручеек, затараторил:

— Да просто взялись за задание в гильдии наёмников в Каменном Логове! Взять чёрный кристалл из старой шахты, принести этим… Солнечным, и всё! Получили карту, указания, сроки, а… аванс! И всё, клянусь!

Грейф медленно покачал головой, и свет костра мелькнул в его глазах.

— Это я уже слышал. Конкретней. Зачем «кристалл» этим «Солнечным»? Как они собираются его использовать? Что ты знаешь о самом кристалле?

Роб лишь испуганно заморгал, его глаза стали круглыми, как монеты. Из него явно не выжать ничего, кроме заученного текста из контракта. Грейф смотрел на него несколько секунд, затем резко выпрямился. В его руке мелькнул небольшой сверток — тряпица с остатками еды, поднятая у разбойничьего костра. Он швырнул его Робу прямо в руки.

— Проваливай. Деревня — в той стороне, — Грейф махнул лапой на восток. — Кыш. И чтобы духу твоего здесь не было.

Разбойник сначала ошалело уставился на сверток в своих руках, словно не веря в спасение, потом вскочил, споткнулся, и, не сказав ни слова, бросился бежать в указанном направлении, быстро растворяясь в ночной мгле.

— Хоть бы спасибо сказал, невоспитанный, — раздался язвительный, металлический голосок из-за пазухи Грейфа. Элрик, амулет, блеснул в отблесках огня.

Лис же, вернувшись, лишь фыркнул, скрестив лапки на груди.

— И он ещё посмел Лисом назваться! Да как он смел?! Какое наглое присвоение личности!

— Вероятно, это прозвище, данное за определённые черты характера или ремесла, — невозмутимо продолжил Элрик. — Либо он хитёр, либо вор, либо хитрый вор. Либо просто патологический обманщик. Хотя, стоит отметить, в данный конкретный момент он не лгал. От страха, но факт.

— Как будто все лисы — хитрые воры и обманщики! — возмущённо зашипел Лис, и кончик его пушистого хвоста задергался.

Грейф, тем временем, развернул в лапах потрёпанную карту. Одной рукой он медленно, задумчиво почесывал подбородок, где грубая шерсть сменялась более короткой.

— Нуууу, — протянул он, и в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка. — Учитывая, что некто регулярно ворует из моей кладовой еду, алкоголь, да и мою одежду из шкафа… статистика начинает складываться не в твою пользу, друг.

Грейф принял решение сделать привал прямо здесь, на этом клочке земли, пропахшем дымом, страхом и чужим потом. Да, прямо на месте лагеря разбойников. Во-первых — на случай, если сбежавшие недобитки решат таки вернуться и продолжить начатое без своего главаря. Тот, к слову, сейчас печально и неподвижно торчал из сугроба у опушки — немой урок для возможных последователей. А во-вторых... Грейф медленно выдохнул, и пар от его дыхания смешался с дымком тлеющего костра. Здесь уже было тепло. Огонь дарил драгоценное тепло, а вокруг валялись разбросанные припасы. Его волчья морда, покрытая густой белой шерстью, оставалась невозмутимой, но чёрные когти на пальцах рук постукивали по ножнам кинжала в задумчивом ритме.

Он наклонился, развязал один из грубых холщовых мешков. Ноздри дрогнули. Оттуда пахло — не кислятиной и плесенью, а перцем, тмином и чем-то ещё, тёплым и пряным, как память о далёких южных ветрах. Редкая роскошь в этих северных краях, особенно зимой. Особенно — бесплатная. Игнорируя молчаливый, но красноречивый взгляд Лиса, он начал по-хозяйски упаковывать добычу. Его движения были точными, экономными. А что такого? Он и так проявил неслыханное милосердие, отпустив их живыми. Специи и припасы — справедливая компенсация за глубокую царапину на предплечье, которая ныла под повязкой. Да и вряд ли они вернутся — чего добру пропадать? В уме Грейф уже спланировал маршрут: на обратном пути с Чёрных гор он свернёт сюда, чтобы прихватить всё. А пока... Он окинул взглядом поляну. Нужно привязать мешки на дереве, повыше, чтобы лесные зверюги не растащили.

— И это я ещё вор, по-твоему? — раздался сзади язвительный голос. Лис устроился на поваленном стволе, обмахивая себя одним из шести своих крыльев, словно изысканным веером. В его золотистых глазах светилась привычная насмешка. — Негоже гордому волку чужие припасы присваивать. Это пагубно влияет на репутацию. От шерсти благородный налёт спадает.

— Я тут кое-что нашёл, — ответил Грейф, не оборачиваясь. В его низком, хрипловатом голосе прозвучала отчётливая ухмылка. Он вытащил из другого мешка тяжёлый, уже подмёрзший по краям кусок мяса. Темно-красное, с прожилками, пахнущее железом и холодом — определённо оленина. Видимо, разбойники перед засадой неплохо поохотились. Волк поднёс его к морде, втянул воздух. — Запах... Вполне сносный. Не протухло.

— А знаешь, что-то я вдруг почувствовал, как мой моральный компас резко качнулся в сторону прагматизма, — заявил Лис, и его взгляд моментально сменился с укоризненного на заинтересованный. Предвкушение заплясало в глазах весёлыми огоньками. Он привстал, шевеля ушами. — А что за мясо? Пожарь, пожарь, не томи душу!

— Моральный компас? — Грейф нарочито медленно повернул к нему морду. Белая шерсть на лбу собралась в подобие хмурых бровей. Он сделал вид, что с огромным трудом пытается представить у этого прожорливого хитреца что-то отдалённо напоминающее принципы. — Он у тебя вообще есть? Или там только стрелка, которая вечно дрожит между «вкусно» и «выпить»?

— Конечно есть! — Лис невинно хлопнул длинными ресницами, изображая глубокую обиду. — Просто стрелка у него обычно указывает на, э-э-э... на хорошее выдержанное вино. Это же духовная ценность!

— Ну так это не моральный компас, а алкогольный, — в разговор вклинился металлический, слегка дребезжащий голосок Элрика. Амулет на груди у Грейфа слабо блеснул в отблесках костра. Сарказм в его тоне был уже привычным, почти родным, и потому беззлобным. — И он явно залит хересом.

— Ну давай, скажи ещё, что алкоголь вне морали! — фыркнул Лис, высоко поднимая нос. Все шесть крыльев взъерошились от возмущения. — Всем известно, что культурные, утончённые люди пьют вино каждый день! Это традиция!

— Бокал, — невозмутимо поправил Элрик, и в его голосе послышалось что-то вроде вздоха. — Бокал вина в день. Для пищеварения. А не бочонок, который больше тебя размером. Это, дорогой мой, называется далеко не «культура».

Грейф, тем временем, уже насаживал оленину на найденный у костра прут — сойдёт за вертел. Его движения были спокойными, методичными. Вдруг он стал нарочито серьёзным, уши настороженно прижались к голове.

— Слышь, Лис... — начал он, раздувая угли движением широкой ладони. — А как в тебя, в принципе, столько всего влезает? И еды, и выпивки... Это ж какое-то нарушение всех природных законов.

Элрик хихикнул — звук, похожий на позвякивание мелких колокольчиков.

— Позвольте представить теорию номер РАЗ! Всё съеденное и выпитое Лисом мгновенно прессуется в его недрах под диким, невообразимым давлением. Компактный склад отходов жизнедеятельности.

Грейф, не говоря ни слова, отложил мясо, развернулся и быстрым, точным движением поднял Лиса за шкирку. Тот завизжал от возмущения, забил лапками по воздуху.

— Эй! Садист! Я не котёнок!

— Не, — заключил волк, едва сдерживая довольную ухмылку, которая обнажила ряд острых зубов. Он слегка потряс лиса, прикидывая вес. — Не тяжёлый. Теория не подтверждается.

— Тогда теория номер ДВА! — продолжил Элрик с явным удовольствием. — Где-то внутри у него дыра. Не анатомическая, нет. Настоящий микро-портал в карманное измерение, бездонный мешок. Осталось лишь понять, где именно он расположен... Может, за правым ухом?

— Ироды! Садисты! Бездушные твари! — заверещал Лис, безуспешно пытаясь вывернуться. — Грейф, да жарь ты уже мясо, ради всех святых светил и малых лисьих богов! Я с голоду умру, а вы тут со своими теориями!

Волк наконец опустил его на землю, кивнув с преувеличенной серьёзностью.

— Наверняка портал... Где-то в районе желудка. Объясняет многое.

И, успокоившись, Грейф спокойно вернулся к готовке. Без тени зазрения совести он использовал разбойничьи припасы: специи и их же дрова. Аромат жареного мяса начал смешиваться с запахом хвои и снега. Этот ночной лес казался... почти тёплым. Несмотря на пронизывающую сырость, летящую с гор, и белый покров под ногами. Даже если уши Грейфа по-прежнему ловили каждый шорох — скрип ветки, падение шишки, далёкий вой, — а завтра в горах их ждало чёрт знает что... Сейчас, в этом круге света от костра, можно было просто есть горячее мясо. Но...

Спокойствие, хрупкое и драгоценное, как ледяная плёнка на лесном ручье, было разбито звонким бульканьем. Лис, роясь в грубой холщовой сумке одного из «бывших» хозяев лагеря, извлёк глиняную бутыль с мутной жидкостью. Шесть его крыльев, обычно поджатых, радостно взметнулись, а глаза загорелись знакомым Грейфу озорным огоньком.

Грейф не отрывал взгляда от мяса, но его спина, широкая и чуть сгорбленная, напряглась. Глубокий, усталый вздох, больше похожий на тихий рык, вырвался из его груди.

— Лис. — голос был низким, хрипловатым, но без угрозы. Просто констатация факта. — Ты же не собираешься напиваться?

— Я? — лис фыркнул, уже откручивая тряпичную пробку. Запах резкий, дрожжевой и сладковато-гнилостный ударил в нос. — Да какой напиваться, Грейф, тут всего одна бутыль. Для настроения!

— Лис. — Грейф наконец повернул к нему морду. В янтарных глазах, светившихся в темноте, читалось не раздражение, а глубокая усталость от подобных сцен. — Фу. Брось.

— Я тебе не собака, чтобы команды слушать! — огрызнулся лис, но бутыль в его лапах замерла.

— Не ты ли рассуждал о том, что культурные существа ценят выдержанное вино? — Грейф медленно повертел вертел, и жир с шипением капнул в огонь. — Так вот, это не вино. Это — отрава для мозгов. Дешёвое пойло.

Лис лишь театрально закатил глаза, отчего его длинная морда стала выглядеть ещё более комично.

— Ой, да много ты понимаешь в колбасных обрезках! Это... это амброзия простого народа! Настоянная на кореньях и... и характере!

— Мяса не дам, — произнёс Грейф абсолютно ровно, возвращаясь к готовке.

Наступила пауза. Шелест крыльев стих. Угроза, простая и неоспоримая, повисла в воздухе, перевешивая аромат самогона.

— Э-эй... — голос его внезапно сдулся. — В смысле, не дашь? Напомню, я только что героически помог одолеть эту компашку моральных уродов! Я заслужил долю трофеев!

Грейф снял с вертела сочный, зарумянившийся кусок, положил его на плоский камень и наконец посмотрел на лиса прямо.

— Выбирай. Самогон или мясо. Одно из двух.

Лис замер, его нос судорожно вздрогнул, улавливая дразнящий, божественный запах жареного. Он вздохнул — уже не игриво, а с глубокой, почти трагической обречённостью — и сунул бутыль обратно в сумку, словно хоронил дорогого, но беспутного друга.

— Нечестно, — пробормотал он. — Это, увы, не стоит голодовки...

И тогда Грейф, к собственному удивлению, поступил нелогично. Он протянул свою огромную, покрытую шерстью руку и грубовато, но беззлобно потрепал лиса между ушами, там, где мех был особенно пушистым. Потом оторвал большой кусок оленины и протянул.

— Не нужен мне пьяный спутник в горном походе, — пояснил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего тепло. — Сам тебя напою чем-нибудь сносным, когда вернёмся. Если вернёмся.

Лис, уже увлечённо жующий, замер с полным ртом.

— Правда? — просквозил он сквозь мясо, и его хитрые глаза снова блеснули, но уже иначе — признательно и с внезапной, нечаянной серьёзностью.

— Ешь, — коротко бросил Грейф, отворачиваясь к костру, чтобы скрыть лёгкую растерянность от собственной мягкости. — И помалкивай уже.

Глава 4

Рассвет был еще лишь смутным намерением где-то за гребнем гор, бледной полоской, едва тронувшей шишки на макушках сосен. Но Грейф уже бодрствовал. Если его ночное состояние и можно было назвать сном, то лишь с большой натяжкой — что-то среднее между дремотой волка настороже и суровой медитацией воина. Тело, закованное в мускулы и белую шерсть, отдохнуло ровно настолько, чтобы не предать. Даже сытость после вчерашней оленины, прожаренной в южных специях, не смогла одолеть врожденную настороженность. Выспится он потом, дома. Если эти странствия когда-нибудь закончатся.

Он сидел, прислонившись к холодному стволу сосны, и смотрел в сторону невидимых с перевала родных долин. Сегодня должен был начаться праздник. «Ночь Голосов». Интересно, долетят ли сюда песни его семьи? Возможно, если они поднимут общий вой — на этот раз наверняка особенно яростный и шумный.

Снег хрустнул под когтями, когда Грейф сменил положение. Он методично, почти с медицинской точностью, размотал старую повязку с предплечья. Рана почти не беспокоила. Боль была для него старым, покорным псом; он умел приказать ей лечь и молчать. Но пренебрегать чистотой, даже будучи не-человеком, было глупо. Инфекции к его и без того пестрому набору «прелестей» явно не хватало.

— Правильно делаешь, — раздался в утренней тишине сухой, ясный голос Элрика. Амулет, висевший на груди, слабо мерцал в полумраке. — Грязь и сырость — союзники гангрены, а не странствующих воинов.

Грейф фыркнул, оскалившись в подобие улыбки. Черные когти ловко завязывали новый узел.

— Спасибо, капитан Очевидность. Твоя забота тронула бы меня до слез, если бы я мог плакать.

— Знаешь, у наемников мог быть яд на клинках, — продолжил Элрик, не обращая внимания на сарказм. — Дешевый, нервно-паралитический. Не смертельный, но весьма… неприятный.

— Но его не было. — Грейф закончил с повязкой и потянулся, позвонки хрустнули тихо, по-звериному. — Я бы почуял. Не души меня предостережениями о том, что уже миновало. Лучше расскажи про ту пакость в горах. И про этих… Солнечных. Фамилия будто на слуху вертится, а я, знаешь ли, не особо слежу за светской хроникой.

Он нарочито бережно поправил складки потертого плаща. Под толстой тканью, в тепле, источаемом его собственной шерстью, клубком спал Лис. Шестикрылый рыжий комочек дышал ровно и беспечно. Ему, наверное, и правда нечего было бояться. «Хранитель Равновесия» или как там… Эти сущности играли по своим, не всегда понятным правилам, даже если могли упиться до беспамятства.

Раздался едкий, металлический вздох.

— Я-то мог бы рассказать. Но готов ли ты слушать, о варвар? — язвил Элрик. — Помнится, мои «длинные истории» обычно нагоняли на тебя морок скуки, сравнимый лишь с твоим собственным молчанием.

Раньше так и было. Но за последнюю неделю что-то изменилось. То ли Грейф привык, то ли смирился, то ли… научился слушать. Он предпочитал считать, что просто покорился обстоятельствам. Признаться себе, что саги о древних интригах, падших королевствах и странных существах задевают в нем какую-то глубинную струну, было куда сложнее.

— Я спросил — значит, готов, — буркнул он, отряхивая с плеча упавшую снежинку. — Давай, покороче. По делу. Без твоей излюбленной лирической шелухи.

— Не обещаю, но постараюсь — из уважения к твоим пушистым ушным раковинам, — парировал Элрик. Его голос стал ровнее, повествовательным. — Солнечные. Правящая династия в Лисетскроне. Живут, о ирония, бок о бок с весьма мрачным соседством — королевством Тьмы. Там, если верить слухам, не сыщешь ни единой твари, которую можно было бы без содрогания причислить к «светлым».

— «Светлый» — понятие растяжимое, — проворчал Грейф, прислушиваясь к шуму ветра в ветвях. — Я, например, вроде как не зло вселенское. Но и не ангел, как ты мог заметить.

— Зришь в корень, дружище. Но речь о дисбалансе. О чудовищном перевесе в сторону Тьмы. Умбровики, полуденные вампиры, тенистые призраки, некроманты всех мастей… Раздолье для всего, что любит сырость, старину и чужой страх. — Элрик сделал паузу, будто перелистывая в памяти пыльные фолианты. — Суть в том, что Солнечные и местный «Лорд Тьмы» выстроили хрупкую, но работающую систему сосуществования. Не мир, нет. Скорее… вооруженный нейтралитет. Холодное перемирие, скрепленное древними договорами и взаимной выгодой. Но, — голос амулета стал чуть острее, — если бы у Солнечных был выбор, они бы без сожаления стерли эту темную плесень со склонов своих гор. Навсегда.

— Какая-то дурацкая шутка судьбы, — пробурчал Грейф, и его голос, низкий и хрипловатый, затерялся в утреннем шелесте сосен. Он даже не заметил, как рука в чёрных когтях сама потянулась к теплому комочку под плащом и начала медленно, почти машинально, почёсывать Лиса за ухом. — Солнечные пытаются избавиться от Тьмы, обращаясь к тёмным же, насколько я понял, силам. Прямо сюжет для дешёвого эпоса какого-нибудь.

— Ну, шутки шутками, — голос Элрика прозвучал сухо, без привычной язвительности, — но они настолько отчаялись, что готовы развязать одну тьму, чтобы связать другую. Чёрт. Я чувствую себя полным идиотом, просто произнося это вслух. Это как тушить пожар порохом.

— Ну надо же, — Грейф прищурил янтарные глаза, и угол его пасти дрогнул в подобии усмешки. — Элрик, великий и непогрешимый слиток мудрости, ты способен на такое признание? Твоё бесконечное самомнение это позволяет?

— Очень смешно, — отрезал амулет, и в его тоне вновь зазвучала знакомая сталь. — В любом случае, суть не в их моральном кризисе. В горах, судя по всему, именно в той пещере, что отмечена на карте этих горе-разбойников, есть нечто, что Солнечные жаждут заполучить. И позволить им этого нельзя.

Грейф перестал чесать Лиса, задумавшись. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за гребень гор, где клубились предрассветные туманы.

— А разве цель-то не благородная? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала не искренняя убеждённость, а скорее усталое следование расхожей логике. — Бороться со Тьмой злобной. По всем канонам — доброе дело.

— Цель может и благая, — парировал Элрик, — но если ты идешь к ней по дороге, вымощенной проклятыми черепами и политой чёрной магией, то в конце пути обнаружишь, что уничтожил всё к чему шёл. Такие вещи никогда добром не кончаются. Никогда. Они разъедают того, кто к ним прикасается, даже с самыми светлыми помыслами.

Тишина повисла на мгновение, нарушаемая лишь ветром.

— Знааачит... — протянул Грейф, и в его тоне появилась знакомая Элрику деловая резкость. Ум зверя цеплялся за конкретику, как за якорь. Ему нужен был план, чёткая цель, чтобы отсечь ненужные размышления. — Мы идём по карте этих имбецилов, находим пещеру, пробираемся в самое сердце скопления мрака и зла... чтобы что? Вынести оттуда этот артефакт и... похоронить его поглубже?

— Какой у тебя, однако, оптимистичный и прямой настрой, — в голосе амулета вновь зазвучала лёгкая издёвка. — У меня аж шестерёнки от такой решимости заряжаются. Да, мы идём туда. И помни: сейчас время «Ночи Голосов», твоя родовая сила на пике. Ты сильнее, чем обычно. А тени, что прячутся от солнца, наоборот, могут быть уязвимее. Это хороший шанс. Мы направляемся туда... и на месте решим, что делать дальше.

— Ага, — фыркнул Грейф, демонстративно закатывая глаза. — То есть это благородное путешествие с целью «посмотреть и порешать на месте». Я всегда мечтал о таком туризме, знаешь ли. Осмотр достопримечательностей, вроде древнего зла и самоубийственных амбиций.

— Рад, что твои сокровенные мечты начинают сбываться, — парировал Элрик, — но иногда, друг мой, нет иного выбора, кроме как сунуть морду в тёмную нору и разобраться с тем, что там шипит, уже по факту.

— Да помню я, помню, — Грейф махнул лапой, отряхивая с плеча прилипшую хвою. — Плавали, знаем. Значит, пора собираться.

Он ткнул дважды в бок тёплому комочку под тканью — не грубо, но твёрдо и настойчиво.

Рыжий зверёк, потревоженный, выскользнул из-под плаща прямо на снег. Он нагло, до безобразия сладко зевнул, обнажив маленькие острые клыки, демонстративно потянулся, расправляя все шесть пернатых крылышек, которые хрустнули от напряжения...

— Нет, — заявил Лис, смотря на белый холодный покров под лапами. — Мне так не нравится. Совсем.

И в следующее мгновение он уже шмыгнул обратно, но не под одежду, а вскарабкался по плащу и устроился на широком плече Грейфа, свернувшись в рыжий, шестикрылый калачик.

— Ты ничего не попутал, а? — Грейф наклонил голову, глядя на пернатую тушку искоса. — Я щас тебя, вместо Элрика, как талисман неудачи на цепь повешу.

— Настоящие роскошные талисманы не висят, а гордо восседают, дабы их все лицезрели во всей красе! — парировал Лис, блаженно прикрывая глаза. — Да и чего тебе стоит? Ты вон какой огромный, мохнатый и, эээ, широкий в кости! А я? Я лёгкий, маленький, ну просто пух с глазами. Совсем не обременяю.

Из-под плаща донёсся едва слышный, металлический звук, похожий на сдавленный смешок.

А Грейф? Грейф лишь тяжело вздохнул, носом выдыхая струйку пара в холодный воздух, и тронулся в путь. Он ворчал что-то неразборчивое, низкое и бурое, про «выдрать перья и набить ими подушку». Но все — и он сам, и два его спутника — прекрасно понимали: это всего лишь ритуальное ворчание волка, который может огрызнуться, но никогда не укусит тех, кого по-своему считает своей... как бы это назвать... странной, невыносимой, но почти семьёй.

— Если идти нормальным темпом, до точки на карте доберёмся быстро. Не позже чем к полудню.

Грейф снова развернул потрёпанный кусок пергамента, выменянный у перепуганных разбойников за их же жизни. Его чёрный коготь, острый и блестящий, как обсидиан, медленно провёл по начертанному маршруту, мысленно срезая лишние петли. Цель — старая шахта в подножии Чёрных гор. Заброшенная так давно, что даже его клан стёр из памяти конкретную причину. Осталось лишь смутное, но незыблемое знание: горы — это гнойник на теле мира. Их нужно сдерживать, ограждать от них всё живое, иначе случится нечто невыразимо паршивое. Так Грейф и жил. Рубил тварей, сползавших с каменных склонов — существ, больше похожих на сгустки тьмы и ночного кошмара, чем на что-то из плоти и крови. Но шрамы на его шерсти, истории о пропавших любопытствующих — всё это доказывало их жуткую реальность.

— А мы же подслушали вчера! — звонко напомнил голос с его плеча. — Они сказали, что к вечеру доберутся!

Лис, устроившись на широкой левой лопатке Грейфа как роскошное, шестикрылое украшение, щёлкнул зубами. Сходство с болтливым попугаем усиливалось ярким оперением, отливавшим медью и ржавчиной даже в тусклом свете зимнего леса.

— Лис, они строили маршрут с учётом «предполагаемых лагерей чудовищ», — отозвался Грейф, не отрывая взгляда от карты. Его низкий голос, грубоватый, но спокойный, глухо прозвучал в морозном воздухе.

— Чудовищ...? — Лис наклонил голову набок, длинные перья на ушах задрожали. — То есть... Тебя и твоего клана?

— Ага. — Уголок пасти Грейфа дрогнул. — Кстати, не угадали вот вообще. Судя по карте, они бы наткнулись на «монстров» вроде меня очень быстро, если бы я их не спугнул.

Лис гордо выпятил грудь, поправляя воображаемый галстук лапкой.

— Мы. Мы спугнули. — Он подчеркнул слово, растягивая его. — Видал их рожи, когда я вдруг вылетел на них? Один, кажется, обмочился.

Грейф усмехнулся — тихим, хрипловатым звуком, больше похожим на короткий выдох. Несмотря на оскал, обнажавший длинные клыки, в этом звуке слышалась тёплая снисходительность.

Дорога, пролегавшая через спящий сосновый лес, не была испытанием. Снег хрустел под тяжелыми ступнями Грейфа, укутанными в грубые поршни. Со временем частокол стволов редел, уступая место заснеженным просторам. Открылась белая, почти слепящая пустошь, усеянная тёмными, припорошёнными снегом пеньками. Кусты, сгорбленные под ледяным панцирем, бросали на искристую гладь длинные синие тени. Где-то высоко в ледяной синеве неба прокричала одинокая птица — звук чистый и тоскливый, как само одиночество.

Путь они проделывали в основном молча, но Лис всё равно умудрялся периодически ввернуть какую-нибудь глупость — то о форме облаков, то о предполагаемом вкусе снега, если его смешать с вином. И каждый раз Грейф лишь слегка покачивал головой, а в уголках его янтарных глаз появлялась едва уловимая усмешка.

Но чем ближе к цели, тем мрачнее становился пейзаж. Снег потерял чистоту, будто подёрнулся дымкой. И Грейф заметил пятна. Сперва одно, на коре древней сосны — грязно-серое, словно от пролитой сажи. Потом ещё, прямо на камне, торчащем из сугроба. И ещё. Будто кто-то рассыпал пепел, и теперь его уродливые, чуждые оттенки оскверняли белизну.

— Чёрт... — прошептал Грейф, останавливаясь. Его уши напряглись, ловя тишину. — Если честно, я никогда так близко к Чёрным горам не подходил.

— Хм? — Лис приподнялся на лапках, всматриваясь вперёд. Все шесть его крыльев нервно вздрогнули, сложившись плотнее к спине. — А как вы вообще тогда с этим местом разбираетесь? Вы же типа защитники?

Грейф пожал массивными плечами, отчего сидевший на нём Лис слегка подпрыгнул.

— Ну, есть на дальних границах отдельно стоящие посты. Вроде моего. Сторожим периметр.

— То есть твоя хижина это... Пост? — Лис задумчиво почесал за ухом. — Вот та избушка? Вот этот вот...

— Заткнись ты, — отрезал Грейф беззлобно, снова трогаясь в путь. Его чёрные когти сжались в кулаки. — Этого достаточно. Мы чувствуем приближение... той дряни с гор. А что удивительно — сейчас я ничего не ощущаю. Тишина.

— Э-э-э... — протянул Лис, и его обычно бойкий голос дрогнул. — Повод ли это для переживаний?

Грейф снова усмехнулся, на этот раз чувствуя, как маленькое тельце на его плече прижимается плотнее, теплея сквозь толстую ткань плаща. Лис практически улёгся на брюхо, цепляясь.

— Лис, ты же в курсе, что ты летать умеешь? — спросил Грейф, и в его тоне прозвучала странная смесь заботы и суровой прямоты. — Случится чего — хвост в зубы, крылья в лапы и вперёд. Без оглядки.

Лис едва заметно поёжился. То ли от нового порыва ледяного ветра, пробиравшего до костей, то ли от чего-то иного, неосязаемого и тяжёлого, что висело в воздухе.

— Н-ну... — начал он, запинаясь. — Если я улечу... Кто в конце концов меня напоит вином по возвращении? А?

Грейф замер на шаг. Молчание повисло между ними, густое и многозначительное. Он привык к преданности своей стаи, к молчаливому братству, скреплённому долгом и кровью. Лис же был... другим. Назойливым, вечно голодным, вечно болтливым чужаком. Нахлебником. Раздражителем. И всё же... Возможно, сам Грейф уже перестал задумываться о том, чтобы прогнать Лиса, или о том, что их пути когда-нибудь разойдутся. Эта мысль стала такой же чужеродной, как тишина вокруг.

В этот момент на его груди, под толстой тканью плаща, дрогнуло лёгкое, почти неосязаемое тепло. Не вибрация, а скорее содрогание. Затем прозвучал голос Элрика.

— Я... узнаю этот след. — В голосе артефакта, обычно такого язвительно-спокойного, прозвучала непривычная нота — не страх, а глубокая, окаменевшая от времени озадаченность.

Грейф замедлил шаг, его уши навострились, улавливая не звук, а само качество тишины вокруг.

— Узнаёшь? — спросил он, и его низкий голос прозвучал в белом безмолвии особенно чётко. Тон Элрика не сулил ничего хорошего.

— Да. Я... сталкивался с подобным. Очень, очень давно. — Амулет помолчал, и эта пауза была гуще и тяжелее окружающего мороза. — Не ожидал, что нечто подобное ещё сохранилось в этом мире. Казалось, всё было стёрто, забыто...

Грейф молча шагал вперёд, его чёрные когти сжимались и разжимались в такт шагам. Снег хрустел под ногами, и этот единственный звук лишь подчёркивал гнетущую тишину. Наконец, он задал единственный вопрос, который имел значение.

— С этим можно разобраться?

Ответ пришлось ждать. Казалось, Элрик не просто думал, а листал в памяти пыльные, истлевшие фолианты.

— Да... Да, я полагаю, можно. — Голос прозвучал отстранённо, будто артефакт всё ещё был погружён в прошлое. — Раньше я не знал, что именно здесь, только общую природу артефакта из слухов да книг... Но зная, как работает эта сила...

Лис, притихший было на плече, задумчиво хмыкнул, и его тёплое дыхание образовало маленькое облачко пара.

— Ну конечно, наш всезнайка Элрик опять в курсе всего. И, как всегда, предпочитает держать подробности при себе. Для интриги, что ли?

Элрик издал звук, нарочито напоминающий долгий, терпеливый вздох — такой театральный, что даже угрюмый Грейф не сдержал короткой, хрипловатой ухмылки, лишь слегка обнажив клык.

— Всему своё время, мой рыжий и многословный друг. — Произнёс амулет с подчёркнутой, почти менторской важностью. — Объясни я всё сейчас — и в твоей птичье-лисьей голове не останется ничего, кроме изящного сумбура. А нам сейчас нужна ясность, а не ещё больше вопросов.

Грейф лишь молча покачал своей тяжёлой, звериной головой и на мгновение поднял взгляд к бледному, безликому небу, словно взывая к забытым богам о даровании терпения. Лис же фыркнул и обиженно распушил все шесть крыльев, отчего стал похож на внезапно ощетинившийся рыжий шар.

Чем дальше они продвигались, тем чаще на ослепительной белизне стали проступать уродливые пятна. Теперь это уже не были просто следы пепла. Они выглядели выжженными — будто снег и земля под ним не просто испачкались, а были поражены болезнью, отторгнуты самой природой этого места. Края этих чёрных проплешин были неровными, расползающимися, как гниль на плоде, а в их центре снег превратился в хрупкую, стекловидную корку, мерзко хрустевшую под ногой. Они не пахли, но одним своим видом навевали тошнотворное чувство опустошения, ворошили на дне души что-то древнее и паническое.

Грейф, хоть и не подходил так близко к подножию Чёрных гор, видел последствия их тлетворного влияния. Но видеть саму причину, её сырые, свежие следы... В его груди закипела знакомая, холодная ярость.

— Если это дело рук какого-нибудь ублюдка-мага, возомнившего себя богом... — Его голос, обычно сдержанный, прозвучал низким, опасным рычанием. — Я найду его. И сделаю так, чтоб он пожалел о своём существовании.

Элрик отозвался мгновенно, и его тон стал неожиданно суровым, лишённым привычной язвительности. — Грейф. Сколько поколений твоего клана уже стоит на страже у этих гор? — Амулет сделал паузу, давая вопросу проникнуть в сознание. — А теперь подумай: скольким из тех, кто мог совершить подобное в прошлом, удалось дожить до сегодняшнего дня? Пока ты размышляешь — сделай милость, воспользуйся тем, что лежит у тебя в сумке. Да-да, я знаю, ты до сих пор таскаешь с собой тот подарок от Лин.

Грейф нахмурился, белая шерсть на лбу сбилась в складки. — Порошок на крайний случай. — Он машинально провёл когтями по повязке на предплечье, скрывавшей недавнее ранение от стычки с разбойниками. — Рана пустяковая. Даже не воспалилась.

— Грейф. — В голосе Элрика прозвучала редкая, почти отеческая настойчивость. — Обработай. Сейчас любая, даже самая ничтожная рана — это брешь. А местная... скверна. Она чует слабость, как теневая гончая чует страх. Пожалуйста.

Грейф издал короткое, недовольное ворчание где-то глубоко в груди, но повиновался. Своими неуклюжими на вид, но удивительно ловкими пальцами с чёрными когтями он развязал заплечный мешок и извлёк оттуда небольшой, туго затянутый холщовый мешочек. Сняв потертую повязку с предплечья, он обнажил неглубокий, но рваный порез. Взяв щепотку порошка, отливавшего призрачной, ледяной синевой, он втёр его в рану. Плоть под пальцами словно вздохнула — и начала стягиваться, не оставляя даже шрама, лишь лёгкую розоватую полоску новой кожи.

Лис присвистнул, впечатлённо склонив голову набок.

— У-у-у! Мощная штука! Вот бы всегда таким пользоваться — тогда любой бой нипочём!

— Это не игрушка, Лис, — отрезал Грейф, бережно завязывая мешочек. — Когда Лин говорит «используй, только если будешь дышать через дыру в груди», она именно это и имеет это в виду. Каждая щепотка на вес золота и крови.

Лис фыркнул, но в его голосе прозвучало понимание.

— Что ж... Честно говоря, не удивлён. Твоя сестра всегда была... э-э-э... щедра на конкретные формулировки.

Грейф убрал мешочек и двинулся дальше, его массивная фигура отбрасывала длинную синюю тень на изуродованный снег.

— Порой перестраховаться — не слабость, а мудрость, Грейф, — продолжил Элрик, и его металлический голос смягчился, стал почти наставническим. — Даже малая брешь может погубить крепость. Не пренебрегай такими дарами.

Лис ехидно усмехнулся, перья на его шее снова топорщились от возбуждения.

— О-о-о! Смотри-ка! Наш древний ворчун совсем в няньки записался!

Элрик в ответ издал ещё один вздох — на этот раз усталый, глубокий и на редкость искренний. Неужели он и впрямь перенял эту привычку от Грейфа? Возможно.

В любом случае, останавливаться было нельзя. Впереди лежал перевал, а за ним — тёмные, молчаливые склоны самих гор, уходящие в свинцовые тучи. Путь вёл только вперёд.

Глава 5

Дорога вела вверх, к зубчатому гребню перевала, за которым вздымались в ледяное небо седые вершины. Воздух был тонок, колок и резал лёгкие, как осколки стекла. Снег под ногами Грейфа хрустел особым, зловещим образом — не пушистым зимним скрипом, а сухим, пепельным похрустыванием, будто они шли не по сугробам, а по грудям холодного пепла.

Именно тогда Грейф услышал.

Шаги.

Нет, не просто шаги. Знакомая поступь, вкрадчивая и чёткая, в такт его собственным. Почему он не заметил её раньше? Его уши — большие, заострённые, покрытые белой, инеем подёрнутой шерстью — дёрнулись, повернувшись, словно два чутких локатора, точно в сторону звука. Всё его тело, от напряжённых плеч до сжатых в кулаки рук с чёрными когтями, застыло в мгновенной, звериной готовности.

Он резко обернулся, жёлтый взгляд метался из стороны в сторону выжигая следы на снежной пустоши.

Никого. Только бесконечная, пепельная белизна да свист ветра в ушах.

— Чёрт... — его голос, низкий и хрипловатый, прорвался сквозь стискивающее горло напряжение. — Вы не слышали? Ничего?

Лис, свернувшийся пушистым воротником на его широком плече, приподнял одно из шести бархатных крыльев и уставился на Грейфа круглыми, непонимающими глазами. В них читался сонный интерес.

— Тишина, друг мой, — прозвучал спокойный, размеренный голос Элрика. — Кроме ветра и твоего сердца. Оно бьётся так, будто хочет вырваться из груди. Успокой дыхание. Небось тени шепчут.

Грейф лишь фыркнул, пар от его дыхания клубился коротким облаком. Он снова двинулся вперёд, мощные лапы увязали в странном снегу. Он был не белым, а грязно-серым, как пепел после великого пожара, и от него веяло не зимней свежестью, а могильным холодом.

Впереди, в разрыве между скал, зияло пятно ещё более глубокой тьмы. Оно было похоже на пасть исполинского зверя, чёрную, раскрытую и немую. Шахта. Та самая, о которой ходили лишь шёпоты, обрывки легенд и предостережения старых карт.

И тогда из чёрного зева вырвалось оно.

Это не был просто дым или туман. Это был вихрь густой, плотной тьмы, субстанция, которая не просто была тёмной — она пожирала свет. Полуденные лучи, падавшие рядом, гнулись и тускнели, будто стекая с её маслянистой поверхности. Лис, мирно дремавший, взвился с плеча Грейфа с пронзительным, абсолютно звериным тявканьем — звуком, который он давно изгнал из своего лексикона как недостойный разумного существа. Элрик издал короткий, тревожный гул.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Грейф рванулся назад, мощный толчок отбросил его на несколько шагов. Чёрные когти впились в рукоять топора на его поясе, и сталь сверкнула тусклым блеском.

Но атаки не последовало.

Тень... рассеялась. Просто рухнула вниз, не долетев и половины расстояния до Грейфа, и ударилась о снег не звуком, а густым, беззвучным облаком того самого пепла. Он медленно осел, слившись с землёй.

— Ч-что... — вырвалось у Грейфа. Это был не вопрос, а сдавленный возглас, полный ярости, замешательства и обманутого ожидания. Он замер в боевой стойке, мускулы под белой шерстью играли буграми, каждое волокно было готово к броску или бегству. Инстинкты требовали второе.

Тишина растянулась. Только ветер продолжал свой бесконечный вой.

Лис, осторожно похлопав крыльями, опустился обратно на привычное место. Грейф даже не дрогнул, не почувствовал возвращения знакомой тяжести — всё его существо было сосредоточено на безжизненной куче пепла.

И тогда заговорил Элрик. Его голос прозвучал странно — не только со спокойной аналитичностью, но и с оттенком... облегчения?

— Ну что ж... Всё оказалось куда лучше, чем я опасался.

— Лучше?! — Грейф рявкнул, наконец опуская топор. Его морда, искажённая оскалом, повернулась к амулету на его груди. — Это, по-твоему, лучше?! Столько времени — тишина, пустота, а теперь вот это... прямо в рожу! Готовая тьма!

— Она слаба, — возразил Элрик, и в его тоне появилась твердость. — Смотри. Она не смогла даже сохранить форму. Не смогла дотянуться. Она истощена, рассеяна.

Грейф стоял, как скала, вгрызаясь взглядом в черный зев шахты. Каждый мускул в его теле кричал о бегстве, но ноги, будто вросли в пепельный снег.

— И значит... Мы идём... Внутрь? — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, будто выдавленным сквозь стиснутые зубы.

На его плече Лис мелко задрожал, и шепот его был полон искреннего, неподдельного ужаса.

— Знаешь... Я уже жалею, что предложил сюда сунуться. Может, назад? Пока не поздно? Пока... пока мы ещё целы.

— Нет. — Голос Элрика прозвучал резко, почти отрывисто, нарушив тишину, как удар клинка. В нём слышалась не привычная уверенность, а что-то другое — спешка, почти страх, что Грейф дрогнет. — Мы уже здесь. Надо идти вперёд. Тени слабы, физически они не навредят.

Лис нервно хихикнул, и этот звук был жалким и фальшивым.

— Ааа... То есть физически нет... А психически? Я вот уже успел попрощаться со своей жизнью, а это грустно. Я ведь даже не знаю, сколько мне лет...

Грейф медленно, тяжело почесал затылок. Его взгляд метался: умоляющие глаза Лиса, холодное мерцание амулета на груди, и наконец — непроглядная тьма шахты. Желание развернуться было почти осязаемым, теплым и спасительным. Но под ним, холодной и твердой плитой, лежало другое. Долг. Проклятие его клана. Тень, которая тянулась к ним из этой самой тьмы. Узнать. Хотя бы узнать, что это.

— Элрик... — Грейф заговорил снова, и в его голосе уже не было страха, только требование правды. — Что нас ждёт... там? Ты же явно знаешь, что там.

Молчание. Затянувшееся. Ветер выл, снег скрипел под ногами. Казалось, амулет взвешивал слова.

— Я сталкивался с таким... — наконец произнес Элрик, и его голос стал сухим, безжизненным, как пыль на древних свитках. — Артефактом. Давно. Очень давно. Считай это концентрированной болью и злобой, которая теперь сжигает всё вокруг, если тебе так легче думать. Она пытается принимать форму и атаковать. Но ты должен пойти туда. Внутрь.

«Концентрированная боль и злоба». «Должен пойти». Слова повисли в ледяном воздухе, абсурдные и неумолимые.

Грейф молча стоял, переваривая эту «ересь», как он мысленно это назвал. Его внутренний монолог был яростным и саркастичным: Видишь смерч? Иди к нему. Видишь шторм? Иди поплавать. Нашел яму, полную концентрированного ада? Ну конечно, суйся туда, чего уж там.

Он не произнес этого вслух. Вместо этого Грейф издал протяжный, раздраженный, глубокий вздох. Пар вырвался из его ноздрей густым клубком.

— Может, хоть привал небольшой сделаем? — раздался сзади осторожный голос. Лис, перебирая шестью крыльями, будто обдумывая побег, устроился поудобнее. — Перед тем как лезть в самую... ну... — он мотнул мордой в сторону зияющего провала, — вы поняли.

Грейф даже не обернулся. Тяжелая рука махнула в воздухе, отсекая разговор.

— Можешь остаться снаружи и подождать, — прорычал он, и его низкий голос прокатился по камням, заглушая на мгновение далекий шепот из тьмы.

Шаг. Еще шаг. Каждый давался все тяжелее, будто сама земля тянула его назад, цеплялась за подошвы грубых ботинок. Он явно сожалел о выборе с каждым движением. Это место не просто выглядело угрожающе. Оно было угрозой. Оно дышало, оно наблюдало. Камни под ногами казались теплыми, почти живыми, а в щелях между ними пульсировал тусклый, болезненный свет. И что было страннее всего — ничего не нападало. Тишина была хуже любой атаки, она звенящей пеленой давила на уши.

Стоило переступить порог, сделать тот роковой шаг во тьму, как тишина рассыпалась. Ее сменил неразборчивый шепот — тысячи голосов, скрипучих, шипящих, плачущих, похожих на шорох сухого песка, осыпающегося в глубокий колодец. В спину ударил ледяной холод, и Грейфу почудилось чье-то незримое присутствие за спиной, дыхание на загривке. Он резко обернулся, когти впились в рукоять топора.

Но в тот же миг вспыхнул мягкий, медовый свет на груди. Он был неярким, но невероятно теплым, отгоняя липкую тьму на пару шагов вокруг. Это светился Элрик. Тени зашевелились яростнее, зашипели, но не посмели приблизиться, отползая к стенам туннеля, где их копошение становилось едва заметным.

— Так это из-за тебя они не касаются нас? — наконец до Грейфа дошло. Голос его прозвучал приглушенно, поглощенный ненасытной темнотой.

Амулет на его груди продолжал излучать ровное сияние. Голос Элрика прозвучал чуть дальше, будто доносился из глубины самого камня, но был спокоен.

— Да, Грейф. Я же говорил, я бывал в руках у многих. Успел накопить магии, знаешь ли. Хватит на небольшой салонный светильник и... кое-что еще.

— Ну хоть какая-то защита есть... — пробормотал Грейф, не в силах скрыть облегчения.

Его волчьи уши, чуткие радары, напряженно вращались, улавливая обрывки из хора теней. Одни, резкие и злые, шипели: «Прочь!», «Уходи!», «Тебе здесь делать нечего!». Другие, сладкие и вкрадчивые, маняще звали: «Иди...», «Ты должен увидеть...», «Я ждал тебя так долго...». Этот диссонанс сводил с ума, сверлил виски. Тревога сжимала его горло тугой петлей, каждый шаг в глубь шахты был подобен погружению в ледяную воду — тьма смыкалась над головой, давила на плечи, а под ногами скользили невидимые, склизкие камни. Он двигался почти на ощупь, вытянув вперед свободную руку, и свет Элрика выхватывал из мрака лишь обломки рельсов, сгнившие балки и струящиеся по стенам влажные потеки, похожие на слезы скалы.

— Не слушай их, Грейф, — голос Элрика врезался в шепот, настойчивый, почти требовательный. — Лучше расскажи... о доме. Что-нибудь. Лишь бы не вслушивался. Они... они пытаются запутать, не более. Пустые слова.

Грейф кивнул. Не время для вопросов или споров. Его пальцы, обросшие шерстью, так плотно сжали рукоять топора, что костяшки побелели. Из-под его широкого плаща доносилось тихое шуршание и прерывистое дыхание: Лис забился в складки ткани, притихший. Лишь изредка он нервно встряхивал крыльями, словно сбрасывая невидимую грязь, или перебирал лапами, цепляясь коготками за ткань, но хранил гнетущее молчание.

Грейф шагал все глубже, и шахта, казалось, сжималась вокруг, дыша на него запахом сырости и древней пыли. Тени по стенам жили своей жизнью, то звали сладкими, вкрадчивыми голосами, то вдруг выкрикивали что-то резкое и злое, прогоняя прочь. Но Грейф, помня просьбу Элрика, будил в памяти образы, давно припорошенные пеплом. Голос его, низкий и хрипловатый, перекрывал собой бесконечный шёпот.

— У нас... каждое лето был праздник. Не для чужаков, для своих, — начал он, и слова давались нелегко, будто ржавые гвозди из старого дерева. — Костер такой, что жаром щеки печет за тридцать шагов.

Он говорил о весенних караванах, уходивших в дальние земли, о том, как всей деревней провожали телеги, груженные шкурами — не простыми, а с особым, едва уловимым узором, который только их род мог выделить. Об оружии, которое ковали не для войны, а для охоты, чтобы клин пел в полете, не нарушая тишины леса. О травяных настойках, от которых по телу разливалось тепло, а в голове прояснялось.

— И сколько, например, шкура медведя могла стоить? На тех рынках? — вдруг вклинился голос Элрика. Вопрос был нарочито бытовым, почти нелепым здесь, в этом аду.

Грейф фыркнул, и из его волчьей морды вырвалось короткое, похожее на храп, дыхание.

— Зависит... От размера, от сезона. Зимняя — дороже. С когтями и клыками — еще. Золотых двадцать, может, двадцать пять. Если покупатель не торговался особо то и тридцать.

Он продолжал, и по мере того как оживали картины родного края — запах хвои после дождя, шум ветра в кронах-великанах, тихий смех у очага — свет амулета на его груди начинал пульсировать ровнее и ярче. Он был не просто фонарем; казалось, Элрик впитывал каждое слово, каждую интонацию, пытаясь сплести из них полотно, которого у него никогда не было. Он жадно слушал о том, каково это — дорожить не стенами, а лесом, не крышей, а небом над головой, знать каждую тропинку не как маршрут, а как строку из давно заученной песни.

— Хотел бы я, чтобы и к нам люди приезжали... не как к диковинке, а просто. Чтобы перестали видеть в нас монстров, — прошелестел Грейф, и в его голосе впервые зазвучала не усталость, а тихая, давно похороненная надежда. — Хотя... сложно. Мы не те оборотни, из сказок. Мы не люди, что в зверей превращаются. Мы — звери, что... научились быть людьми. И люди это как-то понимают.

Лис, притихший в складках, насторожил уши, слушая. Даже тени, казалось, приумолкли, затаившись, чтобы не пропустить ни слова об этом далеком, невозможном мире. Но они не исчезли — они мельтешили на периферии зрения, клубились за выступами камней, черные и бесплотные, как дым от гнилого костра.

Спуск изменился. Стал... грубее. Шахта, хоть и мрачная, все же была творением рук — с балками, следами кирок, остатками рельсов. Но здесь тоннель словно разорвало изнутри. Стены пошли неровными волнами, потолок обвалился в хаотичных сталактитах, пол усеяли острые, неотесанные глыбы.

— Мы близко... — тихо, почти беззвучно, сказал Элрик. Его голос, всегда такой уверенный, теперь звучал приглушенно, будто он сам боялся его громкости.

— Даже не знаю, мне радоваться или завещание писать? — Грейф оскалился, обнажив ряд клыков. Улыбка получилась кривой и безрадостной. — Хотя здесь моё завещание не найдут. Что ж... Тогда порадуюсь.

Они шли дальше по пещере, которая теперь разветвлялась, предлагая на выбор несколько одинаково черных, зевающих пастей. Грейф остановился, его волчьи глаза, приспособленные к полутьме, всматривались в непроглядный мрак впереди.

— Элрик, — его голос прозвучал твердо, нарушая затянувшееся молчание. — Ты так и не собрался рассказать, что за артефакт мы ищем? Конкретно.

Из амулета донесся едва уловимый вздох.

— Грейф, клянусь... ты все узнаешь. Всему свое время. Сейчас... я не могу. Не надо.

И в этом «не могу» прозвучала такая неподдельная, глубокая усталость, что Грейф даже моргнул. Не просьба, не приказ, а почти мольба.

— Ладно, черт тебя... — он провел рукой по морде. — Кхм. Ладно. Допустим. Но хотя бы как я пойму, что мы нашли этот грёбаный артефакт? — Терпение, и без того истощенное, треснуло, и в голосе брызнуло раздражение.

— О, поверь, — голос Элрика внезапно стал странно отрешенным, — ты увидишь и сразу поймешь.

Грейф фыркнул, но двинулся вперед, выбирая проход наугад. Он шел еще несколько минут, напряженно вслушиваясь в тишину, которая теперь была густой, как смола. И снова остановился. Не потому что уперся в стену. Просто инстинкт, древний и неумолимый, крикнул внутри него: *Хватит*.

— Да как я должен понять? — его рык, низкий и опасный, покатился по пещере, заставляя тени на стенах отпрянуть. — Тут всюду одна тьма... А.

Он замер. Его пальцы с такой силой сжали рукоять топора, что дерево затрещало. Впереди, в самой сердцевине черноты, где даже свет Элрика казался жалкой свечкой, вспыхнули два глаза. Не просто светящиеся точки. Они горели холодным, болезненным, лиловым сиянием.

— Полагаю, — голос Грейфа стал тише, но в нем зазвенела сталь, — артефакт у этой штуки?

Из амулета на его груди донесся шепот, полный невыразимой скорби и вины:

— Нет, Грейф... Он и есть тот «артефакт»...

— Нет, нет, нет, погоди! — Грейф резко качнул головой, отбрасывая со лба прядь белой шерсти. Его чёрные когти непроизвольно впились в ладони, оставляя на коже едва заметные вмятины. — Артефакт, кристалл, что угодно — это не может быть... живым!

Он отшатнулся, приняв низкую, готовую к прыжку стойку. Разум лихорадочно просеивал варианты. Взгляд, острый и цепкий, метнулся по фигуре, проступающей из сгустившейся тьмы. Оно было высоким, неестественно высоким — не зверь и не человек, хотя контуры... да, вполне гуманоидные. Слабины, как у двуногого? Шея? Нет, сначала стоит ударить ниже, по суставу, проверить реакцию... Бежать? Бессмысленно. Эта пещера была ловушкой с самого начала.

— Ты наконец-то пришшшёл... — прошипел леденящий душу голос. Он звучал не из одной точки, а отовсюду сразу — тихо, влажно, и каждое слово подхватывало и повторяло эхо, будто сами тени вторили ему, шепчась с каменных стен.

Грейф нахмурил брови, и морда его, обычно выражающая лишь усталую покорность, исказилась в немом вопросе. Оно ждало? Знало, что он придёт? Мысль казалась абсурдной, бредовой, от которой холодело внутри.

— Элрик, неужели это... — взвизгнул Лис, вцепившись всеми лапами в плечо Грейфа.

Но договорить он не успел.

Амулет на груди Грейфа сорвался с шеи, будто его оторвала невидимая рука. Его сердцевина, обычно мерцавшая тусклым, древним светом, вспыхнула ослепительным сиянием. Грейф зажмурился. Нет, стоп. Такое уже было... В памяти всплыл образ причудливого храма из другого мира, залитого тем же неземным светом. Неужели сейчас...

Да.

Из сияния, медленно и неумолимо, как восходящее солнце, возникла фигура. Высокая, стройная, собранная из тысяч идеально подогнанных пластин металла цвета старого серебра, соединённых невидимыми шарнирами. Его тело было доспехом из полированного мифрила и призрачной энергии, струящейся сквозь щели в пластинах.

Элрик сделал шаг вперёд, не по земле, а по самому воздуху, и поднял руку в сдержанном, почти ритуальном жесте.

И чёрное существо из тени, зеркально, повторило его движение.

— Я пришёл, — проговорил голос Элрика. Он звучал иначе — глубже, старше, без привычной язвительной нотки. — Извини. Я... должен был узнать о тебе раньше.

Затем он повернул свою светящуюся маску к Грейфу и прижавшемуся к нему Лису.

— Вы всё поймёте. Я всё объясню.

Грейф замер в полной растерянности. Всё его существо, отточенное годами выживания, кричало об опасности. Вот она, угроза, тёмная тварь! Он рвал подобных ранее, пусть и не таких... сильных. Но тварь не нападала. Она просто стояла, и её взгляд, казалось, был прикован только к Элрику.

Лис же затих, но не от страха. Его лисьи глаза, обычно блестящие озорством, стали серьёзными и проницательными. Он смотрел на Элрика, потом на тень, и в его позе читалось стремительное, почти болезненное осознание чего-то, до чего Грейф ещё не дошёл сам.

Секунды растягивались в тягучую, липкую вечность.

Движение. Элрик медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянул открытую ладонь к существу.

— Грейф, беги! — пронзительно, на грани истерики, взвизгнул Лис.

Воздух в пещере сгустился, зарядился до предела, будто перед ударом молнии. Грейф успел лишь инстинктивно развернуться, прикрывая Лиса своим телом, как дикая, немая ударная волна обрушилась на него. Она вырвала землю из-под лап, швырнула его, как щепку, и с размаху впечатала в холодную, неровную стену пещеры. Мир поплыл перед глазами. Он лишь сильнее прижал к груди дрожащий комочек шерсти и крыльев, пытаясь стать для него щитом практически неосознанно, пока сама плотность этого проклятого места пыталась раздавить его, вмуровать в скалу. Давление длилось недолго, но не для тех, кто был в центре событий.

А потом... Потом всё просто потемнело.

Грейф открыл глаза — и тут же зажмурился, хотя боли не было. Слишком ярко. Невыносимо солнечно. Он медленно разомкнул веки, давая зрению привыкнуть к ослепительному потоку. Он был уже не в шахте, не в сырой пещере, даже не в своей хижине с запахом дыма и сушеных трав. Это была комната, залитая полуденным светом. За окном буйствовало лето: пьянящий запах цветущей липы смешивался с щебетом птиц, и даже воздух казался густым, медовым.

Но самое странное было в нём самом. Он ощущал себя… бестелесным. Будто его настоящее тело — массивное, покрытое белой шерстью, с тяжелыми лапами и ноющей усталостью в костях — осталось где-то далеко, в подземном мраке. Сохранилось лишь сознание, плывущее призраком.

Стоп. А где они?

Мысль пронзила его, острая и тревожная. Где Лис с его вечной болтовней и шелестом крыльев? Где Элрик, чей спокойный голос чем-то вроде второй собственной мысли?

Комната материализовалась вокруг подробнее. Она была завалена не просто свитками — она утопала в них. Пергаменты лежали стопками на полу, свешивались со столов, испещренные сложными, витиеватыми знаками. Магия. Но не грубая сила шаманов или заклинания бродячих колдунов. Это была иная магия — изощренная, математичная..

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался, словно солнечный вихрь, рыжий юноша. Веснушки рассыпались по его лицу, как золотистая пыль. Он был озарен изнутри такой безудержной, заразительной радостью, что Грейф, наблюдающий со стороны, на миг почувствовал её отголосок. Юноша прошёл сквозь него — ледяное ощущение без прикосновения — таща в руках ещё охапку свитков. Его одежда была странной: лёгкие, струящиеся слои ткани нежно-голубого и песочного цветов, спускавшиеся до пят. Ничего общего с грубыми шкурами или простой холщовой рубахой Грейфа.

Юноша склонился над столом, и весь мир для него сжался до линий на пергаменте. Он водил пальцем по знакам, бормоча что-то себе под нос, и в его глазах горел огонь — огонь одержимости открытием, чистого, ненасытного любопытства.

Видение померкло, растворилось в свете.

И возникло новое.

Тот же мужчина, но теперь — в расцвете сил. Рыжеволосый, статный, с посохом из тёмного полированного дерева, увенчанным хрустальной сферой. Он стоял в высокой башне, где воздух дрожал от энергии, и чертил в пространстве сложные, светящиеся узоры. Лицо было сосредоточено, но в уголках губ играла та же восторженная улыбка. Он влюблён, понял Грейф. Влюблён в само знание, в процесс постижения.

Картина вновь переменилась. Резко, болезненно.

Тёмная комната. Запах лечебных трав, воска и… страха. На кровати, сжавшись в комок, сидел старик. Тот же, но изможденный временем. Седая борода, прозрачная кожа, проступившие вены на руках. Он с ужасом, с немым отчаянием смотрел на свои дрожащие пальцы.

«Время уходит, — прошептал он, и голос его был сухим шелестом опавших листьев. — Я сдерживаю его. Но плоть… плоть смертна. Я не успел. О, Боги, я не успел так много увидеть… узнать…»

Слова повисли в тяжёлом воздухе, наполненным горечью и сожалением.

Затем — последнее видение. Почти блёклое, выцветшее, как старая фреска.

Старик сидел на коленях в центре сложного, выведенного на каменном полу круга знаков. В его костлявых, бессильных руках был зажат амулет. Знакомый амулет. Медный, с потускневшей гравировкой. Тот самый, что теперь болтался на шее у Грейфа и носил имя Элрик. Только здесь он был молчащим куском металла.

Губы старика зашевелились. Он заговорил на языке, от которого заныла сама основа мироздания — звуки, которым не место в ушах смертных. А потом, перейдя на знакомое наречие, прошептал с последней толикой надежды и отчаяния:

— Я смогу… сохранить лучшее. Разум. Знание. Себя.

Он рухнул на пол с тихим, сухим стуком.

— Нет! — попытался крикнуть Грейф, броситься вперёд, но у него не было ни голоса, ни тела. Он был лишь беспомощным свидетелем.

Ритуал работал. Из открытого рта старика, из его глаз и ушей потянулась странная, переливающаяся дымка. Она медленно, нехотя, втягивалась в амулет, заставляя тот слабо светиться изнутри знакомым, тёплым, успокаивающим светом.

Элрик… — озарение ударило Грейфа с ясностью молнии. — Этот старик… это и есть ты.

Но что-то было не так. Ужасно не так.

Часть дымки — более густая, тёмная, будто сгусток отчаяния и страха, который старик не смог или не успел отсечь — не впиталась в металл. Она, словно ядовитый туман, поползла по полу. Она обвила, затекла в щели, впиталась в груду странных, покрытых паутиной механических обломков, валявшихся в углу комнаты. Медные шестерёнки, пружины, осколки хрусталя — всё это на миг вспыхнуло тусклым, болезненным багровым светом, а затем поглотило тьму.

И тогда беспросветная темнота вновь накрыла Грейфа с головой, холодная и беззвучная. Но теперь в ней уже не было неведения. Было понимание. И тяжёлое, леденящее предчувствие.

Конец

Сознание вернулось не само — его вытолкнуло на поверхность тупое, настойчивое тыкание в висок. Не удар, а скорее похлопывание подушечкой лапы, упрямое и тревожное.

— Грейф? Грееейф! Эй, шерстяной комок, отзовись! — Голос, обычно полный озорных нот, сейчас звучал приглушенно, почти шепотом, но от этого не менее настойчиво.

Грейф застонал, и этот звук, низкий и хриплый, разорвал гнетущую тишину пещеры. Каждое движение отзывалось глухой болью — будто кости кто-то собрал в мешок и хорошенько встряхнул. Он с трудом оторвал спину от холодного камня, сел, чувствуя, как под старой рубахой прилипает к шерсти запекшаяся кровь. Новые ссадины, неглубокие, но многочисленные — видимо, памятные автографы камней, что кружили в безумной пляске магического шторма. Белая шерсть на его морде была в пыли и пепле.

Пространство вокруг освещалось лишь бледными, наверняка лисьего происхождения, искорками, плясавшими в воздухе, как светлячки на последнем издыхании. Они отбрасывали дрожащие тени на стены. И тогда Грейф осознал, что давит на уши. Тишина. Он слышал скрежет собственных когтей по камню, когда оперся ладонью, слышал частое дыхание Лиса, видел, как движется его пасть. Но пропал шёпот теней. Исчез не просто звук — исчезло само их леденящее присутствие.

— Элрик, он... — голос Грейфа сорвался на хриплый выдох. Он повернул морду к Лису, и в его золотистых, усталых глазах замер немой вопрос.

Лис, обычно вертлявый, сидел неподвижно, все шесть крыльев прижаты к спине. Он лишь медленно, с какой-то невиданной серьезностью, покачал головой. Без шуток, без едких замечаний.

— Я видел то же, что и ты, — произнес он тихо, почти благоговейно. Его лапа, осторожная, нежная, толкнула к когтям Грейфа знакомый металлический диск. — Элрик... Он... Ушёл. Забрав с собой всю эту тьму.

Грейф медленно, будто боясь раздавить, сомкнул черные когти вокруг амулета. Кожа под шерстью ладоней ощутила холод гладкого металла. Не тот привычный, словно заряженный холодок, что всегда исходил от Элрика, а пустой, бездушный, как у простой монеты. Мысли текли густо и медленно, как смола, но осознание пробивалось сквозь них неумолимо, ясное и тяжелое. Элрик был человеком. Не духом, не артефактом — человеком из плоти и крови, который добровольно заточил себя в эту металлическую темницу. Но, видимо, не до конца. Какая-то паршивая часть его души осталась снаружи. И именно эта часть, этот осколок проклятия, каким-то чудом или несчастьем добрался сюда, до Черных гор, черт знает сколько поколений назад.

— Значит, мой клан... — Грейф начал и замолчал, сглотнув ком в горле. Его взгляд, полный немого ужаса, метнулся вглубь пещеры, в ту сторону, откуда ещё недавно лилась ненависть и шепот. — Они бились с Элриком? С... его тенью?

Лис, не отрываясь, смотрел на амулет в лапе Грейфа и кивнул. Один-единственный кивок.

— Он никогда не говорил, — прошептал Грейф, и в его голосе прозвучала не только горечь, но и странное понимание. — Ни слова о том, что был человеком. Значит, все эти голоса... Вся эта тьма... Это был он.

С глухим стоном Грейф поднялся на ноги, сунув амулет за пояс. Он двинулся к выходу, ориентируясь не на жалкие искорки магии, а на слабый, едва уловимый поток свежего воздуха и знакомые запахи камня и влаги, что вели наружу. Тишину теперь нарушал лишь мягкий, похожий на вздох шорох — его лапы ступали по грудам пепла, поднимая в воздух серые, призрачные дымки. Все, что осталось от теней. Лис, не говоря ни слова, вспорхнул и устроился на своем «законном» месте — на мощном плече Грейфа.

— Это всё… Слишком просто, — голос Грейфа, низкий и хриплый, разорвал ночную тишину, прозвучав чуждо даже для его собственных ушей. Он стоял на краю каменной пасти пещеры, и холодный ветер трепал белую шерсть на его морде, забиваясь в складки поношенной рубахи. — Неправильно просто. Все эти тени… их больше… нет?

Вопрос повис в ледяном воздухе, не найдя ответа даже в эхе. Он вышел наконец наружу. Луна, холодная и отстраненная, висела в небе, абсолютно безразличная к событиям здесь, среди холода. Уже ночь, глубокая. Сколько они провели в пещерах? Ее свет лился на долину, превращая снег в серое, пепельное полотно, усеянное чернильными кляксами — последними следами исчезнувшей скверны. Те места, что совсем недавно дышали ненавистью и заставляли шерсть на загривке вставать дыбом, теперь были просто… пусты. Пустота не нагоняла тревоги, но и не приносила чувства торжества. Только тяжелую, свинцовую недоумение, оседающую на дно души.

Когда? — пронеслось в голове Грейфа. Когда именно Элрик все понял? Когда он принял решение вернуться сюда, в эту каменную гробницу своей же собственной погибшей души? Почему на все расспросы о прошлом он отвечал лишь историями о том, как был амулетом? Ни слова о солнечном свете на коже. Ни намека на вкус хлеба или тепло человеческого прикосновения.

Грейф разжал ладонь, в которой до боли в суставах сжимал металлический диск. Лунный свет скользнул по гладкой, теперь безмолвной поверхности. Он просто лежал там — холодный, бездушный кусок металла. Не артефакт. Не друг. Просто… вещь. С глухим стоном, больше похожим на выдох, Грейф повернулся и медленно волоча лапы пошел прочь от пещеры, ощущая под ступнями лишь хруст пепла и снега.

На его плече Лис хранил молчание. Не просто тишину — а целую вселенную невысказанного. То ли скорбное, то ли задумчивое, оно было таким плотным, что его почти можно было потрогать. Его шесть крыльев были беспомощно сложены, а обычно живой, блестящий взгляд был устремлен куда-то внутрь себя.

— Он мог бы… — начал Грейф, и его голос сорвался, став тише, уязвимее. — Хотя бы предупредить…

Лис, не меняя позы, ткнулся холодным влажным носом в висок Грейфа, в самую чувствительную точку у основания уха — жест одновременно утешительный и отрезвляющий.

— Он не мог, — произнес Лис, и в его голосе не было привычного озорства, только усталая мудрость. — Не хотел превращать свой последний путь в долгие проводы. В траур при жизни. Ты же… знаешь Элрика. Он всегда предпочитал плохой анекдот хорошей элегии.

— Нет, Лис. — Грейф остановился, и его могучие плечи напряглись. Черные когти впились в собственные ладони, оставляя на грубой коже едва заметные белые полосы. — Видимо, я его не знал. Вообще. Именно из-за него пало столько наших! Из-за этого проклятого осколка его души мы застряли в этих горах! Из-за его древней ошибки, жажды бессмертия, мой клан поколениями хоронил здесь лучших! Мой отец пал на этом камне. Мой дед истек кровью в той расщелине. И моя судьба… — он сглотнул ком, — моя судьба была высечена из того же камня. А он… он никогда не говорил. Ни слова правды!

— Грейф! — голос Лиса прозвучал резко, но не со злостью, а с отчаянной попыткой достучаться. — Он, возможно, и сам не знал до конца! Пока не почувствовал ту тьму здесь, на месте. Не узнал свое же эхо. Да, он совершил ошибку! Но сколько веков назад? Тот маг Элрик и наш ворчливый, занудный старик в амулете — это разные существа! Первый создал проблему. Второй… — Лис замолчал, подбирая слова, — второй решился её исправить. Ценой себя.

Грейф замер. Вся ярость, вся обида разбилась о последние слова. Из его сжатой груди вырвался не рык, а сдавленный, горловой звук, похожий на стон раненого зверя.

— Он даже… не попрощался, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до ушей Лиса.

— Он поделился с тобой памятью, Грейф. Всей своей правдой, какой она была. Разве это не самое настоящее прощание?

Грейф долго смотрел в темноту перед собой, потом медленно, почти ритуально, поднял безмолвный амулет. Цепь мягко звякнула. Он накинул ее на шею, и холодный металл упал на грудь, на привычное место. Амулет снова на своём месте, но уже никогда не заговорит.

Он не повернул к своей одинокой хижине на отшибе. Вместо этого его мощные лапы, оставляющие глубокие следы в сером снегу, уверенно повели его вниз, по тропе, ведущей к огням деревни. К клану. Теперь ему предстояло объяснить им, что вековая война окончена. Что Тени, которых они стерегли поколение за поколением, исчезли. Что их долг, ковавший их судьбы как цепи, наконец исполнен. А что делать дальше, когда нет ни врага, ни приказа — этой инструкции Элрик ему не оставил.

Эпилог

Слова, как оказалось, были бессильны перед подвигом, который не укладывался в привычные рамки. Как описать жертву, которая не была броском на амбразуру, а тихим растворением в вечности? Как рассказать о друге, который оказался и причиной векового проклятия, и его искупителем? Грейф пытался — его низкий голос, привыкший командовать в бою, спотыкался о невыразимое. Он говорил о пещере, о тишине, о пустоте, которая пришла на смену тьме. Но в глазах сородичей он читал непонимание, а затем — рождающийся миф. Они видели результат: чистые горы, исчезнувшую угрозу. Они видели его, вернувшегося с молчаливым амулетом на груди. И этого было достаточно.

Его, не желавшего ни славы, ни почестей, волной всеобщего ликования вознесли на щит. Грейф-Молчаливый, Грейф-Освободитель. Звание героя легло на его мощные плечи тяжелее любой кольчуги. Со временем возраст брал своё, а житейская мудрость, выкованная в тигле потери и странного умиротворения, сделала его старейшиной. Он селил споры, учил молодых не только сражаться, но и видеть лес, слушать ветер. А рядом, вечный, как сама совесть, был Лис. Его искрометная насмешливость, его внезапные глубокомысленные замечания и привычка воровать самые спелые ягоды из миски старейшины не давали душе Грейфа очерстветь, бережно поддерживая в ней тлеющий уголек жизни.

Прошли десятилетия. Однажды у подножия скалы, что стражем стояла у входа в долину, зазвенели резцы и застучали молоты. Из живого камня, крупица за крупицей, рождался памятник. Не бог, а узнаваемый, земной Грейф — чуть сгорбленный, с тяжелым взглядом, устремленным в сторону Чёрных Гор. На его плече, запечатленный в вечном камне, сидел Лис, и мастеру удалось уловить в его позе и бдительность стража, и лукавство спутника. Надпись гласила просто: «Тем, кто снял Долг». Для нового поколения, не нюхавшего пороха страха, это уже была легенда, красивая и немного туманная.

А потом пришли века. Они, как воды великой реки, медленно, но неумолимо сгладили очертания прошлого. Долина, некогда глухое местечко, лежавшая на перекрестке очищенных торговых путей, начала притягивать людей. Сперва купцов, потом ремесленников, затем семьи. Деревня разрослась, превратившись в шумный городок Волховаль, где лязг кузнечного молота соседствовал с шепотом заклинаний, а в таверне за одним столом могли сидеть человек в дорожном плаще, местный оборотень и карлик с развевающейся бородой.

На главной площади, вымощенной гладким камнем, возвышался тот самый памятник. Дети лазали по его постаменту, влюбленные назначали под ним встречи, торговцы раскладывали рядом свои товары. Каменный Грейф всё так же смотрел вдаль, но взгляд его теперь был обращен не столько к далеким, поросшим лесом горам, сколько вглубь ушедших времён. Прохожие, спеша по своим делам, бросали на статую рассеянные взгляды. «Красиво», — думали одни. «В честь какого-то старого договора с духами гор», — уверенно говорили другие. Истинная история растворилась в времени, превратившись в смутное предание, в шепот камня.

Но иногда, в особо тихие вечера, когда багряное солнце тонуло за вершинами, а длинные тени ложились на площадь, старый камень будто оживал. И казалось, что это не игра света, а легкая, едва уловимая улыбка трогает каменную пасть великана, а на плече у него мерцает отблеск, похожий на шевеление шести призрачных крыльев. Память стиралась, но эхо подвига, тихого и всеобъемлющего, навсегда вплелось в самую суть этого места, в камни его улиц и в свободный ветер, гуляющий между гор, которые больше никому не несли угрозы.