Человек, который проглотил звезду

Глава 1

— Сона не будет выступать! Иржек! Иржек! Ты меня слышишь?!

— А? — рассеянно отозвался Иржек, певец и сочинитель. Тоскливые мысли терзали его, и их неумолчный гул заглушал шум снаружи.

Второй день ярмарки подходил к концу, веселье бушевало вокруг Иржека; зазывалы кричали у балаганов и входа в зверинец, откуда доносились рычание, тявканье и совсем ни на что не похожие звуки; торговцы расхваливали свои товары севшими к вечеру голосами; гомонила ребятня и перекрывали все зычные вопли тетки Анны: "Яблоки! Яблоки печеные! Я-я-я-я-яблоки!" Только фонтан, на бортике которого примостился Иржек, журчал все так же мерно и спокойно, отказываясь поддаваться всеобщему безумию. Хотел бы Иржек уподобиться фонтану, но спокойствия в нем не было ни на грош. Уныние отравляло все вокруг, и сам он представлялся себе чем-то вроде грязного пятна на лоскутном одеяле общего разгула.

— Сона не будет выступать, — кое-как заставил он себя включиться в разговор. Матти, давний приятель и соперник дергал его за рукав, и глаза его горели. Было ясно: если не выслушать — не отстанет. — Почему?

Матти наклонился чуть ближе, обдав Иржека запахом вина с пряностями и чего-то еще, сладкого и трудноопределимого. Запахом чужого праздника.

— К ней явился Черный Пират!

— Кто?.. — тут Иржек смог, наконец, вырваться из плена своих невеселых дум. Матти так и искрился от возбуждения и с трудом мог усидеть на месте — то хватал Иржека за рукав, то теребил ремень собственной лютни, переступал на месте и едва не подпрыгивал. Новости распирали его изнутри, как туго набитый мяч.

"Черный Пират, — подумал Иржек с неожиданно проснувшимся интересом. — А может, на звездном корабле должен ходить как раз пират? А если…"

Но слабое любопытство погасло, толком не разгоревшись. Не должен был звездный корабль носить никаких пиратов, а вот каким ему стоило стать — Иржек не понимал, вот в чем главная-то беда…

— Ты что же, не слышал о нем? — В голосе Матти недоверие мешалось с надеждой: если приятель на самом деле ничего не знал, Матти мог стать первым, кто его просветит. Иржек кивнул.

— Никто не знает, когда появился на свет Черный Пират и откуда пришел, — начал Матти загадочным голосом. — Одни говорят, что это сам дьявол принимает облик человека в черном и является людям. Другие рассказывают, что Пират на самом деле был моряком и в своих плаваниях раздобыл неисчислимые сокровища, которые дали бы ему жить безбедно до конца дней. Но, окруженный роскошью, лишенный цели, он пресытился удовольствиями и впал в тоску и скуку. И тогда в один прекрасный день в ворота его дома постучался странник в плаще, хромой на левую ногу и кривой на левый глаз…

— То есть черт, — уточнил Иржек.

— Да, — согласился Матти. — Без дьявола вся эта история не обошлась. Порожденный пеклом сам или наделенный дьявольской силой, Черный Пират стал являться людям. Но не всем. Поэты, художники, певцы, актеры, скульпторы — вот кто стал его целью. И не все, а те, кому в жизни приходилось трудно. Кто жил в бедности, или болел, или страдал от несчастной любви — вот в чьи двери он заходил.

— Значит, каждый первый.

— Скажешь тоже! Он искал талантливых…

— И уговаривал продать ему бессмертную душу. Матти, эта история стара как мир. И без того болтают, что все творцы водятся с дьяволом. Особенно скрипачам достается. Не знаешь, почему?

— Ты будешь слушать или станешь капать ядом на каждое слово?! — рассердился Матти. — Никакую не душу просит Пират в обмен на помощь, а песню. Или стихи, или картину, или роль… Отдай — и твои беды прекратятся.

— То есть, если спеть ему понравившуюся песню…

— Не-е-ет, — хищно протянул Матти, и пальцы его пробежали по струнам лютни, которая уже каким-то чудом успела остаться без чехла. Струны низко и угрожающе загудели. — Не спой, а отдай. Навсегда. Отдашь — никогда ее спеть больше не сможешь. Пальцы собьются. Голос сядет. Слова из головы вылетят, только что были — и нет их. У художников то же самое, захочешь повторить картину — дрожь в руках нападет, муха в глаз влетит, лихорадка свалит. Актерам лучше и вовсе на сцену не выходить — все наперекосяк пойдет. Потому что Пират свое забирает.

— И на кой ему все это?

— Никто не знает. Кто-то говорит, что дьявол все еще помнит дни у господнего престола и тянется к прекрасному, только что к нему в лапы ни попадет, все только перекручивается на дьявольский, извращенный лад. А что, какая баллада бы была? А? Может, попробовать? До завтра вряд ли успею, конечно… Но на будущий год! — Матти снова пробежался пальцами по струнам, лютня отозвалась нежным переливом, потом как будто подумала и грозно зарокотала.

— Баллада — отличная, — согласился Иржек. — Там твоему Пирату самое место. В балладе. В мире живых ему делать нечего.

— Нечего?! А Сона?

— Так что там с ней?

Сона Три Листка не только родилась талантливой, а еще и трудилась, как пчела — бешеная, мешающая мед с ядом пчела, которой все равно, что обирать: клевер или дикую колючку. Ее песни распевал весь город, да и за его пределы они разносились далеко, в то время как она сама никуда не выезжала, не желая оставлять в одиночестве больную мать. И если важным господам Сона продавала изящные, как монастырские кружева, сочинения, то люд попроще любил ее совсем за другие песни. Высокая, костистая, с длинными ногами и по-мужски крупными руками, позволявшими ей без труда брать сложные лады, Сона появлялась в трактирах, расчехляла лютню и для начала требовала себе пинтовую кружку пива. Чем меньше оставалось в кружке, тем веселее и забористее становились баллады. Гильдейский знак она носила приколотым к охотничьей шапочке, оставшейся в наследство от давно покойного отца. Последнего своего кавалера, уличенного в шашнях с дочерью пекаря, Сона отлупила черенком от метлы, декламируя при этом стихи собственного сочинения о блудливом кобеле. Она меньше всего походила на героиню романтической баллады в духе Матти.

— Так я же тебе толкую! — горячо выдохнул сам Матти. — Пират приходил к ней! И забрал балладу о Белом Городе, которую она готовила к состязаниям. Я ее слышал… краем уха. И знаешь, Иржек, выйди с ней Сона к судьям, ты бы, скорее всего, продул.

Он помолчал, потеребил подбородок, поросший светлой щетиной, и мужественно признал:

— Да и я тоже… быть может. А она отдала.

— Что же у ней случилось? — спросил Иржек. — Если отдала.

— Случилось? А… я не знаю, — растерялся Матти. — Знаю только, что отдала. Значит, надо было.

— Или все проще. Поняла, что не настолько ее песня хороша, чтобы с ней выходить на состязание. И придумала эту встречу с Черным Пиратом, с балладой на обмен, а ты и уши развесил. У нее всегда была хорошая фантазия…

— Это Сона-то застеснялась соревноваться? И это у нее-то баллада нехороша? — Матти приподнял бровь, глядя на Иржека как на безумца. — Ты себя слышишь?

— А для этого нет нужды, чтобы баллада была плоха, — тихо сказал Иржек, отвернувшись. — Достаточно самому певцу в это поверить…

— Погоди-ка, друг любезный. Ты сейчас точно о Соне или о ком другом, поближе?

Иржек промолчал, невидящими глазами глядя в пеструю толпу. Порыв ветра бросил горсть брызг от фонтана ему на шею, кожу закололо холодными иголочками.

Трудно признать, что ты бездарность. Вслух — трудно, внутри себя — тоже трудно, хотя суровый голос в твоей голове уже произнес приговор: таланта нет! — а ты все дергаешься, пытаешься оспорить: ваша честь, позвольте, подождите, отмените, вот же они, идеи мои, неплохие же идеи… Ах, воплощение? Да, может, и подкачало, но ведь не так уж и дурно, если посмотреть, особенно в сравнении с… Ваша честь! Ваша честь, подождите!..

Поздно. Приговор остается в силе. И бьется в голове похоронный колокол: бездарен, бездарен, бездарен. И тут какого угодно виновника твоих бед придумаешь, любого чертова сподвижника, лишь бы не признавать очевидного: сама твоя природа виновата, а больше никто.

Сона могла засомневаться в себе, зато Иржек твердо знал: никогда ему не сотворить ничего достойного. Ах, жалко, как жалко было идеи о звездном корабле, но что поделать, если не по силам, не по плечу. Не по жалким его способностям…

— Я тоже не буду выступать, — сказал он, и Матти выпучил глаза.

— С ума сошел?

— Да нет… в ум вошел. Ну, считай, что меня тоже твой Пират навестил.

— Тьфу на тебя, накликаешь еще! Нет, что же ты, рехнулся? Завтра выступать, а ты мне тут комедию ломаешь.

— Не с чем мне выступать, Матти, — признался, наконец, Иржек, и от признания на душе стало чуть легче. — Все чушь, ерунда, сотрясение воздуха. Тебе удачи завтра.

— Да иди ты. — Приятель взял его за плечи и встряхнул легонько. -- Ты всерьез, что ли? А мне там с этими… с фиглярами соревноваться? Сам меня на победу обрекаешь?

— Не такими и фиглярами, — Иржек невольно улыбнулся. — Хоть и без нас с Соной, а конкурентов тебе хватит.

— Что-то ты раскис, — досадливо сказал Матти и отпустил его плечи. — Полна голова дури, а должна быть полна поэзии! Шел бы ты, друг… развеяться. Попляши, девчонку подцепи, да хоть выпей. Вот, пить начинать можешь прямо сейчас.

Он снял с пояса объемистую флягу, сыто булькнувшую от тряски, и сунул в руки Иржека. Тот чуть ее не выронил, но кое-как удержал вялыми пальцами.

— Что-то ты и правда не в себе, — заметил Матти. — Из рук все валится. Иди-иди, пока от сырости последние мозги не развезло. Пошел, жеребец, фаворит скачек!

Слова он сопроводил мощным хлопком между лопаток, так что Иржек соскользнул с борта фонтана. "Почему и не уйти, — подумал он. — Какая уже разница". Да и спорить не хотелось. Матти был натурой цельной, как пушечное ядро, и жизнерадостной, и если уж он вбил себе в голову расшевелить приятеля, проще было начать шевелиться, чем объяснять, почему не хочется. Пришлось покорно брести через площадь. Жонглеры кидали в небо горящие булавы и разноцветные кольца; представление вышло красочное, и толпа собралась немалая. Иржек продвигался сквозь нее медленно, как через воду, прижав локтем ремень лютни, чтобы не цеплять людей. Пахло чесноком, дешевым пойлом, потом, давлеными фруктами. Толпа вздыхала, взрыкивала, ахала, вскрикивала. "Как доступная девка", — подумал Иржек и тут же поморщился: вот же пошлость. Да, приятель, можешь, не волноваться, к тебе Черный Пират не придет.

Он открутил крышечку у фляги и задумчиво понюхал: из горлышка тянуло пряностями и вином. Наверное, пить это требовалось горячим, но все давно остыло…

Принюхиваясь, он не заметил валяющейся на брусчатке яблочной кожуры, поскользнулся, взмахнул руками и только чудом не окатил из проклятой фляги девушку в голубом платье.

Хотя нет, не чудом.

Заклинанием.

Она красивая! — первая мысль, бессмысленная и мечущаяся, как муха, ненадолго заполонила голову Иржека. Что поделать, если при виде бледного лица с темными звездами глаз, тяжелого узла черных волос, и длинной шеи с маленькой родинкой слева, и тонкого запястья в голубой манжете широкого рукава в его душе на миг снова воскрес поэт.

"А звезды глаз — оборот затасканный донельзя", — вторая мысль оказалась не умнее первой. Зато третья проявила себя куда как разумно: "Она сейчас меня размажет".

Потому что к воротнику платья цвета летних сумерек ("это сравнение только ленивый не использовал") был приколот маленький гильдейский знак — огонь в стеклянной сфере, и капли вина вместо того, чтобы пролиться на лиф и остаться там подобием кровавого пятна ("нет, ты серьезно?"), забыли про законы природы и кружили в воздухе возле изящных пальцев, словно стайка мошкары ("а вот это уже приличнее").

Вряд ли Матти, отправляя приятеля развеяться, имел в виду, что развеяться ему стоит по ветру от рук гильдейского мага.

— Простите, миледи, — поспешно сказал Иржек. Попытался поклониться, но уткнулся лютней в бок какой-то горожанки, которая не глядя отпихнула его в сторону. — Я не хотел вас оскорбить.

"И вышла к нему дева прекрасная и грозная, — всплыл в памяти отрывок старой легенды, — и по ее велению обернулся он зверем лесным, диким, и три дня нес ее на спине к великому морю…"

— Будьте осторожнее, — равнодушно сказала дева прекрасная, — не стоит в толпе бродить с раскупоренной флягой.

Повинуясь ее небрежному жесту, капли вина собрались в струйку, которая по-змеиному изогнулась и быстро просочилась обратно в узкое горлышко.

— Благодарю и еще раз простите, — начал Иржек, но магичка уже отвернулась от него обратно к жонглерам — кольца и булавы ее интересовали куда больше, чем чужие расшаркивания. Иржек закусил губу, завинтил колпачок фляги и побрел сквозь толпу дальше. "А я, может, тоже… а я, может не хуже…" — косноязычная обида влилась в дружный хор прочих чувств, сегодняшних спутников поэта: бессилия, разочарования, тоски и скуки.

Он выбрался, наконец, из толпы и нырнул в сумрачное переплетение узких улиц, старательно не оглядываясь на оставленное позади зрелище. Но еще гудело позади пестрое сборище и щекотали ноздри запахи чужого праздника. Иржек прибавил шаг. Здесь, между каменных стен уже повисла темнота, редко отгоняемая светом из окон - большинство жителей окрестных домов гуляли сейчас на площади. Иржек поднял голову - да, в небе уже переливались первые звезды, хотя их было маловато, чтобы собраться в созвездия - так, отдельные светлые точки на темно-синем. Он снова открыл флягу, отсалютовал небу и сделал большой глоток. Поморщился - с пряностями явно переборщили, чтобы скрыть кислый вкус вина. Впрочем, не в положении Иржека привередничать. Чем зарабатывать на хлеб и вино бывшему поэту? Пойти переписчиком? В лавку, в контору, в мастерскую?.. Сиди, выводи на листках чужие слова, раз уж своих не осталось.

— Что поделать, — сказал он вслух, — не можешь писать про звездные корабли — пиши про расход свечей и про заказ штуки атласа к зимним праздникам… Почтенное, достойное дело.

Позади загремело. Иржек вздрогнул, обернулся: над крышами расцветали огненные цветы, раскрывались пушистые шары, изгибались диковинные змеи — и осыпались сверкающими брызгами. С запозданием он вспомнил, что алхимики обещали за счет казны повеселить народ запуском фейерверков и шутих.

Что-то маленькое и светлое свалилось сверху в его флягу, внутри булькнуло. Иржек удивился: это что же, так далеко долетает алхимиково творение? — но тут же обеспокоился по более важной причине: а пить-то это можно теперь? Хоть и не элитное вино, а все же жалко! Не отравиться бы… Иржек поднес флягу к носу. По-прежнему пахло пряностями, но из-под их густого запаха пробивался какой-то тонкий аромат, нежный, как у первоцвета среди талых снегов или у чистых девичьих волос… "Если отравлюсь — так туда и дорога", — подумал Иржек и сделал глоток.

Вкус тоже изменился. Пропало кислое вино. Вместо него во фляге оказались яблоки в меду, и речная вода, и свежий хлеб, и ягода, сорванная с куста на ходу, и что-то еще, не имеющее имени, но обладающее вкусом и свежим, и ярким. Все вместе, казалось бы, должно было, смешавшись, превратиться в жуткую бурду, но почему-то не превратилось, а ласкало язык и небо. "Ай да алхимики!" — с восторгом подумал Иржек и в несколько глотков осушил флягу до конца.

Вкус почти оглушил его, и царапнуло острым горло — хотя что острого могло попасться в вине? — и Иржеку вдруг захотелось плакать не то от непереносимого счастья, не то от тоски, но не той, серой и давящей спутницы своей, а от светлой, пронзительной, которая посещает, когда смотришь на скошенные поля или улетающих в теплые края птиц. Он зажмурился, а потом, скупым жестом утерев глаза, поднял голову — и остолбенел, глядя вверх.

По успевшему потемнеть еще сильнее небу шел корабль. Борта его горели холодным белым огнем, искры бегали по снастям, вспыхивали и гасли в развернутых парусах, которые раздувал ветер нездешних пространств. Сквозь обшивку просвечивала ночная синева, и даже редкие облачка, но Иржек видел каждую мачту, каждую доску ясно, как собственные руки. Корабль надвигался на него, и глядела ему в лицо величественная носовая фигура — дева грозная и прекрасная с глазами-звездами, и никакой пошлости не было в этом сравнении, а только неприкрытая правда, пугающая в своей очевидности.

Иржек ущипнул себя за руку, но видение не пропало. Ясный суровый взгляд пронзал его насквозь, и внезапно он понял: этот корабль всегда существовал, просто раньше Иржек не мог его видеть, а только смутно ощущал его близость, как полуслепой старик смотрит через кисейную занавеску на соседку, идущую по улице — ничего толком и не разглядишь, но по смазанному движению понимаешь, что она рядом, со всем живым дыханием, теплом, силой молодости. А теперь корабль открылся своему свидетелю целиком, во всех подробностях. Когда Иржек думал о нем раньше, то не мог найти ответов: куда идет это небесное судно и зачем? — но его видение не требовало объяснения, а лишь описания. И тут же мелодия заиграла в его голове, еще робкая и неуверенная, но уже обретшая очертания — та самая, с которой он носился третью неделю, но никак не мог превратить в песню, и так и отчаялся. Слово стало цепляться за слово, и пусть текст напоминал не то рыболовную сеть, не то нищенское рубище с множеством прорех, но поэта уже посетило знание, которое было так же твердо, как сама истина о корабле: баллада получится.

У него не было при себе ни чернил, ни бумаги. Кляня себя за непредусмотрительность, Иржек сорвался с места и помчался по улице в сторону дома, где снимал комнату. Бежать было порядочно, а он еще то и дело задирал голову, рискуя поскользнуться и сломать ногу: не пропал ли звездный корабль? Но тот никуда не девался, он просто скользил по воздуху, и уже не видны были глаза девы на носу, а над головой Иржека медленно проплывало искрящееся днище, словно брюхо сказочной белой рыбы-кита. Иржек осознал, что даже если корабль уйдет своим курсом и скроется из глаз навсегда, память о нем будет жить. И только от него зависело, станет эта память принадлежать ему одному или нет.

Двери дома оказались заперты — хозяйка, фрау Инге, была не из тех, кто гуляет допоздна даже в праздники. Иржек постучал в дверь раз, другой, едва не затопал ногами от нетерпения, когда скрежетнул замок, и на пороге выросла сама фрау, величественная, как генерал, в белоснежном чепце и с недовольно поджатыми губами.

Обычно Иржек побаивался фрау Инге. Хотя он жил у нее не из милости, а честно платил за комнатку в мансарде, фрау всем своим видом и обращением давала понять, что предпочла бы в постояльцы кого-то приличного, а вольного певца терпит, потому что толпы приличных кандидатов еще не осаждали ее порога с мольбами приютить. Иржек в ее присутствии невольно вытягивался и сжимался, словно суровая оценка фрау Инге сплющивала его с боков. Он пытался разговаривать с хозяйкой как можно меньше и как можно вежливее, а после разговоров каждый раз с досадой понимал, что звучал как заискивающий недотепа.

Но сейчас ему некогда было заискивать. Иржек пролетел мимо фрау Инге, не слушая ее возмущенных слов, взбежал по лестнице пошире — на второй этаж, потом по узкой лесенке, которая пропела под его ногами скрипучую песенку рассохшихся ступеней, и оказался в своей мансарде, где потолок у стены справа опускался так низко, что там нельзя было выпрямиться в полный рост, а в левую стену были вбиты гвоздики, на которых постоялец развешивал свои пожитки: одежду, лютню, сумку с книгами. Здесь пахло свечным воском, сыром и непременной геранью — фрау Инге считала, что в любой комнате должны быть цветы. Герань стояла у маленького чердачного окошка, выходящего на север, поэтому в комнате даже в ясные дни стоял полумрак. Сейчас в узкий переплет лился прохладный лунный свет. Иржек подскочил к окну, выглянул наружу: бортовой фонарь небесного корабля со звездой, заключенной в хрустальное стекло, подмигнул ему с высоты. Иржек бросился за стол, выдернул из стопки чистый лист и принялся писать.

Он потерял чувство времени. Покрывал лист за листом строчками и кляксами, вычеркивал, поправлял, писал дальше, отбрасывал бумагу и хватался за лютню, перебирал струны, прилаживая слова к мелодии, потом откладывал инструмент и снова брался за перо. История корабля, который прокладывает свой путь среди небесных волн и звездных отмелей от одного сверкающего мира к другому и нигде не задерживается подолгу, история вечного поиска и вечного движения рождалась на бумаге, в воздухе, в голове Иржека; баллада заполняла комнату, словно облако, пропитывала замазанные серой штукатуркой стены. Поэта лихорадило. Мыслями он парил высоко, в то время как неуклюжее тело бродило кругами по комнате, грызло перо, сталкивалось с мебелью, а то бросалось с размаху на стул и снова начинало строчить. Порой ему казалось, что от его собственных рук в лунном свете исходит серебряное сияние, но это уже точно был бред... Кто-то стучал в дверь — Иржек не слышал. Наконец, он поставил последнюю точку и рухнул на постель, не раздевшись и не отмывшись от чернил.

Глава 2

Утро застало его распростертым на кровати, помятого, как тряпка для перьев, но мысли, тем не менее, оставались ясными. Иржек огляделся: вся комната была завалена скомканной и порванной бумагой, на полу возле окна валялся расколовшийся горшок с геранью — и когда он только успел его повалить? — на столе высилась пухлая стопка листов, а лютня громоздилась на стуле с таким важным видом, как будто это она была хозяйкой комнаты, а то и всего дома, вместо фрау Инге. Иржек сел, потер затылок и осторожно коснулся в памяти видений прошедшей ночи, опасаясь обнаружить гулкую пустоту. Но нет, стоило обратиться внутренним взором к написанной балладе, и тут же перед ним воскресли ровные строчки и заиграла в голове мелодия. Горячечный хаос упорядочился, только что-то покалывало под ребрами, щекотало, словно под рубаху завалился репей, пришлось даже заглянуть за ворот — нет, никаких репьев. Иржек потер небритый подбородок, перебрался за стол, переложив лютню на колени, и перечитал ночной черновик. Теперь он смотрел на него без лихорадочной спешки и мог спокойно исправлять неточности и неправильности, не замеченные в пылу вдохновения. Странное дело: раньше Иржек терпеть не мог исправлять собственные строки. Он то впадал в самоуничижение, то отказывался заменять хотя бы слово. Сейчас же он работал спокойно и сосредоточенно, как ювелир, ограняющий алмаз. Он без колебаний выбрасывал лишние строки и даже вычеркнул целый куплет, он выверял ритм и нашел парочку неблазгозвучий, которые немедленно устранил. За работой он так увлекся, что снова не услышал вежливого стука в дверь и очнулся лишь от трубного гласа: "Мастер Иржек, извольте отворить!"

За дверью обнаружилась фрау Инге, как всегда грозная и величественная. Белизна фартука и чепца ослепляли, подбородок был воинственно задран, голубые глаза метали молнии.

— Мастер Иржек, я не имею привычки лезть в дела своих постояльцев, но любой приличный человек, если он появляется в поздний час… господи боже, что у вас тут творится?!

Иржек обернулся, осмотрелся, как будто не узнавая собственной мансарды.

— Какое варварство! — фрау Инге взялась за грудь. - Какое разорение! Ни один человек в этом доме, никогда…

Иржек отступил на шаг, привычно втягивая голову в плечи, но, стоило ему съежиться, как снова что-то резко кольнуло под ребрами, да так больно, что перед глазами заплясали белые сполохи, а в ушах зашумело, и голос фрау потонул в этом шуме. "Надо было лечь по-человечески, все затекло", — подумал он, но тут же вспомнил, почему не смог этого сделать, и спохватился, что уже опаздывает.

— Фрау Инге, — впервые в жизни он перебил свою квартирную хозяйку, которая от удивления, должно быть, прервалась на полуслове, — рубашка, которую я отдавал в стирку, уже готова?

Массивный подбородок задрался еще выше.

— Разумеется, еще не было случая, чтобы мы позволили бы себе…

— Прекрасно, фрау, она срочно мне нужна. К полудню я должен быть на гильдейском конкурсе, и я не могу появиться там в несвежей рубашке! Быстрее, быстрее, мне нельзя опаздывать! Добавьте в счет уборку, добавьте в счет этот ваш чахлый лютик…

— Герань, мастер Иржек!

— Хорошо, герань, черт с ней, — согласился Иржек и дернул набок воротник, который начал его душить, в то время как под ребрами тот самый черт отплясывал чечетку. — Я за нее заплачу, но сейчас мне непременно нужно попасть на собрание гильдии. Иначе искусство этого не простит, фрау Инге! Ни мне, ни вам. Вы имеете понятие об искусстве, фрау?!

Он задохнулся, поморщился и потер бок, измученный колотьем. Фрау Инге смотрела на него, поджав губы, но в ее светлых глазах Иржеку померещилась тень сомнений.

— В моей семье всегда ценили искусство, мой дедушка со стороны покойной матушки назывался Гжесь Художник, — надменно сообщила она. — Он красил стены в особняках больших господ… Ваша рубашка будет готова через минуту, ваш завтрак на столе. Я запишу новые расходы на ваш счет, мастер Иржек.

Вскоре выбритый, переодевшийся и наскоро запихнувший в себя яичницу Иржек с лютней за спиной спешил к постоялому двору “Венок Аполлона”, где каждый год гильдия поэтов и музыкантов собиралась для состязаний. Странное дело: сотни раз уже он ходил этим путем, а не замечал толком ни роз, который оплели решетку забора за поворотом на улицу Черных Кошек, ни узорных флюгеров над черепичными крышами, ни резьбы на ставнях длинного дома, глядящего окнами на улицу — три окна, и все разные. И даже вода в лужах, казалось, в этот день красивее отражала небо. Но любоваться было некогда — хорошо еще, что колотье в боку улеглось.

“Венок Аполлона” давно стал прибежищем всех бродячих певцов, труверов и поэтов в округе. Здесь зачитывали новое и вспоминали старое, здесь воздавали хвалу и топили конкурентов, и множество глиняных кружек было расколочено о талантливые головы в пылу споров о преимуществе дактиля над пятистопным ямбом. Каждый год глава гильдии подавал в городской совет прошение цветистым слогом о вспомоществовании в строительстве собственного здания гильдии и даже получал в ответ какие-то обещания, пусть и изложенные скупым казенным языком, но все же звучавшие сладостно и знаменующие исполнение надежд. Однако почему-то каждый же год оказывалось, что пока начать строительство никак невозможно, то не находилось земли, то денег, то рабочие требовались для других нужд, то астрологи обещали неблагоприятные времена для начинаний… в общем, гильдия раз за разом выкупала для себя на весь день “Венок”, а его хозяина велеречиво объявляли покровителем искусств. Тот с гордостью носил это звание и всегда лично присутствовал на каждом состязании, созерцая светлыми и сосредоточенными лица, которые все остальные дни в году привык видеть помятыми, небритыми и со следами бурных возлияний. Впрочем, плату и с музыкантов, и с посетителей он брать не забывал. Хотя посетителей со стороны было мало и только по личным приглашениям старших членов гильдии, в противном случае даже просторный зал “Венка” лопнул бы по швам.

Иржек вбежал в зал и кое-как перевел дыхание. Он опоздал, но по старой доброй традиции ни одно собрание гильдии не начиналось вовремя. Быть может, он даже и не пришел последним, хотя свободных мест почти не осталось. Он окинул собравшихся взглядом и не увидел Соны — на самом деле отказалась от участия или просто задержалась? Столы у стен, предназначенные для посторонних зрителей, уже были заняты. Сухопарый старик Рандольф, брат главы, не обладающий никакими талантами, кроме торгового, но никогда не пропускающий состязания; какой-то низенький бюргер в черном, словно вдовец; парочка чьих-то любящих тетушек; а в углу, за широким, выскобленным добела столом…

Иржек узнал ее сразу. Бледное спокойное лицо, темные глаза, гильдейский огненный знак на вороте. Вчерашняя незнакомка сидела, сложив на столешнице изящные руки, неторопливо обводила глазами зал и что-то говорила своим соседям, чьи знаки так же ярко пылали в полумраке трактира. Маги.

Тут внезапно оказалось, что незнакомка смотрит прямо на него. Иржек торопливо поклонился и удостоился ответного кивка. Маги глядели на него с равнодушным любопытством. “Подойду, представлюсь. Скажу: надеюсь произвести лучшее впечатление, чем вчера… Да. Так и скажу”.

-- Иржек! Иржек! Да Иржек, чтоб тебя, ты оглох?!

Иржек вздрогнул и обернулся. Матти отчаянно махал ему из-за стола ближе к центру. Вот он убедился, что привлек внимание, и заработал локтями, расчищая на скамье местечко возле себя. Делать было нечего. Иржек протиснулся между жующими, говорящими, бренчащими, сопящими, вздыхающими собратьями по ремеслу — шум в зале стоял такой, что только хорошо поставленный голос позволил Матти докричаться до приятеля.

— Ага, — завопил он, когда Иржек втиснулся на скамью между ним и молчаливым, вечно мрачным меланхоликом Барном из Зеленодолья, — явился! А вчера втирал мне: не приду! Кислый сидел, поставь рядом молоко — выйдет простокваша! Представляешь, Барн?

— М-гм, — отозвался тот.

— И вот он, сидит во всей красе и в ус не дует, как будто не смотрел вчера глазами побитой собаки!

— Не кричи, связки сорвешь, — посоветовал Иржек.

— Ничего, уцелеют, — однако голос Матти все же понизил.

— Соны-то нет.

— А я говорил.

Тут, однако, глава гильдии и прочие старейшие ее члены, которые должны были судить сегодня молодых и беспутных, решили, что пора и начинать. Глава степенно поднялся на небольшую сцену у стены, куда, словно на лобное место, должны были выходить все участники состязания, и застыл там, длинный и худой, в своей красной куртке и остроносых башмаках похожий на вымоченного в бруснике журавля. Громко откашлявшись, он слегка дребезжащим голосом начал приветствовать почтенное собрание ровно теми же словами, какими делал это все предыдущие годы, что он занимал свой пост. Злые языки поговаривали, что приветственная речь к молодежи — венец усилий главы, и ничего лучше он сотворить не смог ни до, ни после. Впрочем, молодежь через минуту совершенно перестала его слушать, кроме самых зеленых юнцов, которым лишь с этого года позволено было участвовать и которым все было в новинку.

— Значит, и правда снялась? — шепнул Иржек.

— Я же тебе рассказал!

— Ты рассказал сказку про Черного Пирата! Его не существует.

Однако при этих словах что-то сжалось у Иржека внутри и затрепетало. “Это что же? — с удивлением подумал он. — Я боюсь? Чего?”

— Я человек добрый, — сердито шепнул Матти, — вот возьму и не стану желать, чтобы Пират к тебе, такому недоверчивому, явился. Ты бы тогда со мной не спорил.

— Типун тебе на язык, — недовольно отозвался Иржек и тут же понял, что проговорился. Матти ответил ему широкой улыбкой.

— ...и видеть людей, над которыми пролился дождь высокого таланта… — ввинтился в наступившей тишине в ухо Иржека голос главы гильдии, но тут же слова смешались, слиплись в один невнятный гул. Иржек столько раз участвовал в состязании сочинителей, что мог бы сам пересказать речь по памяти, но слушать ее внимательно был уже не в состоянии. Дальше начинался кусок про мед поэзии и шутка про мед из-под орлиного хвоста, которая каждый раз вызывала угодливое похмыкивание, потому что настоящий хохот вызвать уже не могла, истрепавшись от множества повторений.

Да, Иржек участвовал в этих состязаниях уже давно… и ни разу не выигрывал. Постоянно находился кто-то лучше него, и сам он, терзаясь ревностью, признавал: да, лучше, лучше, награда справедливо отдана другому, глупо было и надеяться! Лишь раз, пять лет назад, Иржеку казалось, что его шансы на победу были неплохи, но как раз тогда накануне он потерял голос, и осталось только утешаться: если бы не болезнь, быть может… А может, и нет, и ангина уберегла его от разочарования.

Толпа вокруг захмыкала, и Иржек понял: пришло время меда из-под хвоста. Речь близилась к завершению. Еще немного, чуть-чуть… есть! Вокруг захлопали и заулюлюкали, и он без колебаний присоединил свои аплодисменты к остальным. Дальше начиналось самое интересное.

Никто не знал, кому из участников в этом году быть первым, а кому последним. Матти утверждал, что за день до соревнований судьи перемешивают бумажки с именами в большой шляпе, тянут по одной и составляют список. Иржеку это казалось нелепым, но лучшей версии он предложить не мог.

И вот на возвышение по одному потянулись певцы. Первой оказалась Крошка Марта с балладой о русалке, неплохо сложенной, но капельку чересчур сентиментальной. За ней вышел Клаус Кольне и долго и очень старательно воспевал достоинства герцога и всего его рода. Иржек усмехнулся: расчетливый выбор. Затем пели Штефан из Гольцов, Аглая Стриж, Клаус Большой и Ойка Войтич.

Иржека все не вызывали. Иногда он честно слушал чужое исполнение, иногда проваливался в себя, проверял: все ли помнит? ничего не пропало? Чем дальше, тем сильнее начинало его трясти. Проклятое волнение, вечный спутник его ежегодных выступлений перед судьями, вцепилось в него всеми когтями, и от этого у Иржека подводило живот и просилась наружу утренняя яичница. И ведь столько раз он выступал перед разной публикой, и "Венок" давно знал, как собственную пятерню, но вот — наступали состязания, и Иржек трясся, как побитая собака.

Вышел Матти с “Историей рыбака”. Иржек знал, что автор любовно писал эту самую “Историю” не меньше трех месяцев, придирчиво взвешивая каждое слово, но сейчас казалось, что Матти сочиняет ее прямо на глазах у публики, в порыве вдохновения. Он не тушевался: выставив левую ногу и плечо вперед, он сочным голосом выводил куплеты. То низко рокотали струны и низко вторил им голос, описывая темные морские глубины, то мелодия рассыпалась серебряными брызгами, а то слышалась в ней яростная борьба: рыбак вытягивал невиданную рыбу, а скрытое имя той рыбы было — Мечта… Так пел Матти, и его красивое лицо горело решимостью, и так и летали по струнам пальцы. Иржек оглянулся. Маги слушали все втроем, не шевелясь, как истуканы, и всех внимательнее слушала она…

“Ничего у меня не выйдет, — подумал Иржек. — Ну и ладно. Для Матти — не жалко, пусть он…”

Но его затошнило еще сильнее и загудело в ушах, и он почти не слышал, что исполнял после Матти Барн из Зеленодолья.

“Зачем я вообще подался сюда? Только людей смешить. Никаких шансов…”

Он едва расслышал, как вызывали его самого, но вернувшийся, раскрасневшийся от успеха Матти толкнул его в бок и едва не коленом под зад пихнул, чтобы изгнать на сцену. Иржек вышел на негнущихся ногах, он волочил лютню, как мешок, и был уверен, что не сможет выдавить ни звука. Разве что извиниться и вернуться на место. Он обвел взглядом собравшихся, от волнения не узнавая ни одного лица, каждый зритель перестал быть для него знакомым, приятелем, товарищем по попойке, сделавшись просто Зрителем и того хуже — Критиком и Судьей, готовым огласить заранее известный приговор…

Должно быть, от страха у него снова закололо под ребрами, да так сильно, что перед глазами все залило белым ровным светом, а вздрагивающее тело согнулось пополам. А когда Иржек смог выпрямиться, ему стало скучно. Снова он посмотрел в зал и увидел не грозных судей, а простых людей; уже выступивших певцов, отдававших теперь должное выпивке и закуске; еще готовящихся, бледных от волнения, родственного его собственному; ко всему привычных и потому равнодушных завсегдатаев; и одуревших от музыкальных потоков новичков. Всем им, занятым собственными делами, было по большому счету плевать на Иржека. Да и тем, кто и должен был выносить приговор, настоящим судьям, старейшим членам гильдии, было тоже плевать на Иржека, столько таких иржеков проходило перед их столом каждый год. Видно было, как глава тихонько зевает в салфетку, и как его сосед рассеянно чешет нос, глядя куда-то мимо сцены. Скучно, и конца-краю не видно, столько собралось претендентов. Можно послушать и этого, можно что-то ему дать, а можно и не давать, и не безопаснее ли отдать венок победителя в этом году Клаусу Кольне, ведь не бездарность… и про герцога опять же, про герцога… Да и звание лучшего сочинителя было само по себе нелепицей, игрушкой для узкого круга посвященных, медалькой, чтобы повесить на грудь и любоваться в зеркале. Настоящая слава добывалась не здесь и принадлежала она в первую очередь Соне — Соне-дурнушке, Соне-фурии, Соне-пьянчужке, чьи песни пел весь город, их мурлыкал под нос мельник, засыпающий зерно в жернова, их орал погонщик, гнавший осла по дороге, их распевали в трактирах между второй и третьей кружками, отстукивая ритм по столам. Да, Сона могла по любой причине не являться сюда — ее достижений никто не мог у нее отнять!

Иржек мог бы спуститься со сцены и выйти вон, но останавливало одно. У него все-таки была баллада. И ее стоило спеть, нашелся бы только в этой толпе слушатель. Он поискал глазами и нашел лицо Матти — тот глядел обеспокоенно и беззвучно произнес, старательно артикулируя: “Ты чего?” Иржек перевел взгляд дальше. Магичка в голубом осталась за столом и пристально смотрела на него.

Иржек удобнее перехватил лютню и запел.

Когда он закончил, в зале повисла недолгая тишина, только жужжала и упрямо билась о стену придурочная муха. Потом захлопало, зашумело, кто-то переливчато свистнул, перекрыв общий гомон. У Иржека внутри все было холодным и спокойным, как зимнее озеро. “От страха я такой, что ли?” — вяло подумал он и тут же решил: нет, это не от страха… Спрятав лютню в чехол, Иржек спустился со сцены и пошел между столами. Под ребрами пульсировало. Он по-прежнему не различал лиц, не узнавал голосов, и лишь когда из густого трактирного духа навстречу ему вылетел Матти и от души хлопнул его по плечу, Иржек моргнул и очнулся.

— Сволочь ты! — выпалил Матти. — Говорил: не приду! Говорил: нечего! Чтоб мне такое ничего каждый день! Ты… и откуда в тебе это берется только, меланхолик ты несчастный?!

Он улыбался и, кажется, сдерживал слезы, и Иржек вдруг почувствовал к нему жаркую благодарность. Ведь не просто товарища хвалил Матти — прямого своего конкурента, и это с его-то гордостью! С его-то амбицией! Иржек тоже улыбнулся.

— Я для тебя пел, — признался он. Матти хлопнул глазами:

— Ну?!

— Честное слово. Для тебя и… погоди.

Обогнув Матти, Иржек, уже не слушая следующих слов, прошел к столу в углу и поклонился.

— Позвольте представиться. Меня зовут Иржек.

— Это мы слышали, — сказал правый сосед его Незнакомки. — Перед выступлением, мастер Иржек.

— Поздравляю, — сказала Незнакомка. — Прекрасное выступление. Звезда пошла вам на пользу.

— Какая звезда? — растерялся Иржек.

— Звезда, которую вы проглотили. Ведь так?

— Я не глотал никакой звезды.

— Ну же, молодой человек, — сказал маг слева, старший из всех троих и походивший на доброго дядюшку, — здесь нечего стесняться. А скрывать и вовсе как-то глупо… особенно перед нами. Звезда и звезда. Мы сразу заметили, когда вы только поднялись на сцену.

Незнакомка улыбнулась и кивнула. Улыбка ее показалась Иржеку отражением луны в ледяной воде.

— Я не… — снова начал он, и тут под ребрами у него снова кольнуло, и он вспомнил. Узкая улица, грохот фейерверка… и что-то маленькое падает ему во фляжку, превращая дурное вино в божественный напиток, а потом над головой показывается нос звездного корабля…

Так вот что это было. Вот в чем дело. Ему просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте.

— Вы расскажете главе гильдии? — спросил Иржек мрачно.

— С чего бы это? — пожал плечами "правый" маг.

— Мы вовсе не обязаны никому докладываться, — подтвердил "левый".

Незнакомка молчала.

Иржек резко развернулся и пошел к выходу, едва не сбив с ног почтенного бюргера в черном. Бросив “извините”, Иржек протолкался наружу, работая локтями — только тут он сообразил, что объявили перерыв и его собратья по ремеслу дружно повалили наружу, чтобы размяться и глотнуть свежего воздуха. Кто-то окликал его, пытался завести беседу, но Иржек только тряс головой и пробирался дальше, пока не вывалился за ограду и не припустил дальше по кривой улице, сгорая от стыда.

Глава 3

Звезда! Вот чем объяснялся приступ его вдохновения, вот как родилась в одну ночь его баллада! Он думал… да нет, ничего он не думал, он просто сочинял, но то, что он принял за порождение его собственного таланта (какого таланта, олух несчастный, ты же сам признал накануне, что нет его у тебя?!), оказалось не то краденым, не то небрежно брошенной подачкой от неведомых сил. Это звезда колола его изнутри, толкала вперед, подбрасывала на язык нужные слова, которыми он так возгордился! О, нет, Иржек ни за что не вернется в “Венок”, даже если его объявят победителем. Особенно, если объявят — кому нужна победа самозванца?! Клаус Кольне хотя бы сам бумагу пером царапал, старался…

Иржеку перестало хватать дыхания, и он перешел на шаг. Горячка тоже немного отпустила. Да, он самозванец, шарлатан, обманщик, пусть и поневоле, ведь он и понятия не имел о звезде. И что делать теперь? Как ее… выковыривать?

И надо ли?

Последний вопрос произнес в его голове чужой холодный голос, похожий на голос “правого” мага, и Иржек чуть не поперхнулся. Конечно, надо! — мысленно возопил он.

А зачем?

Иржек осмотрелся по сторонам, как будто кто-то мог услышать его крамольные мысли. Оказалось, ноги занесли его в “приличный”, как сказала бы фрау Инге, квартал. Здесь стены и заборы белели от свежей штукатурки, а цветы в палисадниках росли ровными рядами — того и гляди, снимутся с места и промаршируют строем вдоль по улице. Кроме них, подслушивать вроде было и некому.

Так все же: зачем избавляться от звезды?

Ну да, тебе повезло, — продолжил все тот же чужой голос. — И что в этом такого? Ты что, просил? Соврал кому-то ради этого, подставил, обокрал? Звезда сама свалилась тебе в вино, все честно. Кому-то талант отсыпают при рождении, а на тебя он в буквальном смысле упал с неба прошлой ночью. Почему новорожденный младенец заслуживает лучшей судьбы, чем ты?

Да, — подумал Иржек, — но как-то это неловко… Может, не стоит…

А баллада? — вкрадчиво напомнил чужак, и под ребрами у Иржека снова кольнуло. — Твоя баллада, над которой ты работал всю ночь. Не стоит? Лучше бы ее не было? Ты ведь сам знаешь, что она удалась. Ты никогда еще ничего подобного не создавал. Выкинуть и забыть? Сослаться на этого… Черного Пирата и никогда больше ее не петь? Нравится такая перспектива?

И что же делать? — спросил Иржек, уже понимая, что проиграл.

Не дергаться, вот что. Радоваться своей удаче и жить дальше. Может, чудо еще и не повторится. А если повторится и мир станет богаче на одну-другую песню, кому от этого плохо? Тебе в кои-то веки повезло, олух подосиновый, так пользуйся этим, а не мечись, как придурочный! Только не болтай. Маги вряд ли расскажут кому-то постороннему. Маги — они… маги.

Иржек сам не знал, чей голос произнес последний монолог в его голове — его собственный или странного чужака, но ему полегчало. Он потянулся, расправил плечи и повеселел. Сорвал маргаритку у забора, понюхал — вот зараза, ничем не пахнет как назло. Вертя цветок в пальцах, Иржек неспешно пошел по улице. И правда, что он так разгорячился? Ему выпал хороший шанс, и никто ведь и не узнает…

— Молодой господин! Господин… Иржек, так? Подождите! Да подождите же вы, что ж такое!

Иржек обернулся. За ним по улице, отдуваясь и то и дело промокая лицо платком, спешил тот самый бюргер в трауре, с которым они столкнулись у входа в “Венок”. Кажется, Иржек проявил себя тогда не с лучшей стороны…

— Ну наконец-то, — сказал “бюргер”, поравнявшись с ним и тяжело вздохнув. — У вас длинные ноги и вы слишком быстро бегаете. Я вас еле нашел.

— Зачем же вы искали? Если из-за того инцидента в дверях, то это вышло случайно, и я искренне прошу меня простить, мне вовсе не хотелось вас оскорбить.

— Что вы, что вы, какие пустяки! Стал бы я гнаться за вами три квартала из-за случайного тычка под ребра! Ох, давайте остановимся, вы совсем меня загоняли.

Иржек остановился, заинтригованный. Что могло понадобиться этому человеку. Он был среди зрителей… может, он хотел предложить работу? Зажиточные горожане нередко приглашали музыкантов на свадьбы или именины, а черный костюм “бюргера” был новым и хорошо пошитым. Хотя какие праздники во время траура…

— Чего же вы хотели?

— У меня к вам деловое предложение. И сразу скажу: не спешите отказываться, не торопитесь! Я смогу вознаградить вас так, как вам и не снилось. Я хочу кое-что у вас купить.

— Купить? — переспросил Иржек. — Но что? Боюсь, мне и продать нечего. У меня всего имущества — лютня да сапоги.

— Ай-ай, как вы ошибаетесь! Но для начала мне стоит представиться, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Меня называют Черным Пиратом.

— Кем?! — Маргаритка выпала у Иржека из пальцев и, кружась, слетела на мостовую.

— Да-да, не вы первый, не вы последний так хлопаете глазками. Может, вы не слышали обо мне? Хотя наверняка слышали, слухи в этом городе расходятся очень быстро…

— Вы Черный Пират, — скептически произнес Иржек. — И, очевидно, вы хотите купить у меня балладу о звездных кораблях.

Закралось подозрение, что весь этот дурацкий розыгрыш затеял Матти. Для того и рассказал накануне глупую сказку, а потом нанял актера, чтобы от души посмеяться над приятелем…

Бросить все это в лицо “бюргеру”, который оказался вовсе не бюргером, а целым пиратом, Иржеку помешало только одно. Матти с его романтическими склонностями и любовью к легендам выбрал бы на роль Черного Пирата кого-нибудь повнушительнее. Вот если бы сейчас с крыши спрыгнул, взмахнув черным плащом с алым подкладом, смуглый красавец с залихватски подкрученными усами и рапирой на боку, Иржек поклялся бы: это проделки Матти! А тут…

Плотная куртка из добротного сукна: лет двадцать сносу не будет. Ноги затянуты в узкие штаны с нитяными чулками, что запыхавшегося толстячка не красит. Шляпа с высокой тульей и серебряной пряжкой на ней зажата в руке, и владелец ей обмахивается — еще бы, побегай в его почтенные годы (сорок? пятьдесят? не разобрать, но не юнец, давно не юнец) по такой жаре. Без шляпы обнаруживается, что бюргер-пират лысоват, русоватые, мышиного цвета длинные пряди трогательно разложены по лысине, что должно ее маскировать, а на самом деле только выставляет напоказ. По розовому лицу со слегка обвисшими щеками струится пот. Никаких флибустьерских усов — ну да оно и к лучшему. В правой руке трость, солидная, с навершием в виде свернувшейся в кольцо рыбы — единственное, что может намекать на близость ее обладателя к морю. Вот разве что глаза подошли бы пирату, будто их переставили с другого лица: темные, внимательные, чуть раскосые — но одних глаз для нужного впечатления маловато.

Матти бы скорее удавился бы, чем выбрал для розыгрыша актера такого типажа. Такому отцов семейства бы играть да облапошенных простолюдинов…

— Балладу? — переспросил этот странный тип. — Нет, собственно, не балладу… Послушайте, нам обязательно беседовать посреди улицы? Нельзя ли пройти куда-нибудь присесть? Жара ужасная.

— Не о чем нам разговаривать, — твердо сказал Иржек. — Вы меня с кем-то спутали, господин Пират, или как вас там на самом деле. И вообще, если я правильно помню, Черный Пират является к людям в бедственном положении. А у меня все прекрасно, так что и торговаться не о чем.

— Но хоть пообедать в моем обществе вы можете? — жалобно сказал Пират. — Я плачу. Здесь неподалеку есть отличное местечко…

Это уже становилось забавным. Иржек почувствовал, что проголодался: в “Венке” он ничего не успел перехватить. Поначалу в горло кусок не лез, а потом не до того было. От утренней яичницы уже и следа не осталось. Почему не перекусить за счет этого странного толстячка? Не отравит же он собеседника, в самом-то деле!

— Уговорили, господин Пират. Где там ваше местечко?

Вот так и оказалось, что вскоре Иржек сидел напротив нового знакомого за столом, накрытым белоснежной скатертью, накрахмаленной так сильно, что ее края пытались встать колом и топорщились на углах. Стол был заставлен разнообразной снедью. Дымилась супница с жирной ухой, дымилась гора огненно-красных раков, дымилась раскуренная трубка, и Черный Пират, если уж ему угодно было так называться, представал перед Иржеком в белых клубах.

— Кушайте, кушайте, — добродушно говорил он. — Люди искусства редко кушают досыта, тем большая честь для меня исправлять это прискорбное положение от случая к случаю. О! Искусство! Нет большей чести, чем служить тебе…

“Может, он меценат? Филантроп? — подумал Иржек. — И все эти разговоры о покупках песен и танцев всего лишь означают, что он платит талантливым артистам, которые ему приглянулись? А в народе все переврали…” Сытный обед заставил его думать о Пирате лучше. Уху подали отменную, и раки оказались хороши, и хлеб — свежим, и пиво им налили холодное…

— Благодарю, — сказал он. — Вы были правы: местечко и правда отличное.

— Я редко ошибаюсь, господинчик мой. Почти никогда. И всегда, смею заверить, мои знания идут на пользу людям искусства! Пускай эти люди поначалу сопротивляются попыткам их осчастливить, отбрыкиваются, так сказать, ручками и ножками…

“Началось”, — подумал Иржек.

— Что же вы возьмете с меня за этот обед? — шутливо спросил он. — Я могу разве что спеть вам, да и то не сейчас. Вы меня так накормили, что я и трех нот не возьму…

— Ну что вы, не так я мелочен, — поморщился Пират. — Этот обед — просто подарок. В честь вашего удачного выступления. Мне нужно от вас другое.

— Неужели вы всерьез хотите забрать у меня балладу?

— Я ведь сказал: не балладу. — Пират помедлил и добавил, прищурив черные глаза. — Я хочу купить вашу звезду.

Ложка выпала из руки Иржека, со звоном ударилась о край миски и улетела под стол.

— Не знаю, о чем вы.

— Ах, ну к чему это глупое притворство. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Я покупаю вашу звезду.

“А маги обещали никому не говорить”, — бессильно подумал Иржек. Он осмотрелся по сторонам: если прямо сейчас подскочить и выпрыгнуть в окно, не тратя время на пробежку до двери… Еще и лютню он повесил на гвоздик в стене, нет бы положить рядом с собой!

– Да на вас лица нет, — заметил Пират. — Что вы так перепугались? Да, ваш секретик — не секрет для знающего человека, так что с того? Это ваш счастливый шанс. Я предлагаю вам сделку. Я заплачу вам за звезду столько денежек, сколько вы не заработаете до конца жизни, даже если будете распевать свои прекрасные баллады на приемах у герцога, да что там — при дворе у короля. Знаю, знаю, люди искусства презрительно отзываются о деньгах, но почему-то совсем не прочь подержать их в ручках… Да и не только о них разговор. Я не хвастун, но добыть могу почти все. То, что так просто и не купить. Талантливым людям часто не везет в любви… или их настигает любовь к особам на первый взгляд недосягаемым, раскатывающим в роскошных экипажах или носящим на вороте особые значки…

Иржек мог гордиться собой: он и бровью не повел.

— Не понимаю, о ком это вы.

— Что ж, здесь, быть может, я и ошибся. Трудненько быть правым всегда. Но, если покопаться в вашей памяти, там наверняка найдется пара-тройка несбыточных желаний. Если посмотреть на них пристальнее, может оказаться, что исполнение их вполне возможно… с моей помощью, конечно.

— А цена — звезда? — усмехнулся Иржек.

— Цена — звезда, — подтвердил Пират. — Не бойтесь, извлечение ее пройдет совершенно безболезненно и без последствий для вашего драгоценного здоровья. Вы даже и не почувствуете ничего.

Какая-то часть души Иржека радостно завопила при этих словах. Не он ли еще недавно думал, как избавиться от этого подарка судьбы? Так вот же: предлагают избавить, да еще и заплатить щедро! Любовь… нет уж, настолько низко Иржек не упадет, да и всякий знает, что ни один приворот счастья не приносит. А вот взять денег, да побольше — почему нет? Не ютиться в мансарде у фрау Инге с ее вечными придирками, не экономить каждый грош, купить свой дом, стать досточтимым господином Иржеком и пировать в компании Матти и других…

И никогда, никогда больше не пережить того, что посетило его ночью. Зажить ровной, сытой жизнью без бешеных всплесков вдохновения, не подарить миру хотя бы пару достойных строчек. Да так ли они нужны миру, что, не обойдутся без него? Вон, сколько его собратьев по ремеслу сидит в “Венке”, одним больше, одним меньше…

Болезненная пульсация под ребрами снова пробудилась. Иржек вдруг представил: это звезда, маленькая небесная странница скорчилась внутри и дрожит. Дрожит и просит: не отдавай меня! Не отдавай меня этому торгашу в черном, не продавай! Иржек, Иржек, неужто сменяешь талант на деньги?

— Не хочу я ее продавать, — сказал Иржек. — Она мне самому нужна.

Пират вздохнул и глубже затянулся из трубки.

— Трудненько, — признался он. — Вы ведь были правы: я обычно прихожу к людям, которым отчаянно нужно что-то прямо сейчас. Иногда приходится подождать, но редко подолгу. Люди искусства так безалаберны, что влипают в неприятности каждый день! Ох, нарочно не придумаешь, чего творят! Но с вами я ждать не могу, господин Иржек, владелец звезды. Слишком уж вы редкий случай. Сегодня вот я за вами бегал, запыхался, а завтра вы усвищете куда-нибудь с этой негодяйкой в животе — и ищи вас, свищи! Нет, ждать я не могу. Продайте, а? Она ведь вам покоя не даст. Неужели не почувствовали? Почувствовали, почувствовали. У вас на личике все написано было, когда вы на сцену-то вышли. Прежней жизнью она вам жить не даст, а на новую средств не выделит, звезда — это не я, ей плевать, что человечек есть хочет, пить, спать на перине, а не на доске голой, одеваться не в дерюгу, а в бархат… Так и будете болтаться, как неприкаянный, а потом и помрете где-нибудь в канавке по дороге из одного города в другой, куда она вас там выгонит. Я ж спасаю вас, а вы брыкатесь. Даром, что звезду отдать можно только добровольно…

— Вам-то она зачем, раз плохая такая? — не вытерпел Иржек. — Не боитесь?

— Не боюсь. Я-то ей применение найду, я-то к ней готовился, может, всю жизнь. А вы доиграетесь: скушанькает она вас, даром, что вы ее проглотили, а не она вас… Так что, продадите?

— Не продам, — отрезал Иржек и поднялся со скамьи. — Свою ловите, если так нужно. А мне ничего от вас не надо. Спасибо за обед.

Он подхватил лютню, пошел к выходу, и в спину ему прилетело тихое, почти неразличимое, так что нельзя было поручиться, уж не фантазия ли нашептала:

— Да, люди искусства часто бывают безалаберны и находят неприятности себе на голову… Быть может, вскоре вам чего-то от меня и потребуется, господинчик мой…

Иржек не собирался ни с кем встречаться, но так уж вышло, что на перекрестке Красильной улицы и улицы Благоденствия столкнулся с гомонящей толпой собратьев из “Венка” с Матти во главе, и веселый шумный водоворот подхватил Иржека и повлек за собой. Он прокатился по улицам, расплескался немного по площади, но снова собрался, сделал круг по узким мостовым и влился обратно в двери “Венка”, чему не удивилась ни одна живая душа. “Венок” уже принял свой обычный вид: возвышение пустовало, старейшие члены гильдии скрылись с глаз, чад и гомон заполняли зал — и ворвавшаяся толпа рассыпалась по привычным местам, как стая воробьев облепляет давным-давно знакомое дерево, чтобы передохнуть и почирикать всласть. Отовсюду раздавалось:

— …а он мне и говорит, что “лилий” и “кобылий” плохо рифмуется, и вообще “кобылий” — слово низкое, не поэтическое…

— А ты что?

— А что я? Дал ему в ухо и пошел…

— Тут я ей и говорю: красотка, сбрось десятку, искусство тебя запомнит!

— А за одно покрытие лаком все равно об-ди-ра-лов-ка!

— Не пойду я к нему на лекцию. Я и сам в некотором роде профессор…

— А если пятерочку до гонорара?

— Эй, еще три кружки!

Иржеку было весело. Он и забыл о том, что зарекался возвращаться в “Венок”, и сейчас болтал и перекрикивал других, как и остальные, пил пиво, одолжил Барну из Зеленодолья пятерку “до гонорара”, который грозил не прийти никогда. Колотье под ребрами прекратилось, и все, начиная с предыдущей ночи, казалось наваждением, порождением фантазии и волнения перед выступлением. Иржека развезло. Он радовался тому, что этот странный, маетный, неприятный день закончился, и только раз дернул Матти за рукав.

— Победил-то кто?

— А? — спросил тот непонимающе, а потом рассмеялся. — Чудак, да ведь раньше завтрашнего не объявят! Совещаются!

Иржек расхохотался тоже. Он еще смеялся, когда дверь в зал распахнулась и на порог ступил глава гильдии. Его появление не вызвало фурора. Гильдия Музыкантов и Сочинителей не приветствовала своего предводителя вставанием и вообще предпочитала не смущать его лишним вниманием. Если глава и не был против время от времени посмущаться, об этом никто не знал.

Он пробрался к стойке боком и принялся что-то горячо втолковывать хозяину, вздрагивая седой бородкой и всплескивая руками. Хозяин покивал, неспешно взял ложку, с грохотом заехал ей по громадной сковороде и рявкнул во всю мощь своего голоса, который завсегдатаи с уважением сравнивали с Гаврииловой трубой:

— Всем молчать!

Когда шум пусть не умолк, но стал тише, и десятки внимательных глаз обратились к стойке, глава откашлялся и провозгласил:

— По прискорбному случаю должен я обратиться к вам, мои молодые друзья! Как стало известно, в наших рядах завелся шарлатан, злоупотребляющий… нет, дерзнувший… позволивший себе…

Речь вечерняя давалась главе труднее утренней, возможно потому, что не была отрепетирована за многие годы “от” и “до”.

— Певец Иржек! — провозгласил глава, устав от подбора слов. — Поднимись! Здесь Иржек или нет?..

Иржек, раскрасневшийся, разморенный от тепла и усталости, поднялся на ноги. Любопытные взгляды устремились к нему.

— Иржек! — повторил глава и собрал лоб печальными складками. — Прискорбные сведения донесли мне о твоем поступке. Правда ли, что ты пытался добиться победы в ежегодном состязании путем нечестным, магическим?

Иржек побледнел, кровь разом отхлынула у него от лица. Хотелось крикнуть: нет, нет, я ничего не знал! — но горло не пропускало ни звука. Вместо него возмутился Матти:

— Что еще за ерунда! Я сто лет знаю Иржека, второго такого честного еще поискать!

— Правда! Правда! — зашумели рядом, и Иржека бросило обратно в жар. И даже Барн из Зеленодолья открыл рот и веско произнес: — Да.

Глава гильдии поднял руку.

— Да что ж так шуметь сразу… зачем так шуметь… Иржек, разве я тебя принуждаю к чему? Просто поступили сведения… обязан проверить… м-да. Иржек, ты же согласишься на проверку? Просто маленькую такую проверочку. Среди магов много поклонников искусства, это и наружу-то не выйдет… м-да.

Беспокойно задергалась звезда под ребром. Иржек представил, как он стоит, почему-то голый, перед троицей магов, и Незнакомка холодно произносит: да, вот он, обманщик и шарлатан, воспользовался краденой удачей…

— Откажусь, — тихо произнес он.

— А?.. – спросил глава и приложил ладонь к дряблому уху. В зале стало тихо.

— Откажусь, — повторил Иржек, и тут же вокруг загудело и засвистело.

— И правильно! — крикнул рядом Матти. — Правильно! Что за проверки такие? Что за обвинения без доказательств? Это унижение! Это произвол! Где этот обвинитель, покажите его нам!

Глава попытался ответить, но поднявшийся шум лишил его такой возможности. Одни кричали: “Правильно! Правильно!” — другие возражали: “А пусть проверяют! Не такая важная птица…” Иржек стоял ни жив, ни мертв.

Наконец, после новых ударов в сковороду, главе удалось взять слово.

— Зачем же так бросаться словами, молодые мои друзья, — трагически заломив седые брови, начал он. — Вы как никто должны знать цену слову… да. И мы ее тоже знаем. Вот сказано слово: сочинитель Иржек, значит, мошенник. А сочинитель Иржек, значит, может пройти проверку и утереть всем нос… да. Но он почему-то отказывается. Из упрямства, из обиды… или из каких иных соображений, о которых и говорить-то без боли не получается.

— А вы не говорите, — предложил Матти, и кто-то хихикнул.

— Ай-яй-яй, — попенял ему глава и погрозил корявым пальцем, на котором уже много лет никто не видел следов чернил. — Ну что за легкомыслие. Хотя мы тут все в тесном дружеском кругу… м-да. Но если сочинитель Иржек откажется подкрепить наше к нему доверие и пройти проверочку… пустяковую самую проверочку, он тем самым покажет, что не ценит этого доверия. А ведь, приоткрою завесу тайны, мы все после сегодняшнего выступления сделались самого высокого мнения об Иржеке как поэте и музыканте, а не только как о человеке. Но если Иржек продемонстрирует, что он не ценит самых высоких наших чувств, нам придется ответить тем же и отторгнуть Иржека из нашего дружеского круга.

Он подумал и добавил:

— Да.

Зал шумел, волновался, хохотал и негодовал. Десятки взглядов пронзали Иржека насквозь, а он не мог различить ни одного лица в пестрой людской массе вокруг, как будто оказался на каком-то страшном карнавале. Под ребрами все омертвело. Звезда ждала, когда он ее отдаст? Всего-то пройти одну проверочку… согласиться, а потом, глядишь, и получится вывернуться, договориться… хотя бы не так вот, не публично, как сейчас. А там и место удастся сохранить, которого его пытаются лишить унизительно, без доказательств, просто по навету… Куда он без гильдии? Кому он нужен?

Трясущимися руками он отцепил гильдейский знак от куртки и кинул на стол, зал ахнул, как один человек.

— Думайте что хотите, — сказал Иржек. — Я ухожу.

Глава 4

Он вылетел из “Венка” на негнущихся ногах, не слушая тревожной скороговорки Матти, пытавшегося его удержать. На душе было сумрачно и горько, и даже звезда притихла, не спеша разогнать сиянием эту горечь.

“Уйду, уйду… куда я уйду? Куда податься певцу без гильдии?”

Кажется, он уже думал об этом накануне, разве что немного другими словами, и тогда у него не места не было, а таланта, а теперь, когда ему с неба свалилась звезда…

“Прежней жизни она вам не даст, господинчик мой, — вспомнились ему слова Черного Пирата. — Ей все равно, что человечку есть-пить надо…”

Иржек упрямо свел брови. Звезда, как же! Не звезда выгнала его из гильдии, и донос на него написала не она — перо держало наверняка не тело небесное! Пират, сам Пират решил его прижать, вот и достучался до главы: есть у вас такой Иржек? А подать сюда такого-сякого! Раз уж Пирата допускали на состязания сочинителей, то среди старшин он водил знакомства…

— Все равно не отдам, — сказал Иржек вслух. — Выкуси!

И то сказать: без гильдии жить можно, а без таланта — хоть ложись и помирай. По дорогам пойдет шататься, по забегаловкам петь, куда и без гильдейского знака пускают. Уж чего-чего, а работы он не страшился, спасибо прежним наставникам! “Берите трудом, кляйне дурень, если не можете брать способностями!” А теперь ему и способностей хватит, чтобы с голоду не помереть, а там… там жизнь покажет! Мало ли знаменитостей пробились с самых низов?

Сжав челюсти и вцепившись в ремень чехла лютни, Иржек шел домой. Под ребрами приятно щекотало — звезда одобряла его выбор? Ну, еще бы, ей, наверное, не хотелось в руки к этому самому Пирату. Зачем ему вообще сдалась звезда? Для неизвестно какой гнусности… нет уж, не получит он ее от Иржека, и все тут!

Он думал, что просидел в “Венке” допоздна, но, видимо, ошибся — над крышами еще горело малиновое закатное зарево. И только понюхав ветер и услышав крики, Иржек вдруг сообразил: закат всегда разгорался с другой стороны, а ошибся он теперь. Это был не закат.

Это был пожар. На их улице.

Когда он со всех ног прибежал к дому фрау Инге, сердце у него упало. Он почти не сомневался, как только почуял запах дыма, и теперь убедился: горело у них. Огонь потушили, но провалившаяся местами крыша и почерневшие стены говорили сами за себя, дом стоял покосившийся и жалкий, словно калека. Со всеми вещами Иржека можно было проститься: что не сгорело, то залили, пока тушили. Вокруг собралось плотное кольцо соседей, и уже отъезжала от забора бочка с водой, в которую был запряжен серый ослик, на бочке светилась надпись "Его сиятельства пожарная команда". В воздухе парили хлопья пепла, похожие на бумажный снег.

— Господи боже, — вырвалось у Иржека.

Его услышала соседка Магда и крикнула:

— Инге! Инге! Он здесь!

Сквозь толпу протолкалась фрау Инге, и в каком виде она была! Вечно белый и накрахмаленный передник был прожжен в нескольких местах и перепачкан сажей, чепец съехал набок, из-под него выбивались вьющиеся рыжеватые пряди. Рукава закатаны по локоть, юбка мокрая, а одну бровь огонь спалил дотла… Поглядев на эту, вечернюю фрау Инге, которая так отличалась от утренней, Иржек понял, что не сможет потребовать с нее стоимости сгоревших пожиток. Да и что там было: смена белья, сумка да пачка черновиков с письменным прибором...

— А! — крикнула фрау Инге. — Вы живой!

— Конечно, я живой, — поспешил успокоить ее Иржек. — Меня и дома не было, когда все случилось. Какое несчастье…

— А! — снова крикнула фрау. — Его не было дома! Посмотрите на него, люди! Десять раз, нет, сто раз я велела вам не оставлять огня и не бросать бумажек! Изверг, палач, мошенник!

Почему-то "мошенник" прозвучал обиднее всего. Соседи начали оборачиваться.

— Да вы что, — Иржек попятился. — Я не оставлял никакого огня…

— Он не оставлял! — Фрау наступала на него, грозная, как боевой корабль. — А именно его комната загорелась случайно! Или, может, я сама жгу свой дом?! Я сама ввергаю себя в разорение?! Вы мне ответите за все! Каждый грош убытка! Каждый сожженный нитка!

Иржек еще попятился и сглотнул. В который раз за этот сумасшедший день все взгляды были прикованы к нему, и с каждым разом становилось все хуже. Сейчас среди собравшихся он видел очень мало сочувствия и очень много жажды крови. Пожар — дело страшное, чудом его смогли потушить, прежде чем он перекинулся на другие дома.

Может, Иржек еще попытался бы оправдаться, но разъяренная фрау Инге выбросила вперед руку и схватила его за рубашку. Заверещав, как заяц, Иржек дернулся и помчался прочь в темноту со всех ног, оставив в крепкой руке своей квартирной хозяйки вырванный с мясом воротник. “Держи его! Лови!” — закричали сзади, и он наддал, в панике улепетывая от людей, с которыми еще этим утром раскланивался при встрече.

Он бежал так, что сердце выпрыгивало из груди, а легкие разрывало. Большинство преследователей отстали почти сразу, но несколько, разгоряченных не то жаждой справедливости, не то самой погоней, по-прежнему бежали за ним, и грохот башмаков по брусчатке далеко разносился в тихом ночном воздухе. Завопила безумным гобоем кошка, не успевшая увернуться, с грохотом и руганью упало тело. Иржек наддал еще.

Его спас стражник, обычный стражник в шлеме и с алебардой, делавший обход. Он был не из самых быстрых и ловких, этот стражник, Иржека это и спасло. Он пролетел мимо, не пойманный, и запоздалое: “Сто-о-о-ой!” — задержало тех, кто бежал следом. Не дожидаясь, пока соседи разъяснят, что происходит и зачем они загоняют человека, словно дичь, Иржек скользнул в ближайший темный переулок, свернул, еще свернул и скрылся с глаз.

В каком-то тесном, воняющем кошками тупичке он стоял, упираясь ладонями в колени, пока грудь не перестало обжигать на каждом вдохе и кровь не прекратила стучать в ушах. Потом выпрямился, оперся плечом о стену и замер так. Ноги дрожали, разгоряченное тело покрылось липким потом. И надо же было угодить в такую переделку! Вещи… да плевать на вещи, хотя и они Иржеку не бесплатно достались, но теперь и носа ведь не сунуть на Молочную улицу, головы негде преклонить! И с чего фрау Инге взяла, что это он поджег дом, ведь его там и правда не было!

“Тебя-то не было, а вот кто-то другой мог и завернуть, — вклинился в его мысли уже знакомый голос “правого” мага. — Догадываешься, кто?"

Пират, - Иржек похолодел, несмотря на недавнюю бешеную гонку. Не сам, конечно, но мало ли у него подручных! Сначала он лишил Иржека места в гильдии, а теперь и жилища. Что дальше?

— “Отдать звезду можно только добровольно”, — пробормотал он под нос и закашлялся. — Ничего себе — добровольно!

Он выбрался из своего тихого убежища и побрел кружным путем в единственный приют, на который у него осталась надежда. Он побрел к Матти.

По сравнению с Иржеком, Матти жил на широкую ногу — он снимал просторную комнату на втором этаже в Бумажном квартале. Здесь квартировали писцы, ученые и переплетных дел мастера, здесь бегающие по дворам гуси то и дело недосчитывались пары-тройки перьев, а в пробежавшую по полу мышь могли с равным успехом кинуть и башмаком, и чернильницей. Матти приходил и уходил когда хотел, водил гостей, закатывал пирушки, порой задерживал плату, а на вопросы хозяйки многозначительно произносил: “Искусство!” Иржек своими ушами слышал, как хозяйка, сухонькая старушка в вечном коричневом платьице и пыльном чепце, со вздохом говорила соседкам: “Третий месяц пошел, а он все не плотит и не плотит… но что тут сделаешь, искусство…”

Иржек так никогда не умел.

Бумажный квартал не засыпал целиком, то тут, то там горели огни в окнах — это трудились засидевшиеся за работой переписчики, это философы и поэты, которым ночами лучше размышлялось, выводили строки на бумаге, чтобы, быть может, наутро все сжечь; а кое-где клубились странные дымки и окно заволакивало цветным туманом — это ставили опыты алхимики, которым настолько не терпелось, что они не могли дождаться утра и дойти до Его Светлости лабораторий. Окно Матти оставалось темным, и Иржек усомнился: а дома ли его приятель или решил гулять до утра. Он подобрал с земли камешек, бросил — ничего. Бросил второй, уже ни на что не надеясь, и собирался уходить, но тут в темном оконном проеме показалось знакомое лицо. Иржек помахал, Матти махнул в ответ, как будто с досадой, и отошел, но вскоре во дворе раздались шаги и распахнулась калитка в заборе.

— Ты что болтаешься, как неупокоенный? — недовольно поинтересовался Матти, в одной длинной рубашке и башмаках сам немножко смахивающий на призрака в белом одеянии.

— Разбудил? Извини. У меня тут… дом сгорел, — признался Иржек, а потом выпалил в вытянувшееся лицо приятеля: — И ко мне приходил Черный Пират.

— А ну-ка пошли, — Матти крепко взял его повыше локтя и потащил за собой, как корабль тащит на буксире шлюпку. Таким манером он проволок его через двор, по лестнице наверх и по коридору с двумя рядами одинаковых дверей друг напротив друга. И только на пороге своей комнаты остановился, старательно откашлялся и произнес оглушительно в сонной тишине:

— Проходи, располагайся… будь как дома!

При этом дверь он еще придерживал и как будто даже приналег на нее плечом, не давая Иржеку сунуться внутрь.

— Да чтоб тебе облезть, полуночник холерный! — раздалось слева.

— Вместе с гостями твоими! — поддержали справа.

В комнате что-то зашуршало, заскреблось, Матти открыл дверь и наружу выпорхнула девушка, на ходу поправляющая чепец. Хихикнув, она скрылась так быстро, что Иржек даже не успел увидеть ее лица, только и разглядел несколько светлых прядей и пухлую белую ручку.

— Я не подумал, — с раскаянием начал он, но Матти быстро запихал его в комнату. Здесь ничего не изменилось с прошлого визита Иржека, и когда Матти затеплил свечу, глазам предстал знакомый разгром: переворошенная постель, заваленный всяческим барахлом стол и прибитый к стене диплом вольнослушателя курса философии и литературы, заляпанный маслом и вареньем.

— Ничего-ничего. Давай с самого начала и по порядку. Пират? К тебе пришел Черный Пират?!

Иржек сел на колченогий табурет и принялся рассказывать. Он ничего не утаил, выложил все, что с ним произошло с того самого момента, когда они с Матти расстались на площади. Он рассказал про Незнакомку, про упавшую во фляжку звезду, которую он тогда не узнал, про корабль, плывущий по небу; рассказал, как не спал всю ночь, потому что писал балладу, нашептанную звездой, про вердикт магов и про обед с Пиратом, и дальше, дальше…

— И вот что ты мне говори, — с вызовом закончил он, — а не хочу я ее отдавать.

— Конечно, не хочешь, — тут же согласился Матти. — Что ты, с ума сошел? Ни за что не отдавай. Однако, странные дела творятся. Пират обычно приходит за песней или там стихотворением… а у тебя, значит, за звездой?

— Получается, так, — Иржек, который все это время смотрел на сучок в полу, поднял глаза. — У других он отбирал понемногу, а у меня решил забрать все. Весь талант.

— Так уж и весь, — усомнился Матти. — Так не бывает.

— Значит, бывает… У других он, наверное, рассеянный, а у меня такой вот… собранный. Его вытащить проще. Наверное.

— Все равно как-то странно… хотя что тут не странно! Знаешь, что: сходи-ка ты к Соне! Не сейчас, конечно. Переночуешь у меня, а с утра наведаешься к ней, поговоришь, поделитесь опытом… Ну ты даешь! Всегда писал-писал баллады, а теперь сам в герои заделался! Везет же некоторым… ну, то есть, это я не к тому, что дом сгорел...

Иржек едва его слышал. Наверное, слишком много потрясений свалилось на него за день, вот он и перестал воспринимать человеческую речь. Но сейчас, в безопасности теплой комнаты, выговорившись, он чувствовал себя не изнуренным, а приятно утомленным, и внутри он чувствовал что-то вроде теплой щекотки, которая заполняла его тело, как магический фонарь заполняется светящимся газом. Сходство усиливалось тем, что Иржек слипающимися глазами видел все сейчас как будто подсвеченным серебром: и комнату, и Матти, который, не прекращая болтать, собирал ему постель на полу из одеяла и собственного плаща. Иржек подумал вдруг, что раньше считал Матти легкомысленным типом, которому все равно, что случится, лишь бы из этого можно было слепить стихи и заработать пару монет, а вот — как пришла нужда, так только Матти он и смог попросить о помощи. Как же он раньше не задумывался? “И дружба перед бурей нерушима…” — первая строчка появилась сама собой, но так ни за что не зацепилась, повисла в пустоте.

— Э-э, да ты совсем спишь, — произнес над ухом голос Матти, и Иржек, скорчившийся на табурете, встрепенулся. — А я-то тут вещаю! Давай-ка ложись, а утром посмотрим…

Иржек повалился на одеяло лицом вниз и заснул мгновенно. Спалось ему дурно. То он бежал по улицам, зная, что ему нужно на площадь, но улицы складывались в бесконечный лабиринт, и голос "правого" мага бесстрастно произносил ниоткуда: “Гильдии нет никакой нужды рассказывать о вас. Особенно, если рассказывать будет не о ком”. То смеялась Незнакомка, уходя под руку с Матти, а Пират шептал Иржеку в ухо: “Дактиль есть трехсложная стихотворная стопа с ударением на первом слоге, господинчик мой…” Неудивительно, что утром Иржек чувствовал себя совершенно разбитым. Вот Матти был свеж и бодр, как будто мог и вовсе обходиться без сна.

— Вставай, вставай! — пропел он густым баритоном, не обращая внимания на раздавшийся тут же отчаянный стук в стену, и тряхнул Иржека так, что душа чуть от тела не оторвалась. — Сона — ранняя пташка, ты ее уже не разбудишь, так что ноги в руки и вперед! Поешь на ходу. Да и у меня тут уже дела наметились…

— Спасибо, — искренне поблагодарил Иржек.

— Пустяки. Хотя нет! Меняю бутерброд на рассказ! До смерти хочу знать, чем закончится эта история. И чур баллада моя! Тебе ее неприлично писать, потому что кто пишет про себя?

Вскоре Иржек с зажатым в руке куском хлеба с салом и сыром шел по городу, купающемуся в оттенках серого, золотистого и розового. Матти поднял его ни свет, ни заря — раньше встали, должно быть, только булочники да метельщики, которых выгнал из постелей труд. Не время, совсем не время это было для поэта. Несмотря на беспокойную ночь и кошмары, Иржек теперь поневоле присматривался к непривычному для него облику улиц. С рассветом он раньше ложился, а не вставал и теперь с удивлением наблюдал блики на шпилях ратуши и собора, и розовые отсветы на белых стенах — свет был такой мягкий, нежный, как будто шелковый, если бы только его можно было потрогать рукой. В это шелковое, жемчужное, розовое марево странно вплетались серебринки: вот только мигнула — и нет ее, растворилась в тенях…

“Если Сона встает так рано каждый день и наблюдает все это, понятно, откуда в ее песнях столько красоты”, — подумал Иржек, жуя бутерброд.

Он не был уверен, что разговор с Соной может ему помочь. Все-таки она пошла на сделку с Пиратом, если верить Матти, а Иржеку как раз важнее всего было от этой сделки отбиться, и пока он терпел поражение за поражением. Но поговорить с человеком, который тоже встречал этого поганца… найти понимание, которого не обретешь в постороннем слушателе, тоже дорогого стоило. Да и делать Иржеку все равно было нечего. Разве что бежать из города, но бежать вроде рановато…

“Да и поможет ли?” — мысль была довольно мерзкой.

Хотя час стоял ранний, Иржек решил обойти Молочную улицу по самой широкой дуге. Мало ли, кто из соседей, уже бывших соседей успел подняться на ноги и способен заметить его из-за забора! А второй раз Иржек мог и не унести ноги. Вот он и свернул в узкий переулок, где крыши домов наверху касались друг друга, и свет почти не проникал между сырыми стенами.

Здесь-то его и настигли.

Когда перед Иржеком вырос громила с кулаками размером с голову ребенка, а второй такой же громила перекрыл за его спиной выход из переулка, Иржек поначалу возмутился: кто же грабит на рассвете?! Но вот же они, стоят…

— И что же молодому господину угодно тут в такую рань?

Вынырнувший из-за спины первого громилы человек до смешного походил на Черного Пирата, созданного воображением Иржека. Модная кожаная куртка — промасленная, чтобы легче было выскальзывать хоть из хватки, хоть из узкого окна. Усы щеточкой. Прищур лихой, черные кудри укрыты платком, завязанным над ухом фантазийным узлом. Вот только вместо рапиры у пояса — ножик в пальцах… нехороший такой ножик, то мелькнет, то скроется, перехваченный обратным хватом, то снова покажется…

Сейчас как прижмется к горлу: баллада или жизнь!

— Просто иду по своим делам, — промямлил Иржек, надеясь, что грабители поймут: здесь взять нечего, — и отпустят его.

— А что же, молодой господин не знал, что за проход здесь нужно платить?

— У меня нет денег, — признался он почти с облегчением. Если нет у человека денег, то и расставаться ни с чем не нужно. Не башмаки же с него снимут — на кой этому щеголю с ножом его башмаки, которые вот-вот запросят каши? Или куртка — да попробуй такую сбыть с рук, засмеют приятели по воровскому ремеслу…

— Нет денег? — Щеголь наклонился к нему немного ближе и некрасиво улыбнулся. — Прискорбно. А что же, господинчик не имел шанса получить где-то деньжат? Или не воспользовался им, а?

Темный блестящий глаз подмигнул Иржеку, и тот понял: и правда, не грабят лихие люди по утрам, да и не грабеж это — предостережение лично ему. Издевательское “господинчик” жгло слух. Он сглотнул, отступил на шаг, но в спину недвусмысленно уперся кулак.

— Нечем платить — снимай бандуру, — скучно сказал поддельный Пират, — в другой раз не будешь ходить без денег.

Иржек вцепился в ремень чехла так, что побелели ногти. Певцу вроде него без лютни — смерть. Раньше еще можно было бы побежать в гильдию: помогите, обидели-ограбили! Может, и не оставили бы его в беде. А теперь к кому бежать? Денег на новый инструмент он сейчас не достанет, хоть наизнанку вывернись…

Боком, боком, он отодвинулся к стене и прижался к ней спиной.

Не помогло.

Он даже не понял, чей именно кулак прилетел ему под ребра, просто тело вспыхнуло болью, неловко согнулось, не в силах ни крикнуть, ни даже дышать.

— Инструмент давай, — потребовали сверху, пока Иржек смаргивал выступившие слезы. Он поднял глаза. Лже-Пират смотрел на него без злости, с ленцой, как будто он делал несложную, но скучную работу. Раньше начнешь — раньше закончишь, чем быстрее отберешь у бедного певца последнее, тем больше времени останется передохнуть и выпить пива…

Не жалко ли?

Чего, времени?..

Жалко, а куда деваться — заплачено…

Иржек дрожащими пальцами принялся расстегивать ремень чехла. Ежу было понятно: против троих ему не выстоять. Да что там, одного бы хватило, никогда он в драках не блистал, куда тут против бандита… Надо было соглашаться на все, пока не изувечили. Если руки-ноги целы, голова не пробита, выжить можно, глядишь, выведет счастливая звезда…

Счастливая звезда. Ха.

Вот только лютни было жалко до слез. Тех самых, которые он безуспешно пытался сморгнуть.

Пряжка расстегнулась.

Лже-Пират покивал задумчиво, подкрутил ус и вынес вердикт:

— Долго возился.

Второй удар бросил Иржека на колени, от боли в коленных чашечках перед глазами заплясали искры, ударившаяся о камень лютня вскрикнула всеми струнами и загудела сквозь чехол. От этого ли звука или просто от боли в Иржеке что-то мелко задрожало, завибрировало в тон, отличное от противного липкого страха, который затопил его душу. Он вскинул голову, глядя на Лже-Пирата снизу вверх. Тот встретил его взгляд и довольно ухмыльнулся.

— Никак дерзость проснулась? Это зря. Доставай-ка, господинчик, бандуру из чехла и подай с поклоном, как положено. Вежливость никто не отменял. Иначе…

Что “иначе”, можно было не объяснять. Два ментора по обучению этикету смотрели на него одинаково равнодушными глазами. Один из них зевнул, другой почесал задницу. Без слов читалось: договориться здесь не получится, умолять — только множить свое унижение.

А маленькое униженьице разве он не вытерпит во имя спасения своей жизни? Плюнуть и растереть, не из благородных, кому-то и хуже приходится. Кому? Да не все ли равно, мало ли на свете униженных и оскорбленных, кто-то терпит и большее, а он уже и так на коленях, осталось чуть-чуть, главное — уйти отсюда на своих ногах и забыть, все забыть…

Иржек повторял это про себя, дергая заевшую застежку чехла неверными пальцами. Но удивительное дело: чем больше он гонял в разуме эти успокоительные, разумные, холодные слова, тем сильнее пылало под ребрами. Он даже не мог понять: была ли эта боль от удара, или звезда пыталась прорваться наружу и опять кололась, или просто его сердце слишком быстро и слишком яростно гнало кровь по жилам, — но эта волна пламени поднималась все выше и выше, наливаясь силой, так что ее малиновые языки застилали глаза.

— Ты там сдох, что ли? Вроде рано. Побыстрее шевелись.

— Угу, — согласился Иржек и вцепился в ремень чехла.

Лютня взлетела с мостовой и, описав полукруг в воздухе, врезалась во что-то с победным “бом-м!”, которое слилось с чьим-то невнятным возгласом. Иржек ринулся головой вперед, не разбирая дороги и ожидая новой боли под ребрами или в спине, но вместо этого врезался макушкой в мягкое. Воздух наполнился руганью и кашлем. Не разгибаясь, Иржек наугад метнулся куда-то, летящая за ним лютня гудела, встречаясь с препятствиями, которые подпевали ей на своем, разбойничьем.

Он сам не понял, как оказался на широкой набережной, куда вел переулок, но не успел обрадоваться, как его догнали — к счастью, пока только крики и ругань. Он припустил сильнее, но сразу стало ясно, что долго не вытерпит: боль под ребрами сбивала дыхание, не давала разогнаться, а укрыться было негде, разве что сигать в реку — и концы в воду.

— Стой, падла!

Иржек не внял совету и отчаянно рванулся вперед, но не удержался от вскрика — это усилие слишком дорого обошлось его телу.

Тут же он вскрикнул еще, но боль тут была уже ни при чем.

Навстречу ему летел дракон.

Иржек видел его так же ясно, как еще недавно видел звездный корабль. Огромные золотые глаза и усатая пасть, в которой виднелись острые львиные клыки; растрепанная разноцветная грива; чешуйчатое тело ящера и громадные развернутые над набережной крылья… И все это надвигалось прямо на него. “Но об этом-то я не писал! — с отчаянием подумал Иржек, пока ноги из последних сил несли его к парапету, отделяющему набережную от реки. – Даже и не начинал!”

Он вжался спиной в прохладный шероховатый камень и замер. Пестрое перепончатое крыло мелькнуло совсем рядом. Вернее Иржек готов был поклясться, что оно должно было задеть его, но как будто увернулось в последний момент или… или прошло сквозь его тело, не причинив никакого вреда. Дракон удалялся туда, где слышались крики преследователей. Чутким ухом музыканта Иржек слышал, что эти крики сменили тональность. Он пригляделся. Лже-Пират как раз сворачивал в переулок, одной рукой удерживая на голове съехавший платок, дракон бесшумно летел за ним. Громил не было видно — похоже, встреча с драконом стала слишком тяжким испытанием для бандитской солидарности, и они бросили предводителя на съедение. Тогда Иржек перевел дыхание, быстро ощупал лютню — вроде цела — и, наконец, сообразил посмотреть в противоположную сторону.

По брусчатке набережной к нему неторопливым шагом приближался высокий изящный человек в серо-голубых одеждах, расцветка которых идеально гармонировала с красками утра. На высоком воротнике, схваченном серебряной застежкой, рубиново горел гильдейский знак. Иржек узнал сперва знак, а потом и человека. Это был “правый” маг, один из свидетелей его злополучного выступления.

— Так это была иллюзия, — вырвавшиеся у него слова не предназначались для мага, но тот услышал.

— Разумеется, иллюзия, — голос у него был такой же холодный и насмешливый, как помнилось Иржеку. — Даже ради прихотей Вески я не стал бы вызывать посреди города настоящего дракона.

— Вески?..

Брови “правого” удивленно приподнялись.

— Так вы даже не знаете ее имени?

Иржек вспомнил: бледное лицо, темные глаза, тонкое запястье в голубом манжете…

Было приятно знать ее имя теперь. А вот оказаться чьей-то прихотью — не было.

— Нас не представили. Так что же, вы защитили меня по ее просьбе?

Маг приподнял брови еще немного выше.

— Уж не решили ли вы, что мне больше нечего делать, кроме как охранять музыкантов? Я просто прогуливался, вот и все. Утро — лучшее время для прогулок. Но замечу, что Веска предсказывала возможные осложнения в вашей жизни. Для человека, которому достался подарок, подобный вашему, некоторый риск становится нормой.

“Некоторый риск”... Иржек вспомнил, как стоял на коленях в переулке, стараясь не разрыдаться. А до этого: исключение из гильдии, пожар, побег от разъяренной толпы…

— Премного благодарен. — Он поклонился.

— Да, звезда над вами поработала, — заметил “правый”. — Даже ваша благодарность звучит, как насмешка. Очевидно, ваша трепетность была признана лишней и отсечена. Не уверен, что это лучшая трансформация из возможных, юноша.

На вид он был старше Иржека лет на пять, не больше. Иржек почувствовал укол раскаяния: в конце концов, маг и правда спас его от неминуемых побоев.

— Спасибо за помощь, — искренне сказал он. Однако дьявол пощекотал его под языком, и Иржек добавил: — Я напишу об этом балладу.

Впервые он заметил на холеном лице мага признак живого чувства, подозрительно похожего на испуг.

— Право, не стоит!

— Да мне не трудно, — дьявол все еще подзуживал его, и слушать чертовы подсказки оказалось на диво приятно. Маг моргнул, но тут же принял прежний надменный вид.

— Рад видеть, что вы сохраняете самообладание, — радости в его голосе было не больше, чем снега в июле. — Другой бы на вашем месте уже собирал сумку для побега из города, да и друзей бы прихватил.

Настало время Иржека растерянно хлопать глазами.

— А при чем тут мои друзья?

— Ну как же, — удивился маг, — не думаете же вы, что силы, которым интересно ваше новое приобретение, ограничатся… Юноша, стойте, куда вы?!

Иржек только отмахнулся на бегу, не глядя. Снова в боку у него разгорался пожар, снова сбивалось дыхание, а не закрепленная толком лютня поддавала по спине, но он бежал так быстро, как мог, и все мысли из головы вытеснила одна, коротенькая: Матти!

Глава 5

Он примчался на Бумажную улицу, мокрый, запыхавшийся, с бешеным колотьем в боку, но у него отлегло от сердца: дом, где квартировал Матти, стоял себе, как ни в чем ни бывало, смотрел запыленными сонными окошками на улицу. Иржек глубоко вздохнул и потянул на себя тяжелую дверь. Та оказалась не заперта.

Иллюзия покоя развеялась моментально: в приоткрывшуюся щель ворвались причитания и всхлипывания. С усилием, стоившим ему очередного взрыва боли под ребрами, Иржек дернул дверь, вбежал внутрь и через две ступеньки поскакал наверх, где причитали. Наверху, на узком пятачке коридора, собралась целая толпа, все квартиранты выбрались из своих комнат, полукругом обступив что-то. Иржек протолкался мимо старика в коричневом залатанном костюме, мимо давешней девицы — она монотонно тянула один звук “о-о-о-о-о-о!”, прерываясь лишь на то, чтобы глотнуть воздуха, — мимо тощей женщины в отделанном тусклым бисером платье, и увидел.

Матти в ночной рубашке лежал на полу, и у него не было половины лица. Вернее, так показалось Иржеку в первый миг, но тут же он с облегчением понял: нет, лицо было на месте, просто половину его закрывал гигантский багровый кровоподтек, из-за которого левый глаз полностью заплыл и щека раздулась. Матти не шевелился, но дышал — грудь под заляпанной красным рубашкой поднималась и опускалась. Возле него на коленях елозила старушка хозяйка, пытаясь приладить к всклокоченным густым кудрям влажную тряпицу. Иржек подскочил и плюхнулся на колени рядом.

— Матти! — Впрочем, и так ясно было, что друг его не слышит. — Вы что, с ума все посходили! Положите его на кровать… и лекаря! Вы же послали за лекарем?

Старушка отвела глаза и принялась сильнее давить на тряпицу, словно пыталась втереть ее в череп раненого. Из ее еле слышного бормотания Иржек разобрал только “денег стоит”, “три месяца не плачено”, “разгром”, “оно жалко, конечно”. Гнев и стыд сжали его горло так, что он не сразу смог произнести вслух:

— Будут деньги. Мне… обещали хороший гонорар.

Снова закололо под ребрами, знакомые острые лучики пронизали его плоть: что ты говоришь, Иржек? Что ты творишь? Как ты можешь?! Иржек положил ладонь на грудь. Словно сердце в кулаке зажимал.

— Будут деньги, — твердо повторил он, глядя в подозрительные старушечьи глазки. — Сегодня же. Зовите лекаря, чтоб вас всех! Если он умрет, этот грех на вашей душе останется!

Хозяйка пожевала губами, вздохнула и дрожащими пальцами погладила постояльца по голове.

— Ядя! — позвала она надтреснутым голоском. — Ядька! Беги-ка к мастеру Козельцу! Пусть идет сюда со своим струментом…

Иржек не видел Ядьку, потому что сидел спиной, но монотонное “о-о-о-о-о-о” стало отдаляться и скатилось куда-то вниз.

— Спасибо, — сказал он.

Старушка только рукой махнула, в которой так и была зажата белая тряпица. Как будто провожала кого-то.

— Три месяца не плачено, — тоскливо повторила она.

Иржек вскочил на ноги, обернулся к дверям. Квартиранты так и толпились в проходе, глядели на распростертого Матти с безмолвным любопытством. Иржек подумал, что Матти был бы очень недоволен — он терпеть не мог появляться на публике в неподобающем виде. Всегда очень заботился о том, какое впечатление производит.

— Чем глазеть, помогите мне его перенести на кровать, — грубовато потребовал Иржек.

— А это еще вопрос, вопрос, стоит ли, молодой человек, — сказал старик в коричневом и потер двумя пальцами переносицу. — При некоторых повреждениях главной оси, сиречь, спины и шеи, больного не надлежит двигать без крайней нужды. В противном случае существует шанс, что он останется немощен и не сможет ходить всю оставшуюся жизнь.

Он снова потер нос, задумался и добавил:

— Впрочем, при иных повреждениях главной оси он не сможет ходить, даже если его и не двигать… М-да.

От этих слов Иржека замутило и пол поплыл куда-то под ногами. Если из-за него Матти останется калекой, то лучше уж сразу камень на шею — и в реку. Но он не рискнул настаивать и оставил друга на полу, только стыдливо одернул подол его рубахи, задравшийся выше колен.

— Стражу надо звать, вот что, — брюзгливо сказала женщина в бисерном платье. — Я думала, тут приличный дом, а сюда любой бандит может зайти и по голове дать квартиранту.

— Да он сам недалеко от бандита ушел, — вмешался кто-то из задних рядов, — вечно у него шум да гулянки! Искусству он служит! Видели мы это искусство… с похмелья…

— Рассол из кадушки на кухне хлебал. А я, может, тоже… но я же в кадушку не лезу.

— За те деньги, которые тут дерут, можно и в кадушку, зря стеснялись!

Скандал набирал обороты, но Иржек уже не слушал. Матти вдруг пошевелился, с тихим хрипом выдохнул и открыл уцелевший глаз. Уставился им на Иржека. И что-то выговорил, но так тихо, что пришлось ему наклониться к другу ухом почти вплотную: что? что?

— Х-ходил? — повторил Матти. — К Соне?

Иржек выпрямился, хлопнул глазами. Да, он собирался к Соне. Лет сто назад. Или двести. Вот из этого самого дома к ней и отправился. Зачем? А черт знает. Тот самый черт, который предлагает свои услуги за песни и деньги за звезды. Теперь-то уже какая разница?

— Не дошел, — признался он. — Матти, ты… ты держись. Сейчас лекарь придет. Все наладится.

Если, конечно, нет повреждений “главной оси”. Сиречь спины и шеи.

— Ты прости меня, — Иржек сглотнул, — это же я виноват. Это из-за… — он наклонился снова и шепнул, — из-за звезды.

Распухшее, неузнаваемое лицо Матти задвигалось, задергалось, и Иржек сперва испугался, решив: судорога! А потом испугался, потому что понял: его друг пытается улыбнуться.

— Ты только… не дрейфь, — выдохнул Матти. — Такой… шанс. Счастливый…

Он закрыл глаза, но Иржек не успел испугаться в третий раз, потому что видел: Матти дышит, просто снова потерял сознание.

Счастливый… Кто счастливый? Шанс, из-за которого человека мордуют до полусмерти, потому что он просто оказался рядом в неподходящий момент? Иржек, которому теперь с этим жить до конца своих дней?!

“Ты только не дрейфь…”

— Я не дрейфлю, — сказал Иржек и снова сжал ладонь над сердцем. И уже привычное покалывание отступило, растворилось, уступило место холодной осознанной решимости.

— А ну-ка, кто у нас тут помирает? — раздался веселый голос, и в комнату вошел молодой человек в черном платье и с кожаным мешком в руках. Должно быть, тот самый мастер Козелец. За спиной у него маячила заплаканная раскрасневшаяся Ядька — стоило отдать девице должное, обернулась она мигом. — А ну-ка, ну-ка, дайте-ка свет и место! А, чудненько.

Иржека бесцеремонно отодвинули в сторону, да он и не сопротивлялся. Здесь он уже ни на что не мог повлиять. Зато у него было дело в другом месте. Правда, он не знал адреса. Но не сомневался, что помехой это не станет.

Он был уверен: идти можно в любую сторону, ошибиться не получится. И оказался прав. То ли на четвертом повороте, то ли на пятом дорогу ему заступили знакомые уже бандиты. Иржек остановился. Не слишком поспешно.

— А, — сказал Лже-Пират и осклабился, — вот мы опять и встретились. Ноги у вас, господин бегун, как у оленя, но на этот раз ничего нам не помешает договорить, это я обещаю.

— Помешает, — скучно сказал Иржек. — Не хочу я с вами говорить.

И добавил, видя, как ближайший громила уже заносит кулак:

— Разговаривать буду с вашим нанимателем. Он хочет меня видеть. Тронете еще — пожалеете.

Кулак остановился, как по волшебству, словно ударившийся о невидимую преграду, словно повисшая в воздухе вопреки всем законам капля вина, которая готовилась нырнуть обратно во флягу по приказу девы прекрасной и грозной с глазами-звездами…

Неважно.

— Ладно, — явно прожевав какую-то невысказанную фразу, сказал Лже-Пират. — Пойдем, что ли.

Иржек пожал плечами. Пойдем — так пойдем. Под ребрами не кололо, там все онемело, как у выставленной на мороз мясной туши, все твердое, холодное, бесчувственное. Один громила побрел впереди, другой — замыкал, а Иржек с главарем шли посередине, плечо к плечу, как лучшие друзья. Иржек не хотел знать, избили его единственного настоящего друга эти бандиты или какие-нибудь другие наемники. К чему? Глупо спорить с кистенем или кастетом, все претензии — к их владельцу.

— Быстро ты прогнулся, — Лже-Пират не хотел признавать, что он — кистень или кастет, его как раз тянуло спорить или хотя бы высказаться, — даже жалко. Я-то решил, что ты еще побрыкаешься, такой ты резвенький оказался в переулке. Не ожидал. А ты сразу скис. Скучно. А то я бы развернулся…

Иржек дернул плечом, поправил ремень лютни.

— Твой хозяин ищет сделки со мной. И ему она нужнее, чем мне. Если я попрошу сделать твою жизнь веселой, даже очень веселой, вряд ли он мне откажет. Хочешь?

Лже-Пират дико посмотрел на него, дернул себя за подкрученный ус и не произнес больше ни слова.

Иржек ждал, что они отправятся к Белой Горе — в богатый квартал, где селились зажиточные торговцы и мастера почтенных ремесел. Однако бандиты повели его в совсем ином направлении, и вскоре Иржек с изумлением понял, что они приближаются к Раздолице. Когда-то, еще до его рождения, это было шумное, веселое, многолюдное место, но наводнение сорок лет назад прогнало жителей и разрушило дома, а какие не разрушило, те основательно повредило. Немногие рискнули вернуться на эту землю, опасаясь нового несчастья, и в Раздолице стала селиться беднота, которой негде больше было приткнуться. Все, что могло здесь быть разобрано и разграблено, было разобрано и разграблено, но ребятишки играли в руинах старых особняков, нищие просили подаяние на вымощенной площади, а какая-то женщина развешивала белье на веревке, натянутой в проеме каменной арки, на которой еще сохранились очертания старого герба.

Изумление, впрочем, было слабенькое. Невнятное. Пусть Раздолица. Пусть развалины. Пусть арка и белье. Хотелось только закончить начатое и уйти, куда глаза глядят. Однако при виде дома, к которому свернули его грубые провожатые, Иржек почувствовал, как в душе шевельнулось любопытство, а в груди снова тонко закололо.

Это был настоящий особняк, уместный в Раздолице не больше, чем бриллиант на пальце попрошайки. Он как будто не заметил ни катастрофы, ни прошедших лет, ни обнищания квартала. Стены из серого камня. Конусы и пирамиды крыш крыты новенькой черепицей. Башенка слева с витражными стеклами — хоть сажай туда тоскующую принцессу. Перед входом снова арка, но герб в полной сохранности. Круг, тонкие полосы… Иржек не успел задуматься, что ему напомнил этот герб — Лже-Пират поднялся на крыльцо, взялся за тяжелое бронзовое кольцо и стукнул три раза. Где-то внутри загудел колокол, а потом дверь приоткрылась. Сама.

— Дальше один, — буркнул Пират. Покосился, оскалил зубы, но ничего не добавил. Развернулся и скатился с крыльца, словно от черта убегал. А Иржек пошел внутрь.

И попал в царство шпалер.

Шпалеры были повсюду, они укрывали высокие стены просторного холла от пола до потолка, они наползали друг на друга, не оставляя между собой голого камня даже на мизинец, отчего остолбеневшему Иржеку показалось, будто он оказался в гигантской шкатулке с шерстяной обивкой. Он завертел головой, пытаясь разобраться в этом пестротканом пространстве, глаз выхватывал из общей массы отдельные сюжеты: лютнист под деревом, бледный юноша зачитывает толпе что-то с развернутого свитка, актеры представляют сценку на площади, старик за столом макает перо в чернильницу, девушка играет на флейте перед разодетым вельможей… Ни одного рыцаря, или священнослужителя, или хотя бы сказочного монстра из далеких заморских стран. Искусство, искусство, искусство…

— А, вот и вы, золотой мой господинчик!

Черный Пират спускался по лестнице, которая вела на балюстраду и единственная избежала шпалерного безумия. Хозяин дома сиял. Он не шел — он стремился вперед, он успевал пританцовывать и подпрыгивать, начищенные пряжки на его башмаках посверкивали, как два разыгравшихся светлячка.

— Надумали, значит? Вот и славненько, вот и хорошо. И правда, господин мой Иржек, ну зачем вам это беспокойство?

— Надумал, — согласился Иржек, ожидая нового болезненного укола. И — ничего. Значит, не он один смирился с происходящим. Или звезда настолько испугалась, что даже и дрогнуть не смогла? — Но у меня есть условия.

Пират с удовольствием засмеялся, его круглый живот под черной тканью заходил ходуном, глаза прижмурились.

— Ну конечно, драгоценный мой, я и не ждал, что вы решите отдать свое сокровище просто так! Разве я не обещал отплатить вам с самого начала? Прошу, назовите цену.

— Во-первых, мне нужно, чтобы вы заплатили за все лечение, которое потребуется моему другу. И чтобы больше никаких мордоворотов возле меня и моих друзей не было!

Ответом был удивленный взгляд. Удивленный и слегка презрительный, так мог бы смотреть рыцарь, которого позвали биться с драконом, а потом показали ему ящерицу в кустах…

— Разумеется, разумеется. Это так, не плата, а скорее уж погашение издержек… Но раз есть “во-первых”, должно быть и “во-вторых”, не так ли?

— Так, — кивнул Иржек. — Во-вторых, вы оплатите ремонт моей квартирной хозяйке. Даже если она решит перестроить весь дом.

— И снова возмещение издержек, вот уж не думал, что у вас такая бедная фантазия, маленький певец! Но хорошо. В сказке по закону всегда есть “в-третьих”, какое оно у вас? Золото? Камни? Чудесный новый инструмент?

— Расскажите мне, зачем вам звезда. Честно. Подробно.

Пират скривился, как будто прожевал целую горсть незрелой смородины.

— Ну что еще за сантименты, молодой господинчик? Неужели вам не кажется…

— Не кажется, — перебил Иржек. — Вы же меняли истории на деньги и услуги. Теперь я хочу от вас историю. Все честно. Иначе никаких сделок.

Все еще кривясь, Пират пожевал губами и махнул в сторону лестницы.

— Раз уж так, прошу, проходите. Не в дверях же вам истории рассказывать. Заодно и сами кое-что увидите…

Иржек поднялся по лестнице, прошел за дверь, едва различимую среди засилья шпалер. Хозяин повел его какими-то коридорами, переходами, и всюду было совершенно тихо и безлюдно, ни единой живой души Иржек не увидел по пути, но ведь не мог такой огромный дом обходиться без прислуги… Запах сырости и плесени мерещился в воздухе, но ни пыли, ни запустения Иржек не заметил, здесь явно работали чьи-то заботливые руки. Ковры и картины, начищенный хрусталь на столе за приоткрытой дверью и блестящие зеркала — и ни голоса, ни шагов, ни человеческого лица… Впору было поверить, что Черный Пират и правда был сродни черту.

Даже эта мысль не пугала. Так, легкий холодок по спине — и все.

Последней они преодолели узкую и скрипучую лесенку, ведущую к такой же узкой дверце почти под потолком, и Пират сварливо сказал:

— Что ж, заходите. Любуйтесь.

Иржек потянул дверь на себя — оказалось открыто, и шагнул внутрь с опасливым любопытством. Воображение успело подкинуть ему картинку жертв, запертых на чердаке — тех, что не согласились на сделку. Не хочешь отдавать звезду, господинчик? Вот тут с ней и останешься.

Здесь-то его и встретили, наконец, пыль и запустение. Серые клочья свисали со стропил, углы затянула паутина, пол покрылся серым пушистым ковром. Этот же ковер покрывал горы хлама, в котором Иржек с негодованием различил музыкальные инструменты: лютня и виола, флейта и рожок лежали прямо на полу, у лютни пробоина в боку, у виолы — ни одной струны… Половины струн лишилась и большая арфа, прислоненная к дальней стене у крошечного окошка. Бумажные листки, истлевшие и свежие валялись повсюду, свернутые холсты и пустые рамы были неряшливо брошены друг на друга в углу. Расколотая палитра выглядывала из-за этой печальной груды. Целым во всей комнате казался только портрет молодого мужчины в старинном алом костюме, в острой шапочке на русых кудрях, с бумажным свитком в руках.

— Это мой отец, — сказал Пират за спиной у Иржека. — Меня зовут Паоло Морелли.

И добавил на дикий взгляд обернувшегося к нему Иржека:

— Младший.

Любой, кто претендовал на звание музыканта, знал имя Паоло Морелли. Гениальный лютнист, поэт, драматург, он успел за свою жизнь дать трем ветвям искусства больше, чем иные успевают сделать для одной. Начинающие музыканты в обязательном порядке учили его “Три золотых канцоны” — Иржек сам корпел над ними в свое время. Его пьесы собирали толпы зрителей. Его стихи декламировали наизусть и записывали на память. Уроженец приморских краев, он был вынужден перебраться на север, спасаясь от гнева властей на неудачную шутку — нередкая участь для гениев. Здесь он поселился в Раздолице, вспомнил Иржек, снова чувствуя холодок у хребта, но наводнение прогнало его и отсюда. В старости он прекратил играть, зато основал мастерскую по изготовления лютен, и Иржек дорого бы дал, чтобы хотя бы раз сыграть на инструменте от мастеров Морелли…

Был ли у него сын? Может, и был…

— Был, был, и до сих пор есть, — произнес Пират, и Иржек вздрогнул. — Да не скачите, господинчик мой, не читаю я ваши мысли, просто знаю: не помните. Никто не помнит.

Он прошел на середину комнаты вразвалочку, как настоящий пират идет по палубе, упер руки в бока, оглядывая пыльный хлам. Сказал, не оборачиваясь:

— Да, я Паоло Морелли-младший, а отец — Паоло Морелли-старший, хотя многие думают, что единственный, да и… Вот вы, мастер Иржек, знаете, что такое — быть сыном гения?

Иржек, сын зеленщика, понятия об этом не имел. Он мотнул головой, и Пират, хоть и не мог его видеть, кивнул:

— То-то и оно, то-то и оно… а я вот знаю. Когда я был маленьким, я играл не с лошадками и солдатиками, а с театральными масками и куклами на пальцы. Читать меня учили по отцовским книжкам — тем, которые можно было давать ребенку. Сам он и учил, папа, упокой господи его душу… А когда у него не было времени, а его не было часто, всегда находились желающие подменить, занять местечко учителя. Чем маленький мастер будет заниматься сегодня? Лютня? Живопись? А может, разучит монолог из “Марша крыс” и представит его вечером перед маменькой и папенькой? А? Каково?!

Зависть неприятно обожгла сердце. Живут же люди: хотите — монолог, хотите — кисть и краски! А побегать с корзинкой капусты и моркови за старой покупательницей не хотите?! А перебрать чеснок? А грядочку прополоть нет желания?! Спасибо отцу — согласился отдать сына учиться грамоте… Иржек вздохнул — больше из-за воспоминания о покойном родителе, чем от зависти, но Пират так и взвился, развернулся в коротком прыжке, нелепом при его грузной фигуре.

— Что, завидуете, юный вы хлыщ? А тому, что ни единой ноты я взять верно не мог, не позавидуете? А что рисунков меня-десятилетнего и трехлетка постеснялся бы — это вам понравится?!

Он выдернул из кармана белый платок с кружевной оторочкой и принялся вытирать вспотевшее лицо, фыркая и отдуваясь.

— И так за годом год, за годом год! Учителя с охотой брались за меня — еще бы, сын такого отца! — и через три, пять, много — десять уроков отказывались. Я брал в руки виолу, и на ней лопались струны, только тренькало. Монологи вылетали у меня из памяти, хоть кол теши, и ни единого жеста я не мог сделать по правилам. Из всей грамоты я лучше всего освоил счет, но это папеньку не волновало. Он сам-то, пожалуй, только слоги пересчитывал в своих виршах. Маменька жалела меня… Отец же не мог смириться с тем, что его сын, Морелли, — бездарь. Ума не приложу, почему он не прогнал меня с глаз долой. Может, не хотел оставлять без присмотра — мало ли, как оно обернется, позорище-то.

Пират повел глазами направо, налево, а потом прицелился и пнул лютню на полу в проломленный бок. Жест вышел неубедительным, слишком рассудочным, чересчур аккуратным. Да, понял Иржек, на сцене такое не пройдет…

— Когда я подрос, — продолжил Пират, — то начал работать в отцовской мастерской. Из-за отвращения моего папеньки к подсчетам любого рода, помимо поэтического, она была к тому году на последнем издыхании. Навести там порядок оказалось до смешного просто. Начать проверять счета, выгнать пару пройдох, взять на их место народишко поприличнее, тут подмазать, там отблагодарить… Отец драгоценную свою голову этим не забивал. Он хотел лишь знать, что у лютен, выходящих под его именем, был чистый звук, а к этому делу я оказался пригоден настолько же, насколько к пению и письму. Хотя я старался. Ох и старался же я!

Он прошелся по чердаку, размахивая руками. На Иржека теперь он и вовсе не смотрел.

— Я все пальцы стер о струны в попытках сыграть что-то пристойное! Я марал столько бумаги, что бумажные лавки обогатились на мне одном. Я представлял сценки перед зеркалом и, в редких случаях, перед подмастерьями, которым некуда было деваться, — жалок, о, как жалок я был тогда! Мог бы с каменной стеной вместо этого бодаться, толку больше бы вышло. И однажды папенька все же соизволил меня заметить. Он нечасто делал это с моих тринадцати лет. Он подозвал меня в мастерской, когда работники уже разошлись по домам, и сказал: не срамись. Не дано — так не дано. Тебе, видать, поможет только чудо. И сделал этакий благородный жест рукой… мне в жизни было его не повторить.

Пират… нет, Паоло Морелли-младший встал перед портретом отца, оскалив желтоватые зубы.

— Казалось бы, отец меня отпустил, но взяла, знаете ли, обидка такая… Подленькая такая мыслишка затесалась. А почему это я должен быть хуже всех этих бездельников, у которых от рождения точный слух и золотые голоски? А? Думаете, сударь, они — наверху, а я — в яме помойной, среди отбросов? Ну уж нет. Раз нужно чудо, значит, требовалось достать чудо. Я бы маленьким удовольствовался. Так, на пару песенок да на пару стишат, чтобы в рожу им всем стишата эти, в рожу… Но быстро выяснилось, что чудеса — дело дорогое. Пришлось засучить рукава и заработать побольше денег. Одной мастерской вскоре стало мало, понадобилось открыть вторую. Потом львиную долю я вложил в корабль, идущий за перцем, и не прогадал. После третьего рейса к этому кораблю добавился второй, за чаем. А там, как-то между делом и третий, за элефантовой костью. Но за кость предлагали здесь такие смешные деньги, что я решил: выгоднее открыть еще одну мастерскую и делать безделушки из своего сырья, чем соглашаться на этот грабеж. М-да… В общем, в один прекрасный день, я решил, что можно и подать прошение в Гильдию Магов. Составил я его по всем правилам, приложил подходящий подарочек и своими ногами отнес, посыльному не доверил! Ну и что?!

— Что? — шепнул Иржек. Пират повернулся к нему, усмехаясь.

— А пшик, господинчик мой! Прислали мне красивый ответ с завитушками: мол, не существует, мастер Морелли, такого заклинания, чтобы добавить вам таланта хоть на крошечку. Это, мол, качество врожденное и воспитуемое, а не начарованное. Воспитуемое! Сами бы попробовали!.. В общем, сильно, сильно господа маги меня разочаровали, пришлось поставить на гильдии крест. А было мне тогда, дай боженька памяти, двадцать семь лет.

— Но вы же не сдались, — это не было вопросом.

— Чего не было, того не было. Плюнул я на нашу почтенную гильдию и стал расспрашивать других человечков, тоже знающих, да только не таких надутых от гордости. Стоило это тоже прилично, да и окупалось сомнительно. В одной из книжиц, которую мне принесли, я прочитал о чудесных свойствах падучих звезд, да-да, мастер Иржек, таких, как ваша. Очень вдохновился. В конце лета отправлял ловцов в поля, но нет, не повезло… жаль, насколько бы проще было. Не пришлось бы перед вами теперь душу выворачивать. Думаете, приятно оно мне, душой наружу? А деваться-то некуда. Сделка должна быть честной. Лучше б вы денег больше попросили. Я бы дал. А теперь не дам.

Иржек и сам был уже не рад, что спросил — и кто только его за язык тянул? Проще было считать Черного Пирата злодеем. Да он и оставался злодеем — кто послал к нему головорезов, кто велел избить Матти, кто устроил пожар у фрау Инге?! — но смотреть на него по-прежнему не получалось. Перед Иржеком топталось по захламленному чердаку его отражение: карикатурное, постаревшее, грузное, но узнаваемое. Погибающее от творческих мук, которые не приводили ни к чему.

— Как же вы стали отбирать чужие стихи и песни?

Пират погрозил ему пальцем, его круглое лицо недовольно сморщилось.

— Но-но-но, мастер Иржек, не спешите бросаться такими словами. Не отбирать, а покупать. Такие вещи насильно не отнимешь, прямо как вашу звезду. Слыхали, небось, басню про соловья в клетке? То-то и оно. Чтобы отдали — надо добром действовать. А чтобы не просто отдали, а оно тебе в плоть и кровь вошло, до последней буковки, до крошечной нотки, еще сложнее. Я сам долго разбирался. А тут папенька мой изволили скончаться прямо над недописанной пьесой, головой в стол… Признаться, я захандрил. Папеньку схоронил, как полагается, рядом с маменькой под одним камнем. Мастерские были и так на мне, ничего не поменялось. Пьесу ту отдали дописывать кому-то из первых учеников, про меня и не подумали. Взял я вечерком бутылочку водки, надрался, признаться, как свинья последняя, и подумал: а катись оно все! Пятый десяток катит, а я ни бе, ни ме. Буйствовал даже немножко. А когда проспался, мой человечек, который книжицы интересные специально для меня искал, принес, значит. Не книжицу, правда, а рассказ про какое-то чудо невиданное, в песках далеко на востоке спрятанное. Я, грешным делом, его чуть не прогнал с похмелья. То ли сплетня, то ли сказка бабкина, этак леших в лесу искать пойдешь с тоски! А потом подумал: а почему и нет? Чего терять уже? Собрал, значит, экспедицию, указания управляющим оставил и отправился…

— И что нашли? — с легким трепетом спросил Иржек. Ему представились залитые солнцем пески и Пират в своем черном костюме на спине дивного горбатого зверя, чьи изображения выставляли среди других в бестиарии в церкви. На поясе тугой кошель — торговаться с невиданным чудом.

— О том не скажу, — неожиданно резко сказал Пират. — Ни где это место, ни что там обнаружилось. Не дело туда лезть. Никому. И вам оно без надобности. Хватит с вас знать, что получил я право загадать три желания. Первое потратил на бутыль с водой. Второе — на возможность до города добраться. А третье… высказал, значит, заветное. Хочу, значит, чтобы лучшие произведения искусства стали мои собственные!

Иржек не сдержался и присвистнул. Пират ответил ему мрачным взглядом.

— И без вас знаю, не трудитесь. Посмотрел бы я на вас, господинчик мой, на той жаре, без капли воды… еще не так бы язык заплелся.

Он вздохнул.

— С тех пор вот у меня и открылся… талант. Могу забрать! Могу! Не за так, обменять могу, купить за ту цену, что назначат. И тогда — мое! Мое!.. И даже не всегда за деньги-то покупаю. Сам стал немножко чудотворец. Дом видели? То-то же. Дом-то еще папенькин, а я его из развалин, считайте, поднял. Легко пошло. Может, потому, что он сам по себе то еще произведение искусства, лично папенька его придумывал, а раз так, он ко мне по наследству перешел, без оплаты.

— Соне вы какую цену предложили?

— Соне?.. А-а. Там и торговаться долго не пришлось. Мать у нее болеет. Лечение — это не по моей части, но уж лекарям заплатить — чего проще. А мне балладу. Хорошая баллада, прямо скажем. Я, может, сам так не могу, но уж отличить хорошие стихи от плохих с детства обучен, спасибо папеньке!

— Так зачем тогда вам сдалась моя звезда?! — не вытерпел Иржек.

Лицо Пирата снова сморщилось, потом скорбно вытянулось, и он то ли взвыл, то ли прорыдал:

— Не могу-у-у!

Он наклонился, пыхтя, сгреб несколько пожелтевших листков и потряс ими перед лицом остолбеневшего Иржека.

— Вот! Вот! Знаю: мое! Чую: мое! А показать не могу! Сделать не могу! Чтобы выйти и спеть! Представить на сцене! Чтобы все эти… чтоб им мохом порасти, рты распялили. Не могу… Рот не открывается. Ноги не ходят, руки не двигаются… стою, как истукан. Пробовал. Никак… Внутри все сидит, разрывает, а наружу ни полслова, ни звука… Я уж думал, что все, конец. После этой вашей Соны хотел завязать — а то еще пара стишков порвет изнутри, лопну же. А тут вы с вашей звездой… Она поможет. Выпустит наружу… точно знаю, что выпустит, все трактаты в этом сходятся. Нужна она мне…

Иржек смотрел во все глаза. Он по себе знал, что такое призрак баллады, которая крутится у тебя в голове, но не дается, выскальзывает, не желает облачаться в слова. Сплошное мучение, а никакие не перемигивания с музой. А у Паоло Морелли внутри сидели десятки невысказанных стихов. Или сотни?! Стихов, сюжетов, сценок, мелодий, историй… и все они рвались наружу, но не могли пробиться через закупорку его бесталанности. Как этот человек вообще остался жив и не безумен? Хотя насчет последнего можно было и поспорить…

— Продайте, а? — Пират смотрел на него слезящимися глазами и тискал в кулаках бесполезные бумаги. — Ну как, по рукам?

Глава 6

Иржек вышел в шпалерный зал, держась рукой за грудь. Он пытался понять, что изменилось. Иногда ему казалось, что он чувствует слабое онемение возле сердца, но в следующий миг оно больше походило на шутки его собственной мнительности. Голова слабо кружилась, но и здесь расставание со звездой могло быть ни при чем.

Оказалось, извлекать звезду вовсе не больно. Однажды только стало очень щекотно, и все.

На ватных ногах он вывалился наружу и даже не удивился, увидев знакомую троицу магов. Веска, дева в голубом, посредине, “правый” и “левый” по бокам. День такой. Всем срочно понадобилось в Раздолицу.

— О, — приподнял брови “правый”, — какие люди. Все же избавились от звезды, мастер Иржек?

Это и вопросом-то не звучало. Наверняка маги видели его насквозь.

— Избавился, — подтвердил он очевидное.

— Значит, наш общий знакомый нашел, что вам предложить? Гильдию он в свое время пытался подкупить золотом и слоновой костью, но я сомневаюсь, что вы на эту цену согласились. Как, впрочем, и Гильдия.

— Правильно сомневаетесь, — согласился Иржек. “Правый” с его манерой цедить слова презрительно искривленным ртом вызывал неудержимое желание послать его подальше в самых цветистых и поэтических оборотах. Иржек не стал. Просто отвернулся.

— Все в порядке, не передержал, — вдруг совершенно человеческим голосом сказал “правый”. — Реакции в пределах нормы, зря ты беспокоилась.

— Собственно, — задумчиво проговорил “левый”, поглаживая подбородок, — можно считать, что ситуация разрешилась сама собой. Очень кстати. Если визит отменяется, я бы навестил кабачок…

— Подождите! — воскликнул Иржек, сбегая по ступеням. Он понял, что сейчас маги развернутся и уйдут или вовсе растают в воздухе — и плакали его попытки разобраться. — Я ничего не понимаю! Вы знали, что я отдам звезду? Вы все же следили за мной? Или за Пиратом? Чего вы хотели?

Маги переглянулись.

— Все еще в пределах нормы, — пожал плечами “правый”.

— Вы и правда заслужили объяснения, — подала голос Веска. — Давайте пройдемся…

— …иначе юноша сгорит от любопытства, — добродушно хмыкнул “левый”. Иржеку почему-то показалось, что он говорит буквально.

Он поспешно выставил локоть, и тонкая рука в голубом манжете легла ему на рукав. Иржек ждал, что остальные снова пристроятся по бокам, но ничуть не бывало — маги отправились восвояси, негромко переговариваясь. Меньше всего Иржек собирался их задерживать.

Он повел Веску куда глаза глядят — а глядели они подальше от особняка Морелли и запустения Раздолицы. Он не спешил начинать разговор, не зная, с какой стороны подобраться к истине — слишком много вопросов разом приходило в голову, слишком много ответов он хотел и одновременно боялся получить. Она тоже молчала. Странно было идти вот так, вдвоем, несмотря на все гильдейские знаки… хотя, не принадлежи Веска гильдии магов, не волновал бы ее один певец-неудачник, вернее, его звезда. А хотелось, чтобы как раз Иржек-то ее и волновал, а звезда — не очень… Наконец, они вышли к реке, где пахло водой, и влажной зеленью, и цветами, Иржек в сотый раз покосился на магичку, и она сама заговорила, глядя не на него, а на воду своими спокойными темными глазами:

— Мы не следили за вами, мастер, хотя ваша звезда, несомненно, привлекала внимание. Мы шли к Паоло Морелли, который вам известен как Черный Пират.

— Как Паоло Морелли он мне тоже известен, — ляпнул Иржек. Веска покосилась на него. У нее были длинные ресницы, которые приглушали блеск внимательных глаз.

— Значит, он рассказал вам свою историю? Удивительно.

— Я его вынудил, — сознался Иржек.

Когда Веска смеялась, это походило на звон сотни звезд, высыпавшихся в один бокал и сталкивающихся там лучами.

— Вынудили Черного Пирата? Вы неординарный человек, мастер Иржек. Хотя, конечно, у вас был козырь на руках…

Иржек вздохнул. Наверное, теперь этой истории было суждено повторяться в его жизни снова и снова. Никто не скажет: вот идет Иржек, свободный певец. Стоило один раз проглотить звезду…

— Я знаю, знаю, — вздохнул он. — Звезда дала мне и невероятные способности, и вдохновение, и помогла отбиться от бандитов, и…

Он осекся, остановленный изумленным взглядом Вески. Она даже отстранилась немного — этого было жаль, — чтобы осмотреть Иржека с головы до ног, словно он внезапно отрастил хвост или сумел укусить себя за пятку.

— Так вы ничего не поняли, — произнесла она весело и как будто восхищенно. — Совсем-совсем ничего! Мастер Иржек, — продолжила она, глядя в его разом покрасневшее лицо, — звезда никогда ничего не дарит человеку. Только отсекает.

Иржек моргнул.

— Как это? — жалобно произнес он. — Но баллада… выступление…

Веска покачала головой.

— Если звезда попадает в тело человека, ей нужно как-то поддерживать свое существование. И она отсекает и сжигает лишнее. То, что мешает. То, что вредит. Она не добра и не зла сама по себе, но она безошибочно находит лишний груз, который человек носит с собой — и уничтожает его. В вашем случае, мастер, лишними, похоже, стали страхи…

Иржек чувствовал, что уже не краснеет, а пылает, и его уши походят на два факела, а щеки раскалены не хуже плиты фрау Инге. В памяти быстро мелькали сценки: вот он пишет балладу… да, он больше не боялся, что она окажется неудачной. Потом выступление, допрос в “Венке”... встреча с бандитами в переулке. Что же, если бы звезда осталась у него, то сделала бы его полностью бесстрашным?! До сих пор ей это не удалось. Прямо сейчас Иржек боялся, и не без оснований, что гильдейский маг больше не согласится гулять с ним у реки под руку… а жаль.

— Но если звезду вовремя не извлечь, — мягко продолжила Веска, как будто читала его мысли (или правда читала?!), — она выжжет в душе больше, чем требуется, и разрушит человека. Взять к примеру вас. Храбрость хороша, пока она не превращается в безрассудство. Вы ведь человек, одаренный воображением, представляете, чем бы для вас обернулось долгое обладание звездой?

Иржек представлял. Что там, он уже два раза едва не нахамил “правому”. Мог бы он представить еще три дня назад, что станет дерзить гильдейскому магу? Да ни за что!

— Так вот почему пра… ваш коллега сказал, что я “не передержал”, — вслух произнес он. Веска кивнула.

— Если бы вы не избавились от звезды сами, это сделали бы мы, пока вы не стали опасны для себя и других. Но ваша баллада всегда была только вашей, мастер Иржек. И она прекрасна.

Хорошо, что краснеть дальше не получилось бы при всем желании.

— А я-то от проверки в гильдии отказался, — буркнул он и быстро сменил тему. — Но Пират? То есть Морелли? Вы сказали: ситуация разрешилась сама…

— Паоло Морелли — совсем иной случай, — Веска нахмурилась, и лучистый свет скрылся в темной тучке недовольства. — До сих пор он не переходил черты закона, но становился все опаснее и опаснее. Вы представляете, мастер Иржек, на что способно чистое, неразбавленное творчество, которое поместили в бутыль и закупорили намертво?

Иржек кивнул. Он представлял. Одна не самая длинная баллада, которая не могла родиться на свет, извела и его и измучила. А если бы их был хотя бы десяток… ох, не жить бы ему тогда, сердце бы не выдержало или ум повредился. Морелли, похоже, был крепким от рождения, если не свихнулся и не пошел в разнос. Разнос с размахом гения…

— Маги его родного города приглядывали за ним с тех пор, как он вернулся домой из долгого путешествия и стал делать поэтам и художникам странные предложения. Они уже собирались побеседовать с ним, как Морелли, что-то почуяв, сбежал, чтобы очутиться здесь. Мы бы не оставили его без внимания, но тут на сцену вышли вы и все смешали. Но звезда — и правда лучший выход для Паоло Морелли, это правда. Лучший, чем смогли бы устроить мы.

— Он теперь запоет?

Веска приложила ладонь ко лбу, закрываясь от солнца, и пытливо посмотрела ему в лицо.

— А вы хотите, чтобы он запел? Вам его жаль, несмотря ни на что?

— Я его понимаю, — сказал Иржек. — Сам бы я, наверное, не смог бы никого избить ради баллады даже чужими руками, но… я его понимаю.

Они помолчали. От воды слышался звонкий лягушачий хор. Иржек подумал: вот кто поет, не стесняясь, и счастлив… хоть пример бери.Есть ли у них свои Морелли, которых в хор не принимают, потому что горлом не вышли? Ой, вряд ли. А свои Иржеки? Если есть легенды о лягушачьих принцах, почему бы не быть лягушачьим бардам?

А положен ли такому барду поцелуй прекрасной девы, которая снимет чары?

Хотя есть такие девы, которые чары снимают мановением руки, на поцелуи не размениваются.

Белые пальцы сжали его запястье, и Иржек весело подумал: хотя это мы еще посмотрим.

— Посмотрим, — эхом мыслей отозвалась Веска. — Даже магия не в силах предсказать, куда двинется человеческая душа. Но мы будем присматривать за Паоло Морелли. В конце концов, звезду рано или поздно придется извлечь.

— Что с ними делают? — спросил Иржек. — Со звездами, которые извлекли? Отпускают на волю?

Веска покачала головой.

— Вернуться на небо они все равно не могут. Отпускают в пруд. Есть такие пруды, которые становятся приютами для звезд…

— Вы мне покажете? — обмирая внутри, спросил Иржек. — Вы не уйдете теперь навсегда в свою башню или что там у вас построено в Гильдии, чтобы я вас больше никогда не увидел? Скажите, что нет.

Она поглядела на него, прищурившись. Чуть улыбнулась.

— Возможно, мне стоит присмотреть за вами, поэт. Нужно убедиться, что звезда все-таки не выжгла в вашей душе ничего лишнего…

***

Год спустя

Иржек шел по улице, насвистывая. Новая баллада “Звездный пруд” еще не была готова, но общие ее очертания уже прояснились. Иржек надеялся спеть ее на очередном состязании в “Венке”. После свидетельства сразу трех магов о полной его невиновности ему было позволено вернуться в гильдию, но на победу рассчитывать было нечего — уж точно не при нынешнем главе. Иржека это не смущало. Помимо судий, в “Венке” всегда хватало публики. Очень утонченной публики. Очень знающей. На глазах у которой — звездных и грозных — хоть на проигрыш, хоть в бездну. Кроме того, Матти тоже собирался участвовать и грозился, что его балладу “Черный Пират” никто не сможет…

— Мастер Иржек! Эй, мастер Иржек!

Иржек обернулся и остолбенел. Он очутился напротив бывшей мастерской краснодеревщика — весь город говорил, что добрый малый рехнулся, продал свое добро и отправился на край света с бродячим магом искать какого-то пернатого змея. Однако мастерская не пустовала. Сейчас там стоял дым коромыслом: сновали люди, стучали молотки, пахло свежей краской и лаком — в старый и порядком запущенный дом влетел новый, живой и веселый дух. А от дверей, над которыми теперь не было вывески, Иржека окликал… Черный Пират. Вот уж правду говорят: помяни черта!..

Паоло Морелли почти не изменился с их прошлой встречи, даже костюм не переменил. Может, немного пополнел, может, слегка облысел, зато его лицо так и лоснилось и светилось от удовольствия.

— По делам бежите? Вот и я, как видите, весь в хлопотах. Ох, и муторное это дело — переезд! А все ж я решил перебраться ближе к корням, потянуло, знаете ли…

— Что же здесь будет? — Иржек подошел, с легким трепетом ожидая ответа. Театр? Мастерская художника? Для театра все же места маловато…

— “Паоло Морелли и сын. Деревянные изделия и музыкальные инструменты”! — торжественно объявил Пират. — И то сказать, мастер Иржек, в вашем почтенном городе да с вашими школами и гильдейскими состязаниями только и открывать мастерскую. Кому лютню, кому виолу, кому и свистульку какую понадобится — пожалуйте, все в наличии. А если кому табурет выточить или там шкаф — и это с нашим удовольствием. А то господа музыканты — народ необязательный, на них одних барыш не сделаешь.

— О, — только и ответил Иржек.

Пират посмотрел ему в лицо и вдруг расхохотался. Не злодейским театральным смехом, а добродушным, раскатистым.

— А вы что подумали? Что я тут начну скакать на потеху публике? Дудки. Знаете, мастер, — добавил он после паузы, — когда вы ушли, я все ждал: когда начнется? Когда меня, значит, талант-то настигнет? Даже, дурак старый, попытался что-то там напеть — нет, без толку. Так и лег спать. Утром проснулся, попытался распеться… все то же. Я вроде и огорчился, а вроде и не очень — мало ли, может, звезде время нужно, чтобы разогреться. Делами занялся, дела-то не ждут, пока у меня талант прорежется. Так день прошел. Другой. Неделя на исходе… Однажды утречком встал и так, знаете, неохота стало даже пробовать. Подумал: а что я, в самом деле, бьюсь, как проклятый? Прав был папенька: нет у меня таланта, ну нет так нет, что ж мне, удавиться? У меня сын без отца растет, лавки невесть на кого брошены… ладно, на надежных людей, а все же на чужих, а я тут дурью маюсь, за поэтами бегаю. Верите ли, плюнул и с ближайшим караваном до дома отправился.

— Верю, — улыбнулся Иржек. — Верю.

— А я сам даже сперва и не поверил. Думал, снова накатит. Нет, обошлось. Чудеса, правда, тоже на нет сошли, жаль, с чудесами оно удобнее. Да что теперь жалеть. Вернулся домой, а там меня под руки маги местные взяли. Отдавай, говорят, звезду. Ну, говорю, забирайте, что мне ее теперь, солить, что ли. Они и забрали. Не знаю уж, куда.

— Я знаю, — сказал Иржек. — Я балладу написал. Приходите слушать через неделю, — сказал он и спохватился, что теперь Пирату… то есть Морелли могло опротиветь все искусство целиком. Но тот только важно кивнул.

— А как же. Это с удовольствием. И сына приведу, он просил. Кстати, насчет этого… — впервые за их беседу Морелли как будто замялся. — Парень у меня растет — ни в мать, ни в отца. Да и ясно в кого: в деда! Дашь ему расходы подсчитать, так он весь листок цветочками и лепесточками исчеркает да замечаниями в рифму. Учить его надо, балбеса, так я сам же ни бельмеса… Может, вы возьметесь? А, мастер? Жалование обговорим…

Иржек слегка оторопел. Никогда он еще не брал учеников, да и не был уверен, пригоден ли к этому ремеслу, а если провалится, что тогда…

Под ребрами знакомо кольнуло.

— Вы приходите на выступление, — сказал он. — Там договоримся.

— Вот и славно, мастер Иржек, вот и славно… да что ж вы творите, идиоты криворукие?! Болваны, дети ехидны, чтоб вас повыворачивало швами наружу!..

Морелли бросился в мастерскую, где что-то трещало и звенело, и ругался на диво поэтично — Иржек даже заслушался. Он усмехнулся и пошел дальше.

Они договорились встретиться с Матти на площади святого Игнация. Матти клялся и божился, что обнаружил там кабачок, выпивка в котором помогла ему встать на ноги лучше, чем все средства — “пытки, Иржек! натуральные истязания!” — лекаря Козельца и молитвы квартирной хозяйки. Друг уже ждал в условленном месте, но соскучиться явно не успел, воркуя с какой-то миленькой девицей не хуже голубей, которые расхаживали тут же возле широкой лужи. Завидев Иржека, Матти махнул ему, чмокнул девицу, та шутливо оттолкнула его и, хихикнув, сбежала.

Иржек хотел поделиться потрясающими новостями о Морелли, но Матти его опередил.

— Сона будет выступать! — объявил он и сбил на затылок съехавшую вперед шапочку. — С теми самыми “Белыми городами”. Говорит: вернулась баллада. Не давалась, не давалась, а вдруг вернулась. Каково?! А?!

— Так это же хорошо? — улыбнулся Иржек. Матти задумался.

— Хорошо? — переспросил он и рассмеялся так заливисто, что спугнул пьющего из лужи белого голубя, тот сорвался с места и полетел в синее-синее небо, словно клочок теплого пара. — Хорошо, конечно!