Бывает и так

Глава 1

Вечерний город, переполненный звуками и запахами, нехотя менял утомительную суету дня на её ночное подобие. Дела и визиты, скандалы и чопорные приветствия завершали дневные заботы, перетекая в вечерние хлопоты. Кто‑то работал, кто‑то развлекался, кто‑то тратил деньги, кто‑то их считал – при свете чадящих свечей в приличных домах и переполненных кабаках день продолжался, даже когда начиналась ночь. Начало ночи всегда нравилось Генриху: в ней ещё сохранялась насыщенность дневной жизни, давно утраченной для него.

Генрих уверенно скользил сквозь темноту, прислушиваясь к торопливым шагам молодого, чуть нервного человека. Но, скорее всего, нервным юноша стал в тот момент, когда ощутил чуждое внимание. Генрих любил так развлекаться. Любил дать почувствовать жертве, что ждёт её: идти, изредка попадаясь на глаза и неуклонно приближаясь.

Он почти никогда не звал – он предпочитал охотиться. Искать. Присматривать, отсеивать негодных. Выбирать из десятков, сотен – одного. А потом начиналась его любимая игра: подстерегать у дверей, таиться под окнами дома, провожать поздними вечерами по улицам. Вести, чтобы однажды настичь. Настичь, когда голод сожмёт сладким спазмом горло и бороться с собой станет невозможно. Как бы Генрих ни оттягивал этот момент, он всегда наступал, и очередная жертва пропадала в безвестности.

Генрих судорожно облизал бескровные губы. Да, тот момент близок. Ещё ночь, максимум две – и голод одолеет его. Тогда он возьмёт жертву, пусть она пока и не знает о своей судьбе. Это неважно. Генрих уже не первый вечер ходил за юношей, и теперь, даже не привязанная зовом, уйти от своего охотника эта жертва не сможет. Генрих нагнал юношу и показался ему на глаза, и волна страха разбавила запах крови. Восхитительная смесь хоть и сводила с ума, но делала голод терпимым – ещё на два дня чужой жизни.

Жертва приближалась к Святому Фоме. Обычно Генрих огибал опасную площадь по соседним улицам, встречая жертву дальше. Сейчас же усилившийся голод вёл следом, не позволяя отклониться ни на шаг, отгоняя от обострённых чувств охотника все прочие запахи и звуки. Даже неприятный холод от близкой церкви и бывшего кладбища не отвлекал, лишь предостерегая: будь осторожен – опасность близко.

Так было всегда – Генрих давно к этому привык: всё, что не несёт угрозы ему лично, само собой растворяется в безразличии, оставляя заметным лишь самое важное. А важнее охоты нет ничего. Поэтому прорвавшиеся сквозь отупение голода звуки не сразу были поняты им. Он удивлённо замер. Жертва уходила всё дальше, но Генрих продолжал вслушиваться в завладевший его вниманием звук.

Музыка. Просто музыка. Будто пойманный зовом смертный, он сделал шаг. Один шаг навстречу музыке. И сам не понял, как пересёк площадь. Лишь холод, болью пронзивший давно молчащее сердце, вынудил остановиться. Почти у самых дверей храма. Метнулся в сторону, прижался к стене ближайшего дома.

Что за наваждение? Он же чуть не вошёл в церковь! Смерть чуть не укутала его ледяным саваном, он лишь чудом вырвался из её хватки. Так почему же сейчас, зная, какой опасностью для него обернулась незнакомая музыка, он продолжает ловить еле слышные звуки? Жадно, как юную кровь после столетней спячки.

Позабыв жертву, Генрих слушал. Нет – внемлял, стараясь запомнить. И, не надеясь уловить, понять, чем же эта музыка так приворожила его.

Вот музыка смолкла. Наваждение постепенно отступило, вернув в мир прежние звуки, а заодно и запахи, среди которых затерялся и такой притягательный запах его жертвы. Забытой им жертвы.

На улицу выскочил мальчишка лет двенадцати и бодро побежал в сторону школы. Опасаясь отрываться от стены – слишком уж заманчиво открытой осталась дверь кирхи, – Генрих позвал. Мальчик покорно подошёл.

– Что это за музыка?

– Музыка? Какая?

– Та, что играла сейчас в церкви?

– В церкви? Это новый кантор, господин Бах, играл своё произведение.

Генрих отпустил мальчика, и юный певчий убежал по своим делам.

Казалось, ничто больше не мешало отправиться за жертвой, но Генрих пошёл в другую сторону. Ему срочно требовалось узнать, где живёт и, что важнее, где бывает вечерами этот органист. Для вампира выяснить такие мелочи несложно. Гораздо тяжелее приспособить свою ночную жизнь под жизнь смертного. Очень непростого смертного, ради которого можно даже забыть свои привычки. Кроме главной – никогда не выходить на солнце.

Генрих смог. Приспособился. Приноровился. И на четверть века стал ночной тенью смертного музыканта. Незримый, невидимый в темноте, он мог часами ждать в надежде услышать. Порой Генрих сам недоумевал: с чего его так затянуло в музыку? При жизни из музыки его привлекали только необычные танцы восточных красавиц, в которых те красавицы, честно признать, интересовали больше, чем музыка. Что изменилось? Почему сейчас стремление услышать игру знаменитого органиста порой было сильнее голода? Почему музыка бодрила, как свежая кровь, и пьянила, как молодое вино, давно забытый вкус которого вдруг вспомнился Генриху?

Он не искал ответы. Он слушал. Всегда, когда мог. Пока мог.

Генрих молча стоял у кладбищенской ограды. Тот, кто однажды сбежал от власти смерти, больше не может войти на её землю. Кому же суждено покоиться в мире, тот никогда не покинет её. Стены церкви Святого Иоанна молчаливо оберегали сон вечных обитателей от непрошеных гостей. Только Генрих и не собирался мешать их сну – он хотел проститься хотя бы так, как возможно.

Чёрная дорожная карета остановилась в нескольких шагах за его спиной, но Генрих не обернулся. Тот, кто вылез из кареты, шёл медленно, не рискуя нервировать расстроенного вампира.

– Всё готово, Генрих. Вот документы, – Генрих протянул руку назад, и в его ладонь легла пачка бумаг. – Если с лошадьми проблем не будет, ты должен успевать за ночь добираться до наших дорожных укрытий. Но если и будут, нестрашно. Карета прочная, щелей нет, окна плотно закрываются ставнями. У кучера есть карта, трудностей быть не должно.

– Человек зачарован или куплен?

– Куплен. В дороге деньги надёжнее чар. А он не первый раз на нас работает. Вопросов задавать не будет: что оплачено – забудет.

Генрих провёл рукой вдоль прутьев ограды, не касаясь решётки, даже сквозь перчатки чувствуя пальцами могильный холод. Повернулся и решительно двинулся к карете.

– Генрих!

– Что?

– Ты ещё вернёшься в Лейпциг?

Генрих задумался. Губы искривились в слабом подобии улыбки.

– Как говорят смертные, не в этой жизни, – он забрался в карету.

– Но, Генрих!

– Что? – Объясни уже, что тебе в этом смертном? Он всего лишь человек! Можно подумать, ты не знал, что он умрёт!

– Я знал. И он не всего лишь человек. Поверь, придёт время, и его назовут великим. Подождать, конечно, придётся… долго. Если по человеческим меркам, – почти по‑человечески усмехнулся вампир.

– Не понимаю! Всё равно не понимаю! Уезжать из‑за смерти человека, да ещё в… в…

– В Новый Свет. Это опасно, но преодолимо. Когда‑нибудь и вам, домоседам, захочется посмотреть мир, и вы заглянете в моё укрытие. И, может быть, расскажете, что его музыку играют другие. Или я сам услышу – ноты, думаю, переберутся через океан раньше вас. Тогда я вернусь.

Возница захлопнул дверь.

– Генрих…

– Не уверен, что ты поверишь… – Генрих выглянул в окно. – От его музыки у меня слабел голод.

Июль-август 2005