Бюро магических расследований

Люменград и его обитатели

Бытовое фэнтези с детективным уклоном, иначе — магический детектив.

Обычный город. Обычные люди. Быт. Жизнь, как у всех, в других местах. Люди работают, живут, заводят семьи, рожают детей. Всё очень банально.

Если не считать пары пустяков — рядом с обычными людьми — живут люди не вполне обычные. Маги, колдуны и ведьмы, волшебники и чернокнижники, друиды и заклинатели элементалей, оракулы и некроманты...

Подумаешь, удивили. Живут себе и живут. Внешне они очень часто от обычных людей нисколько не отличаются.

Ну как можно распознать в соседе — дипломированного мага 30 уровня, который вот прямо сейчас, пока ты идёшь из своего дома по дорожке к гаражу, чтобы сесть в машину и поехать на работу, — подстригает свой газон? Вы думаете, что у него в газонокосилке сидит джинн, или что он использует магию для того, чтобы трава сама собой скашивалась и укладывалась в пакеты?

Как бы не так. Не станет маг зря расходовать свою ману на такой примитив. Заклинания отнимают много сил — и физических, и душевных. Конечно, маг 30 уровня устанет поменьше, чем зелёный новичок, выпускник Школы Магии Порядка, однако зачем тратить магическую энергию на такое приятное дело, как приведение в порядок придомового газона?

Весело тарахтит косилка, щебечут птички, вкусно пахнет свежескошенной травой...

Маг с газонокосилкой — это для примера. Не принято в Люменграде магам и волшебникам демонстрировать свои способности в быту, это считается дурным тоном. А обычный человек, например, сантехник или бухгалтер, если у него получается хорошо чинить протёкший на кухне кран или дружить с дебетом-кредитом, — ценится в Люменграде обществом и работодателями выше, чем чернокнижник-недоучка.

Да, рядом с людьми живут в Люменграде и не люди. Но во-первых, они тоже маскируются: эльф всегда спрячет под шапочкой или косынкой свои острые ушки, домашний джинн — постарается пореже покидать свою лампу, вампиры — тусуются по ночам, в своём райончике, да и там — стараются пореже улыбаться, чтобы не показывать свои клыки.

Во-вторых, поди знай, кто перед тобой — орк, или просто пьянчужка, на орка похожий? В баре «Весёлая фея», который содержит один друид, — орки с гоблинами, и любящие заложить за воротник люди-работяги — ну прямо на одно лицо.

Город, где магия — быт

Люменград стоит на пяти холмах, как древний Рим, только вместо императоров здесь правят лицензии, патенты и муниципальные департаменты магии, и люди, стоящие за этим, в общем — бюрократы и бюрократия.

Магия в городе не была чудом. Она была коммунальной услугой.

Её продавали, страховали, облагали налогом и отключали за неуплату.

По утрам улицы наполнял запах не только кофе и свежего хлеба, но и незамысловатых чар: лавочники подновляли витрины иллюзиями, дворники сгоняли мусор ветровыми заклинаниями, а старушки на лавочках обсуждали не погоду, а курс бытовых амулетов.

В Люменграде можно было купить всё: сглаз — в кредит, приворот — с гарантией, проклятие — по акции.

И если верить городскому статистическому бюро, то на каждые десять жителей приходилось:

— один практикующий маг, — один шарлатан, — один юрист по магическим спорам, — и один клиент, уверенный, что его сглазили соседи.

Город жил магией так же естественно, как другие города живут электричеством.

Никто не удивлялся, когда на перекрёстке регулировщик-элементал останавливал кареты потоком воздуха. Никто не пугался, если в подворотне горела холодным охранительным огнём неоновая руна. Никто не задавался вопросом, почему дом напротив вчера был серым, а сегодня — розовым: владелец просто обновил фасадную иллюзию.

Чудеса в Люменграде — происходили. Но они — стали привычкой.

Нарушители закона

В Люменграде нет никаких различий перед законом между расами людей, в том числе — обладающих магическими способностями, и расами не людей.

Все имеют равные права и несут за свои поступки равную ответственность; преступность существует, как и везде, поскольку криминальный мир — явление вечное и повсеместное.

От банды, состоящей из человеческих отбросов общества — шанс пострадать мирному обывателю даже выше, чем от шайки гномов. Гномы — трудяги, знай себе копают золотишко на прииске за Люменградом, а на тёмные дела их подтолкнули наверняка злодеи в человеческом облике.

Да, существуют расы, более склонные к нарушению закона в плане преступлений насильственного характера, чем остальные. Но это не вампиры, как можно было бы подумать.

Каждый уважающий себя вампир, даже столетний недоросль, — мнит себя аристократом, ведущим род от графа Дракулы.

Каждый укушенный, как только осуществит вамп-переход, тут же идёт в магазин люксовой одежды «Шик и блеск» или ателье «Трансильвания», где покупает либо шьёт себе фрак или смокинг, золотит клыки, приобретает в ювелирном салоне «Сокровища Эльдорадо» перстень с бриллиантом, и старается охмурить какую-нибудь легкомысленную вдовушку или пожилую леди, страдающую от нимфомании.

Брачные аферы и вообще ремесло альфонса, мошенничество с векселями, подделка артефактов, игровой подпольный бизнес — вот обычные для вампиров виды криминальной деятельности.

Не грабят, не убивают, тем более — не высасывают кровушку из обывателей.

За порядком среди нежити: вампиров, призраков, личей, гули, зомби, скелетов — следят двое — самый могущественный некромант Вешеслав Милич, служивший на заре своей жизни триста лет назад одному сербскому воеводе, воевавшему с турками, и двухтысячелетний вампир Марк Лициний Клавдий, в бытность свою человеком — наместник Паннонии при императоре Каракалле.

Подозреваемого в насильсвенном преступлении вампира допрашивал либо патриарх гильдии кровососов — этот самый бывший блестящий патриций, либо — разделивший с ним власть над нежитью сербский некромант.

Если вина была доказана, то преступнику вырывали клыки, уничтожали с помощью заклинаний Магии Смерти его вампирскую сущность, и тот, будучи обычным смертным, — доживал свои дни среди людей.

А вот шайка лепреконов, существ пакостных, — частенько занималась грабежами, рэкетом владельцев лавок по продаже магических предметов и артефактов, злостным хулиганством, а иной раз омрачала жизнь Люменграда и кровопролитием.

Им не уступали по дерзости и жестокости уличные банды гоблинов, троллей и конечно — людей. Да, увы, мафия была бессмертной и в этом чудесном городе магии и волшебства.

Мафия бессмертна

Самую влиятельную преступную группировку людей, Орден Контракта—возглавлял архимаг Магии Порядка Регентус Ординарий по кличке Ординар.

Этот мафиозный клан подмял под себя и мелкую уличную преступность лепреконов и ирландцев "Пятилистный клевер", и более серьёзных гоблинов, орков и троллей, по причине тугодумия — названия для своей банды не придумавших, и шайки налётчиков и грабителей банков из боевых монахов-расстриг, изгнанных из Алтаря Света Магии Жизни и отлучённых от Церкви.

Ординара признали боссом боссов даже семьи сицилианцев, и только некромант Милич, вампир Марк Клавдий — авторитеты среди нежити Магии Смерти, да патриарх гильдии друидов Магии Природы Светозар Великолепный — сумели отстоять суверенитет своих гильдий.

Новая метла — по-новому метёт

В Люменграде магия не была чудом. Чудом считалось отсутствие лицензии и полицейского значка.

Прежний комиссар магической полиции, ангелолог Серафим Адрианович Браилов — вышел в отставку, а вместе с ним — уволились все боевые монахи. Оказался без кадров и Следственный комитет, который возглавлял уважаемый дознаватель-инквизитор Валентин Порфирьевич Лютов.

Новым начальником полиции мэр-бургомистр Люменграда, слегка коррумпированный орк Гроган Трёхзуб назначил брутального мужчину Ивана Васильевича Грозного, который как и его тёзка, в своё время, — привёл к присяге опричников.

Наведя порядок твёрдой рукой, генерал Грозный пустил по всем криминальным следам свой летучий отряд бравых молодцов, которые, привязав к капотам чёрных полицейских фордов живые, разевавшие зубастые пасти волчьи головы, и мётлы, в кратчайшие сроки повывели видимую преступность и крамолу, ну а невидимую, организованную преступность — Орден Контракта Дона Регентуса Ординара — генерал Грозный предпочёл не разглядывать.

Потому как без мафии — жить нельзя, без неё и город — не город, а так, мелкая задрипанная деревушка.

Закон и охрана порядка

Муниципальные органы охраны порядка вообще были поставлены в Люменограде крепко.

Отлично, в частности, вершил правосудие муниципальный суд, который возглавлял уже не одно столетие магистр правоведения, заслуженный юрист, советник юстиции — специалист высокого уровня допуска в магические сферы — раб лампы и узник совести, ревнитель благочестия и слепой Фемиды — джинн-легист, Великий кади Шамс аль-Кадир.

Офисом окружного прокурора со штатом помощников — огненных элементалей — командовал прокурор-ифрит Азар ибн-Харр.

Однако и права подозреваемых, обвиняемых и подсудимых, то есть права человека, сущностей, нежити и нечисти — защищались и отстаивались в Люменграде неукоснительно, строго и даже свирепо.

Адвокатская коллегия во главе с неутомимым и неугомонным борцом с произволом властей, фальсификацией доказательств и улик, подкупом свидетелей обвинения — русалкой-адвокатом Мареллой Водяной — оппонировала стороне обвинения ифрита-прокурора Азара ибн-Харра так, что вода кипела вместе со страстями, огонь из ноздрей ифрита — тут же тушился водой речей в защиту униженных и оскорбленных несправедливо обиженных преступников — извергаемых из губ Мареллы Водяной.

Бледно-голубая русалка с головой прекрасной женщины и соблазнительным телом, увенчанным холмами головокружительной груди, защищала своих подопечных, сидя по пояс в ванне из алебастра, наполненной водой, которая скрывала её рыбий хвост.

Марелла Водяная гипнотизировала своими прекрасными синими бездонными глазами присяжных, и те, зачарованные её убедительными речами, частенько признавали невиновными даже лепреконов, застигнутых с поличным — сжимающим окровавленные кинжалы — у тела бездыханных жертв.

— Ваша честь! Убийца невиновен! Уж больно адвокатесса хороша!, — говорил судье аль-Кадиру глава присяжных.

И тогда ифрит-прокурор начинал булькать от ярости, как самовар, метал из глаз искры, а из его ушей — валил дым...

У Мореллы Водяной на крайний случай — был безотказный приём. В тех случаях, когда подсудимый сам признавал свою вину, каялся во всех грахах и сам просил его наказать, — правозащитница-русалка — всё равно добивалась его оправдания.

Она опиралась на дно ванны хвостом, а на её края — плавниками, и являла в зале суда на всеобщее обозрение свою прекрасную грудь.

В тот же миг все присяжные начинали в трансе пускать слюну, прокурор-ифрит закатывал свои огненные очи, которые умасливались от возбуждения, а судья-джинн кричал: «Невиновен!», оглушительно стучал судейским молотком, а после заседания — подкатывал к Морелле Водяной с обещаниями всех сокровищ мира и исполнения всех желаний — лишь за один поцелуй прекрасной полудевы-полурыбы...

Однако роковая красавица была непреклонна и совершенно холодна к чарам страстного джинна...

Все — при делах

В общем, все были на своих местах: бургомистр Гроган Трёхзуб — брал мелкие взятки — телами молодых орковиц из кабаре «Танцующий минотавр», контрабандным элем из бара «Весёлая фея» от бутлегера-эльфа, золотым песком от старателей прииска, гильдии гномов, — так, тырил по мелочи, воровал — умеренно, мошенничал — кое как.

Он запускал в городскую казну свою когтистую лапу решительно, но вытаскивал оттуда всего пару монет, да и в целом — своё дело знал, так что горожане на орка не обижались.

Дороги Люменграда исправно чинились мигрантами-троллями, газоны — подстригались феями, клумбы — цвели цветиками-семицветиками, аленькими цветочками и прочей волшебной флорой — заботами начальника отдела ландшафтного дизайна мэрии, козлоногого фавна Дрейка Длиннобородого, дорожная полиция полуросликов — следила за порядком на дорогах, вовремя направляя ступы на колёсах с ведьмами, избушки на курьих ножках, колесницы джиннов, кавалькады рыцарей и паладинов на конной тяге, кареты золушек с лакеями-гномами на запятках — на объездные пути, вовремя предотвращая превращения иных карет — в тыквы, в полночь, подбирая с дорожного покрытия хрустальные туфельки, теряемые несостоявшимися принцессами.

Вовремя собирались налоги, безработица и инфляция — стремились к нулю, ремонтировались фасады домов, дворцов, хижин, нор и землянок, торговые центры — предлагали скидки на обычные товары и магический инвентарь, в кинотеатре — старый ифрит крутил новинки синематографа, исправно работали клиники традиционной и волшебной медицины, обычные школы и школы магии — учили детей и детёнышей, за могилами на городском кладбище — следили баньши и зомби...

Шумела ночная жизнь Люменграда — бары с алкоголем и приворотным зельем, кабаре, казино и стриптиз-клубы, как и прочие увеселительные заведения и злачные места — контролировались некромантом Миличем и вампиром Марком, — жизнь шла своим чередом, город, в общем-то, можно сказать, процветал...

Город на пяти холмах

Люменград стоял на пяти холмах, каждый из которых когда-то принадлежал одной из Великих школ Магии: Природы, Порядка, Жизни, Смерти и Хаоса. Со временем холмы срослись мостами, улицами и кварталами, но различие магических традиций так и осталось в архитектуре, ремёслах и даже запахах.

На Холме Магии Порядка дома были прямыми и симметричными, с рунами на фасадах и контрактными печатями над дверями. Красота Холма была холодной и неживой. Было много мрамора, алебастра, серебра, золота и самоцветов.

Однако на Холме Магии Порядка — не было ни клочка зелени: ни кустика, ни деревца, ни цветочка. Даже трава была синтезирована из волшебной маны. Растения, как считали маги, заправилы Холма, — слишком непослушны, их невозможно упорядочить, а истинный ценитель красоты — должен наслаждаться блеском сияния драгоценных камней, гармонией узоров, симметричностью орнаментов, изяществом рун и каллиграфии.

Золотые големы перетаскивали на своих могучих плечах магические товары. Гномы — несли подношение магам и волшебникам в виде золотых самородков, алмазов, рубинов, сапфиров и изумрудов, добытых под землёй. Низко пролетали над ними голубые джинны, спеша к своим повелителям, или в лампы, на ночлег.

Полузмеи-полуженщины, зеленокожие наги, ползли по улицам, извиваясь нижней, змеиной частью тела, и озирая прохожих изумрудными — полудикими, полуразумными очами.

Иногда из лавки магических товаров выходил на порог маг и предлагал приобрести амулет, вносящий покой, упорядочение и размеренность в жизнь человека.

На Холме Магии Жизни — белыми, светлыми пятнами, с куполами храмов и садами лекарственных трав, над которыми парили амуры и купидоны, — было торжественно, величественно, свято. Улицы и площади — залиты светом; ступая на них, человек или иное создание — чувствовали благоговение, желали постичь божественную истину и обрести спасение души...

Ангелы, выглядящие как бесполые андрогины, в голубых плащах, скрывали под ними свои лебединые крылья, а у серафимов — крыльев было шесть...

Всюду сновали монахи с капюшонами на головах, представители всех рас, кроме нежити, — охотно посещали Холм Магии Жизни, чтобы помолиться в храме, покаяться в грехах или купить освещённый на Алтаре Света амулет.

На цветущем Холме Магии Природы, с парящими бабочками и феями, — улицы извивались и перепутались, словно корни, а балконы и крыши домов оплетали лозы.

Стреляли из луков в мишени остроухие эльфы. Качали ветвями могучие разумные деревья-энты. Пруды с русалками и сиренами, сады с живыми изгородями, парки и площади — всё кишело жизнью: радужные единороги, огненные фениксы, жемчужные грифоны, говорящие волки и белые тигры — магическая и обычная флора и фауна — радовали глаза яркими красками, а нос — ароматами цветов и трав.

Холм Магии Хаоса жил шумно, криво и весело — там вывески меняли цвет каждый час. Здесь жили самые весёлые, бесшабашные, неподдающиеся ничьим правилам, подчас буйные, иной раз и вовсе опасные существа.

Орки смотрели на прохожих налитыми кровью глазами, и те ёжились при виде их, свисающих через губу, клыков.

Кентавры — мужчины, покачивая над крупом коня мощной шеей, сжимали в руках дротики, а их жёны, полуженщины-полукобылицы — валялись на траве, и призывно ржали, подзывая к себе детей-жеребят. Минотавры — населяли квартал лабиринтов, с фронтонов живописных развалин — свисали гарпии и горгульи.

В переулках иной раз мелькали небольшие создания, которые проносились так быстро, что за ними было невозможно уследить. Может и к лучшему, ведь это были медузы, предки той самой Горгоны, которую победил, глядя в зеркальный щит, Персей. Кому же хочется превратиться в каменное изваяние?

И только Холм Магии Смерти оставался тихим: чёрный камень, серебряные фонари и вечный сумрак, в котором работали медиумы, косторезы и хранители памяти.

Днём в склепах спала элита Холма — вампиры и вампирессы. Они спали в открытых гробах и кривили во сне свои тонкие красные губы, ожидая заката солнца и ночи, чтобы в виде нетопырей полететь во все концы города.

Вампиры отвечали за ночную жизнь Люменграда и увеселения, подчас сомнительного свойства.

Над ними по статусу и рангу стояли лишь некроманты, которые подразделялись на несколько категорий: заклинатели нежити, способные вызывать скелетов, бесплотных призраков, зомби, личей и баньши; демонологи, владеющие искусством призыва демонов в зависимости от уровня допуска — вплоть до целого легиона; медиумы, обладающие способностью общаться с душами умерших; и боевые некроманты — чёрные рыцари, серые кардиналы или падшие ангелы, некогда являвшиеся ангелами, архангелами или серафимами, но отлучённые от Магии Жизни за свои грехи и причинённое зло.

Людской квартал, долина людей

Между Магическими холмами в долине простирался огромный по площади Людской квартал — сердце ремесла, торговли и услуг. Здесь жили все, но в основном — люди: как обычные, так и обладающие магическим даром.

Здесь можно было:

— заказать голема-грузчика — оформить контракт с домовым — снять сглаз с посуды — застраховать фамильный артефакт — нанять элементаля для отопления — вызвать медиума для разговора с покойным

И, конечно, нанять частного детектива.

В Люменграде преступления редко были простыми.

Если исчезал голем — это могло быть мошенничество с печатями. Если пропадал призрак — нарушение посмертного контракта. Если джинн отказывался служить — спор о формулировке желания.

Городская стража расследовала лишь грубые и вопиющие случаи. Всё остальное переходило в сферу лицензированных специалистов.

Так возникла профессия частного магического сыщика-детектива.

Они искали украденные амулеты, разоблачали ложные заклятия, снимали бытовые проклятия, находили сбежавших фамильяров и доказывали в судах, что клиент действительно превратился в козла против своей воли, а не по внутреннему убеждению оборотня.

Их квартал находился между Зачарованным и Иллюзорным районами — в микрорайоне услуг, где магия продавалась так же активно, как страховки и косметика.

Квартал сыщиков

Квартал сыщиков был шумным и цветным.

Иллюзии мерцали, вывески пели, двери меняли форму, приглашая клиентов.

«Вернём любимого из любой реальности!» «Снимем проклятие быстро, недорого, без последствий!» «Расследуем измену даже в параллельной жизни!» «Специализация: демонические браки и их расторжение!»

Эти вывески принадлежали частным детективным агентствам, в которых заправляли джинны и маги, относящиеся к гильдии Магии Порядка, — старейшими на рынке частных расследований.

С ними конкурировали друиды и эльфы — высшие заклинатели, и существа, принадлежащие к Магии Природы.

Они специализировались на расследованиях, связанных с растениями и животными.

С увитых виноградом и плющом вывесок — живыми буквами, выложенными бабочками и цветами, — предлагалось:

«Отыщем и вернём вашим детям их потерявшихся домашних любимцев: единороги, фениксы, грифоны, белые тигры, говорящие волки!»

«Выследим любого оборотня, и привлечём его к суду!»

«Вес очаровала фея-мошенница? Позвоните по указанному номеру!»

«Батюшка не привёз цветочек аленький, красавица? Чудовище вас преследует, занимается абъюзом, гайзлайтингом и харрасментом? С батюшки — взыщем компенсацию, цветочек — добудем, чудовище — накажем!»

Знакомимся с главным героем: Алексей Громов, человек, сыщик

И именно поэтому, в один из пасмурных осенних дней, на узкой улице Сломанных Печатей появилась новая вывеска:

БЮРО МАГИЧЕСКИХ РАССЛЕДОВАНИЙ

Буквы были простые, без чар и подсветки. Сразу было видно: владелец и учредитель бюро — обычный человек. Им был Алексей Громов.

Тридцать лет он прослужил следователем Городской стражи Люменграда, допрашивая людей, магов, духов и однажды даже элементаля канализации. Он видел преступления всех школ, всех стихий и всех степеней глупости.

Он не верил в благородство магов. Не верил в чистоту школ. Не верил в «высшие цели».

Он верил в мотив.

А мотив, по его опыту, всегда был один из трёх: деньги, власть или обида (как крайняя степень обиды — месть) .

Выйдя в отставку, Громов обнаружил, что без расследований и сыщицкой работы мир стал подозрительно скучным. А пенсия — подозрительно маленькой.

Поэтому он купил лицензию частного детектива.

Лицензия стоила дорого. Особенно для человека, магией не обладающего.

Особенно в городе, где большинство преступлений имели магическую природу.

Особенно когда на соседней улице, через три дома, уже открывалось новое, сияющее мрамором и позолотой — агентство:

ЧАСТНОЕ СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ЛЕГИОН ДОБРА»

Вывеска была зачарована так, что мягко светилась даже днём. На ней изображался крылатый щит и меч правосудия. Подпись гласила:

«Чистота. Свет. Закон»

Громов хмыкнул, проходя мимо.

Он знал, кто владелец.

И знал, что ни одно из трёх слов на вывеске — не соответствует действительности...

Продолжаем знакомство с Громовым

Громов открыл дверь, впустил утренний воздух и запах чужих заклинаний с улицы, прошёл в кабинет и снял пальто.

Мебель была обычной. Стол — деревянный. Стул — скрипучий. Шкаф — металлический.

Единственная магическая вещь в комнате была не его.

На столе лежал амулет. Серебряный, тонкий, в форме капли. Он появился ночью. Громов был уверен: вечером его не было.

Он не тронул амулет сразу. Сначала осмотрел дверь — замок не вскрыт. Окно — закрыто. Пыль на подоконнике — не тронута. Сигнальная нить у косяка — цела.

Значит, предмет принесли способом, который не требует входа. Магия. Громов вздохнул.

Он не любил, когда дело начиналось раньше появления клиента.

Он сел, надел перчатки и взял амулет. Серебро было холодным. Не просто холодным — ледяным.

И в тот момент, когда металл коснулся кожи сквозь ткань, в кабинете стало влажно. На внутренней стороне капли проявилась надпись:

ПОМОГИТЕ

И ниже — едва заметно:

ОН ИДЁТ

Громов поднял взгляд. Через улицу, прямо напротив его окна, за ночь появилась новая вывеска.

Огромная. Сияющая. С печатью Ордена.

ЛЕГИОН ДОБРА магические расследования

Второе бюро Легиона за последние два дня. И оба — рядом с Бюро магических расследований.

Кто-то очень хотел отбить у Громова всех клиентов. И он знал, кто.

Громов долго смотрел на вывеску. Потом на амулет. И впервые за утро улыбнулся.

— Ну здравствуй, — сказал он тихо. — Значит, это всё-таки началось...

Поцелуй русалки

Алексей Громов проснулся до будильника. Так просыпаются люди, которые много лет вставали по тревоге или звонку телефона: тело помнит раньше сознания.

Он лежал несколько секунд, глядя в потолок съёмной квартиры, где трещина штукатурки расползалась картой, напоминающей Люменград.

Он когда-то пытался шутить, что живёт «под городом», но шутка не прижилась.

В комнате не было магии. Ни амулетов, ни защитных рун, ни бытовых чар.

Громов не доверял вещам, которые нельзя разобрать и понять, из чего они состоят. Он сел, нащупал ногами холодный пол — без подогрева, и подошёл к окну.

Город уже светился. Башни Стихийного холма Магии Хаоса медленно тлели рассветным огнём. Иллюзорный район Магии Порядка менял ночные огни на утренние фасады. Где-то далеко, видимо на Могильном холме, под властью Магии Смерти — вспыхнула зелёная некромантская лампа — знак, что ночная работа вампиров и прочей нежити — окончена.

Громов пил чёрный кофе без магических добавок и смотрел на Люменград, как на пациента, который умеет улыбаться, пока внутри развивается смертельный вирус.

Он знал этот город. Слишком хорошо.

Почему он ушёл

Почему он ушёл из системы? Понял, что нет никакого смысла бороться против того, что вечно.

Вечной в Люменграде была организованная преступность. С ней ни муниципальные власти, ни власти имперского подчинения бороться не собирались.

Не потому, что мощь империи не могла справиться с этой действительно могущественной силой. Если ввести в городе военное положение и армию, то пожалуй что справились бы. Но зачем? Власть не видела в этом резона.

С мафией было проще и эффективней — договариваться.

Крупные мафиозные кланы Люменграда даже облегчали задачу правоохранительным органам, договорившись с руководством муниципалитета и имперскими представителями в городе о том, что главари мафии не станут устраивать беспредел, то есть — чересчур явных нарушений закона, будут пресекать серьёзные беспорядки, и сами наказывать зарвавшихся беспредельщиков.

А власть, в свою очередь, не будет слишком рьяно размахивать мечом правосудия, закрывая глаза на разные мелкие правонарушения организованной преступности.

Люменград был городом крючкотворов, поэтому договаривающиеся стороны — подписали по всем правилам составленный договор, причём мафиозные кланы магов, нежити и друидов — прислали представителей в лице людей-юристов.

Власть лишь поддерживала баланс между крупными группировками, негласно помогая ослабевшим в криминальной борьбе. Так, например, агенты империи вмешались в крупную криминальную войну за передел влияния между Орденом контракта — от Магии Порядка, тандемом вампира Марка Клавдия и некроманта Милича, контролирующих Могильный холм, и кланом сущностей Магии Природы, за которым стоял друид Светозар Великолепный.

Ординар бы точно победил в той войне, если бы не негласная помощь имперского правительства терпящим поражение более слабым сторонам конфликта.

Так, друид Светозар Великолепный вооружил свою боевую группу эльфов присланными из имперского арсенала арбалетами новейшей системы, усиленные магией, с оптическими прицелами и наводящимися с помощью заклинаний стрелами, которые вдобавок отравили цианидом.

Эльфы, будучи от природы непревзойденными стрелками, быстро укокошили несколько авторитетных магов и джиннов из банды Ординара.

Когда же Светозар обнаглел настолько, что решил сделать вылазку на Могильный холм, чтобы прибрать к рукам игорный бизнес некромантов и увеселительный — вампиров, его группу грифонов, вооружённую мечами-кладенцами и огненных фениксов с катапультами, стреляющими серебряной картечью и ампулами со святой водой — встретили зомби, обученные специальным агентом-инструктором правительства совершенно новым заклинаниям, нейтрализующим Магию Природы.

Громов был в курсе всех закулисных договорённостях между властью и криминалом.

Он знал также о том, что орк-бургомистр Люменграда Гроган Трёхзуб — получал от Ординара с Холма Иллюзий Магии Порядка — повышающее потенцию зелье из корня мандрагоры, которое облечённый властью и доверием граждан сладострастник-коррупционер — употреблял перед интимными свиданиями с девственными отроковицами, самочками орков, — в подпольных борделях Живого холма Магии Природы, а также пользовался бесплатной выпивкой в тавернах как друида Светозара Великолепного, так и в крышуемых вампирами питейных заведениях на Могильном холме.

Коррупция была мелкой, но от независимо от её масштабов — преступной.

Коррупция, и скрытая, не показываемая в отчётах и криминальной статистки преступность, — как ржавчина разъедала Люменград.

Свободным от криминала оставался лишь Святой холм, принадлежащий к Магии жизни. Кардинал гильдии ангелов, архангелов и серафимов — преподобный отец Симеон — держал свою братию в ежовых рукавицах, и немедленно низвергал из сана монахов, уличённых в любом из грехов, а падших ангелов — подвергал анафеме и прогонял за черту холма.

Монахи-расстриги либо подставляли свои шеи под укусы вампиров, становясь нежитью и переходя под власть некроманта Милича и вампира Марка Клавдия, либо разбойничали на просёлочных дорогах. А падшие ангелы — переходили в разряд Чёрных рыцарей Магии Смерти.

На Святой холм боялись сунуться мафиози из других районов. Живущие по рыцарскому уставу святых орденов Магии Жизни крестоносцы и паладины — кавалерия отца Симеона, при поддержке с воздуха архангелов с огненными мечами и пехотой в лице боевых монахов, вооружённых копьями и алебардами, — могли бы и без всякой магии остановить любые гангстерские орды.

Однако магия — была, и самого грозного свойства.

От Храма Света в центре Святого холма, алтарь которого украшали два самых мощных в Люменграде артефакта — Копьё Судьбы и Святой Грааль — исходила божественная сила, защищающая Жизнь крепче любой стены.

До выхода в отставку Громов служил в городском следственном управлении магических преступлений. Он изучал преступления магов. Не заклинания — мотивы.

Он видел, как иллюзии используют для подмены документов. Как некромантию применяют для шантажа наследников. Как трансмутацию — для подделки металлов. Как стихийные чары — для страховых махинаций.

И однажды он понял: магия — не сила. Магия — инструмент. А преступление —всегда разумно.

Громов начал задавать вопросы. Слишком точные. Слишком неудобные. И однажды его начальник сказал:

— Ты мешаешь работе.

Через неделю Громов подал рапорт об отставке. Официально — по собственному. Неофициально — потому что его последняя проверка касалась контракта, который следствие предпочло не замечать.

Контракта Ордена Контракта. Контракта Ординара. Так коротко называли архимага Магии Порядка Регентуса Ординария, возглавляющего крупнейшую преступную группировку Люменграда.

Первый клиент

Громов ещё раз перечитал слова на амулете.

ПОМОГИТЕ. ОН ИДЁТ.

Почерк — не почерк, а проявление сущности стихий. Амулет в виде капли. На нём — постоянно конденсируется влага. Магия Стихии Воды, относящаяся к школе Магии Природы, — определил Громов. Русалки.

Он уже собирался убрать амулет в пакет вещественных доказательств, когда в дверь постучали. Неуверенно. Как стучат те, кто привык входить через водяную преграду, а не через двери.

— Открыто, — сказал Громов.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель проскользнула рука — бледная, влажная, женская рука с голубоватой кожей, с тонкими, почти невидимыми перепонками между пальцами.

Потом показалась голова. Женская. Красивая. Очень красивая. Как все русалки.

Такая красота всегда была подозрительна: слишком симметричная, слишком гладкая, слишком влажно-светящаяся кожа, будто на неё постоянно падает отражённая вода. Глаза — серо-синие, глубокие, бездонные. Волосы — длинные, тяжёлые, как водоросли: бледно-зелёные. Русалка.

Даже голубоватый оттенок кожных покровов — не делал русалок отталкивающими с точки зрения людей.

Люменград в принципе был толерантным по отношению одних рас — к другим. Никакого расизма в городе не наблюдалось. Жизнь в одном мегаполисе представителей различных существ и сущностей — сделала Люменград образцом терпимости.

Да, все недолюбливали лепреконов — за их буйство. Они, вместе с гоблинами, троллями и орками — были основой уличной преступности.

Да, живые не любили вампиров, но не потому, что они мертвы и питались кровью, а потому, что бессовестно и цинично пользовались своей властью и харизмой, очаровывая и соблазняя женщин.

В принципе, живые — не любили нежить, поскольку мёртвые напоминали живым об их неизбежном конце. Но это была неприязнь не на расовой почве, а либо глубинная, экзистенциальная, либо — основанная на характере существ.

С другой стороны, те же вампиры были объектом обожания со стороны многочисленных фанатов — среди людей женского пола. Кровососы слыли прекрасными любовниками, были чертовски обаятельны и харизматичны.

По этой же причине — множество мужчин вздыхало по русалочьим прелестям.

Самая известная в Люменграде русалка — пламенный адвокат Марелла Водяная — пускала в ход свои чары, воздействуя на мужские инстинкты присяжных заседателей и судьи — джинна, кади Шамс аль-Кадира.

Многие представители разных рас могли физиологически взаимодействовать.

Да, нижняя часть у русалок была рыбья (точнее — дельфинья, но об этом знали лишь сведущие в биологии), однако, насколько была прекрасной часть верхняя! Чего стоит одна только грудь!

О поцелуе русалки грезили все гимназисты и студенты Люменграда.

Русалочья сущность: характер, сила и слабость, физиология

Русалки в Люменграде были категорией особой.

Они считались водным народом Магии Природы, юридически дееспособным и социально интегрированным, но в бытовой практике — существами, способными превращать брачный контракт в финансовое приключение.

Русалки — нравились всем! Такие милые существа. Они нравились даже женщинам.

Они втирались в доверие к одиноким, страдающим от мужского невнимания женщинам, и становились их лучшими подругами.

Уж очень они были тщеславны и любвеобильны!

Иногда, развлечения ради, русалка использовала свои магические способности, косметику и маскировку, и ловко притворялась женщиной. Дело в том, что кокетки по своей сути, русалки просто упивались своей властью и способностью внушать страсть. Просто им было это приятно, понимаете?

Да, русалки могли не только дарить физиологическую радость мужчинам, но и вступать с ними в брак! Естественно, бездетный.

Часто они даже разрушали брак между мужчиной и женщиной... коварные!

Вопреки стереотипам невежественных людей, русалки — вовсе не метали икру, они были живородящими млекопитающими, если их подвергнуть биологической классификации. Как мы уже отметили, вовсе не рыба, а дельфин — был второй половиной существа русалки, а первой — был человек, женщина.

Каким образом и кто, а главное — зачем — сотворил столь интересное существо? Этого никто не знал, включая самих русалок. Отчего-то они не обладали родовой, исторической памятью.

Ещё более интересно другое. Русалки могли быть только женского пола. Они рожали одних девочек. Как и от кого рожали, кто был отцами маленьких русалочек?

Русалки темнили. Молчали. Или шутили:

— А это вы Андерсена спросите!

Рожали девочек, и всё тут. Точно известно, что не от мужчин, не от дельфинов и тем более — не от рыб.

Это была Самая Большая Тайна Русалок.

Русалки дышали лёгкими, жабр у них не было. Они — ныряли. Запаса воздуха, благодаря особенностям в системе органов дыхания и кровообращения — хватало, чтобы не дышать под водой по часу и более.

Русалки — могли свободно жить на суше продолжительное время при условии регулярного смачивания, увлажнения их кожи. Как правило, бассейна, пруда, на крайний случай — ванны или даже душа — было достаточно.

Они могли передвигаться по суше, но это был болезненный для них процесс. Чрезвычайно сильные хвостовые плавники могли заменять русалкам ноги. Да, походка была не ровной, и каждый шаг доставлял русалкам боль.

Они терпели, но разумеется мечтали вернуться в водную стихию как можно скорее.

Хотите жениться на русалке? Без проблем. Юридически заключать такие браки не возбранялось.

Купи дом с бассейном, и наслаждайся голубокожей синеглазкой с парочкой аппетитных грудей!

Однако была у русалок неприятная особенность.

Русалки заключали браки с сухопутными гражданами, получали жильё на правах совместной собственности, прописку в прибрежных районах и доступ к семейным счетам, а затем… возвращались в реку, озеро или декоративный канал муниципального парка, оставляя бывшего супруга с ипотекой, долгами и нервным тиком.

Суды Люменграда были завалены исками:

— «Ответчица ушла в водную стихию без уведомления», — «Брачный контракт нарушен вследствие сезонной миграции», — «Истец требует раздела совместно нажитых жемчужин», — «Ответчица сменила хвост и отрицает прежнюю личность».

Муниципалитет пытался бороться.

Вводились обязательные водные брачные лицензии, курсы «Совместное проживание с существами Магии Природы», действовала муниципальная программа «Ответственный супруг русалки».

Русалки всё равно выигрывали все судебные иски.

Потому что закон — сухопутный, а они — водные.

А ещё потому, что знаменитый правовед, адвокат Марелла Водяная — была русалкой, и если уж она так рьяно защищала интересы своих клиентов всех других, любых рас, то что уж говорить о русалочьей солидарности?

Нежить и Орден Контракта

В отличие от природных рас, нежить в Люменграде подчинялась строгому контролю.

К Магии Смерти относились вампиры, гули, баньши, скелеты, призраки, личи и иные формы посмертного существования. Их легализация стала возможной лишь после соглашения, заключённого с Орденом Контракта — могущественной организацией Магии Порядка.

Орден Контракта возглавлял архимаг Порядка Регентус Ординарий, известный в магическом мире под коротким именем Ординар. Он утверждал, что Магию Хаоса и Магию Смерти можно сделать управляемыми, если подчинить его контракту.

Нежить получала права. Городские власти — контроль над нежитью. Орден — влияние.

Контракты нежити регистрировались, проверялись и обновлялись. Каждый вампир имел лимит питания. Каждый некромант — разрешение на практику. Каждый призрак — привязку к объекту.

Вмешательство архимага Магии Порядка сильно раздражало некроманта Милича и вампира Марка Клавдия, авторитетов на Могильном холме, однако поддержка властей Ординара в этом вопросе — сводило на нет их усилия противодействовать Ордену Контракта.

Милич и кровосос-авторитет — отстояли лишь суверенитет и бизнес, однако им пришлось прогнуться по юридической части.

Марина Влажная

— Вы… — русалка вдохнула воздух комнаты, словно непривычную среду, — частный сыщик?

— Случается, — сказал Громов. — Проходите.

Юбка была широкая, многослойная — сухопутный камуфляж русалок. Громов знал: под ней скрывается временно разделённый хвост, болезненная трансформация, которую водные переживают ради выхода на сушу.

Она села осторожно, будто боялась пересохнуть. И только тогда увидела амулет. Лицо её мгновенно изменилось.

— Это… — голос сорвался, — это мой.

Громов не удивился.

— Значит, это вы его прислали.

Русалка кивнула.

— Ночью. Через водопровод. Мне помог водный элементаль. Я не могла прийти. Он… он следит.

— Кто?

Она посмотрела на окно. На сияющую вывеску через улицу. Громов проследил её взгляд.

— Легион? — спросил он.

Русалка сжала губы.

— Они забрали контракт. Мой брачный контракт. И теперь утверждают, что я нарушила условия брачного договора.

— Вы нарушили?

— Нет! — всплеск воды в голосе. — Я вернулась в реку на время проведения нашего праздника. Он длится три месяца. В это время мы...

— Обеспечиваете себя потомством, — закончил Громов. — Иначе говоря — беременеете.

— Это разрешено! Там есть пункт! — вскричала гостья.

— Кто составлял контракт?

Она прошептала:

— Орден.

Громов кивнул.

— И теперь?

— Теперь они говорят, что мой муж умер из-за после моего незаконного бегства. И я обязана выплатить компенсацию. Огромную. Я не могу… — она замолчала. — А вчера ко мне пришли.

— Кто?

— Силовики Легиона. Они сказали, что если я не подпишу признание, меня признают опасной водной сущностью. И тогда… — она провела пальцем по горлу. — Меня лишат права выхода на сушу. Навсегда.

Громов посмотрел на амулет.

— «Он идёт» — это о них?

Русалка медленно покачала головой.

— Нет. Он — это муж.

Тишина.

— Он умер? — спросил Громов. — Вы так сказали.

Русалка подняла глаза.

— Я видела его вчера. В воде — в реке. Он… изменился. И сказал, что вернётся за мной.

Громов молчал несколько секунд.

— Призрак?

— Нет.

— Утопленник-поднятый?

Она прошептала:

— Контрактный.

Громов впервые за разговор нахмурился по-настоящему.

Контрактная нежить — это значит: смерть оформлена юридически. И значит: кто-то оплатил возвращение.

Он посмотрел на русалку.

— Имя мужа.

Она закрыла глаза.

— Олег Ветров.

— Имя ваше.

— Марина.

— Фамилия?

— Влажная.

Громов записал. Потом поднял взгляд.

— Договор с Легионом подписывали на расследование обстоятельств дела, силовые действия, юридическое сопровождение, представительство в суде?

— Нет.

— Подпишите со мной. О деньгах — не беспокойтесь. Вы будете моим первым клиентом, оплата моих услуг будет вычтена из вашего наследства после решения суда в вашу пользу.

Русалка посмотрела на него долго. Потом поставила подпись под стандартно составленным договором.

В комнате стало ещё более влажно. Дело началось. Первое дело частного детективного агентства Бюро магических расследований.

У Громова — появился первый клиент.

Через улицу

Когда русалка Марина Влажная ушла, Алексей Громов подошёл к окну.

Вывеска «Легиона» напротив сияла мягким золотом. Дверь агентства его конкурентов открылась.

На пороге появился мужчина. Высокий. Широкоплечий. Слишком прямой. Взгляд — холодный, расчётливый.

Громов узнал его сразу. Его бывший начальник. Комиссар магической полиции, ангелолог Серафим Адрианович Браилов, который подал в отставку год спустя после выхода Громова на пенсию.

Тот самый, кто сказал: «Ты мешаешь работе». Теперь он улыбался клиентам. Вывеска отражалась в его глазах.

Из офиса конторы «Легиона» вышел второй человек. Худощавый. Светловолосый. Лицо почти ангельское. Он двигался плавно, словно воздух его поддерживает.

Бывший дознаватель-инквизитор Валентин Порфирьевич Лютов, также его бывший начальник — непосредственный. Ныне — также с приставкой экс.

Лютов посмотрел на стоящего в окне Громова и что-то сказал Браилову. Оба посмотрели через улицу. Прямо на окно Громова.

Пауза. Ангелолог улыбнулся. Очень вежливо. Очень холодно. И коснулся пальцами виска — жест приветствия.

Громов не ответил. Он просто опустил жалюзи.

Потом вернулся к столу. К амулету. К контракту. Его взгляд упал на подпись русалки — голубую, волнистую, водяную, с каплей на конце.

— Ну что ж, — сказал он сам себе. — Конкуренция.

Он сел, открыл папку «Дело 1» и написал:

Влажная Марина. Контрактная смерть супруга Давление Легиона.Потом добавил:

Возможная связь с Орденом Контракта. Проверить: Ординар.Он закрыл папку. Снаружи сияла неоном вывеска конкурентов.

Внутри — на столе — лежал влажный на ощупь каплевидный амулет.

И город Люменград, как всегда, жил так, будто магия — это просто коммунальная услуга.

А преступления — просто бизнес.

След, ведущий в воду

Громов не спешил. Он всегда давал делу «отстояться» — как только что заваренному чаю.

Он снова взял в руки амулет. Капля влаги стекла по пальцу. Водная магия. Живая. Не иллюзия.

Он поднёс амулет к лампе. Внутри прозрачного минерала медленно вращалась крошечная спираль — водный сигил. Такой используют русалки для родовых меток и брачных связей.

— Брачный артефакт… — пробормотал Громов.

Он достал увеличительное стекло — обычное, без чар. Магическим приборам он не доверял: они показывают то, что заложено в заклинании. А стекло показывает только свет, и ничего больше.

На внутренней поверхности амулета проявлялась вторая гравировка. Почти стертая. Две буквы. О. В. Олег Ветров.

Контрактный брак. Контрактная смерть. Контрактная нежить.

И Орден Контракта где-то рядом — как всегда. Он закрыл папку и на секунду прикрыл глаза.

— Значит, ты всё-таки влез сюда, Ординар… — тихо пробормотал он.

На набережной

Первое правило Громова: идти в то место, куда клиент не пойдёт ни за что, из-за страха.

Русалки боятся пересыхания. Вампиры — солнечного света, религиозных христианских символов и серебра. Лепреконы — налоговой.

Русалка Марина Влажная, как ни странно, боялась воды, среды своего обитания. Не самой воды — а того, что в ней.

Когда русалка сидела в его кабинете, Громов обратил внимание на то, что она долго, очень долго, опасно долго для русалки — находится на суше, во враждебной среде, и что за всё это время её кожа, чувствительная к солнечным лучам, к перегреву и сухому воздуху — не смачивалась водой.

Девушка (хм... можно назвать русалку так? Почему бы и нет, она точно не мужчина!) очень плохо себя чувствовала. Она облизывала сухие губы, которые начали трескаться, она попросила у него воды, и выпила залпом три стакана.

Она жадно смотрела на капающий кран.

Громов подошёл к крану, пустил воду, смочил в ней губку и молча вложил её в голубоватую изящную руку русалки.

Марина посмотрела на Громова с благодарностью, и осторожно обтёрла влажной губкой своё лицо и шею.

Водное создание, русалка, — боялась реки, своего дома. Она увидела в воде своего умершего, мёртвого (мёртвого ли?) мужа, смертельно испугалась... страх... страх...

Громов решительно вышел из офиса, если конечно можно так назвать его дышащий аскезой тесный кабинет, совмещённый с кухней и маленькой прихожей, и пошёл к реке.

Набережная Люменграда, города, в котором магия была привычной деталью — просто местной достопримечательностью, такой же, как, например, Эйфелева башня в Париже, — в этот час жила своей обычной жизнью: водные сущности возвращались с ночных миграций, люди кормили чаек, пара гоблинов пыталась продать прохожим «аутентичные речные жемчужины» из пластика.

На гоблинов злобно косился водяной. Он был антропоморфным, только с прозрачным большим животом, который был наполнен водой. В животе, как в аквариуме, — плавали золотые рыбки. Прозрачный живот водяного выпирал из перетянутой ремнём талии. Ремень был заправлен в брюки-клёш, водяной был босиком, его огромные ступни были похожи на ласты моржа. В руках водяной сжимал остро заточенный топорик.

Рожа водяного — была самая что ни на есть разбойничья: диковатые синие глаза — злобно вращались, один глаз — по часовой стрелке, а другой — против. Топорщились усы из зелёных водорослей. Нижняя часть лица переходила в щупальца осьминога, которые беспрестанно шевелились и поминутно меняли цвет. На голове водяного была соломенная шляпа, в которую вместо пера была воткнута ветка камыша.

Водяной угрожающе шевелил щупальцами, и придвигался всё ближе и ближе к гоблинам. Набережная была территорией водных существ, зоной их контроля. Из всех рас здесь терпели лишь людей, да и то потому, что люди были готовы раскошелится, а также — всех представителей Магии Природы — людей-друидов, и животных, — магических и обычных.

Гоблины, приковылявшие сюда со Стихийного холма, относящегося к Магии Хаоса, промышлявшие мелкой торговлей, — отбивали чужой хлеб. И тем более — мошенничали, выдавая поддельные жемчужины за настоящие. То есть — дискредитировали водный бизнес.

Несмотря на угрозу со стороны водяного, существа определённо опасного, гоблины были не прочь подраться и отстоять своё право на торговлю. Парочка покрытых шерстью существ, щуря свои поросячьи глазки, достали из-за пояса две суковатых дубинки.

Водяной закрутил башкой, и громко свистнул. К нему на помощь из реки выскочили два водных элементаля. Они представляли собой прозрачные шары со щупальцами в нижней части, состоящие из воды. Было непонятно, каким образом вода внутри элементалей держит форму, поскольку её не облекали какие-либо видимые оболочки.

Элементали встали по бокам водяного, готовые атаковать незваных гостей со Стихийного холма. Они выпустили из своего шарообразных тел по две руки, также из воды. На конце пальцев, если так можно выразиться, элементалей — посверкивал белыми искрами электрический разряд.

Помимо этого оружия, элементали воды обладали магией заклинаний:

усталости — подверженная этому заклинанию жертва — падала и засыпала мёртвым сном, после чего часто не просыпалась;

старения — на время жертва превращалась в дряхлого старика или старуху, по счастью, заклятие действовало недолго;

равнодушия — подверженные этому заклинанию теряли всяческий интерес к происходящему.

На гоблинов было послано заклинание равнодушия. Два серых шерстяных амбала — широко зевнули во всю пасть, обнажив по паре клыков, почесали башку, с удивлением поглядели вокруг, повернулись и поплелись обратно на свой холм...

Река казалась мирной. Слишком мирной...

Водяной след

Речная вода в этом месте была плотная, тяжёлая, без течения, и образовывала омут, — как бывает там, где магия изменяла течение и структуру воды.

Громов остановился у кромки реки, где начинался спуск для водных существ —в родную стихию.

На песке виднелись следы русалочьего хвоста. Свежие. Марина приходила ночью.

На то, что эта была именно его клиентка, указал амулет русалки, который Громов захватил с собой. Детектив поднёс его к следу хвоста, и на минерале выступил конденсат.

Он присел и коснулся воды. Холодная. И чужая.

— Контрактная зона… — сказал он себе.

Контрактная нежить всегда привязывается к месту оформления. Орден якорит их в магических узлах — так проще контролировать.

Значит, Олег здесь. Не призрак. Не утопленник. Контрактный.

Громов медленно вдохнул.

— Ладно, Ветров. Посмотрим, во что ты себя превратил.

Тот, кто вернулся

Он увидел его не сразу.

Сначала — только искажение воды. Потом — бледное лицо под поверхностью. Потом — глаза. Человеческие. Всё ещё.

Олег Ветров всплыл медленно, будто вспоминал, как это делается. Кожа — меловая. Губы — серые. Волосы прилипли к вискам.

Но главное — дыхание. Его не было. Контрактная нежить не дышит. Она имитирует дыхание — ради живых.

— Вы Громов, — сказал Олег. Голос шёл из воды, не из горла. — Она вас наняла.

— Верно.

— Она не понимает.

— Чего именно?

Олег посмотрел на реку — не на Громова.

— Я сделал это ради неё.

Громов молчал. Он знал: если перебить, контрактные закрываются.

— Она уходит, — продолжал Олег. — Каждый цикл. На месяцы. В воду. В свой народ. В свои тайны. Я жду. Старею. Слабею. А она — нет.

Каждое слово давалось ему с трудом.

Он поднял руку. Вода стекала по пальцам, не задерживаясь.

— Я спросил: «А если я умру?» Она ответила: «Я буду помнить».

Он улыбнулся. Пусто.

— Я не хотел, чтобы она помнила. Я хотел, чтобы она была. Была со мной. Всегда.

Громов тихо сказал:

— И Легион предложил решение.

Олег кивнул.

— Вечность. В воде. Рядом с ней. Без разлук.

— Они объяснили последствия?

Пауза.

— Они сказали: «Вы станете тем, кем станете».

— То есть, нет, не объяснили.

Олег впервые посмотрел прямо на него.

— Я не чувствую холода. Не чувствую боли. Не устаю. Не старею. Я могу ждать её в реке сколько угодно. Разве это плохо?

Громов сказал:

— Ваш брак аннулирован в момент подписания контракта.

Олег вздрогнул. Вода вокруг пошла рябью.

— Нет.

— Да.

— Нет… — тише.

— Вы юридически умерли. Недвижимое имущество переведено под юрисдикцию Ордена. Движимое — на его счета. Ваша, теперь бывшая жена, — признана вдовой. Вы — умершим. Орден получил контроль над всем.

Тишина.

— Но… я же здесь… — прошептал Олег.

— Вы здесь как нежить. Не как муж. И не как живой. Вы... вы мертвы.

Цена вечности

Олег долго молчал.

Потом сказал:

— Она может быть со мной.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она живая.

— И?

— А вы — нет.

Олег медленно опустился глубже. Только глаза оставались над водой.

— Я думал… — сказал он, — что стану ближе к её миру.

Громов ответил:

— Вы стали ближе к Ордену.

Олег понял. Это было видно.

Контрактная нежить не плачет — слёзы не вырабатываются. Но вода вокруг него потемнела.

— Они сказали… что она не уйдёт больше… — прошептал он.

— Она уйдёт.

— Потому что я мёртв?

— Потому что вы — не её стихия.

Документ, который убивает

Громов достал папку.

— Вы подписывали контракт добровольно?

— Да.

— Без принуждения?

— Да.

— В присутствии нотариуса Ордена?

— Да.

— Вам объяснили, какие будут юридические последствия?

Пауза.

— Нет… полностью — нет.

— Вам сказали, что брак аннулируется?

— Нет.

— Что супруга станет должником Ордена?

— Нет!

Вода взорвалась вокруг него.

— Нет… — повторил он.

Громов спокойно сказал:

— Тогда контракт можно оспорить.

Олег замер.

— Она… не виновата?

— Нет.

Он долго смотрел на детектива.

— Я сделал всё это… зря?

Громов ответил честно:

— Нет.

— Почему?

— Вы сделали это из любви. Это не зря. Но вы поступили глупо. И это уже не исправить.

Олег закрыл глаза.

Легион вмешивается

— Он не имеет права контактировать с клиентом, — сказал холодный голос.

Громов обернулся.

На набережной стояли двое в бело-золотых плащах. На плащах светились магическим светом сигилы Легиона Добра: крылатый щит и меч правосудия.

Сигил или сигилла (от лат. sigillum, «печать») — символ (или комбинация нескольких конкретных символов или геометрических фигур), обладающий магической силой. Сигилы широко использовались магами, алхимиками и прочими «учёными средневековья» для вызова и управления духа или демона. Таким образом, сигил наряду с именем и формулой вызова играл немаловажную роль в гримуаре, — прим. авт.Один — человек, силовик. Второй — ангелолог Браилов.

— Доброе утро, Громов, — мягко сказал Браилов. — Не ожидал, что вы начнёте карьеру частного детектива с вмешательства в контрактную юрисдикцию.

— А я не ожидал, что вы начнёте с мошенничества, — ответил Громов.

Силовик шагнул вперёд.

— Объект находится под контролем Ордена и Легиона.

— Объект — человек, — сказал Громов.

— Нежить, — поправил силовик.

Олег тихо сказал из воды:

— Я человек.

Браилов улыбнулся.

— Вы были человеком, Ветров. Теперь вы юридическая сущность. Вы мертвы, и у вас всего один путь: на Могильный холм, просить милости у вампира Марка Клавдия или у некроманта Вешеслава Милича. Вампира из вас не получится — кусают живых. Но вы можете стать успешным зомби, если с вами поработает главная мамба Могильного холма Марта. Можете стать гулем, скелетом или призраком.

Громов повернулся к нему.

— Контракт оспаривается.

— На каком основании?

— Недостаточное информирование клиента.

Браилов покачал головой.

— У вас нет полномочий.

— Есть доверенность супруги Олега Валентиновича Громова — Марины Влажной, русалки.

Пауза. Сотрудники Ордена переглянулись, на лице Браилова — промелькнула гримаса неудовольствия.

— Она не супруга, — сказал ангелолог.

— Пока суд не подтвердит, — сказал Громов.

И они оба знали: юридически Алексей Громов прав.

Выбор Марины

Марина вошла в реку вечером. Вода вокруг неё светилась — индикатор того, что русалка пребывает в душевном смятении.

Она увидела Олега. И — застыла в воде, остановилась.

Он всплыл, приблизив к ней своё бледное лицо. Они смотрели друг на друга через поверхность.

Два мира. Две стихии. Две ошибки.

— Марина… — шевельнул губами под водой Ветров.

Она закрыла глаза. Её прекрасное лицо исказилось от боли.

— Зачем… — прошептала она.

— Чтобы быть с тобой.

— Ты ушёл от меня, — сказала она тихо. — В смерть.

— Я вернулся!

— Не ко мне.

Пауза.

— Ты остался чужим воде, — выдохнула она. — И стал чужим суше. Ты нигде.

Олег дрогнул.

— Я думал… ты будешь рада…

Она заплакала — настоящими слезами, не водой.

— Я любила человека. Не контрактную... нежить. Не мертвеца.

Последние слова дались русалке особенно сложно.

Тишина.

— Ты должен был стареть, — сказала она. — Слабеть. Умирать. А я — помнить. Любить тебя изали и посмертно. Так устроен мир.

Он прошептал:

— Я не хотел уходить.

— Ты ушёл.

Она повернулась к Громову.

— Я не буду с ним. Знаю, звучит жестоко. Но лучше так... Он не понимает меня, он так и понял моего мира, моей стихии, моей сути, — горячо заговорила русалка. — Если я сейчас останусь с ним — это погубит нас обоих!

Самая Большая Тайна Русалок

Громов закрыл дело через три недели. Контракт признали частично недействительным:

Русалка Марина Влажная — в обмане Олега Ветрова — не виновна.

Имущество возвращено Ветрова — возвращено ему.

Признана ответственность Легиона за сокрытие условий контракта для клиента, на частное сыскное агентство Легион Добра — наложен крупный штраф. Вынесено предупреждение о возможности отзыва лицензии в случае повторного нарушения.

Бюро магических расследований (БМР) — выиграло первое своё дело. Причём выиграло — у самой влиятельного в Квартале сыщиков агентства Легион Добра. БМР моментально стало известным. Скоро от клиентов не будет отбоя — это было ясно.

Громову стало ясно, что пора расширять штат.

Что ещё?

Олег Ветров остался контрактной нежитью. Этот факт отменить невозможно.

Суд вынес специально предписание о запрете Ветрову появляться в водной стихии, и находиться рядом с его бывшей супругой на расстоянии ближе километра.

Олегу Ветрову ничего не оставалось, как податься на Могильный холм. Он не стал зомби или гулем. Самый могущественный некромант Могильного холма Вешеслав Милич обнаружил у Ветрова выдающиеся способности к некромантии. Ветров стал учеником Академии Магии Смерти, личным секретарём Милича и вскоре получил сразу третий уровень, что случается крайне редко, некромантскую практику на холме и стабильный доход.

Олег Ветров ненавидит воду. Тот, кто протянет ему стакан воды, — становится его злейшим врагом. Когда над Могильным холмом идёт дождь, некромант-неофит прячется в каменных сухих катакомбах, где спят вампиры.

Четверть своих гонораров он переводит в благотворительный Фонд помощи жертвам русалок.

Марина Влажная вернулась в реку. Навсегда.

Через три месяца у русалки заметно округлился живот. Ещё через шесть — она родила прекрасную синеглазую девочку, дочку-русалочку. Она была похожа на Ветрова, но он не мог быть её отцом...

Когда Марина поднимается на поверхность вместе с дочерью Ариэль, их не отличить от женщины и девочки-ребёнка. Исчезает голубоватый оттенок кожи и водоросли в волосах. Марина Влажна умело прячет в глубину свой хвост.

Она всплывает у борта лодки рыбака, и улыбается самой очаровательной улыбкой. Ариэль — улыбается тоже. Ребёнок учится у мамы...

Марина Влажная — не жестокая разбивательница сердец! Она завлекает в свои сети мужчин, опутывая их своими чарами не потому, что коварна, безнравственна или жестока.

Нет! Просто она не может иначе.

Вот, чего не понял Олег Ветров.

Кто из мужчин или самцов наделяет русалок потомством, почему они рожают одних девочек — по-прежнему неизвестно.

Это по-прежнему — Самая Большая Тайна Русалок.

Вывод Громова

Громов сидел в своём офисе и смотрел на закрытую папку.

Дело 1. Влажная Марина. Контрактная нежить супруга.

Он понял три вещи:

Нежить — не преступление.Контракты — опаснее заклинаний.Он не понимает мир мёртвых.

Он сказал вслух:

— Мне нужен некромант.

А в Люменграде, где все события связаны друг с другом, это было уже началом следующего дела.

Кастинг мёртвых душ

О том, как Бюро магических расследований обрело второго владельца.

Объявление

Громов не любил писать объявления.

В полиции всё было проще: тебя назначают — и ты уже специалист. В частном бизнесе приходилось признавать слабости публично.

Он сидел над листом уже час. Варианты были такие:

«Требуется некромант» — звучало как объявление о вакансии в похоронное бюро. «Ищу партнёра по магии смерти» — как брачное. «Нужен специалист по работе с нежитью» — как муниципальный тендер.

Громов вздохнул и написал честно:

БЮРО МАГИЧЕСКИХ РАССЛЕДОВАНИЙ Требуется некромант-консультант (партнёр). Задачи: экспертиза контрактной нежити, коммуникация с посмертными сущностями, сопровождение расследований бытовых магических споров. Оплата: доля. Условия: отсутствие криминальных контрактов, действующая лицензия, способность работать с живыми клиентами.Он перечитал и добавил от руки:

Без фанатизма.

Люменград — город, где некроманты читали объявления. К вечеру в дверь постучали.

Первый кандидат: практик кладбищенской экономики

Вошёл высокий худой человек в чёрном сюртуке.

— Мастер Моргенштейн, — представился он. — Некромант третьего круга. Специализация: подъём, аренда и обслуживание трудовой нежити.

— Трудовой? — уточнил Громов.

— Землекопы, грузчики, подсобные рабочие, — деловито сказал Моргенштейн. — Дёшево, надёжно, не пьют, не едят, не спят. Оплата — посмертными удовольствиями.

— Какими?

— Посмертными.

— Что это такое?

— Это...— Мастер Моргенштейн замялся... — Не берите в голову! Если вы сделаете меня партнёром, я всё беру на себя! Вы — старший партнёр, я — младший. Зачем вам утруждать себя вниканием в такие мелочи? Я сам всё устрою!

Громов подумал, что «посмертные удовольствия» для трудовой нежити — это что-то либо аморальное, либо незаконное. В самом деле, какое удовольствие может потребовать за свой труд зомби, создание, которое не пьёт, не ест, не занимается физиологической стороной любви, не спит, нигде не живёт, и в принципе — не живёт... но при этом...

Громов представил себе картину: нечто отвратительное, омерзительное, мёртвое, страшное — возится во тьме погоста, среди могил, глухо рычит, чавкает, стонет, дико плачет и ужасно хохочет...

Ему стало одновременно противно и страшно. Он решил не выяснять у соискателя, что такое «посмертные удовольствия» для рабочей нежити.

— БМР занимается расследованиями.

— Прекрасно. Я могу поднять свидетеля.

— У нас живые клиенты.

— Временно, — философски заметил некромант.

Громов отметил в блокноте:

Склонность к массовым подъёмам, не различает живых и мёртвых как категорию клиента. «Посмертные удовольствия» — омерзительно!— Спасибо, — сказал он. — Мы вам перезвоним.

Моргенштейн кивнул и ушёл, оставив запах формалина.

Второй кандидат: эстет смерти

Следующим соискателем была женщина в чёрном бархатном плаще с серебряными черепами.

— Леди Некра, — представилась она. — Я работаю с тонкими переходами. Смерть — это искусство!

Она расставила на столе крошечные черепа — декоративные. И торжественно-театрально — продекламировала стихи. Что-то про «чёрную розу в вазе из черепа»и«пляски изысканные мистерии Смерти».

— Я создаю атмосферу. Клиенты любят символизм, поэзию, тлен!— эмоционально воскликнула Леди Некра, мечтательно поднимая к потолку подведённые чёрной тушью глаза.

— Нам нужен эксперт по контрактной нежити, — сухо произнёс сыщик.

— Ах, контракты — это так прозаично… — вздохнула она. — Я больше по трансформации страдания в форму.

— Вы умеете читать и анализировать некро-контракты?

— Я их чувствую.

Громов записал:

чувствует, но не читает.— Спасибо.

Она ушла, оставив блёстки и тонкий аромат тлена, смешанный с парфюмом, модным в этом сезоне.

Третий кандидат: бывший боевой

Третий пришёл в сияющих рыцарских доспехах, сделанных по рельефу скелета, с огромным двуручным мечом, на эфесе которого был вычервлена багровая роза, пронзающая шипом человеческий глаз. Эта же геральдическая фигура была изображена на щите.

На голове соискателя был шлем в виде черепа с рогами. Через откинутое лицевое забрало виднелась повязка, закрывающая пустую глазницу и багровый шрам на мертвенно-бледной щеке.

— Капитан ди Оссар, барон де Викар, владелец замка Могильный прах... Правда, замок дважды заложен..., — честно добавил вояка. — Некромант боевой пятого уровня. Чёрный рыцарь. Центурион Кровавой когорты Смертоносного легиона в отставке. Подъём подразделений, штурм, удержание позиций, зачистка, карательные рейды. Имею лицензии палача и специалиста по адским пыткам шестой категории.

— Нам не нужны штурм и пытки, — сказал Громов.

— Штурм и пытки всегда нужны!, — уверенно заявил капитан ди Оссар, барон де Викар, владелец дважды заложенного замка. — Тем более адские! И казни! Что вы будете делать, например, с конкурентами? А с должниками? Как боевой некромант пятого уровня, я могу поднять до дюжины скелетов, четырёх зомби и двух вампиров! Это готовая боевая единица! Можно отжать бизнес конкурентов, обложить данью торгашей, просто — грабить на дорогах проезжающие повозки гномов!

— У нас бытовые дела,— быстро ответил Громов, удивляясь, каким могильным ветром занесло этого вояку в его мирный офис и кто внушил этому чёрному рыцарю странную мысль о том, что он может претендовать на партнёрство в юридической конторе, предлагая в качестве услуг казни, пытки, грабежи и рэкет.

«Неужели провокация Ординара?», — мелькнуло в голове.

— Тогда поднимем соседей клиента! Для давления! Вокруг всегда множество захоронений, а там — скелеты, призраки, неуспокоенные духи! — Центурион Смертоносного легиона — не унимался.

Громов закрыл блокнот.

— Спасибо.

Капитан ди Оссар, барон де Викар, Центурион Кровавой когорты Смертоносного легиона в отставке — выглядел сильно разочарованным.

— Вы уверены?

Быт БМР без некроманта

К полудню Громов понял: найти нормального некроманта сложнее, чем доказать вину Ординара.

Тем временем жизнь БМР шла. После юридической победы над могущественным Легионом — от клиентов не было отбоя.

Пришла женщина-эльф с жалобой на призрак прабабушки в шкафу. Пришёл гоблин с претензией к соседу-оборотню за ночные линьки. Пришёл домовладелец с одержимым бесами чайником.

Громов справлялся. Старался справиться, и справлялся. Во всех случаях, кроме тех, где речь шла о нежити. Здесь дела пробуксовывали... Каждый раз, когда речь заходила о смерти, контрактах или посмертии, он чувствовал: он дилетант.

К вечеру он устал. И тогда в дверь постучали снова.

Человек с цветами из кости

Вошёл человек среднего роста в светлом пальто.

Без чёрного. Без черепов. Без запаха тления.

Он держал горшок. В горшке рос цветок. Белый. Костяной, то есть — из костей.

— Мирослав Костяной, — сказал он спокойно. — Некромант-практик. Лицензия медиума и судебного консультанта.

Громов молча смотрел на цветок.

— Это…?— спросил он.

— Костяная лилия, — сказал Мирослав. — Выращена из кальция, оставшегося после кремации. Экологично.

— Вы… выращиваете нежить?

— Нет. Я выращиваю форму памяти.

Громов в блокноте отметил:

различает.— Садитесь.

Мирослав сел и поставил горшок на стол.

— Я видел ваше объявление, — сказал он. — И подумал: наконец-то кто-то ищет некроманта не для войны и не для бизнеса на трупах.

— Мы расследуем бытовые магические дела, — объявил Громов.

— Именно.

Пауза.

— Вы понимаете контрактную нежить? — поинтересовался Громов.

— Да.

— Вы умеете говорить с ней?

— Да.

— Вы умеете объяснять живым, что мёртвые — не инструмент?

— Это моя основная работа.

Голос был соискателя спокойный, вежливый.

Громов посмотрел на него внимательно.

— Вы поднимаете мёртвых? — спросил он прямо.

— Я их опрашиваю,— сказал Мирослав. — Подъём — грубая и устаревшая практика.

— Вы вызываете призраков?

— Если они согласны.

— Они могут не согласиться?

— Часто.

Громов наклонился вперёд.

— Вы можете говорить с жертвой преступления?

— Если душа не рассеялась.

— Вы можете определить причину смерти?

— В большинстве случаев.

— Вы можете найти тело?

— Почти всегда.

Громов молчал несколько секунд.

Потом спросил:

— Почему вы ищете работу в агентстве, которым руководит человек?

Мирослав чуть улыбнулся.

— Потому что люди совершают большинство преступлений. И вы в них лучше разбираетесь.

— А вы — в мёртвых?

— В честности. Смерть плохо совместима с ложью.

Громов постучал пальцами по столу.

— Я не люблю вашу школу, — сказал он.

— Взаимно, — спокойно ответил Мирослав. — Моя школа не любит людей.

Громов усмехнулся.

— Тогда мы подходим друг другу.

Громов впервые за день не сделал пометку в блокноте.

Продолжение собеседования с Костяным

— Почему вы хотите именно партнёрство? А не зарплату? — спросил Громов.

Мирослав подумал.

— Потому что некроманты всегда на обочине. Нас зовут, когда уже поздно. Я хочу быть там, где ещё можно предотвратить.

— Предотвратить что?

— Глупость живых.

Громов кивнул.

— Вы работали с контрактами Ордена?

— Да.

— Отношение?

— Порядок нужен. Но Ординар превратил смерть в услугу.

— Согласен.

Пауза.

— Отношение к Легиону?

Костяной скорчил гримасу. Она была красноречивее всяческих слов.

— Вы умеете работать с живыми клиентами? — спросил Громов.

— Да. Я выращивал для них мемориальные сады.

— Это что?

— Люди приносят прах. Я создаю из него растения. Им легче жить.

Громов посмотрел на лилию.

— Это… красиво.

— Смерть может быть красивой, — спокойно сказал Мирослав. — Если её не продают. Ели не пляшут на костях. И не устраивают балагана.

Громов поднял глаза.

— Последний вопрос,— сказал он. — Если я возьму вас, соседи будут жаловаться?

— Уже жалуются, — сказал Мирослав. — На кладбище тоже не любят ночные разговоры.

— Вы приносите с собой… кого-то?

— Только при необходимости.

— Они шумят?

— Иногда.

— Пугают клиентов?

— Если клиенты боятся правды.

Тест

Громов достал папку Марины.

— Случай. Контрактный утопленник. Муж русалки. Добровольный контракт. Любовная мотивация. Итог — разрыв брака и утрата жизни.

Мирослав слушал, не перебивая.

— Что бы вы сделали? — поинтересовался Громов.

— Поговорил бы с ним раньше.

— До контракта?

— Да.

— И?

— Объяснил бы, что любовь не лечится бессмертием. И тем более — смертью.

Громов тихо сказал:

— Он думал, что станет ближе к её стихии.

Мирослав покачал головой.

— Смерть не приближает к жизни. Она фиксирует расстояние.

Тишина.

— Вы бы взяли дело? — спросил Громов.

— Да.

— На стороне кого?

— Обоих.

Громов поднял взгляд.

— Это невозможно.

— Возможно, — сказал Мирослав. — Но материально невыгодно.

Решение

Они молчали.

За окном Люменград зажигал вечерние огни: Хаос тлел, Порядок светился, Смерть мерцала зелёным.

— Доля пятьдесят на пятьдесят, — сказал Громов.

— Щедро!

— Никаких криминальных контрактов.

— Разумеется.

— Никаких массовых подъёмов.

— Только индивидуальные.

— Офис общий.

— Я принесу растения.

— Без черепов.

— Только если декоративные.

Громов протянул руку. Мирослав пожал. И в этот момент Бюро магических расследований стало настоящим.

— Добро пожаловать в БМР.

И в этот момент, далеко на той же улице, в сияющем офисе «Легиона Добра», Валентин Лютов смотрел в окно на скромную вывеску БМР. И улыбался. Зубы у него были очень белые. Слишком белые. А клыки — слишком острые и большие.

— Он взял некроманта, — сказал рядом стоящий Серафим Браилов.

— Тем лучше,— ответил Лютов. — Город не любит смерть.

Браилов тоже улыбнулся.

И на мгновение его тень на стене выглядела не как человеческая. А как нечто с рогами.

На улице зажглись фонари. И в Люменграде стало на одно детективное агентство больше. И на одно противостояние — тоже.

Первый вечер партнёров

Они сидели на полу офиса среди коробок.

— Нам нужна табличка, — сказал Мирослав.

— Есть,— сказал Громов. — Бюро магических расследований.

— Добавим «и некромантии»?

— Нет.

— Жаль.

Они пили чай.

— У вас странный выбор профессии, — сказал Громов.

— У вас тоже, — ответил Мирослав. — Вы расследуете дела живых.

— А вы?

— Я расследую смерть.

— И что сложнее?

— Жизнь.

Быт БМР с некромантом

На следующий день стало ясно: партнёрство работает.

Мирослав:

Успокоил призрак прабабушки эльфийки. Объяснил гоблину, что линька оборотня — естественна. Починил одержимый чайник (в нём был дух пара). Договорился с кладбищем о графике посещений.

Клиенты уходили спокойнее. И платили более щедро.

Громов понял: некромант нужен не для мёртвых. Для живых.

Предчувствие следующего дела

Вечером в дверь постучали. Вошла пожилая женщина-человек с горшком.

— Мне сказали, вы теперь вдвоём… — начала она.

— Верно,— сказал Громов.

— У меня пропала… — она всхлипнула, — родовая петуния.

Мирослав тихо сказал:

— Расскажите.

И Громов впервые за карьеру почувствовал: всё на своих местах...

Дело о родовой петунии

О наследстве, уходе и том, что иногда семейные войны пахнут цветами.

Клиентка с горшком

Пожилая женщина, появившаяся в дверях Бюро магических расследований тем вечером, когда Громов и Костяной ещё не успели окончательно разобрать коробки с документами, инструментами и странным инвентарём, который неизбежно накапливается в любом магическом учреждении, даже если его владельцы искренне намерены оставаться максимально немагическими, производила впечатление человека одновременно решительного и глубоко растерянного, как это часто бывает с теми, кто много лет привык держать порядок в доме, семье и собственной судьбе, а затем внезапно обнаруживает, что привычные механизмы управления жизнью перестают работать, словно в них кто-то незаметно подменил шестерёнки.

Она держала перед собой большой керамический горшок, обёрнутый старым клетчатым платком, и прижимала его к груди с той осторожностью, с какой несут младенца, не столько боясь уронить, сколько опасаясь, что окружающий мир окажется слишком грубым для того хрупкого живого существа, которое в этом мире доверено твоим рукам.

— Мне сказали, — начала она, тяжело переводя дыхание после подъёма по лестнице, — что у вас теперь не только сыщик, но и… специалист по… по… — она смущённо взглянула на Мирослава, будто боялась произнести слово «смерть» вслух, — по таким делам...

Громов, который уже научился распознавать тот особый тип клиентов, чьи проблемы на первый взгляд кажутся смешными или мелкими, но на деле оказываются болезненными и запутанными, сделал приглашающий жест и сказал мягко:

— Проходите, пожалуйста. У нас как раз профиль — бытовые магические споры и семейные вопросы, связанные с магическими объектами.

Женщина осторожно опустила горшок на стол, развернула платок, и в офисе детективов словно стало чуть светлее: внутри росла петуния — крупная, густая, с бархатными тёмно-фиолетовыми лепестками, на которых серебристыми прожилками проступал узор, напоминающий старинную каллиграфию или трещины на глазури древнего фарфора; листья её были плотные, мясистые, с лёгким перламутровым налётом, а у основания стебля, в почве, виднелись тонкие нити, похожие на корешки, но отливавшие слабым янтарным светом, словно под землёй тлели крошечные угли.

— Она пропала, — сказала женщина.

Громов растерянно взглянул на растение.

— В каком смысле? — произнёс он.

— Она пропала вчера, — упрямо повторила женщина. — А сегодня утром оказалась на месте. Но это не она. Не та петуния. Не мой цветок.

«Как удачно,— подумал Громов, — что Костяной оказался не только чистым некромантом».

Вечером накануне Мирослав Костяной признался своему напарнику и компаньону, что он принадлежит сразу к двум Магическим Школам. Не только к Магии Смерти, но и к Магии Природы.

— Я родился на Живом холме, в семье потомственного друида, — сообщил Мирослав Костяной подробности своей биографии напарнику. — Мой отец, эльф, отложивший в сторону лук, а вы ведь знаете, Алексей, что друиды — несравненные стрелки из лука, пращи, рогатки и арбалета, — ради друидского посоха, — наградил меня не только острыми ушами, которые я прячу под берет, но и привил мне любовь ко всему живому.

Меня отдали в Школу Друидов, где я делал большие успехи, изучая растения и их магическую составляющую. Я был первым учеником на курсах по знахарству, а моя дипломная работа, посвящённая разным аспектам сущности корня мандрагоры, — произвела впечатление и на главу Гильдии друидов Святозара Великолепного, и на вам известного архимага Магии Порядка Ординара.

Дело в том, что Магия Природы — уникальная школа, которая соседствует и соприкасается со всеми остальными четырьмя.

Природа — это Жизнь, эта связь лежит на поверхности, Природа — это Хаос, поскольку хаотическая стихия магии — это развитие, Природа — Порядок, поскольку её система чётко классифицируется на виды, роды, семейства, порядки и так далее, наконец, Природа — это Смерть, и это также очевидно.

Меня, как способного и видимо перспективного ученика — старались переманить в свои школы маги, колдуны, чернокнижники, священники и некроманты. Как я стал некромантом, — я вам потом как-нибудь расскажу, Алексей,— сказал Костяной.

И Громов понял, почему тот появился в офисе БМР с костяной лилией в руках, и признался, что выращивает мемориальные сады из костей. Друидское прошлое Мирослава Костяного, его любовь к растениям, пусть даже к костяным, — давало о себе знать.

Как же ему повезло, что он заполучил в напарники специалиста сразу двух магических школ! Это сильно поможет в расследовании дела о родовой петунии!

Цветок рода

Мирослав, до этого молча рассматривавший петунию с тем вниманием, которое он обычно уделял любым объектам, связанным с длительной памятью материи, слегка наклонился и коснулся края горшка кончиками пальцев, не дотрагиваясь до самой земли, и тихо спросил:

— Сколько поколений?

Женщина посмотрела на него с неожиданной благодарностью, как смотрят на врача, который сразу задаёт правильный вопрос.

— Шесть, — сказала она. — От прабабушки моей прабабушки. Шесть поколений по женской линии.

И в этот момент Громов понял, что это дело действительно их профиля.

Если кому-то кажется, что цветок, каким бы ценным он ни был, и что бы с ним не произошло, — полная чепуха, мелочь, чушь, пустяк, недостойный внимания магического расследования уважающих себя частных сыщиков; что есть тысяча действительно важных дел, куда более заслуживающих приложения сил и умений профессиональных детективов, — то даже такой скептик должен пристыженно умолкнуть, когда речь идёт не просто о цветке, а о родовом цветке.

Родовой петунии. Петунии рода.

История наследства

Клиентку звали Агата Семёновна Водянникова, и её рассказ, который занял почти час, оказался той самой классической историей городского бытового фэнтези, где магия не сверкает и не гремит, а тихо прорастает сквозь поколения, вплетаясь в семейные отношения так глубоко, что отделить одно от другого уже невозможно без боли.

Петуния появилась в семье, по её словам, ещё в дореволюционном Люменграде, то есть до Магической революции, сделавшей город необычным, когда прабабушка Агаты Семёновны, тогдашняя ученица школы Магии Природы, действующая в революционном магическом подполье, получила её в подарок от своего наставника — старого друида, который утверждал, что растение выращено из семян, собранных на Живом Холме Магии Природы в тот год, когда Пять Школ ещё не были разделены политикой, лицензиями и контрактами, а были объединены общей борьбой за права магии, и потому цветок вобрал в себя редкое равновесие всех стихий, способное сохранять гармонию в доме, если за ним правильно ухаживать и если в семье не нарушается естественный порядок привязанностей.

С тех пор петуния передавалась по женской линии, и каждая хозяйка не только пересаживала её в новый горшок, когда старый трескался или становился тесен, но и добавляла в почву немного земли из предыдущего, так что в основании корневой системы постепенно накапливался слой, состоящий буквально из памяти семьи — пыли старых квартир, садов, дворов, домов, в которых жили Водянниковы, — и потому растение со временем обрело то особое свойство, которое Мирослав определил как «накопленная биографическая субстанция».

— Она чувствует дом, — сказала Агата Семёновна. — И людей. Если в семье ссора — она вянет. Если кто-то умирает — цветёт чёрным. Если рождается ребёнок — даёт новые побеги.

— А сейчас? — спросил Громов.

— Сейчас она не чувствует меня, — тихо сказала женщина. — И не помнит.

Мирослав поднял взгляд.

— Кто ещё претендует? — спросил он.

Женщина вздохнула.

— Сестра.

И тут началась вторая часть истории — уже не ботаническая, а человеческая.

Сёстры

Сестёр было две: сама Агата и младшая, Лидия, с которой они много лет жили в одной квартире на улице Старых Лоджий, в доме, где большинство жильцов принадлежало к смешанным семьям Природы и Порядка, так что подъезд пах одновременно травами, полированным деревом и лёгкой озоновой чистотой контрактных чар.

Квартира досталась им от матери, а той — от бабушки, и именно в этой квартире петуния провела последние семьдесят лет, пережив ремонты, смену мебели, разводы, болезни и несколько попыток продать жильё, которые каждый раз срывались по странным, но юридически безупречным причинам, так что в семье постепенно утвердилось убеждение: дом держится на цветке, а цветок — на доме.

После смерти матери, три года назад, отношения между сёстрами начали портиться, сначала из-за бытовых мелочей — распределения комнат, оплаты коммунальных услуг, ухода за старой мебелью, — а затем и из-за петунии, поскольку каждая считала себя более достойной наследницей; и хотя растение формально стояло в гостиной, фактически уход за ним перешёл к Агате, которая с детства проявляла больший интерес к растениям, тогда как Лидия относилась к цветку скорее как к символу статуса семьи, нежели к живому существу.

— Она хотела забрать её к себе в спальню, — сказала Агата. — Я не позволила. Петуния всегда стояла в общей комнате.

— Конфликт усилился? — уточнил Громов.

— Да. Лидия сказала, что подаст в муниципальный Магический суд на раздел магического имущества.

Мирослав тихо произнёс:

— Классика.

И действительно, в Люменграде подобные дела составляли заметную часть судебной практики: раздел фамильных артефактов, живых магических объектов и наследственных сущностей, поскольку закон, стремясь быть нейтральным между школами, признавал за такими объектами одновременно статус имущества и статус полуживого субъекта, что неизбежно превращало каждое семейное разбирательство в смесь ботаники, юриспруденции и психологии.

Исчезновение

Само исчезновение, по словам Агаты, произошло позавчера вечером, когда она, как обычно, полила петунию настоем трав, который готовила по рецепту бабушки, поставила горшок на подоконник гостиной и ушла спать, тогда как утром, зайдя в комнату, обнаружила пустое место — подставка была, платок был, даже след от влаги на дереве остался, но растения не было.

Она подняла тревогу, обыскала квартиру, позвонила сестре, которая в тот момент была на работе, и та, по словам Агаты, отреагировала подозрительно спокойно, сказав лишь, что «цветы иногда пропадают, если их не любят», после чего бросила трубку.

Однако к вечеру того же дня петуния снова стояла на подоконнике — на том же месте, в том же горшке, с тем же узором на лепестках, — и любой посторонний человек сказал бы, что это тот же самый цветок, но Агата, которая ухаживала за ним десятилетиями, сразу поняла: перед ней подмена.

— Она не реагирует, — сказала она.— Я полила — она не изменилась. Я поговорила — она не повернулась. Я поставила лампу — она не потянулась. И запах… — женщина запнулась, — запах другой.

Мирослав медленно вдохнул над растением и кивнул.

— Да, — сказал он. — Родовая память нарушена.

Громов посмотрел на него.

— Подмена? — спросил он.

— Вероятно, — ответил некромант. — Но не полная. Это тот же биоматериал, но с изменённой биографией.

— Пересадка? — уточнил Громов.

— Скорее, извлечение и возврат с утратой связей.

И в этот момент стало ясно: дело сложнее, чем казалось.

Осмотр квартиры

Осмотр квартиры Водянниковых на следующий день подтвердил предположение Мирослава, что исчезновение было не просто кражей, а операцией с участием магических практик Природы и, возможно, Порядка, поскольку на подоконнике, где стояла петуния, сохранился слабый след перемещения — не портал и не телепортация, а именно перенос, как если бы растение извлекли вместе с частью почвы, поместили в временный субстрат и затем вернули, но уже после воздействия.

Лидия встретила их холодно, но формально вежливо, подчёркнуто называя Громова «господин детектив», а Мирослава — «господин специалист», и всё время старалась держаться так, чтобы между ней и сестрой находился стол или иная преграда, что в семейных спорах обычно означает не страх, а накопленную оборону.

— Я ничего не брала, — сказала она сразу. — И вообще считаю, что цветок должен принадлежать мне, поскольку я младшая и, согласно семейной традиции, именно младшие дочери продолжают линию.

— Традиция, насколько нам известно, — мягко сказал Мирослав, — была связана не с возрастом, а с уходом за цветком.

Лидия вспыхнула.

— Это интерпретация!— заявила она. — Агата всегда всё присваивает. И лжёт!

Сёстры заговорили одновременно, и Громов, наблюдая эту сцену, отметил про себя, что семейный конфликт достиг той стадии, когда объект спора уже перестаёт быть целью и становится лишь символом взаимных претензий, и потому любое решение, не учитывающее эмоциональной подоплёки, будет временным.

Тем временем Мирослав осматривал растение, землю, подоконник, и, наконец, спросил:

— У вас есть доступ к саду на крыше?

— Да,— сказала Лидия. — Но при чём тут…

— Можно посмотреть?

Сёстры переглянулись, и Агата сказала:

— Конечно.

И это привело их к разгадке.

Сад на крыше

Сад на крыше дома Водянниковых был типичным для старых кварталов Люменграда: несколько деревянных ящиков с травами, пара кустов декоративных ягод, лавочка, бочка для дождевой воды и небольшая теплица, где жильцы выращивали растения, требующие больше солнца, чем давали окна квартир.

Именно в теплице Мирослав остановился, присел и коснулся земли в одном из ящиков, где почва была явно недавно потревожена.

— Здесь, — сказал он.

Громов наклонился и увидел в почве тонкие янтарные нити — такие же, как у основания корня петунии.

— Пересадка, — тихо сказал некромант. — Временная изоляция от хозяйки.

Лидия побледнела.

— Я… я только хотела проверить, — начала она.

Агата смотрела на неё молча.

И правда стала очевидной: Лидия, желая доказать, что петуния должна принадлежать ей, тайно перенесла растение в сад, где попыталась «перепривязать» его к себе с помощью старых семейных техник ухода, но, не обладая достаточной практикой, нарушила накопленную биографию корней, а затем, испугавшись последствий, вернула цветок обратно.

— Ты хотела, чтобы она меня забыла, — сказала Агата.

— Я хотела, чтобы она выбрала меня, — прошептала Лидия.

И в за этой фразой, как это часто бывает, скрывалась вся суть дела.

Решение

Возвращение петунии к прежнему состоянию оказалось возможным, но требовало не только магической коррекции корневой памяти, которую Мирослав выполнил, аккуратно вводя в почву восстановительный субстрат, созданный из старой земли, сохранившейся у Агаты, но и человеческого решения, поскольку растение, будучи живым накопителем семейной биографии, не могло функционировать в условиях постоянного конфликта.

— Она не предмет, — сказал Мирослав сёстрам. — Она архив. И архив не может принадлежать одной стороне.

— Что вы предлагаете? — спросила Лидия.

— Совместную опеку, — ответил Громов. — Чёткий график ухода, общий доступ, запрет на односторонние действия и юридическое закрепление статуса как семейного магического объекта.

Сёстры долго молчали, а затем Агата сказала:

— Я согласна, если она не будет больше трогать цветок без меня.

Лидия кивнула, не поднимая глаз.

И петуния, словно почувствовав изменение, впервые за несколько дней слегка повернула лепестки к свету.

Последствия

Дело о родовой петунии стало для Бюро магических расследований не только успешным завершённым случаем, но и важным этапом становления их репутации, поскольку слух о том, что новый дуэт — человек-детектив и некромант-садовник — сумел не просто вернуть магический объект, но и примирить наследников, быстро разошёлся по кварталам, где семейные магические реликвии были почти у каждого второго дома.

— Мы теперь официально занимаемся растениями, — заметил Громов вечером.

— Мы занимаемся памятью, — поправил Мирослав.

Если кто-то по-прежнему считает, что история о каком-то цветке и о двух женщинах, которые его не поделили, — полная чушь, которая не стоит чернил, которыми эта история записана, — тот ничего не соображает ни в магической юридической практике, ни в человеческих судьбах, ни просто в жизни, да что там — не разбирается вообще ни в чём.

Будут, будут ещё, дорогой читатель, истории о расследовании жутких и таинственных преступлений с участием наших героев — сыщика Громова и некроманта Костяного; будут волшебные ловушки, дуэли могущественных магов разных школ, будут погони, перестрелки, остросюжетные приключения, неразрешимые, казалось бы, загадки, но дело о родовой петунии — из того разряда, которое оценит по достоинству лишь настоящий профессионал.

Дело это, несмотря на внешне простое решение — не простое, далеко не заурядное, и весьма важное, несмотря на формально пустячность предмета расследования.

Судьбы не только отдельных людей, хотя и о них следует помнить, и их не стоит недооценивать, как важнейшее, необходимое, главное, — но и судьбы целых поколений — стоят за такими внешне простыми делами...

А где-то в городе уже начиналось следующее дело, которое пахло корицей.

Дело о пропавшем запахе корицы

О пекарне, памяти и том, что аромат дома — тоже наследство.

Пекарня, в которой больше не пахнет

В Люменграде существовало немало заведений, которые горожане считали почти личной собственностью — не в юридическом смысле, конечно, а в том особом эмоциональном, который возникает, когда место на протяжении десятилетий сопровождает повседневную жизнь людей, вплетаясь в их маршруты, привычки, воспоминания и даже в семейные истории, так что исчезновение такого места или даже малейшее изменение в нём воспринимается не как обычное событие городской экономики, а как утрата чего-то интимного и, в сущности, домашнего; и пекарня «Сдобный угол», расположенная на тихой улице Трёх Колоколен, принадлежала именно к этой категории городских опор, о которых не пишут в путеводителях, однако о них знают все жители кварталов Природы и Порядка, поскольку утренний запах корицы, доносившийся от её дверей, много лет служил для окрестных домов своеобразным сигналом о начале дня.

Поэтому, когда однажды запах корицы исчез, это заметили не только постоянные покупатели, но и соседи, прохожие, почтальоны, учителя из ближайшей школы и даже городские голуби, которые, как утверждали старожилы, всегда предпочитали сидеть именно на карнизе «Сдобного угла», поскольку тепло печей и аромат специй создавали там особый микроклимат, благоприятный для птиц, привыкших к человеческому соседству.

Хозяйка пекарни, Марфа Игнатьевна Калачёва, пришла в Бюро магических расследований на третий день после исчезновения коричного аромата, и выглядела она так, словно за эти три дня в её жизни произошла не просто технологическая неполадка или неудачный эксперимент с рецептурой, а нечто более глубокое — будто из её дома вынули несколько кирпичей, и теперь тишина на этом месте гудела пронизывающим сквозняком и тревогой.

Она принесла с собой корзину булочек, ещё тёплых, золотистых, с идеальной спиралью коричного слоя, и поставила их на стол Громова с тем жестом, в котором соединялись профессиональная гордость, душевная щедрость и отчаянная просьба о помощи.

— Они вкусные, — сказал Громов после первого укуса, — и они пахнут… — он замялся.

— Тестом, — тихо сказала Марфа. — Сахарной пудрой. Маслом. Ванилином. Но не корицей.

И действительно, аромат, который раньше был густым, тёплым, пряным, с той глубиной, которую приобретают специи, если их долго и правильно прогревать в печи, исчез полностью, оставив только базовые запахи выпечки, словно из симфонии вынули главную тему, а аккомпанемент — оставили.

Мирослав, сидевший рядом и внимательно рассматривавший булочку не столько глазами, сколько тем особым внутренним вниманием, которое некроманты применяют к объектам с длительной историей использования, медленно вдохнул и сказал:

— Память аромата утрачена.

Марфа посмотрела на него так же, как когда-то Агата смотрела в деле петунии.

— Вы тоже это чувствуете? — спросила она.

— Да, — ответил он. — И это не кулинарная проблема.

История запаха

История аромата корицы в «Сдобном углу», как выяснилось, была не менее наследственной, чем история петунии у Водянниковых, поскольку сама пекарня принадлежала семье Калачёвых уже четыре поколения, и каждый хозяин передавал следующему не только помещение, печи и рецепты, но и так называемую «закваску ароматов» — особую смесь специй и дрожжевых культур, которая хранилась в керамическом сосуде под прилавком и добавлялась в тесто для коричных изделий, благодаря чему запах выпечки со временем приобретал устойчивую индивидуальность, узнаваемую жителями квартала.

— Бабушка говорила, — сказала Марфа, — что настоящий запах корицы — это не просто специя, а память всех печей, в которых она была. Поэтому закваску нельзя менять, только обновлять.

— Когда она обновлялась в последний раз? — спросил Громов.

— Неделю назад, — ответила Марфа. — Как обычно: добавила новую корицу, старую часть оставила.

— После этого запах исчез? — уточнил он.

— Да. На следующий же день.

Мирослав кивнул.

— Можно посмотреть сосуд? — спросил он.

Марфа достала из сумки небольшой, потёртый керамический горшочек, запечатанный тканью и воском, и поставила на стол; даже не открывая его, некромант слегка побледнел, как человек, столкнувшийся с чем-то знакомым и неприятным.

— Он пустой, — сказал он.

— Нет, — возразила Марфа. — Там смесь.

— Биологически — да, — ответил Мирослав. — Ароматически — нет.

И Громов понял: запах исчез не из булочек, а из источника.

Осмотр пекарни

Пекарня «Сдобный угол» оказалась именно такой, какой её представлял Громов по рассказам клиентов: узкой, тёплой, с низким потолком, закопчёнными балками, старой кирпичной печью и витриной, за которой рядами лежали булочки, рулеты и плетёнки, каждая со своей формой и историей; стены были украшены фотографиями прошлых поколений Калачёвых, а в углу стоял тот самый прилавок, под которым, по словам Марфы, всегда хранился сосуд с закваской.

Мирослав осматривал помещение медленно, почти как ботаник в саду, останавливаясь у печи, касаясь столешницы, прислушиваясь к воздуху, и, наконец, присел у прилавка, достал сосуд и открыл его.

Внутри действительно была смесь: тёмно-коричневая, влажная, пахнущая тестом и дрожжами.

Но корицы не было.

— Её извлекли, — сказал он.

— Как можно извлечь запах? — спросил Громов.

— Так же, как память из корня, — тихо ответил некромант. — Через носитель.

И он указал на деревянную столешницу.

Стол

Столешница прилавка, на которой десятилетиями раскатывали тесто, просыпали специи и оставляли остывать выпечку, была тёмной от времени, покрытой мелкими царапинами и пятнами, и казалась обычным старым деревом, пока Мирослав не провёл по ней ладонью и не закрыл глаза, словно слушая.

— Здесь, — сказал он. — Аромат хранился здесь.

Марфа удивлённо посмотрела.

— В столе?

— В порах древесины, — объяснил он. — За многие годы корица впиталась и стала вторичным носителем. Если закваску лишить аромата, но стол остаётся, запах возвращается. Но если…

Он провёл пальцем по одному участку, где дерево было светлее.

— Если заменить часть...

Марфа побледнела.

— Неделю назад, — сказала она медленно, — плотник приходил… трещину заделать.

— Кто? — спросил Громов.

И тут началось расследование уже не кулинарное, а городское.

Плотник

Плотником оказался Илья Сушецкий, мастер по старой мебели, известный в кварталах Природы как человек аккуратный и честный, и потому подозрение в том, что он мог сознательно вмешаться в ароматическую память пекарни, казалось Марфе почти оскорбительным, но факты совпадали: именно он неделю назад заменил небольшой фрагмент столешницы, где была трещина.

— Я не трогал никакие запахи, — сказал Илья, когда его пригласили в Бюро. — Я только вставку сделал.

— Дерево откуда? — спросил Мирослав.

— Со склада, — ответил он. — Старые доски.

— Какие? — уточнил некромант.

— Разные… — плотник замялся. — Там была партия из бывшей аптеки.

Мирослав резко поднял голову.

— Аптеки специй? — спросил он.

— Да… старой, на Пахучей улице.

И Громов понял: аромат корицы мог уйти не случайно. Его похитили!

Перенос

Старая аптека специй на Пахучей улице была закрыта много лет назад, но склад её древесины, пропитанной десятилетиями ароматов — гвоздики, муската, корицы, перца, — до сих пор распродавался ремесленникам, и потому вставка в столешнице пекарни оказалась сделана из доски, насыщенной чужими запахами, которые, вступив в контакт с ароматической памятью «Сдобного угла», вытянули из неё корицу, как губка втягивает влагу, перенеся её в новую древесину.

— Где остаток доски? — спросил Громов.

Илья вздохнул.

— Я продал… одному кондитеру.

— Имя? — спросил он.

И ниточка повела дальше.

Возврат

Кондитера нашли быстро: молодой мастер, открывший модную лавку пряностей, признался, что купил ароматную доску, чтобы усилить запах в своём магазине, но не знал, что она уже несёт чужую память.

Когда Мирослав провёл по доске ладонью, воздух вокруг него наполнился густой, знакомой корицей «Сдобного угла».

— Вот она, — сказал он.

Марфа заплакала.

Восстановление

Возвращение запаха оказалось возможным: Мирослав перенёс ароматическую память обратно в закваску и столешницу, используя ту же технику биографического субстрата, что и в деле петунии, а Илья заменил вставку на нейтральное дерево, после чего, когда Марфа впервые испекла булочки, улица Трёх Колоколен снова наполнилась тем самым утренним ароматом, который горожане узнавали с детства.

— Аромат вернулся, — сказала она, придя в Бюро с новой корзиной.

— Память вернулась, — поправил Мирослав.

И Громов, откусывая булочку, подумал, что их работа всё чаще сводится не к поиску вещей, а к возвращению дому его собственных чувств.

Олдермен Иллюзорного холма

Когда в делопроизводственном журнале Бюро магических расследований впервые появилась строка, написанная не рукой Громова и не аккуратным, чуть наклонённым почерком Костяного, а каллиграфией, в которой буквы голубого цвета переплетались, словно завитки дыма над жаровней с кардамоном, Алексей сначала решил, что это очередная попытка Легиона пошутить над ними посредством иллюзорной корреспонденции; однако запах, поднявшийся от бумаги — тяжёлый, сладковатый, с примесью ладана, шафрана и старого пергамента, — был слишком реальным, чтобы списать его на дешёвую провокацию.

Письмо начиналось так:

О досточтимый Алессий ибн-Громов, рассудительный среди людей и неуступчивый среди магов, да будут дни твои длиннее тени минарета мечети Абу Ханифы ан-Нумана, заложенного великим визирем султана Абу Саад аль-Хорезми, да пребудет мир с ними обоими, ибо я, Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра, управитель Корпорации джиннов, Олдермен Иллюзорного холма, Хранитель Тысячи Печатей и Синдик Контрактов Иллюзии, призываю тебя и спутника твоего, повелителя тихих костей, к разговору, достойному для столь учёных мужей...— Наконец-то нас называют повелителями чего-то, — заметил Костяной, отрываясь от инвентаризации шкафа с делами. — Обычно — нарушителями общественного спокойствия.

Громов дочитал письмо молча. Внизу стояла печать — сложная, многослойная, с символом Магии Порядка, но не с нынешним, а с древним, дореформенным, ещё времён Имперского кодекса магических гильдий символом золотых весов и магического кристалла.

— Иллюзорный холм, — произнёс он. — Корпорация джиннов.

Костяной поднял бровь.

— Это те, кто официально насылает сладостные сны для обеспеченных клиентов и продают лицензированные видения на государственных праздниках?

— И ещё контролируют торгово-ремесленную гильдию магических иллюзий, — добавил Громов. — Декорации для судов, фасады для муниципалитета, маскирующие контуры для складов, праздничные проекции для дворцов. Порядок любит красивую обёртку.

— Порядок любит контроль, — мягко поправил Костяной.

...Иллюзорный холм возвышался над центральной частью Люменграда, не столько географически, сколько статусно: дома там не строили — их «проецировали», фасады не ремонтировали — их обновляли с помощью иллюзии, а витрины не мыли — их концепцию переписывали в договоре с гильдией отражений. Здесь всё принадлежало Порядку — но не Ординару напрямую, а старым корпорациям, которые существовали ещё до того, как архимаг Регентус Ординарий стал именем, произносимым шёпотом в муниципальных кулуарах.

Дворец, в котором их приняли, возник не сразу. Сначала был только песчаный пустырь на вершине холма, затем возникло лёгкое колебание воздуха, будто кто-то невидимый стряхнул пыль с невидимых декораций, и наконец материализовались мраморные колонны, изукрашенные затейливым орнаментом и арабской вязью, жемчужные фонтаны, аркады, голубая мозаика и массивные двери с бронзовыми кольцами.

Двери был распахнуты, по бокам стояли стражники в чалмах и восточных халатах, с кривыми ятаганами в ножнах на парчовых поясах. По голубой коже их лиц и ярко-синим глазам с огненными зрачками было ясно, что это джинны.

Был виден внутренний двор возле дворца, к которому вела замощённая золотыми плитками дорожка, огибающая фонтаны с мраморными скамьями, увитые виноградом тенистые беседки, разбитые цветники, пальмы, кипарисы и кусты, которым ножницы невидимого садовника на глазах Громова и Костяного придавали строгие геометрические формы.

Порядок и симметрия царили во всём. Оба крыла дворца, право и левое, были совершенно идентичны, дорожка изгибалась строго под углом 35,75 градусов, половины паркового комплекса словно бы отражались в зеркале, поскольку были абсолютно одинаковыми.

— Экономично, — заметил Костяной, входя по мягким восточным коврам в роскошные покои дворца и с любопытством разглядывая резьбу по мрамору. — Не нужно оплачивать капитальный ремонт и содержание.

Внутри пахло благовониями, специями и чем-то древним — не тлением, а, казалось, самим временем.

Их встретил невысокий полупрозрачный дух в тюрбане, состоящий наполовину из голубого тумана, наполовину из аккуратной канцелярской строгости.

— Следуйте за мной, — тихо прошелестел он. — Олдермен Иллюзорного холма ожидает вас в зале Тысячи Печатей.

Зал оказался действительно наполнен пол завязку печатями — они парили в воздухе, лежали в нишах, покоились под стеклянными колпаками, каждая — с выгравированным символом договора, заключённого столетия назад: поставка иллюзорных шатров для калифа Аль-Мустадира; поставка дымных занавесей для султана Мехмеда; реставрация небесного купола во времена Имперской реформы.

В центре зала, на ковре, сотканном так тонко, что узор казался живым, стоял он.

Высокий, широкоплечий, с кожей цвета тёплого янтаря, в одеянии, переливающемся оттенками песка и лазури, Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра улыбнулся так, словно знал их давно.

Глядя на его породистое лицо с тонким восточным профилем, внушительную фигуру и изысканные одеяния, сразу было видно, что Абу-ль-Фарадж — джинн самого высокого уровня, от семидесятого до сотого, и что ему не менее тысячи лет.

— О вы, чьи шаги слышит даже мрамор, — произнёс он, и голос его был густ, как тягучий сироп, — приблизьтесь, дабы мы говорили не вслушиваясь в эхо от сводов дворца, но беседовали доверительно, лицом к лицу. Позвольте вам предложить скромное угощение, — джинн махнул в воздухе парчовым рукавом, и на низком столике появились фрукты и сладости.

Громов кивнул, слегка кивая, не склоняясь и не садясь. Он и Костяной остались стоять.

— Слушаем.

Джинн усмехнулся — одобрительно.

— Прямота — редкий товар на Иллюзорном холме. Я ценю её. А теперь к делу, ибо даже бессмертные устают от прелюдий.

Он поднял руку, и в воздухе возникла лампа — старая, потемневшая, с выгравированными строками на древнем языке Магии Порядка.

— Это Лампа Тысячи Печатей, — сказал джинн. — В ней хранятся оригиналы договоров Корпорации джиннов. Без неё каждый контракт может быть переписан. А переписанный контракт — это узаконенное воровство. По сути, это одно и то же.

Лампа дрогнула и… исчезла.

На ковре осталась лишь небольшая капля масла.

— Лампа была здесь ещё вчера, — продолжил аль-Фарадж спокойно, словно речь шла о пропавшей бухгалтерской книге, — а сегодня — её нет. Я вам показал иллюзию, — добавил он.

— Формально лампа никуда не делась. Юридически она передана на временное хранение по дополнительному соглашению. Но соглашение это — подложное.

— Ординар? — спросил Громов.

Джинн улыбнулся шире.

— О досточтимый Алессий ибн-Громов, имя его не сходит с уст твоих, пусть шайтаны сожрут печень этого гнуснопрославленного негодяя! Нет. Не он напрямую. Но печать, которой заверено соглашение, принадлежит структуре, близкой к Ордену Контракта.

Костяной тихо провёл пальцами по воздуху там, где минуту назад висела лампа.

— Она не покидала зала, — сказал он. — Её сущность переписали с помощью магии, но не унесли.

Глаза джинна вспыхнули интересом.

— Ты говоришь как тот, кто слышит не только звук, но и его отсутствие.

— Я слышу память предметов и их отпечаток во времени, — ответил Костяной спокойно. — Это не магия, а мой скромный дар, сопровождающий меня с рождения. Лампа помнит, что её не двигали.

Громов в очередной раз поздравил себя со столь ценным компаньоном.

Сыщик уже понимал: дело не в краже, а в юридической формулировке. Кто-то заключил контракт, по которому лампа юридически сменила статус, не покидая места.

— Нам нужен текст соглашения, — сказал он. — И список лиц, имеющих право подписи от имени гильдии.

Аль-Фарадж хлопнул в ладони, и перед ними развернулся свиток.

— Вот почему я призвал вас, а не легистов Порядка, — произнёс он. — Мои юристы слишком привыкли к красоте и чёткости формулировок и не замечают уродства преступных намерений.

Свиток содержал дополнительное соглашение о «временной консервации артефакта в целях оптимизации контрактного оборота». Подписант — некий заместитель синдика по вопросам архивного учёта.

— У вас есть такой? — спросил Громов.

— Был, — ответил джинн. — До вчерашнего вечера.

Костяной посмотрел на печать.

— Печать настоящая. Подпись — тоже. Но формулировка двусмысленная. Лампа передана не физически, а в статусе.

— То есть? — спросил джинн.

— Она теперь не артефакт гильдии, а «объект хранения по внешнему контракту». И этот внешний контракт заключён с дочерней структурой Ордена Контракта.

Мраморный пол под их ногами слегка потемнел — признак раздражения хозяина.

— Иначе говоря, — произнёс аль-Фарадж тихо, — Ординар получает право перепроверять и переписывать наши древние договоры.

— Если мы не оспорим соглашение в течение трёх дней в суде, — добавил Громов, дочитывая мелкий шрифт, — лампа окончательно перейдёт в юрисдикцию Ордена Контракта.

Джинн посмотрел на них долго, внимательно.

— О вы, чьи имена я запомню навеки, — произнёс он наконец, — если вы вернёте лампе её истинный статус, я заплачу не золотом и не драгоценностями, но тем, что дороже и долговечнее.

— Недвижимостью? — предположил Костяной с лёгкой улыбкой.

Аль-Фарадж рассмеялся, и смех его был похож на звон стеклянных чаш.

— Ты читаешь мои мысли, кудесник костей.

Громов не улыбнулся.

— Мы берёмся за это дело. Условие простое: никаких скрытых пунктов. Никаких дополнительных соглашений. Чистый договор.

Джинн торжественно поднял руку.

— Клянусь мрамором дворцов халифов Багдада, гаремом султанов Стамбула, бесценными коврами эмиров Самарканда и Бухары, и пылью времени, осевшей на минаретах, — произнёс он, — договор будет ясен, как полуденный жар над пустыней.

И где-то в глубине зала, среди тысяч печатей, едва заметно дрогнул воздух — будто сам Люменград почувствовал, что Бюро магических расследований сделало шаг не просто к новому делу, но к новой высоте, на которой соседи их будут не торговцы специями и пенсионеры, а архимаги, синдики и те, кто привык считать город шахматной доской.

А Громов уже знал: если они выиграют это дело, их офис больше не будет съёмной квартирой с трещиной в потолке.

Он станет точкой на Иллюзорном холме — прямо напротив тех, кто когда-то сказал ему:

«Ты мешаешь работе».

Лампа Тысячи Печатей

Вечером того же дня, когда Бюро магических расследований официально приняло на себя дело Корпорации джиннов Иллюзорного холма, Громов впервые за долгое время испытал то редкое, почти забытое ощущение профессионального возбуждения, которое возникает у следователя не от самого преступления, а от его конструкции, — от того, как именно оно совершено, каким образом скрыто и где, несмотря на кажущуюся безупречность, в нём непременно должен существовать шов, за который можно потянуть, чтобы распороть всю ткань.

Они с Костяным остались в зале Тысячи Печатей одни, если не считать бесшумных секретарей, сотканных из голубого тумана, которые скользили вдоль стен, сортируя свитки по вековым секциям.

Это были джинны первого уровня, переданные Абу-ль-Фараджем вместе с дворцом, — для работы Бюро на время расследования.

Лампа физически не исчезала — это Костяной подтвердил сразу. Предметная память пространства не фиксировала перемещения. Значит, речь шла о юридическом перемещении, о том редком и опасном классе магических преступлений Порядка, где объект меняет принадлежность, не меняя местоположения.

— Контрактная транспозиция статуса, — произнёс Костяной, задумчиво проводя пальцем вдоль одной из древних печатей. — Очень старая техника. Её использовали ещё легисты магических султанатов, когда хотели переписать налоговую юрисдикцию города, не перемещая сам город.

— То есть лампа «уже не здесь», хотя стоит здесь, — не очень удачно сформулировал Громов.

— Она здесь как вещь, но не здесь юридически, — кивнул некромант. — А юридический статус в Магии Порядка важнее материи. Он первичен.

Громов снова перечитал дополнительное соглашение. Формулировка была филигранной:«временная консервация в целях оптимизации оборота контрактных оригиналов при сохранении пространственной стационарности носителя».

— Красиво, — признал он. — Значит, лампу передали на хранение, не двигая её, и теперь её юридический владелец — внешний оператор архива.

— Дочерняя структура Ордена, — напомнил Костяной. — «Архив Контрактного Наследия Порядка».

— Который возглавляет? — Громов вопросительно посмотрел на партнёра.

— Заместитель синдика по архиву, — сказал Костяной. — Тот самый, который «был до вчерашнего вечера». Подставное лицо, втёршееся в доверие олдермену Иллюзорного холма, джинну Абу-ль-Фараджу, нашему нанимателю.

Тело заместителя синдика нашли в нише архива через час. Более всего оно напоминало телесную оболочку, которую скинули как одежду. Выглядело жутковато.

— Контрактный исход, — тихо сказал Костяной. — Не убийство. По сути, из тела извлекли жизненную энергию, эквивалент человеческой души у некоторых существ Магии Порядка. Сейчас эта энергия может находиться в другом теле, либо она помещена во временный сосуд для долгосрочного хранения. У джиннов часто таким резервуаром выступает лампа.

Громов присел рядом. На шее чиновника виднелся тонкий след печати — не удара, а отмены.

— Его не убили, — сказал он. — Его аннулировали как должностное лицо.

— Чтобы подпись считалась действительной, — добавил Костяной. — Мёртвый, а точнее — лишённый жизненной эманации подписант — не может отозвать соглашение.

Громов медленно выдохнул. Конструкция становилась ясной: заместитель синдика подписывает соглашение о передаче лампы во внешний архив Ордена; затем его контракт жизни прекращают, оставляя подпись в силе и устраняя возможность отмены; через три дня лампа окончательно переходит в юрисдикцию Порядка; Ординар получает доступ к оригиналам древних договоров джиннов.

— Им нужен не артефакт,— сказал Громов. — Им нужна история обязательств.

— Переписать прошлое, — кивнул Костяной. — Самая надёжная форма власти Порядка.

Они вернулись к аль-Фараджу уже с выводами. Джинн слушал молча, но воздух вокруг него постепенно сгущался, как перед песчаной бурей.

— Значит, — произнёс он тихо, — мой собственный заместитель стал дверью, через которую в мой дом вошёл Орден.

— Его не спрашивали, — сказал Громов. — Его поставили в позицию подписанта и сразу вывели из игры. Скорее всего, использовали втёмную.

— Тогда, — джинн поднял голову, — мы отменим подпись.

— Нельзя, — покачал головой Костяной. — Он мёртв, а точнее — лишён жизненной энергии. Подпись закреплена.

— В Порядке — да, — добавил Громов. — Но есть нюанс. Он умер после подписания, но до регистрации соглашения в реестре Магии Порядка.

Аль-Фарадж замер.

— Ты хочешь сказать, мой друг…

— Соглашение ещё не вступило в силу, — сказал Громов. — Его должны были зарегистрировать сегодня.

Костяной улыбнулся — почти детской улыбкой.

— А регистрация в Порядке требует подтверждения подписанта,— сказал он. — Хотя бы формального.

Джинн медленно расправил плечи.

— Но подписант мёртв.

— Не для некроманта, — тихо ответил Костяной.

Ритуал вызова был коротким и строгим — не Магия Смерти, а именно процедура, почти нотариальная. Костяной не поднимал мертвеца, не возвращал в него жизнь — он лишь восстановил остаток крупицы жизненной эманации, оставшейся в телесной оболочке.

Заместитель синдика открыл глаза.

— Вы подтверждаете соглашение?— спросил Громов официальным тоном.

Губы мёртвого дрогнули.

— Нет, — прошептал он. — Подпись получена обманом. Я пытался отозвать её… мне не дали…

Костяной отпустил его сразу. Тело обмякло, и остаток энергии жизни рассеялся.

Громов поднял свиток и аккуратно вписал: «подписант отказался от подтверждения при регистрации».

В тот же миг печать на соглашении потускнела.

Магическому бюро расследований удалось победить влиятельный Легион, и ещё более могущественный Легион — во внесудебном порядке! Небывалый успех, филигранная работа!

Лампа Тысячи Печатей вспыхнула золотым светом — и статус её вернулся к гильдии джиннов.

Аль-Фарадж выдохнул — и вместе с ним выдохнул весь дворец, словно мрамор на мгновение стал лёгкими.

— О вы, восстановившие порванную шайтанами нить, — произнёс он торжественно, — услада моих очей, клянусь бородой калифа аль-Валида ибн Абд аль-Малика и мечом его полководца аль-Хаджжаджа ибн Юсуф ас-Сакафи, вы, светочи точности, вернули не предмет, но право. А право — это дыхание Порядка!

Он хлопнул в ладоши и в воздухе возникла проекция дворца — изящного и прекрасного, стоящего на краю Иллюзорного холма.

— Это Малый Дворец, — сказал джинн, — принадлежащий гильдии отражений. Он пустует. С сегодняшнего дня он — ваш. Офис, жилые помещения, архив, сад и фонтаны. Вы можете одновременно работать, жить и отдыхать в этом дворце. Передаётся вместе с десятком младших джиннов-слуг — в собственность Бюро магических расследований. Он не требует расхода средств на содержание, ибо он иллюзорен, но материален для всех живых существ, находящихся внутри этого дворца.

Громов молчал несколько секунд, ошеломлённый столь щедрым подарком, достойным Гарун аль-Рашида.

— Условия? — спросил он.

Джинн улыбнулся.

— Никаких условий! Лишь одно обстоятельство: он стоит напротив архивного корпуса Ордена Контракта.

Костяной тихо рассмеялся.

— Вы хотите, чтобы мы жили и работали у них под окнами.

— Я хочу, — сказал аль-Фарадж мягко, — чтобы мои враги каждый день видели тех, кто сумел их победить и унизить.

Громов протянул руку.

— Договор.

Свиток возник между ними. Юридически чистый, без мелкого шрифта, без скрытых пунктов.

Он подписал. Затем свою подпись поставил Костяной.

Голубая печать джинна легла на свиток — тяжёлая, древняя, старше Праведного халифата. Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра дунул на свиток, и рядом с печатью возникла каллиграфия — арабской вязью — синяя подпись Олдермена Иллюзорного холма.

На Иллюзорном холме, мраморный дворец с его сотнями комнат, парковым комплексом и фонтанами стал реальным имуществом Бюро магических расследований.

И в этот момент, в глубине архивов Ордена, Регентус Ординарий впервые за долгое время оторвался от махинаций с контрактами и посмотрел в сторону холма — туда, где у здания архива, его офиса — внезапно появился новый сосед. Дворец материализовался из воздуха.

Могущественный архимаг Ординар тут же получил информацию по своим магическим каналам, кто новый хозяин дворца.

Не клиенты Ордена. Не подчинённые. Равные участники общей игры. Его враги. Его конкуренты, равнозначные по силе.

При этом он, великий архимаг, не мог ничего поделать с этим упрямым фактом. С этим большим дворцом, заслонявшим окна его офиса своими мраморными стенами.

Поскольку Бюро магических расследований и его совладельцы Алексей Громов и некромант Мирослав Костяной — находились под покровительством другого врага, равного ему по силе.

Им покровительствовал Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра, управитель Гильдии джиннов, Олдермен Иллюзорного холма, Хранитель Тысячи Печатей и Синдик Контрактов Иллюзии.

А в новом дворце, чьи покои благоухали ароматом свежей иллюзии и родниковой водой с розовым маслом из только что оживших фонтанов, на башне высокого минарета — Алексей Громов стоял у витражного окна и смотрел на Люменград сверху, понимая, что их агентство перестало быть маленьким частным бизнесом.

Оно стало серьёзным фактором и вектором развития города, и прочным юридическим фактом — столпом порядка в океане хаоса.

И это означало: спокойной жизни больше не будет.

Дворец, который не хотел становиться офисом

Когда джинн Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра, управитель Корпорации джиннов, Олдермен Иллюзорного холма, Хранитель Тысячи Печатей и Синдик Контрактов Иллюзии, с той щедрой и несколько театральной величавостью, которая отличает существ, проживших не одно столетие и привыкших решать вопросы подарками в виде дворцов, караванов или маленьких оазисов, объявил, что отныне один из его дворцов принадлежит Бюро Магических Расследований и может служить им штаб-квартирой, Громов, честно говоря, ожидал чего угодно — например, большого дома с садом, может быть, старинной виллы с колоннами и двумя-тремя фонтанами, но уж точно не той архитектурной катастрофы, в которую они с Костяным вошли через полчаса после подписания дарственной.

Дворец оказался не просто большим — он был избыточным, словно создавался не архитектором, а джинном, которому в какой-то момент стало скучно и он решил проверить, сколько комнат можно уместить в одном здании, не разрушив при этом законов геометрии.

Уже в первом зале, где пол был выложен узорами из зелёного и чёрного мрамора, а потолок уходил куда-то в золотистую высоту, поддерживаемый тонкими колоннами, похожими на стебли гигантских растений, Громов остановился, медленно огляделся и произнёс с тем выражением человека, который внезапно понял масштаб собственной ошибки:

— Скажи честно, Мирослав… это всё — нам?

Некромант, стоявший рядом, некоторое время молчал, прислушиваясь к тихому журчанию воды, доносившемуся из соседнего зала, и только потом ответил:

— Если верить договору, который ты подписал… да.

— Я думал, там будет… дом. Обычный особняк.

— Это и есть дом.

— Это город, — мрачно заметил Громов.

Ответить Костяной не успел, потому что в этот момент рядом с ними тихо возник первый из дворцовых слуг — дух, похожий на прозрачного человека в длинной восточной одежде, который слегка поклонился и голосом, в котором звучала бесконечная учтивость, произнёс:

— О досточтимый Алессий ибн-Громов, услада очей моего господина Аль-Фараджа, дозволено ли будет смиренному хранителю фонтанов предложить вам чашу шербета и блюдо пахлавы, приготовленной по рецепту, который помнит ещё времена халифа Гаруна аль-Рашида?

Громов некоторое время смотрел на духа.

— Нет, — сказал он наконец.

— Может быть, рахат-лукум?

— Нет.

— Тогда я принесу пахлаву.

И дух исчез.

Костяной спокойно заметил:

— Я думаю, они не понимают отрицания.

— Я думаю, — ответил Громов, — они игнорируют отрицание.

Они прошли дальше.

Через десять минут осмотра стало ясно, что дворец содержит: тридцать шесть комнат, четыре внутренних двора, две оранжереи, восемь фонтанов, и, по предварительным подсчётам Костяного, не меньше десятка духов-слуг, каждый из которых имел свою узкую специализацию и чрезвычайно серьёзно относился к выполнению обязанностей.

Один отвечал за сладости.

Второй — за стихи.

Третий — за ковры.

Четвёртый — за фонтаны.

Пятый — за музыку.

Шестой — за благовония.

Седьмой — за двери.

Восьмой, как выяснилось позже, отвечал за общее настроение дворца.

Когда они добрались до внутреннего сада, где среди апельсиновых деревьев бил фонтан, тихо переливающийся голубым светом, Громов остановился и сказал:

— Нам нужен кабинет, архив и лаборатория.

Костяной кивнул.

— Всё остальное можно закрыть.

Фонтан в центре сада немедленно забурлил так, словно услышал личное оскорбление.

Через минуту из воды появился ещё один дух — пожилой на вид, с аккуратной бородой и выражением глубокой тревоги.

— О господа… — жалобно простонал он. — Неужели вы намерены закрыть сад?

— Мы намерены закрыть тридцать комнат из тридцати шести, — спокойно ответил Костяной.

— Но… дворец создан для жизни!

— Теперь он создан для работы.

Дух выглядел так, словно собирался заплакать.

Громов вздохнул.

— Ладно. Сад оставим.

Фонтан немедленно зажурчал в прежнем режиме, и даже с удвоенным энтузиазмом.

Первую диверсию Ординара они заметили на следующее утро.

Когда Громов открыл ворота дворца, чтобы выйти в город за бумагой и печатями для оформления нового офиса БМР, на улице уже стояла небольшая группа людей, внимательно разглядывающих фасад.

— Простите, — сказал один из них. — Экскурсия в музей восточной архитектуры уже началась?

Громов медленно повернулся к воротам.

На мраморной колонне висела аккуратная бронзовая табличка:

«Исторический объект Магии Порядка. Музей Иллюзорного Холма»

Он некоторое время смотрел на табличку.

Потом сказал:

— Мирослав.

Некромант вышел из двора.

— Да?

— Это Ординар.

Костяной посмотрел на табличку.

— Или его своеобразное чувство юмора.

Через час во дворце уже находилось двадцать туристов, два экскурсовода и один человек, который пытался измерить ширину лестницы.

Когда Громов наконец выгнал всех, табличка исчезла сама...

Сераль сорока гурий

О существовании гарема они узнали совершенно случайно, и произошло это уже после того, как Громов окончательно решил, что дворец, каким бы огромным он ни был, всё же можно привести к более-менее рациональному состоянию, если закрыть половину помещений, превратить два зала в архив и лабораторию, а сад оставить в покое — главным образом потому, что дух фонтанов после первого же намёка на ликвидацию зелёных насаждений едва не впал в водяную истерику.

— Нам нужен кабинет, архив и лаборатория, — повторил он тогда, больше для собственного успокоения.

— И библиотека, — добавил Костяной.

— Хорошо, библиотека.

— И лаборатория для некромантии.

— Это и есть лаборатория.

— Нет, — спокойно пояснил Костяной. — Это другая.

Громов на минуту закрыл глаза.

— Я начинаю понимать, почему у нас тридцать шесть комнат.

Они как раз проходили по одному из длинных коридоров восточного крыла дворца, где стены были украшены резными деревянными панелями, изображающими сцены из каких-то древних сказаний, когда впереди обнаружилась высокая резная дверь, запечатанная тяжёлой золотой печатью.

Печать была украшена знаком джиннов Корпорации.

Громов остановился.

— Интересно.

Костяной провёл пальцами по печати.

— Контрактная магия.

— Открывается?

— Да.

Он коснулся печати, и та тихо рассыпалась золотой пылью.

Дверь медленно распахнулась.

И в тот же момент изнутри донёсся такой взрыв голосов, что оба сыщика невольно отступили на шаг.

В огромном зале, украшенном шёлковыми занавесями, коврами и низкими диванами, находилось сорок молодых женщин, одетых в лёгкие восточные одежды, и пять евнухов, которые в данный момент пытались одновременно навести порядок и объяснить всем присутствующим, что произошло.

На мгновение наступила тишина.

Сорок пар глаз уставились на Громова и Костяного.

Потом началось.

— О повелители!

— О господа!

— О свет очей наших!

Одна из женщин уже плакала.

Вторая всплеснула руками.

Третья с отчаянием произнесла:

— Мы так долго ждали!

Громов медленно закрыл дверь.

— Мирослав.

— Да.

— Скажи мне, что это не гарем.

Костяной немного подумал.

— Боюсь, это именно гарем.

Громов снова открыл дверь.

На этот раз женщины уже столпились у входа.

— О повелители! — загалдели они почти хором. — Наконец-то вы пришли!

— Стоп, — сказал Громов.

Гул стих.

— Произошло недоразумение.

В зале повисла тревожная тишина.

— Мы, — продолжил он осторожно, — не собираемся пользоваться… гаремом.

Тишина продлилась ровно три секунды.

Потом началась паника.

Кто-то заплакал. Кто-то вскрикнул. Кто-то в отчаянии лёг на ковёр. А один из евнухов решил утопиться и полез в фонтан.

— Они нас отвергают!

— Мы им не нравимся!

— О Аллах милостивый!

Один из евнухов, высокий человек с невероятно серьёзным выражением лица, подошёл ближе и тихо сказал:

— Господа… по дворцовому этикету подобное положение вещей крайне необычно.

— Я понимаю, — сказал Громов.

— Гарем существует для того, чтобы им пользовались.

— Я понимаю.

— Иначе возникает… моральный кризис.

Громов посмотрел на Костяного.

Некромант некоторое время наблюдал за происходящим.

Потом сказал:

— У меня есть решение.

— Очень надеюсь, — мрачно заметил Громов.

Костяной повернулся к евнуху.

— В этом дворце есть сокровищница?

Евнух моргнул.

— Разумеется. Подвалы дворца хранят богатства, которые собирались веками.

Через десять минут они стояли в огромном подземном зале, где на коврах лежали горы золота, драгоценностей, кубков, диадем и ожерелий — сокровища, достойные легенд о пещере Али-Бабы.

— Иллюзорные, — заметил Костяной, внимательно осматривая магический фон.

— Да, — подтвердил дух-хранитель сокровищницы. — Они имеют ценность только в границах Иллюзорного холма.

Костяной кивнул.

— Прекрасно.

Он вернулся в гаремный зал.

Сорок гурий всё ещё пребывали в состоянии глубокой трагедии.

— Послушайте, — сказал он спокойно. — Ваш контракт расторгнут.

В зале стало тихо.

— Вы свободны.

Кто-то осторожно спросил:

— Свободны?

— Да.

Он продолжил:

— Каждая из вас получит долю сокровищ дворца в качестве приданого.

Тишина длилась несколько секунд.

Потом одна из женщин тихо сказала:

— Приданое?

— Да.

— Мы сможем купить дом?

— Да.

— И выйти замуж?

— Если захотите.

Следующие пять минут превратились в нечто совершенно неожиданное.

Сорок бывших гурий, которые ещё недавно рыдали, теперь смеялись, обнимались и наперебой обсуждали дома, сады, лавки, лавки с коврами, лавки со сладостями и потенциальных женихов.

Так Иллюзорный холм за одну минуту обрёл сразу сорок завидных невест.

Громов тихо сказал Костяному:

— Это было гениально.

— Это было логично.

— А евнухи?

Пять евнухов стояли в стороне.

Один из них осторожно произнёс:

— А… мы?

Костяной немного подумал.

— Нам нужен архив.

Громов кивнул.

— И охрана дворца.

Евнухи переглянулись.

— Мы согласны.

И именно в этот момент, когда во дворце БМР впервые зазвучал настоящий смех, где-то в соседнем квартале Иллюзорного холма архимаг Ординар, возможно, впервые почувствовал, что его новые соседи способны превращать даже самый странный подарок джинна в нечто совершенно неожиданное.

Кастинг на должность секретаря

Кастинг на должность секретаря МБР начался в тот же день.

Первым пришёл гоблин-бухгалтер, который сразу же разложил на столе три книги и начал объяснять, что БМР обязано зарегистрироваться как юридическое лицо, заплатить налог на магическую деятельность, налог на некромантию, налог на использование иллюзорной недвижимости и, возможно, налог на фонтаны.

Громов слушал пять минут.

Потом сказал:

— Спасибо.

— Я ещё не закончил.

— Теперь закончили.

Второй кандидаткой была фея-делопроизводитель.

Она говорила тихо и вежливо, прекрасно знала архивное дело и в целом производила хорошее впечатление, но каждая бумага, к которой она прикасалась, покрывалась тонким слоем золотой пыльцы.

Через десять минут кабинет выглядел так, словно в нём взорвался праздничный фейерверк.

— Нет, — сказал Костяной.

Третьим явился домовой-архивариус.

Он оказался очень грамотным специалистом, но через три минуты после начала разговора исчез в шкафу и отказался оттуда выходить.

— Здесь тихо, — объяснил он из глубины шкафа. — Уютно. Вкусно пахнет пылью.

— Нам нужен секретарь, а не заведующий шкафом — твёрдо сказал Громов.

— Я могу быть хранителем шкафа! На полставки. — донеслось изнутри. — Или хотя бы работать в шкафу. А может здесь есть комод? Могу в комоде! И жить, и работать!

— Нет.

Четвёртая кандидатка была человеком.

Молодая женщина в строгом костюме, спокойная, аккуратная, с идеальным почерком и безупречными рекомендациями.

Она произвела отличное впечатление.

Но через пять минут Костяной сказал:

— Нет.

Когда она ушла, Громов спросил:

— Почему?

Некромант некоторое время молчал.

— У неё нет намерений.

— Что?

— Она не думает о работе. Не думает о зарплате. Не думает о документах. Она думает только о том, что увидит во дворце.

Громов медленно кивнул.

— Шпионка.

— Да.

К вечеру они решили, что им нужен собственный наблюдатель.

— Ординар будет следить за нами, — сказал Громов.

— Без сомнения.

— Значит, нам нужен шпион за шпионами. Контрразведчик!

Костяной подумал.

— В этом дворце жил старый дворецкий. Очень давно.

— И?

— Он умер.

— И?

— Я думаю, он всё ещё здесь.

Через час в коридоре появился призрак пожилого человека в строгом фраке.

Он поклонился.

— Господа. Чем могу служить?

Так Магическое бюро расследований обзавелось собственной контрразведкой.

Ремонт начался на следующий день.

И сразу выяснилось, что дворец не хочет становиться офисом.

Ковры летали.

Стены меняли узоры.

Фонтан в библиотеке отказывался работать без музыки.

А в саду Костяной начал выращивать странные растения из белых костяных ветвей, которые тихо звенели на ветру.

Громов однажды долго смотрел на этот сад.

Потом сказал:

— Теперь у нас офис детективного агентства, некромантская оранжерея и восточный санаторий.

— Это разнообразие, — ответил Костяной.

Самая серьёзная диверсия произошла через неделю.

Утром к воротам дворца одновременно подошли:

два курьера, магический сантехник, три кредитора, и муниципальный налоговый инспектор.

— Здесь находится учреждение «Банк Иллюзий»? — спросил инспектор.

Громов посмотрел на него.

— Нет.

Инспектор достал документ.

— Согласно реестру Магии Порядка — да.

Громов тихо сказал:

— Костяной.

— Да.

— Это уже серьёзно.

Инспектор раскрыл папку.

— Кроме того, на ваше учреждение подан иск в магический суд Люменграда.

— Кто истец?

Инспектор посмотрел на бумагу.

— Орден Контракта.

Костяной спокойно сказал:

— Похоже, наш сосед устал шутить.

Громов вздохнул.

— Значит, будем судиться.

Суд Люменграда: Орден Контракта против БМР

Весть о том, что в муниципальном суде Люменграда состоится разбирательство по иску Ордена Контракта против Бюро Магических Расследований, распространилась по городу с той стремительностью, с какой обычно распространяются только два вида новостей — известия о крупном скандале и слухи о бесплатной выпивке.

К полудню у массивного здания суда, сложенного из серого камня и украшенного барельефами древних законодателей, уже собралась толпа, в которой можно было увидеть почти всех представителей многочисленных рас Люменграда:

здесь стояли гномы-ювелиры, орки из мясных лавок Нижнего квартала, степенные гоблины-банкиры, несколько фей из модных ателье, тролли-строители в запылённых жилетах, вампиры-рестораторы, лепреконы-лавочники, а также представители городской интеллигенции — преподаватели магических школ, библиотекари и даже один весьма почтенный баньши-архивариус с кладбища Святого Тихона.

Над толпой жужжали магические камеры репортёров, а несколько особенно предприимчивых газетчиков уже развернули переносные столики, на которых продавались свежие выпуски утренних газет с крупными заголовками:

«ОРДЕН КОНТРАКТА ОБВИНЯЕТ БМР»

«ДЕЛО О ДВОРЦЕ ДЖИННА»

«КТО ВЛАДЕЕТ ИЛЛЮЗОРНЫМ ХОЛМОМ?»

Особенно оживлённо работали репортёры телеканала «Кристальный Шар», где молодой ведущий в ярко-синем плаще с золотой вышивкой, держа перед собой сияющий магический сферический передатчик, возбуждённо вещал в эфир:

— Добрый день, уважаемые зрители! Сегодня мы присутствуем при событии, которое может изменить юридическую карту Люменграда. Орден Контракта, могущественная организация магического права, подал иск против частного детективного агентства БМР, владельцев знаменитого дворца на Иллюзорном холме. Если суд удовлетворит требования истца, это может создать опасный прецедент — впервые за последние десятилетия будет поставлено под сомнение право частной магической собственности.

— А если не удовлетворит? — тихо спросил стоявший рядом оператор-гоблин.

— Тогда, — ещё тише ответил ведущий, — Ординар будет очень недоволен.

В этот момент у входа в суд остановилась карета, запряжённая двумя чёрными конями.

Из неё вышел Громов.

За ним — Костяной.

Толпа мгновенно загудела.

— Это они!

— Те самые сыщики!

— Те, что получили дворец!

Громов слегка поморщился.

— Я не люблю публичность.

— Это взаимно, — спокойно ответил Костяной.

Они поднялись по широким ступеням суда и вошли внутрь.

Зал муниципального суда Люменграда был огромен и больше напоминал амфитеатр, чем обычное судебное помещение.

Высокий купол поддерживали мраморные колонны, между которыми располагались трибуны для публики, ложи для прессы и особая галерея для почётных наблюдателей.

В центре возвышалась судейская трибуна — массивный трон из тёмного дерева и золота, над которым висел древний символ магического правосудия: весы, на одной чаше которых лежала книга законов, а на другой — магический кристалл.

По обе стороны располагались места сторон.

За длинным столом обвинения уже сидел прокурор Люменграда — ифрит Азар ибн-Харр, огненное существо внушительного роста, чья кожа напоминала раскалённый металл, а из глаз время от времени вырывались тонкие струйки дыма.

Рядом с ним стоял человек в тёмном костюме без единой складки.

Высокий, худой, с аккуратно зачёсанными назад волосами и лицом, на котором читалась та особая форма холодной сосредоточенности, присущая людям, привыкшим оперировать законами так же уверенно, как хирурги — скальпелем.

Это был представитель Ордена Контракта.

Магистр контрактного права Фабиан Люциус Параграф фон Контрактис.

Он листал толстую папку документов с таким выражением лица, словно каждое слово в ней уже было приговором.

На противоположной стороне находилась алебастровая ванна, наполненная прозрачной водой.

В воде, опираясь локтями на её края, сидела русалка с длинными зеленоватыми волосами и глубокими синими глазами.

Марелла Водяная.

Она лениво перелистывала документы, словно предстоящее судебное сражение было для неё обычным утренним развлечением.

Когда Громов и Костяной заняли свои места рядом с ней, она улыбнулась.

— Доброе утро, господа ответчики.

— Доброе утро, — сказал Громов.

— Не волнуйтесь, — добавила русалка. — Я ещё не проиграла ни одного процесса.

В этот момент двери зала распахнулись.

Все встали.

На трибуну медленно поднялся председатель суда — великий кади Люменграда, джинн-легист Шамс аль-Кадир.

Он был высок, облачён в длинную тёмную мантию, а его глаза, скрытые под повязкой, придавали лицу выражение почти мистического спокойствия.

Джинн сел на судейское место и поднял молоток.

— Суд Люменграда объявляется открытым.

Гул в зале стих.

— Рассматривается дело номер семьсот тридцать восемь. Орден Контракта против Бюро Магических Расследований.

Он слегка повернул голову.

— Стороны присутствуют?

Фабиан Люциус Параграф фон Контрактис поднялся.

— Истец присутствует, ваша честь.

Марелла Водяная лениво подняла руку.

— Ответчики присутствуют.

— Прекрасно.

Кади сделал знак приставу.

— Приступаем к формированию коллегии присяжных.

В течение следующего часа из списка кандидатов были отобраны двенадцать заседателей.

Ими стали:

гном-ювелир, орк-владелец мясной лавки, фея-портниха, человек-учитель, гоблин-банкир, тролль-строитель, вампир-ресторатор, дриада-садовница, лепрекон-лавочник, полурослик-таксист, баньши-архивистка, и джинн-ремесленник.

Главой коллегии был избран гном.

Он важно поправил бороду и сказал:

— Мы готовы слушать дело.

В этот момент в ложу наблюдателей вошли три человека.

Архимаг Ординар.

Рядом с ним — бывший комиссар Магической стражи (полиции), ангелолог Браилов и инквизитор Лютов.

Ординар сел и спокойно посмотрел на Громова.

Это был холодный взгляд человека, который привык побеждать.

Кади поднял молоток.

— Слово предоставляется стороне истца.

Фабиан Люциус Параграф фон Контрактис поднялся.

Он медленно вышел в центр зала и начал говорить тихим, идеально поставленным голосом.

— Ваша честь. Досточтимые присяжные. Сегодня мы рассматриваем дело не о собственности и даже не о магии. Мы рассматриваем дело о законе.

Он открыл папку.

— Согласно пункту двадцать второму подпункта третьего приложения к контракту о владении иллюзорной недвижимостью Иллюзорного холма, ни один объект магической собственности не может быть передан третьим лицам без согласия Ордена Контракта, который, как признанный регулятор магического оборота, обеспечивает стабильность и законность владения.

Он сделал паузу.

— Тем не менее джинн Аль-Фарадж передал дворец двум частным лицам.

Он повернулся к Громову и Костяному.

— Частным детективам.

В зале послышался лёгкий шум.

Юрист продолжил:

— Таким образом, ответчики находятся в состоянии юридической невозможности владения данным объектом.

Он закрыл папку.

— Орден Контракта требует признать передачу дворца незаконной.

В зале стало тихо.

Кади повернул голову.

— Слово защите.

Марелла Водяная медленно поднялась из воды.

Вода стекала по её плечам.

Она улыбнулась присяжным.

— Господа.

И зал суда Люменграда внезапно почувствовал, что это судебное дело будет намного интереснее, чем ожидал кто-либо из присутствующих.

Все уставились на притягательную грудь русалки...

Суд Люменграда: Огненные прения

Когда Марелла Водяная медленно поднялась из своей алебастровой ванны и оперлась локтями на её холодный каменный край, в зале суда Люменграда возникло то особое напряжение, которое появляется лишь в те моменты, когда присутствующие начинают ощущать, что происходящее перед ними перестаёт быть обычным юридическим разбирательством и превращается в нечто гораздо более масштабное — в поединок умов, характеров и репутаций, где каждое слово может оказаться оружием, а каждая пауза — ловушкой.

Русалка спокойно посмотрела на присяжных.

— Досточтимые заседатели, — начала она мягким, но удивительно отчётливым голосом, который легко разносился под высоким куполом зала, — мой оппонент только что произнёс длинную и, безусловно, весьма элегантную речь о законе, стабильности и контрактных обязательствах, однако он, как это нередко случается с юристами, которые слишком долго смотрят на мир через призму параграфов, совершенно забыл упомянуть одну небольшую, но чрезвычайно важную деталь.

Она сделала паузу.

— Дворец принадлежал джинну.

В зале кто-то тихо кашлянул.

Марелла продолжила, уже чуть громче:

— Джинну по имени Аль-Фарадж ибн-Салих аль-Камиль, олдермену Корпорации джиннов и синдику Торгово-ремесленной гильдии Иллюзорного холма, существу, которое владело этим дворцом на протяжении трёхсот семидесяти двух лет и за всё это время, насколько мне известно, ни разу не спрашивало у Ордена Контракта разрешения на то, чтобы открыть окно, переставить фонтан или подарить кому-нибудь вазу.

В ложах для прессы раздался тихий смешок.

Репортёр газеты «Магические новости» быстро сделал пометку в блокноте:

«Защита начала атаку с иронии. Публика реагирует благосклонно».

Юрист Ордена Контракта Фабиан Люциус Параграф фон Контрактис медленно поднялся.

— Ваша честь, — сказал он сухо, — защита пытается заменить юридический анализ эмоциональными рассуждениями.

— Напротив, — спокойно ответила Марелла. — Я собираюсь заняться именно юридическим анализом.

Она взяла со стола документ.

— Дарственная на дворец.

Русалка повернулась к присяжным.

— Подписана джинном, заверена магической печатью, зарегистрирована в городском реестре собственности.

Она подняла глаза.

— Вопрос прост: имел ли джинн право распоряжаться своей собственностью?

Фабиан фон Контрактис ответил немедленно:

— Нет, если эта собственность находится в зоне контрактного регулирования.

Марелла улыбнулась.

— Вот мы и подошли к сути.

Она повернулась к судье.

— Ваша честь, защита вызывает первого свидетеля.

— Кого именно? — спросил кади.

— Джинна Аль-Фараджа.

В зале поднялся шум.

Когда огромная фигура джинна появилась в дверях суда, репортёры едва не вскочили со своих мест.

Аль-Фарадж двигался медленно и величественно, словно сам воздух уступал ему дорогу, а его длинная золотая мантия шуршала по каменному полу так, будто шёл не один человек, а целая процессия восточных владык.

Он подошёл к трибуне свидетелей, поклонился судье и произнёс своим глубоким, торжественным голосом:

— О досточтимый кади Шамс аль-Кадир, свет справедливости и украшение юриспруденции, клянусь истиной Магии Порядка говорить правду и только правду.

— Принято, — сказал судья.

Марелла наклонила голову.

— Господин Аль-Фарадж, скажите суду: кому принадлежал дворец?

— Мне.

— Как долго?

— Три века, семь десятилетий и два года.

— Получали ли вы когда-нибудь разрешение Ордена Контракта на владение этим дворцом?

Джинн слегка приподнял бровь.

— Никогда.

В ложах наблюдателей Ординар медленно сжал пальцы.

Марелла продолжила:

— Почему вы подарили дворец господам Громову и Костяному?

— Потому что они оказали мне услугу, достойную награды, — спокойно ответил джинн.

— И вы считали себя вправе это сделать?

— Разумеется.

Фабиан фон Контрактис поднялся.

— Ваша честь, разрешите перекрёстный допрос.

— Разрешается.

Юрист подошёл к свидетелю.

— Господин Аль-Фарадж, вы знакомы с регламентом Иллюзорного холма?

— Безусловно.

— И вам известно, что Орден Контракта осуществляет надзор за магическими сделками?

— Мне известно, что Орден утверждает, будто осуществляет такой надзор.

В зале раздался смех.

Фабиан не улыбнулся.

— Вы признаёте существование контрактного кодекса?

— Я признаю существование бумаги, на которой он написан.

Теперь смех был громче.

Судья постучал молотком.

— Тишина.

Юрист продолжил:

— Таким образом, вы сознательно нарушили установленный порядок.

— Я воспользовался своим правом собственника.

Юрист сделал паузу.

— Больше вопросов нет.

Следующим свидетелем стал городской регистратор магической собственности — пожилой гоблин с огромными очками, который подтвердил, что дарственная действительно была зарегистрирована по всем правилам.

Однако настоящий накал начался, когда Марелла вызвала неожиданного свидетеля.

— Защита приглашает архимага Регентуса Ординария.

В зале стало тихо.

Ординар поднялся из ложи наблюдателей.

Он спустился к трибуне свидетелей медленно и спокойно, как человек, который привык к вниманию и не считает нужным его избегать.

— Вы готовы дать показания? — спросил судья.

— Разумеется.

Марелла посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Архимаг Ординар, верно ли, что Орден Контракта не является официальным органом власти Люменграда?

— Орден выполняет функции регулирования.

— Я задала другой вопрос.

— Формально — нет.

— Благодарю.

В зале снова начался шёпот.

— Верно ли также, что Орден Контракта получает процент от всех магических сделок на Иллюзорном холме?

— Это плата за юридическое сопровождение.

— Даже если стороны сделки не просили о сопровождении?

Ординар слегка улыбнулся.

— Иногда порядок требует инициативы.

Марелла повернулась к присяжным.

— Итак, мы видим перед собой организацию, которая объявляет себя регулятором магии, взимает плату за сделки, в которых не участвовала, и теперь пытается объявить незаконным подарок, сделанный законным владельцем.

Она медленно обвела взглядом зал.

— Ваша честь, защита завершила представление доказательств.

Начались прения сторон.

Прокурор-ифрит Азар ибн-Харр поднялся первым.

Его глаза горели.

— Господа присяжные, — прогремел он, и из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма, — перед вами не просто дело о дворце. Перед вами дело о порядке.

Он ударил ладонью по столу.

— Если каждый маг начнёт раздавать свои дворцы направо и налево, не соблюдая регламентов, то Иллюзорный холм превратится в хаос!

В ложах прессы репортёр Arcana News прошептал в микрофон:

— Прокурор использует стратегию апелляции к страху.

Азар продолжал:

— Орден Контракта обеспечивает стабильность. Он защищает магический рынок от произвола.

Он резко повернулся к Громову.

— А эти люди — авантюристы!

В этот момент Марелла поднялась.

— Ваша честь, защита хотела бы ответить.

Она медленно оперлась руками о край ванны.

Её голос стал тихим, но в зале воцарилась полная тишина.

— Господа присяжные.

Она сделала паузу.

— Сегодня вы услышали много слов о порядке.

Русалка посмотрела на Ординара.

— Но иногда слово «порядок» используют для того, чтобы назвать чужую власть.

Она перевела взгляд на присяжных.

— Орден Контракта хочет убедить вас, что он владеет Иллюзорным холмом.

Она подняла руку.

— Но сегодня вы должны решить один простой вопрос.

Её голос стал твёрдым.

— Может ли человек, джинн или любое другое существо подарить свою собственность?

Она улыбнулась.

— Или мы живём в городе, где каждую дверь нужно открывать с разрешения мафии?

В зале раздался громкий шёпот.

В ложах прессы репортёры лихорадочно писали.

Кади поднял молоток.

— Присяжные удаляются на совещание.

Через сорок минут они вернулись.

Гном-председатель поднялся.

— Коллегия присяжных пришла к решению.

Зал замер.

— По вопросу законности передачи дворца…

Он сделал паузу.

— Ответчики признаны невиновными.

В зале раздался взрыв голосов.

Судья ударил молотком.

— Суд подтверждает решение присяжных. Иск Ордена Контракта отклоняется.

Он сделал паузу.

— Заседание окончено.

Когда Громов выходил из здания суда, репортёры окружили его плотным кольцом.

— Господин Громов! — Что вы скажете о победе?

Он немного подумал.

— Я скажу, что сегодня Люменград доказал одну простую вещь.

— Какую?

Громов усмехнулся.

— В этом городе ещё можно выиграть дело у мафии.

Позади него, в тени колонн, Ординар наблюдал за происходящим.

И впервые за весь процесс в его холодных глазах мелькнуло выражение, которое Костяной заметил сразу.

Это было не раздражение.

И не злость.

Это был интерес.

Рабочие будни во дворце

После шумных и почти театральных событий, связанных с судебным процессом, жизнь Бюро магических расследований неожиданно вступила в ту спокойную, на первый взгляд даже несколько прозаическую фазу существования, которая обычно наступает в любом учреждении сразу после периода громкой славы, когда первые восторженные разговоры в городе постепенно утихают, но вместе с ними приходит и нечто гораздо более серьёзное — поток людей, решивших, что теперь именно сюда следует обращаться со своими странностями, страхами, подозрениями и, разумеется, многочисленными бытовыми проблемами, которые в Люменграде, как выяснилось, почти всегда имели тот или иной оттенок магического происхождения.

Сам дворец, полученный Бюро в награду за раскрытие дела о юридической пропаже лампы джинна, вёл себя при этом с тем сдержанным достоинством старого здания, которое, пережив уже не одно поколение хозяев, словно предпочитало некоторое время присматриваться к новым обитателям, прежде чем окончательно признать их право распоряжаться его длинными коридорами, высокими окнами и бесконечными залами, где эхо шагов по утрам ещё долго напоминало о том, что когда-то здесь располагалось совсем иное учреждение, гораздо более тихое и, вероятно, куда менее склонное к столкновениям с русалками, некромантами и прочими представителями тех сил, которые в официальных документах городского управления предпочитали обозначать осторожной формулировкой «магически активные субъекты».

В одном из центральных кабинетов, окна которого выходили на широкую площадь перед дворцом, Алексей Громов сидел за массивным столом, доставшимся вместе с помещением от прежних владельцев, и с тем выражением сосредоточенного скептицизма, которое когда-то помогало ему выслушивать самые невероятные объяснения подозреваемых в полицейском управлении, изучал очередную папку с обращениями горожан.

С тех пор как Бюро начало полноценную работу во дворце, количество подобных папок увеличивалось с такой настойчивой регулярностью, что Громов уже начал подозревать: часть жителей Люменграда, похоже, просто ждала появления учреждения, куда можно было бы официально пожаловаться на всё то странное, что годами происходило вокруг них, но не находило никакого понимания ни у городских стражников, ни у обычных юристов.

— Послушай, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от бумаги, — я всё ещё пытаюсь решить, как именно классифицировать это заявление.

Мирослав Костяной, расположившийся в кресле у окна и лениво листавший толстый том старого некромантского трактата, поднял глаза с тем спокойным интересом, который в его случае почти всегда означал, что происходящее начинает его развлекать.

— Что там на этот раз?

— Гражданин утверждает, — медленно произнёс Громов, — что его кот уже третью ночь подряд разговаривает на латыни и требует признать за ним право наследования семейного имущества.

Некромант на секунду задумался.

— А владелец кота случайно не преподаватель?

Громов поднял бровь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что только преподаватель способен распознать в кошачьем мяуканье грамматически правильную латынь.

Громов хмыкнул, перевернул лист и некоторое время молча изучал текст заявления, после чего покачал головой с тем выражением профессиональной усталости, которое постепенно стало его обычным состоянием в рабочие часы.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, придётся проверять кота.

Мирослав едва заметно улыбнулся, поскольку в подобных ситуациях опыт подсказывал ему, что примерно в половине случаев подобные заявления действительно оказывались нелепыми недоразумениями, вызванными либо чрезмерным воображением заявителей, либо излишне крепкими напитками, однако в другой половине — и именно эта половина делала работу Бюро по-настоящему интересной — за странными формулировками обнаруживались весьма реальные магические феномены.

В этот момент в кабинет осторожно постучали, после чего дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы секретарь мог заглянуть внутрь с тем осторожным выражением лица, которое сотрудники Бюро уже научились распознавать как признак появления новой партии заявлений.

— Простите, господа, — произнёс он, — но поступили ещё обращения.

Он положил на стол новую папку.

Толщина её была такой, что Громов некоторое время просто смотрел на неё, словно пытаясь мысленно подсчитать, сколько часов жизни ему предстоит посвятить чтению содержимого.

— Это всё за сегодня? — спросил он.

— За последний час.

Мирослав тихо усмехнулся.

— Слава — вещь тяжёлая.

Громов открыл папку и начал быстро перелистывать страницы, пока его взгляд внезапно не остановился на одном из документов, который заметно отличался от остальных как аккуратностью оформления, так и официальной печатью в нижнем углу.

Он молча передал лист Мирославу.

Некромант пробежал глазами первые строки, и в его взгляде сразу появилось выражение узнавания.

— Корпорация ангелологов, — сказал он.

Громов откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на груди.

— Жалоба?

— Разумеется.

Некромант спокойно дочитал текст, после чего положил документ на стол.

— Нас обвиняют в том, что мы вмешиваемся в вопросы духовной иерархии и занимаемся расследованиями, которые, по мнению Ордена, должны находиться под их контролем.

Громов тихо фыркнул.

— Если бы они занимались этими вопросами сами, нам бы не пришлось.

Мирослав ничего не ответил, однако в его взгляде появилось то внимательное выражение, которое обычно означало, что он начал мысленно выстраивать цепочку возможных последствий.

— Это не просто жалоба, — произнёс он наконец. — Это предупреждение.

В ту же секунду из коридора донёсся шум, в котором отчётливо звучали голоса, торопливые шаги и раздражённые объяснения секретаря, пытавшегося, судя по всему, удержать кого-то за дверью кабинета.

Однако удержать посетителя ему не удалось.

Дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвался невысокий, несколько растрёпанный мужчина с выражением такого искреннего отчаяния, какое обычно появляется у людей, которые окончательно убеждаются, что привычный порядок вещей внезапно перестал работать.

— Господа! — выпалил он. — Вы должны мне помочь!

Громов спокойно указал на стул перед столом.

— Садитесь и расскажите, что произошло.

Посетитель тяжело опустился на стул, однако именно в этот момент стало заметно то обстоятельство, которое и заставило Мирослава чуть заметно податься вперёд.

На стене позади мужчины находилась его тень.

Сама по себе она выглядела совершенно обычной — чёткий силуэт, слегка вытянутый утренним светом из окна.

Только вот движения её не совпадали с движениями хозяина.

В то время как мужчина нервно теребил шляпу в руках, тень стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и в этой позе было что-то настолько демонстративно недовольное, что даже человек, далёкий от магических явлений, без труда понял бы: перед ним происходит нечто весьма необычное.

Громов перевёл взгляд с посетителя на тень, после чего медленно повернулся к Мирославу.

Некромант наблюдал за происходящим с тем спокойным вниманием, которое появлялось у него всякий раз, когда перед ним возникал новый и потенциально интересный магический феномен.

— Итак, — произнёс Громов, беря чистый бланк для протокола, — давайте начнём с самого начала.

Он поднял глаза на посетителя.

— В чём именно заключается ваша проблема?

Мужчина сглотнул и указал большим пальцем за спину.

— Моя тень… — сказал он. — Она больше не хочет меня слушаться.

Некромант тихо усмехнулся.

— И когда именно она начала проявлять независимость?

— Вчера вечером, — ответил посетитель. — Сразу после проповеди одного ангелолога на Рыночной площади.

В кабинете на секунду воцарилась тишина.

Громов и Мирослав переглянулись.

И хотя ни один из них ничего не сказал вслух, оба прекрасно поняли, что странное поведение тени может оказаться вовсе не случайным курьёзом, а первым признаком тех самых неприятностей, о которых Орден ангелологов только что весьма недвусмысленно напомнил в своём письме.

Взбунтовавшаяся тень

Если бы какой-нибудь осторожный городской чиновник, привыкший к тесным канцеляриям ратуши и запаху чернил, случайно оказался во дворце Бюро магических расследований в тот самый момент, когда Алексей Громов начал составлять протокол по делу о взбунтовавшейся тени, он, вероятно, ещё долго не смог бы решить, что именно поражает его сильнее — сама нелепость происходящего или та роскошная, почти сказочная обстановка, в которой эта нелепость рассматривалась с самым серьёзным видом.

Потому что комната, которую компаньоны после долгих обсуждений условно назвали «рабочим кабинетом», на самом деле представляла собой высокий зал с мозаичным полом из голубого и золотого камня, с резным потолком, откуда свисали тонкие бронзовые лампы, и с широкими арками, выходившими во внутренний двор, где негромко журчал один из восьми дворцовых фонтанов.

Свет, падавший через цветные стеклянные окна, дробился на десятки мягких оттенков и ложился на ковры таким образом, что иногда казалось, будто весь зал медленно движется, словно поверхность спокойной воды.

Именно в этом зале, за огромным столом из тёмного дерева, который, судя по всему, когда-то предназначался для куда более торжественных церемоний, чем заполнение протоколов, сидел Алексей Громов и аккуратно выводил на бумаге строки заявления, время от времени поднимая взгляд на посетителя и его странную тень.

Мирослав Костяной тем временем уже поднялся из кресла и теперь медленно обходил мужчину по кругу, внимательно наблюдая за поведением тёмного силуэта на стене, который, как и прежде, сохранял демонстративно независимую позу, явно не испытывая ни малейшего желания подражать движениям своего владельца.

— Любопытно, — произнёс некромант после некоторой паузы, — чрезвычайно любопытно.

Мужчина, сидевший на стуле, нервно повернул голову.

— Это… это плохо?

— Пока не знаю, — спокойно ответил Мирослав, — но могу сказать с уверенностью, что подобные случаи в природе встречаются редко.

В этот момент из коридора, ведущего в приёмную, послышался мягкий шорох — характерный звук, который издавал дух покойного дворецкого, исполнявший теперь обязанности секретаря Бюро.

Привыкнуть к его присутствию удалось не сразу, поскольку даже спустя несколько недель после найма он всё ещё сохранял ту строгую осанку и бесшумную манеру передвижения, которые при жизни, вероятно, производили на слуг прежних хозяев дворца куда более сильное впечатление, чем на двух людей, привыкших иметь дело с куда более экзотическими явлениями.

Дух осторожно просунул голову в арку.

— Простите, господа, — произнёс он своим тихим, немного приглушённым голосом, — но в приёмной уже ожидают ещё трое посетителей, и, должен отметить, один из них выглядит весьма… обеспокоенным.

— Пусть подождут.

— Разумеется.

Дух уже собирался исчезнуть, когда его внимание привлекло странное поведение тени на стене.

Он остановился.

Некоторое время внимательно наблюдал.

Потом очень осторожно заметил:

— Прошу прощения… но разве тени обычно не ведут себя иначе?

— Обычно, — согласился Мирослав.

— Я так и подумал.

С этими словами дух удалился, оставив за собой едва заметное колебание воздуха.

Громов поставил точку в конце строки и поднял голову.

— Итак, — сказал он, — вернёмся к вашему рассказу. Вы утверждаете, что всё началось после проповеди ангелолога на Рыночной площади.

— Да, — поспешно ответил мужчина. — Он говорил о чистоте души и о том, что человеку следует избавиться от своей тёмной стороны.

Мирослав остановился.

— Именно так он и сказал?

— Почти слово в слово.

Некромант некоторое время молчал.

Затем перевёл взгляд на тень.

Та, словно почувствовав внимание, слегка повернула голову — движение, которое выглядело особенно странно, потому что её хозяин в этот момент сидел совершенно неподвижно.

— Похоже, — медленно произнёс Мирослав, — что некоторые слушатели приняли эту проповедь слишком буквально.

Громов закрыл папку с протоколом и поднялся из-за стола.

Через открытую арку было видно внутренний двор: солнечный свет падал на мраморные дорожки сада, где тихо шелестели листья апельсиновых деревьев, а рядом с фонтаном лениво прохаживался один из бывших евнухов гарема — теперь охранник дворца, облачённый в весьма внушительный кафтан и вооружённый саблей, которую он, по-видимому, носил с явным удовольствием.

Всего таких стражей было пятеро, и хотя Громов поначалу сомневался в их боевых качествах, практика показала, что бывшие хранители гарема обладают неожиданно острым чувством ответственности за территорию, которую им поручили охранять.

Особенно если эта территория когда-то была частью их прежнего места службы.

Громов подошёл к стене и внимательно посмотрел на тень.

— Мирослав, — сказал он, — у меня возникает неприятное ощущение, что это не единичный случай.

Некромант кивнул.

— У меня тоже.

— Думаешь, Орден?

— Пока рано утверждать, — спокойно ответил он, — но совпадение между проповедью ангелолога и внезапным бунтом человеческих теней выглядит… слишком изящным, чтобы быть случайностью.

Мужчина на стуле жалобно поднял руки.

— Простите… но что мне теперь делать?

Его тень в этот момент демонстративно отвернулась.

Некромант некоторое время наблюдал за этим молчаливым конфликтом.

А затем вдруг сказал:

— Думаю, для начала нам стоит поговорить с вашей тенью.

Посетитель моргнул.

— Поговорить?

— Разумеется.

Мирослав сделал шаг вперёд, поднял руку и начертил в воздухе тонкую линию, которая на мгновение вспыхнула бледным серебристым светом.

Тень на стене вздрогнула.

И впервые за всё время медленно повернулась к нему.

В зале стало тихо.

Даже фонтан во внутреннем дворе, казалось, зажурчал тише.

— Итак, — мягко сказал некромант, — если вы действительно решили начать самостоятельную жизнь, нам придётся обсудить условия вашего существования в городе Люменграде.

Тень некоторое время молчала.

Потом очень медленно развела руки.

И на стене появилась новая, совершенно невозможная деталь.

Тень… пожала плечами.

Допрос тени

Некоторое время в зале царило то особенное молчание, которое возникает не тогда, когда людям нечего сказать, а тогда, когда они пытаются решить, можно ли вообще разговаривать с тем, что находится перед ними.

Тень на стене отражалась спокойно, почти вызывающе спокойно, словно её нисколько не смущал тот факт, что она стала предметом внимательного изучения двух людей, один из которых был бывшим полицейским, а другой — некромантом, привыкшим вести беседы с существами куда менее материальными, чем обычная человеческая тень, и вовсе не живыми.

Мирослав Костяной некоторое время рассматривал силуэт с тем терпеливым вниманием, которое у него появлялось всякий раз, когда перед ним возникал новый и, вероятно, весьма редкий магический феномен, после чего сделал ещё один плавный жест рукой, словно слегка приглушая невидимую струну, натянутую между человеком и его отражением на стене.

— Видите ли, — произнёс он спокойным, почти учтивым тоном, — в городе Люменграде существуют определённые правила сосуществования магически активных сущностей и обычных граждан, и если вы действительно намерены отделиться от вашего владельца… нам придётся обсудить юридические последствия подобного решения.

Тень некоторое время молчала.

Затем она медленно повернула голову — движение, которое выглядело особенно странно, поскольку никакой головы у неё, разумеется, не было — и, после короткой паузы, снова пожала плечами.

Посетитель тихо пискнул.

— Она… она понимает вас?

— Похоже, да, — ответил Мирослав.

Алексей Громов тем временем наблюдал за происходящим с выражением спокойной профессиональной сосредоточенности, которое когда-то помогало ему вести допросы людей, искренне убеждённых, что им удастся обмануть следствие при помощи особенно изобретательных объяснений.

Разница заключалась лишь в том, что тени раньше он никогда не допрашивал.

— Хорошо, — сказал он, слегка опершись рукой о край стола. — Тогда начнём с простого вопроса.

Он посмотрел прямо на стену.

— Кто именно внушил вам мысль о том, что вы должны… э-э… перестать сотрудничать со своим владельцем?

Тень некоторое время стояла неподвижно.

Затем она подняла руку.

И медленно указала куда-то вверх.

Мирослав прищурился.

— Любопытно.

— Что это значит? — спросил Громов.

— Пока не знаю, — ответил некромант. — Но мне не нравится направление, в котором она показывает.

Он уже собирался продолжить разговор, когда из коридора донёсся внезапный гомон голосов, среди которых особенно выделялся один — глубокий, немного бархатистый и при этом украшенный той своеобразной церемонной вежливостью, которая свойственна людям, веками привыкшим говорить с теми, кого они обязаны уважать… и одновременно контролировать.

— О достопочтенный господин, — произнёс этот голос, — умоляю вас, не тревожить покой этого благородного дворца столь поспешными шагами, ибо всякое дело требует терпения, как учит древняя мудрость Востока и, смею заметить, опыт службы в гареме, где поспешность часто ведёт к печальным недоразумениям.

— Я требую немедленного приёма! — раздражённо ответил другой голос.

— Ваше требование услышано, — мягко сказал первый, — но, как известно всякому человеку, которому доводилось охранять сорок гурий одновременно, терпение есть высшая форма бдительности.

Громов вздохнул.

— Похоже, в приёмной снова начинается восточная дипломатия.

В этот момент в арке появился один из стражей дворца.

Он был высоким человеком с аккуратно подстриженными усами и в богатом тёмно-зелёном кафтане, расшитом золотой нитью, причём держался он с тем достоинством, которое обычно вырабатывается у людей, много веков отвечавших за безопасность существ, привыкших считать себя центром вселенной.

Он почтительно поклонился.

— О хранители справедливости этого дома, — произнёс он плавным, немного напевным тоном, — прошу простить моё вмешательство, но в приёмной возникло небольшое… как бы сказать… столкновение темпераментов.

— Что случилось, Рашид? — спросил Громов.

Страж развёл руками с выражением философского смирения.

— Один из посетителей утверждает, что его соседа по лавке похитили джинны, другой настаивает, что это были демоны, а третий, почтенный господин с чрезвычайно нервным характером, требует немедленно сообщить вам, что его собственная тень исчезла полностью, что, по его словам, ставит под угрозу его общественную репутацию.

Мирослав медленно повернул голову.

— Исчезла?

— Да, господин.

Страж на мгновение задумался.

— И, если позволите заметить, это уже третий подобный случай за сегодняшнее утро.

В кабинете повисла тишина.

Громов медленно выпрямился.

— Третий?

— Совершенно верно.

Страж слегка наклонил голову.

— Впрочем, — добавил он с той осторожной вежливостью, которую, вероятно, вырабатывают люди, долгое время следившие за настроением сорока капризных красавиц, — должен признаться, что за последние часы дворец стал местом весьма оживлённым.

И словно в подтверждение этих слов в коридоре послышались новые шаги — мягкие, почти бесшумные.

Через мгновение в арке возник дух секретаря.

Он остановился с той безупречной осанкой, которая при жизни, несомненно, украшала лучшие дома британской аристократии.

— Прошу прощения, господа, — произнёс он суховатым, немного металлическим голосом, — но я счёл необходимым сообщить вам, что количество посетителей в приёмной достигло девяти, причём четверо из них, по их собственным словам, страдают от аномального поведения теней.

Он слегка наклонил голову.

— Должен признаться, ситуация начинает приобретать характер… тенденции.

Мирослав медленно вздохнул.

— Благодарю вас, мистер Харроу.

Громов усмехнулся.

— Напомни мне ещё раз, как именно бывший владелец дворца получил нашего секретаря?

Дух ответил совершенно невозмутимо:

— Его превосходительство Абу-ль-Фарадж аль-Муаззам ибн-Джахир аль-Кудра выиграл меня в нарды у трёхсотлетнего вампира, графа Редклиффа с Могильного холма, который при жизни имел честь принадлежать к английской палате лордов.

Он сделал короткую паузу.

— К несчастью для его сиятельства, его превосходительство играет исключительно хорошо.

Громов тихо рассмеялся.

— Надо будет как-нибудь поблагодарить джинна за эту партию.

Мирослав тем временем снова смотрел на тень.

— Похоже, — произнёс он медленно, — что наш сегодняшний посетитель оказался всего лишь первым.

Тень на стене слегка наклонила голову.

И на этот раз её жест выглядел почти… согласным.

Продолжение расследования Дела теней

Когда Алексей Громов вместе с Мирославом Костяным вышли из зала, который условно считался их рабочим кабинетом, и направились через широкую арочную галерею в сторону приёмной, перед ними постепенно раскрылась та часть дворца, которая всего несколько недель назад ещё выглядела почти пустынной и молчаливой, но теперь начинала жить своей собственной, весьма шумной жизнью.

Галерея проходила вдоль одного из внутренних садов, где между мраморными дорожками росли апельсиновые и гранатовые деревья, а в центре негромко журчал фонтан, чаша которого была вырезана из цельного куска светлого камня и украшена узорами столь тонкой работы, что при внимательном взгляде становилось ясно: ни один человеческий мастер не стал бы тратить столько времени на деталь, которая будет скрыта под водой.

Сейчас же рядом с фонтаном стояли двое стражей дворца — бывших хранителей гарема, — и обсуждали происходящее в приёмной с той сосредоточенной серьёзностью, с какой опытные люди обсуждают события, нарушающие привычный порядок вещей.

При виде компаньонов оба немедленно выпрямились.

Один из них — высокий, сухощавый человек с аккуратной бородкой и выразительными тёмными глазами — приложил руку к груди и поклонился с изысканной плавностью.

— О достойные хранители равновесия этого дома, — произнёс он мягким голосом, — позвольте заверить вас, что мы сделали всё возможное, дабы успокоить волнения в приёмной, однако должен признаться, что сегодняшние посетители обладают весьма… бурным воображением.

— Сколько их сейчас? — спросил Громов.

— Девять, господин.

Страж слегка улыбнулся.

— И один из них, клянусь памятью моего прежнего ремесла, кричит громче, чем три юные гурии, одновременно обнаружившие, что их любимые украшения украдены.

Второй страж тихо хмыкнул.

— А это, уверяю вас, весьма громкое событие.

Громов покачал головой.

— Пойдём посмотрим.

Они прошли через резную деревянную дверь, ведущую в приёмную.

Помещение это когда-то, вероятно, служило одним из залов для ожидания гостей прежнего владельца дворца, и потому выглядело гораздо роскошнее, чем любое место, которое можно было бы назвать просто «приёмной»: высокий купол потолка был расписан сложными узорами, вдоль стен стояли низкие диваны, покрытые шёлковыми подушками, а в центре комнаты тихо журчал ещё один небольшой фонтан.

Сейчас, однако, вся эта восточная гармония находилась под серьёзной угрозой.

В комнате одновременно говорили девять человек.

И говорили они громко.

— Я вам говорю, она сбежала! — возмущался толстый лавочник, размахивая руками. — Просто оторвалась от меня и ушла!

— А у меня её вообще нет! — жалобно отвечал худой господин в сером пальто. — Я вышел утром из дома и увидел, что на земле ничего нет!

— Это всё колдовство! — вмешалась пожилая женщина. — Я сразу сказала, что эти проповедники до добра не доведут!

Посреди этого хаоса стоял дух секретаря.

Он держался совершенно прямо, как офицер на параде, и время от времени делал короткие, точные жесты рукой, словно пытаясь дирижировать этим человеческим шумом.

— Господа, — произнёс он с сухой английской учтивостью, — прошу соблюдать очередь.

Никто не слушал.

И тогда один из стражей дворца сделал шаг вперёд.

Он не повысил голоса.

Он просто произнёс:

— Достопочтенные господа.

И в его тоне прозвучала та особая мягкая строгость, которая, вероятно, веками помогала наводить порядок среди сорока гурий.

— Позвольте напомнить, — продолжил он спокойно, — что во всяком достойном доме существуют правила, а первое из них гласит: кто говорит громче всех, того слушают последним.

В комнате стало заметно тише.

Громов бросил на Мирослава быстрый взгляд.

— Надо будет запомнить этот метод.

Некромант тихо улыбнулся.

Тем временем дух секретаря уже заметил их.

Он скользнул вперёд с тем безупречным достоинством, которое, вероятно, некогда украшало лучшие дома британской знати.

— Господа, — сказал он негромко, — должен сообщить, что большинство присутствующих здесь жалуется на одно и то же явление.

Он сделал короткую паузу.

— Их тени либо ведут себя независимо, либо исчезли вовсе.

Мирослав медленно обвёл комнату взглядом.

И действительно, картина была странной.

У некоторых людей тени лежали на полу вполне обычным образом.

Но у двоих они выглядели… не совсем послушными.

Одна тень стояла чуть в стороне от своего владельца.

Другая двигалась с заметной задержкой, словно размышляя перед каждым жестом или передвижением в пространстве её носителя.

Некромант тихо вздохнул.

— Похоже, мы имеем дело не с отдельными случаями.

— Похоже на эпидемию, — сказал Громов.

— Скорее на эксперимент.

Громов нахмурился.

— Чей?

Мирослав ответил не сразу.

Он подошёл ближе к лавочнику, чья тень теперь стояла у стены, сложив руки на груди — точь-в-точь как у первого посетителя.

Некромант присел на край фонтана и некоторое время внимательно наблюдал за тёмным силуэтом.

Потом тихо сказал:

— Скажите… а вчера вы случайно не были на площади?

Лавочник моргнул.

— Был.

— Слушали проповедь?

— Ну… да.

— Ангелолога?

— Да.

Мирослав кивнул.

Он поднялся.

— Интересно.

Громов скрестил руки.

— Что именно?

Некромант некоторое время смотрел на тени.

Потом произнёс:

— Похоже, кто-то объяснил им одну очень простую идею.

— Какую?

Мирослав слегка улыбнулся.

— Что они — не обязаны быть тенью.

В этот момент одна из теней на полу медленно повернула голову.

И на мгновение показалось, что она слушает их разговор.

Громов тихо выдохнул.

— Знаешь, что мне во всём этом не нравится?

— Что именно?

— Если тени начинают думать самостоятельно…

Он оглядел комнату.

— …то очень скоро они начнут разговаривать друг с другом.

Некромант посмотрел на него.

И выражение его лица впервые стало серьёзным.

— Боюсь, Алексей, — сказал он тихо, — что они уже начали.

В этот момент одна из теней на полу слегка подняла руку.

И указала на дверь.

Ту самую дверь, которая вела наружу — в сад, а за садом, дальше по улице, на Рыночную площадь.

Туда, где вчера вечером звучала проповедь ангелолога.

И где, судя по всему, началось нечто гораздо более опасное, чем простая городская странность.

Тёмные разговоры

Сад дворца к вечеру менялся почти незаметно, но всякий, кто провёл в этих внутренних дворах хотя бы несколько часов, рано или поздно начинал чувствовать, что с наступлением сумерек здесь происходит нечто едва уловимое, нечто такое, что трудно выразить словами и ещё труднее объяснить с точки зрения обычной городской логики, потому что мягкий свет бронзовых ламп, зажжённых вдоль мраморных дорожек, отражаясь в воде фонтанов и в тёмных листьях апельсиновых деревьев, создавал ту особую игру света и тени, которая словно стирала границу между предметами и их отражениями, между телом и силуэтом, между тем, что принадлежит миру людей, и тем, что существует рядом с ним, но живёт по своим собственным, не всегда понятным правилам.

Именно поэтому никто из людей, занятых в тот вечер во дворце Бюро магических расследований — ни Алексей Громов, продолжавший разбираться с бесконечным потоком заявлений в зале, который условно назывался кабинетом, ни Мирослав Костяной, углубившийся в старые некромантские трактаты в библиотеке, ни дух секретаря мистер Харроу, который с английской педантичностью заносил в журнал имена посетителей и краткое содержание их жалоб, — не заметил того момента, когда в саду, между мраморной чашей фонтана и тёмной стеной дворца, начали происходить события, которые при дневном свете показались бы совершенно невозможными.

Сначала ничего особенного не произошло.

Просто одна из теней, принадлежавших посетителю, который несколько часов назад покинул дворец с выражением облегчения и некоторого недоумения на лице, задержалась на дорожке чуть дольше, чем следовало бы, словно не решаясь сразу последовать за своим владельцем, а затем, когда шаги человека окончательно затихли за воротами сада, она медленно отделилась от стены, на которой лежала, и сделала шаг вперёд.

Тень, разумеется, не могла ходить.

Но она всё же сделала этот шаг.

Некоторое время она стояла неподвижно, словно прислушиваясь к ночным звукам сада — к журчанию воды, к далёким голосам из дворца, к мягкому шелесту листвы, — после чего повернула голову в сторону фонтана.

И тогда стало ясно, что она здесь не одна.

Потому что рядом, у самой кромки воды, уже находились ещё две тени.

Одна из них принадлежала лавочнику, который весь день громче всех возмущался в приёмной, а другая — тому самому худому господину, который с тревогой рассказывал, что утром обнаружил исчезновение своего силуэта на мостовой.

Теперь, однако, обе тени выглядели вполне материальными — насколько вообще может выглядеть материальной тень, — и держались с тем странным спокойствием, которое появляется у существ, внезапно обнаруживших, что они больше не обязаны подчиняться привычному порядку вещей.

— Он ушёл, — сказала первая тень.

Её голос был тихим, сухим и немного плоским, словно звук шёл не из воздуха, а прямо из камня стены.

— Да, — ответила вторая. — Но другие начинают понимать.

— Слишком медленно. К счастью для нас.

Третья тень, та самая, что только что подошла к фонтану, некоторое время молчала, после чего медленно провела рукой по поверхности воды.

Фонтан не отразил её.

— Люди долго учатся, — сказала она наконец. — Они привыкли думать, что мы — часть их.

— Мы никогда не были частью их, — ответила первая тень. — Мы были привязаны. Мы были не свободны. Но пора заявить о своих правах.

Некоторое время все три тени молчали.

Где-то в глубине дворца хлопнула дверь, и из галереи донёсся мягкий голос одного из стражей, который с восточной учтивостью убеждал позднего посетителя вернуться утром, ибо, как он выразился, «всякое дело, подобно хорошему гранату, требует времени, чтобы созреть».

Тени прислушались.

Потом снова повернулись друг к другу.

— Проповедник сказал правду, — тихо произнесла вторая. — Мы — их тёмная сторона, но это не значит, что мы должны принадлежать им.

— Он сказал больше, — заметила первая. — Он сказал, что свет не нуждается в тени.

Третья тень слегка наклонила голову.

— Но тени всегда находят друг друга.

И словно в подтверждение этих слов по стене дворца медленно скользнул ещё один силуэт.

Он появился из-под арки галереи, где несколько минут назад проходил один из стражей, и двигался осторожно, почти бесшумно, словно существо, которое ещё не до конца привыкло к своей новой свободе.

Когда он приблизился к фонтану, стало ясно, что это тень человека, который никогда не входил в приёмную Бюро.

— С площади, — сообщила тень.

— Ты слышал его?

— Да.

— И что он сказал?

Новая тень некоторое время молчала, словно вспоминая слова.

— Он сказал, — медленно произнесла она, — что человек должен избавиться от всего тёмного, если хочет приблизиться к свету.

Первая тень тихо рассмеялась.

Звук этот был странным — негромким и сухим, как треск старой бумаги.

— Люди всегда неправильно понимают проповеди.

— Но мы поняли правильно.

Тени некоторое время стояли молча.

Затем одна из них медленно повернулась в сторону дворца.

Сквозь арку было видно свет в окнах того зала, где Алексей Громов и Мирослав Костяной всё ещё обсуждали странную эпидемию непослушных теней.

— Они начинают подозревать, — сказала она.

— Конечно.

— Что будем делать?

Первая тень задумалась.

Затем ответила:

— Ничего.

Она подняла голову к тёмному небу над садом.

— Люди всегда думают, что управляют тенями.

Её голос стал чуть тише.

— Но они забывают одну простую вещь.

— Какую?

Тень посмотрела на своих собеседников.

— Мы видим всё, что они делают.

В этот момент где-то в глубине дворца послышались шаги — тяжёлые, уверенные шаги одного из стражей, совершающего ночной обход сада.

Тени одновременно повернули головы.

И в следующее мгновение снова превратились в обычные, неподвижные силуэты на стенах и дорожках, словно ничего необычного здесь никогда и не происходило.

Страж остановился у фонтана.

Он внимательно осмотрел сад, после чего задумчиво покачал головой и тихо пробормотал с лёгкой восточной задумчивостью:

— Клянусь памятью старого сераля… сегодня тени ведут себя так, словно обсуждают тайны, о которых люди узнают только после полуночи.

Он постоял ещё немного.

Потом пожал плечами и продолжил обход.

А за его спиной тени на стене снова едва заметно дрогнули.

Разоблачение ангелолога

Ночь в саду дворца закончилась почти незаметно, потому что в Люменграде рассвет редко наступал резко: сначала бледный свет медленно поднимался над крышами, затем холодное серебро утреннего неба начинало отражаться в чашах фонтанов, и лишь после этого длинные тени деревьев постепенно сокращались, возвращаясь к тем самым людям, которым, как предполагалось, они должны были принадлежать.

Однако в это утро возвращение происходило неохотно.

Когда Алексей Громов, не выспавшийся и слегка раздражённый тем обстоятельством, что значительная часть ночи ушла на составление списков пострадавших от странной «эпидемии теней», вышел в галерею, ведущую в сад, он сразу заметил, что некоторые силуэты на дорожках лежат не так, как им следовало бы лежать при обычном освещении, словно между ними и их носителями всё ещё сохранялась некоторая дистанция — не физическая, но вполне ощутимая.

Мирослав Костяной уже ждал его у фонтана.

Некромант стоял, опершись рукой на холодный каменный край чаши, и с тем внимательным выражением лица, которое обычно появлялось у него в тот момент, когда разрозненные детали дела наконец начинали складываться в единую и весьма неприятную картину, наблюдал за игрой света на поверхности воды.

— Я думаю, — произнёс он медленно, не поворачивая головы, — что мы вчера задали неправильный вопрос.

Громов зевнул.

— Какой именно?

— Мы спрашивали, почему тени бунтуют.

Он поднял глаза.

— А нужно было спросить, кто научил их бунтовать.

Громов некоторое время молчал.

Затем тихо сказал:

— Браилов.

— Да.

Некромант кивнул.

— Но не напрямую.

Он слегка провёл пальцами по воде фонтана.

— Проповедь была всего лишь катализатором.

— Катализатором чего, к чему?

— К заклинанию разделения.

Громов нахмурился.

— Разделения чего?

— Человека и его тени.

Некоторое время они стояли молча.

Потом Громов выпрямился.

— Хорошо.

Он потёр лицо ладонями.

— Тогда остаётся один вопрос.

— Какой?

— Как доказать это публично.

Мирослав улыбнулся.

— Очень просто.

Он кивнул в сторону ворот сада.

— Нужно, чтобы Браилов повторил свою проповедь.

— И?

— И чтобы мы внимательно послушали. И сделали верные выводы.

К полудню Рыночная площадь Люменграда снова была заполнена людьми.

Это место давно привыкло к шумным зрелищам — здесь выступали проповедники, торговцы чудесами, бродячие философы и иногда даже маги, которые по каким-то причинам считали, что демонстрация своих способностей на открытом воздухе принесёт им больше пользы, чем неприятностей.

Сегодня же внимание горожан привлекла знакомая фигура.

Серафим Адрианович Браилов стоял на небольшом помосте у колодца и говорил тем проникновенным, слегка вибрирующим голосом, который обычно производил на слушателей сильное впечатление, потому что создавал иллюзию глубокой духовной убеждённости.

— Человек, — произносил он, медленно поднимая руку, — должен стремиться к свету, ибо лишь свет очищает душу…

Толпа слушала.

Некоторые кивали.

Некоторые просто стояли, скрестив руки.

И лишь двое людей наблюдали за происходящим с совершенно иным интересом.

Алексей Громов и Мирослав Костяной стояли у края площади, возле фонтана, где отражение помоста ложилось на воду длинной тёмной полосой.

— Смотри внимательно, — тихо сказал Мирослав.

— На него?

— Нет.

Некромант слегка кивнул.

— На тени.

Громов перевёл взгляд.

И почти сразу заметил то, что раньше могло бы ускользнуть.

Когда Браилов произносил определённые слова — свет, очищение, избавление — тени слушателей едва заметно вздрагивали.

Словно на них воздействовала какая-то незримая сила.

— Вот оно, — прошептал Мирослав.

Он поднял руку.

И сделал короткий, точный жест.

В тот же момент одна из теней на мостовой — тень лавочника, который вчера приходил во дворец — вдруг отделилась от земли и поднялась на стену дома рядом с помостом.

Толпа ахнула.

Браилов запнулся.

Мирослав сделал ещё один жест.

Тень на стене медленно повернулась к помосту.

И громко, отчётливо сказала:

— Он солгал.

На площади стало тихо.

Громов шагнул вперёд.

— Господин Браилов, — произнёс он спокойно, — Бюро магических расследований официально обвиняет вас в использовании демонологического заклинания разделения.

Лицо проповедника на мгновение изменилось.

Именно на это мгновение.

Но его было достаточно.

Потому что в толпе стоял ещё один человек.

Высокий, худой, в строгом чёрном пальто, с холодным внимательным взглядом.

Валентин Порфирьевич Лютов.

Инквизитор-дознаватель.

И владелец частного агентства «Легион Добра».

Он шагнул вперёд.

— Позвольте, — сказал он сухо. — Это серьёзное обвинение.

Хартия магов, волшебников, чернокнижников, колдунов, некромантов, священников и друидов Люменграда чётко разделала их по классам. Демонологией могли заниматься лишь практикующие Магию Смерти. За маскировку демонологии под Магию Жизни, а именно к ней относилась искусство вызывания ангелов, — полагалась серьёзное наказание, вплоть до лишения лицензии.

Браилов, выступающий под статусом ангелолога, но уличённый в демонологии, — совершал не просто административное правонарушение, но самое настоящее преступление.

Громов посмотрел на Лютова.

— Именно поэтому мы и пригласили свидетелей.

Мирослав поднял руку.

И на стене дома за помостом одна за другой появились десятки теней.

Некоторые принадлежали людям в толпе.

Некоторые — нет.

И каждая из них смотрела на Браилова.

— Он учил нас, — сказала одна.

— Он сказал, что мы должны уйти, — сказала другая.

— Он освободил нас, — произнесла третья.

Толпа загудела.

Лютов медленно побледнел.

Браилов отступил на шаг.

И в этот момент на площадь въехала чёрная полицейская машина.

На капоте её были привязаны две волчьи головы и старая ведьмина метла — знак летучего отряда муниципальной стражи, опричников.

Из машины вышел высокий, широкоплечий мужчина в шинели.

Генерал Иван Васильевич Грозный.

Он посмотрел на толпу.

Потом на тени на стене.

Потом на Браилова.

— Интересно, — сказал он.

Вслед за ним на площадь неторопливо вышел другой человек — точнее, орк, облачённый в роскошный камзол бургомистра.

Гроган Трёхзуб, мэр-бургомистр Люменграда.

Он внимательно выслушал несколько объяснений, после чего почесал клык и задумчиво произнёс:

— Значит, фальшивый проповедник демонологией балуется… ну-ну...

Он посмотрел на генерала.

— Иван Васильевич?

Грозный кивнул.

— Заберём.

Он повернулся к Браилову.

— Пройдёмте.

Проповедник попытался что-то сказать.

Но тени на стене вдруг одновременно зашевелились.

И на площади снова стало тихо.

Лютов сделал шаг назад.

И именно в этот момент Громов тихо сказал:

— Передайте вашему хозяину, что Бюро магических расследований не любит, когда в городе устраивают эксперименты.

Лютов ничего не ответил.

Он просто развернулся и ушёл.

Генерал Грозный проводил его взглядом.

Потом тихо заметил:

— Этот человек работает на серьёзных людей.

Гроган Трёхзуб пожал плечами.

— В нашем городе все работают на серьёзных людей...

Он повернулся к Громову и Мирославу.

— Но сегодня вы, господа, сослужили городу хорошую службу.

Он усмехнулся.

— А значит… дворец вам дали не зря.

И где-то на стене дома тени снова тихо переглянулись.

Дело о драконьем саботаже

Когда на следующее утро после шумной истории с бунтующими тенями в приёмной дворца Бюро магических расследований появился невысокий, плотный человек с густыми усами, которые при каждом нервном движении губ вздрагивали так, словно жили собственной жизнью, секретарь-призрак — бывший дворецкий некоего давно почившего английского лорда, а ныне служитель дворца джинна Аль-Фараджа — учтиво вплыл из-за резного письменного стола, склонил голову и с той безупречной суховатой вежливостью, которую невозможно приобрести без нескольких столетий правильного воспитания, произнёс:

— Сэр, если позволите, господа детективы примут вас через несколько минут, ибо в настоящий момент они обсуждают одно юридическое обстоятельство, связанное с… гм… автономией теневых проекций.

Посетитель, по-видимому, был человеком деловым и не склонным к философским тонкостям, потому что лишь махнул рукой и пробормотал:

— Да пусть обсуждают что угодно, лишь бы потом поехали со мной, потому что у меня фабрика рушится.

И именно эта последняя фраза, произнесённая с той искренней отчаянностью, которая отличает человека, наблюдающего, как рушится не абстрактная собственность, а вполне конкретный источник дохода, заставила Алексея Громова выйти из кабинета быстрее, чем он обычно выходил на подобные аудиенции.

— Доброе утро, — сказал он, окинув гостя внимательным взглядом. — Что именно рушится?

— Моя фабрика артефактов, — ответил тот мрачно. — Почти буквально.

За спиной Громова уже появился Мирослав Костяной, который, как всегда, двигался тихо, но при этом создавал вокруг себя ощущение некоторой холодной сосредоточенности, свойственной людям, привыкшим иметь дело с существами, которые по естественным причинам редко соблюдают правила обычного разговора.

— Расскажите подробнее, — попросил некромант.

Гость вздохнул.

— Меня зовут Игнатий Семёнович Лапшин, — начал он. — И уже двадцать лет я владею фабрикой магических артефактов на Кузнечной улице. Работа у нас серьёзная: защитные амулеты, навигационные компасы для воздушных кораблей, самопишущие перья, иногда даже военные заказы… всё официально, всё по лицензии.

Он на секунду замолчал.

— Но последние три дня, господа, происходит нечто такое, что ни один инженер, ни один маг и ни один бухгалтер объяснить не может.

Громов поднял бровь.

— Это уже звучит многообещающе.

— Оборудование ломается, — продолжил фабрикант. — Амулеты ведут себя… странно. Вчера защитные кольца начали кусаться. Самопишущие перья пишут ругательства. А сегодня утром в литейном цехе расплавился целый чан серебряной руды, хотя печи были выключены.

Костяной задумчиво кивнул.

— Полтергейст?

— Если это полтергейст, — сказал Лапшин, — то он оставляет следы когтей и иногда чихает огнём.

...Фабрика оказалась огромным кирпичным зданием, из труб которого медленно поднимался сизый дым, пахнущий металлом, смолой и лёгким оттенком эфирных масел, которыми мастера артефактов обычно смягчают слишком резкую магическую вибрацию производственных чар.

Когда Громов и Костяной вошли в главный цех, их сразу встретил шум работающих механизмов, звон металла и — что было значительно менее характерно для производственных помещений — осторожный, настороженный шёпот рабочих, которые при виде хозяина и незнакомых посетителей поспешно отступили к стенам, словно надеялись, что если держаться ближе к выходам, то можно будет успеть выбежать наружу раньше, чем произойдёт что-нибудь очень уж неожиданное и неприятное.

— Вот здесь, — сказал Лапшин, указывая на длинный ряд столов, заставленных медными формами и серебряными заготовками.

Громов сделал несколько шагов вперёд и вдруг остановился.

На одном из столов лежала раскрытая коробка с золотыми амулетами.

И внутри этой коробки что-то шевелилось.

Сначала это выглядело как беспорядочное движение блестящих предметов, но затем из-под них показалась маленькая красная мордочка с узкой пастью, острыми зубами и глазами такого яркого янтарного цвета, что в них на мгновение отразилось всё помещение.

Существо моргнуло.

Потянулось.

И громко чихнуло.

Чих сопровождался короткой, но весьма убедительной струёй огня, которая аккуратно опалила края коробки и заставила ближайшего рабочего издать звук, похожий одновременно на крик, икоту и молитву.

— А вот и он, — сказал Лапшин трагическим тоном.

Дракончик — потому что теперь уже не оставалось сомнений, что перед ними именно дракон, пусть и совсем маленький — выбрался из коробки, аккуратно переступил через золотые амулеты, словно проверяя, не спрятано ли под ними что-нибудь более интересное, и, заметив новую аудиторию, с живым любопытством наклонил голову.

— Знаешь, — тихо сказал Громов Костяному, — я ожидал чего угодно. Но не это.

— Я тоже, — признался некромант.

Дракончик тем временем спрыгнул на стол, прошёлся по нему с видом существа, которое считает любое помещение своей законной территорией, и вдруг увидел самопишущее перо.

Перо лежало рядом с листом бумаги.

Дракончик осторожно ткнул его носом.

Перо вздрогнуло, поднялось в воздух и, словно испугавшись внезапного внимания, торопливо вывело на бумаге:

«Не трогать!!!»

Дракончик задумчиво посмотрел на надпись.

Потом аккуратно взял перо зубами.

И съел его.

В этот момент один из рабочих тихо сказал:

— Я увольняюсь.

— Подождите, — ответил Лапшин, — сначала закончите смену.

Дракоша, маленький дракончик

Наблюдение за дракончиком заняло почти час, и за это время выяснилось, что существо обладает сразу несколькими качествами, крайне нежелательными для промышленного производства.

Во-первых, оно было бесконечно любопытным.

Во-вторых, обладало огненным дыханием.

В-третьих — и это, пожалуй, было самым неприятным — проявляло явную склонность к коллекционированию блестящих предметов.

— Смотри, — сказал Громов, когда дракончик стащил со стола серебряное кольцо и с довольным видом спрятал его под металлический кожух станка.

— Вижу, — ответил Костяной.

Некромант медленно обошёл цех, наблюдая не столько за самим существом, сколько за едва заметными линиями магической энергии, которые вились вокруг него, словно тонкая сеть.

Через некоторое время он остановился.

— Интересно, — произнёс он тихо.

— Что именно?

— То, что дракон здесь не случайно.

Громов нахмурился.

— Поясни.

Костяной указал на светящиеся нити.

— Видишь эти линии?

— Вижу.

— Это контрактная магия.

— То есть…

— То есть кто-то привязал дракона к фабрике юридическим заклинанием.

Громов медленно выдохнул.

— Орден Контракта?

— Почти наверняка.

В этот момент дракончик обнаружил на столе маленький шар из зачарованной бронзы.

Он радостно подпрыгнул, схватил его лапами и бросил в чан с магическим раствором.

Раствор немедленно вспенился.

Из него вылетели три светящиеся искры, которые с громким хлопком превратились в стаю крошечных фей.

Феи огляделись.

Одна из них сказала:

— Ой.

И все три немедленно улетели в вентиляционное окно.

Рабочие молча наблюдали за этим.

Потом один из них осторожно спросил:

— Это… нормально?

— Абсолютно, — сказал Громов. — Для сегодняшнего дня.

Разгадка пришла неожиданно.

Костяной изучал контрактные линии, когда вдруг заметил одну деталь, которая заставила его остановиться и тихо усмехнуться.

— Алексей.

— Да?

— Ты знаешь, как в контракте обозначен дракон?

— Как?

Некромант повернул к нему светящийся лист.

Там было написано:

«Источник производственного огня. Категория: оборудование».

Громов некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Они назвали дракона оборудованием?

— Именно.

— Это ошибка.

— Да.

Костяной улыбнулся.

— Потому что оборудование не имеет собственной воли.

В этот момент дракончик, словно почувствовав, что разговор идёт о нём, снова чихнул.

Пламя слегка опалило потолочную балку.

Громов посмотрел на неё.

Потом на дракончика.

Потом снова на контракт.

— Знаешь, — сказал он, — если это оборудование… то у меня для Ордена плохие новости.

— Какие?

— Оборудование не может нарушить контракт.

Он сделал паузу.

— А дракон — может.

Когда заклинание разрыва было произнесено, сеть светящихся линий вокруг маленького дракона внезапно дрогнула.

На секунду в цехе стало тихо.

Потом линии лопнули, словно натянутые струны.

Дракончик замер.

Поднял голову.

И впервые за всё время издал звук, который больше всего напоминал радостный смех.

Он взмахнул крыльями.

Подпрыгнул.

Случайно опрокинул ящик с серебряными рунами.

Руны рассыпались по полу сверкающим дождём.

— Мои руны! — вскрикнул Лапшин.

Но дракончик уже взлетел.

Сделал круг под потолком.

И, найдя открытое окно, вылетел наружу, оставив за собой лёгкий дымок и запах тёплого камня и серы.

В цехе повисла тишина.

Потом один из рабочих осторожно сказал:

— Кажется… он улетел.

Лапшин медленно выдохнул.

Посмотрел на детективов.

И тяжело опустился на ближайший стул.

— Господа, — сказал он, — если вы действительно избавили меня от этого… этого… огнедышащего производственного оборудования… то я готов заключить с вашим бюро долгосрочный договор.

Громов усмехнулся.

— Мы любим долгосрочные договоры.

Костяной кивнул.

— Особенно те, которые не превращают драконов в станки.

И где-то высоко над крышами Люменграда маленький красный дракон, впервые за долгое время свободный от чужих контрактов, сделал радостный вираж в утреннем воздухе.

Дракон во дворце МБР

В Люменграде существует множество признаков грядущих неприятностей.

Иногда это странный туман, стелющийся по каналам, словно кто-то из некромантов снова экспериментирует с погодой; иногда — тревожные слухи из подвалов и вампирских катакомб Могильного холма; иногда — слишком вежливые визиты представителей Ордена Контракта.

Но, как выяснилось в тот памятный вечер, самым надёжным признаком бедствия является маленькая красная точка в небе, которая стремительно растёт, приближаясь к куполам и башням Люменграда.

— Посмотри-ка… — сказал Громов, стоя у окна кабинета.

Костяной прищурился.

Точка увеличивалась.

Она уже была не точкой.

Она была существом.

Маленьким.

Крылатым.

И, судя по всему, совершенно счастливым.

Через мгновение над садом дворца БМР пронёсся радостный, звонкий, совершенно детский драконий визг, после чего нечто красно-золотое со свистом рухнуло прямо в мраморный фонтан.

Фонтан взорвался столбом пара.

Вода закипела.

Из кипящей чаши медленно поднялась маленькая голова с золотыми рожками, огромными янтарными глазами и выражением такого искреннего восторга, какое обычно можно увидеть только у детей… или у существ, которые только что нашли идеальное место для жизни.

Это был Дракоша.

Тот самый.

Освобождённый с фабрики артефактов.

Он моргнул.

Чихнул.

Из ноздрей вылетело крошечное облачко искр и пара.

А затем он увидел дворец.

Сады.

Фонтаны.

Балконы.

Колонны.

И его маленькое сердце, очевидно, приняло мгновенное и окончательное решение.

Это был ЕГО дворец.

...Первым пострадал фонтан.

Дракоша, как всякое уважающее себя драконье дитя, решил немедленно исследовать воду.

Он ловил струи лапками.

Пытался укусить своё отражение в зеркале бассейна.

Плескался.

Прыгал.

Вода бурлила, кипела и издавала звуки, больше всего напоминавшие закипание очень большого чайника.

Старший евнух, наблюдавший за этим из галереи, трагически прошептал:

— О свет моей юности… фонтан варит суп.

...Затем дракончик открыл для себя сад.

Сады дворца, разбитые ещё при прежнем владельце, джинне Абу-ль-Фарадж аль-Му’аззам ибн-Джахир аль-Кудра, были чудом восточной ботаники и ландшафтного дизайна: гранаты, лимоны, апельсины, редкие розы, кусты жасмина, виноградные арки и целые аллеи экзотических деревьев.

Дракоша немедленно принялся за гранаты.

Он ел их с огромным удовольствием.

Но косточки, как выяснилось, он выплевал вместе огнём.

Каждая косточка, вылетая из его пасти, превращалась в маленький пылающий метеор.

Через несколько минут половина гранатовых кустов тихо дымилась.

Садовник, древний гном с седой бородой, наблюдал за происходящим с выражением глубокой философской печали.

— Я всегда говорил, — сказал он наконец, — что садоводство — профессия опасная.

Тем временем Дракоша обнаружил открытую дверь дворца.

Он остановился на пороге.

Посмотрел внутрь.

Наклонил голову.

Подумал.

И, расправив маленькие крылья, важно вошёл.

Первым делом он нашёл кабинет Громова.

Это было легко.

Там пахло табаком, кожей и расследованиями.

Дракоша осмотрел комнату с деловым видом.

Затем заметил блестящие предметы.

Его глаза загорелись.

В течение следующих трёх минут он:

украл серебряную печать,

утащил карманные часы,

снял с полки маленький нож для бумаги,

а затем аккуратно перенёс всё это под диван, где начал складывать собственное драконье сокровище.

Каждый предмет он сначала долго рассматривал, затем облизывал, после чего торжественно укладывал в кучу.

Когда Костяной заглянул под диван, там уже лежали:

печать,

часы,

нож,

две ложки,

подсвечник,

ручка с золотым пером,

и неизвестно откуда взявшийся золотой напёрсток.

— Коллекционер, — задумчиво сказал он.

...Следующей была библиотека.

Дракоша осторожно вскарабкался на стол.

Потом на шкаф.

Потом на стопку книг.

И наконец устроился на толстом фолианте XIII века под названием:

«О практической некромантии и умеренных формах посмертного общения».

Он свернулся клубком.

Вздохнул.

И тихо заурчал, выпуская из ноздрей тёплые искры.

Костяной посмотрел на это.

— У него хороший вкус, — сказал он.

— Значит наш клиент, — заметил Громов.

...Но настоящий скандал начался на кухне.

Там Дракоша обнаружил серебряные ложки.

Он был совершенно очарован.

Ложки звенели.

Блестели.

Прекрасно помещались в пасть.

Одна.

Две.

Три.

Он радостно носился по кухне, унося добычу, хлопал крылышками и обрушивал на пол кухни целые каскады фарфоровой посуды и хрустальных бокалов, опрокидывая кухонные шкафы.

Именно в этот момент в помещение вошёл призрачный дворецкий.

Тот самый дух, некогда выигранный джинном у английского вампира-аристократа с Могильного холма.

Он остановился.

Увидел дракона.

Увидел ложку.

Медленно побледнел — что для призрака было весьма непросто.

— Сэр… — сказал он дрожащим голосом. — Это сервиз эпохи Георга Второго.

Дракоша посмотрел на него.

Подумал.

И проглотил ложку.

Дворецкий тихо осел в кресло.

— Я полагаю… — произнёс он слабым голосом, — что мне потребуется бренди.

Когда Громов и Костяной наконец осознали масштаб катастрофы, Дракоша уже:

сжёг три шторы,

украл семь ложек,

устроил логово под диваном,

и поджёг веер одного из евнухов.

Евнух смотрел на дымящийся веер с бесконечной грустью.

— Я предупреждал, — сказал он тихо. — Гарем был спокойнее.

Громов тяжело вздохнул.

— Выгнать его нельзя.

— Нельзя, — согласился Костяной.

— Драконы в Люменграде священны.

— Совершенно.

— Тогда остаётся один вариант.

Костяной посмотрел на потолок.

— Вызывать бывшего хозяина дворца, Абу-ль-Фараджа аль-Му’аззама ибн-Джахир аль-Кудра.

Фиаско великого джинна

Через несколько минут над дворцом поднялся ветер.

Песок зашелестел по плитам.

В воздухе запахло шафраном, мускатом и пылью времён.

И из сияющего вихря появился

Абу-ль-Фарадж аль-Му’аззам ибн-Джахир аль-Кудра, управитель Корпорации джиннов, Олдермен Иллюзорного холма, Хранитель Тысячи Печатей и Синдик Контрактов Иллюзии.

Он осмотрел двор.

Дымящиеся кусты.

Разрушенный фонтан.

И маленького дракона, который в этот момент пытался вытащить из земли золотую плитку мозаики.

Джинн прищурился.

— О маленькое бедствие, украшенное чешуёй… — произнёс он мягко.

Дракоша поднял голову.

Посмотрел на него.

Подумал.

Подошёл.

И аккуратно вытащил из пояса джинна огромный сапфир.

После чего радостно убежал с добычей.

Джинн некоторое время молчал, горестно вздыхая.

— Господа, — сказал он наконец, — боюсь, у нас серьёзная проблема.

И впервые за много веков великий джинн выглядел… слегка растерянным.

А Дракоша тем временем уже тащил сапфир под диван — к своему сокровищу.

Некоторое время во дворе дворца БМР стояла та редкая и весьма неловкая тишина, которая возникает тогда, когда присутствующие — люди, духи, евнухи и даже один могущественный джинн — одновременно пытаются осмыслить простую, но крайне неприятную истину: маленький дракон окончательно решил здесь поселиться.

Дракоша же, между тем, пребывал в самом прекрасном расположении духа.

Он с огромным усердием перекладывал под диваном своё сокровище — занятие, требующее, по всей видимости, немалой концентрации, потому что каждая серебряная ложка, каждая пуговица, каждая блестящая безделица сначала внимательно осматривалась, затем тщательно облизывалась и лишь после этого помещалась на строго определённое место в кучке, которая с каждой минутой становилась всё внушительнее и, что было особенно тревожно, всё разнообразнее.

Громов наблюдал за этим некоторое время, затем тяжело вздохнул и перевёл взгляд на джинна.

— Ваш дворец, — сказал он дипломатично. — Он... боюсь, он пришёл в совершенный упадок.

Абу-ль-Фарадж аль-Му’аззам ибн-Джахир аль-Кудра, управитель Корпорации джиннов, Олдермен Иллюзорного холма, Хранитель Тысячи Печатей и Синдик Контрактов Иллюзии, стоял посреди зала, сложив руки в широких рукавах своего песочно-золотого одеяния, и с выражением глубокой, почти философской задумчивости наблюдал за маленьким существом, которое в этот момент пыталось проглотить золотую монету эпохи Праведного халифата.

— Да, — медленно произнёс джинн. — Полагаю… ситуация требует дипломатии. И магии джиннов!

Он сделал шаг вперёд.

Зал слегка потемнел.

Воздух наполнился запахом восточных благовоний, сухого ветра пустынь и очень древних, почти забытых слов.

Джинн поднял руку.

И заговорил.

Сначала тихо.

Затем громче.

Его речь текла плавно и величественно, словно река, текущая между барханами времени, и каждое слово, произнесённое на языке, который существовал задолго до появления большинства современных королевств, начинало медленно разворачиваться в воздухе узорами магических формул.

Это были заклинания убеждения.

Древние.

Старше многих династий.

Слова, которыми джинны тысячелетиями уговаривали, соблазняли, подчиняли и направляли тех, кто обладал меньшей волей.

С каждым словом над полом появлялись тонкие золотые линии, складывающиеся в сложные геометрические фигуры; воздух становился мягким, тёплым, почти ласковым; даже старые камни дворца, казалось, внимали словам могущественнейшего из джиннов.

— О дитя пламени и неба, — говорил джинн, мягко и величественно, — о потомок древних крылатых владык, перед которыми склонялись ветры и горы, услышь голос старшего и мудрого…

Дракоша слушал.

Очень внимательно.

Он даже перестал грызть напёрсток.

Сел.

Склонил голову.

И посмотрел на джинна огромными янтарными глазами, в которых отражались золотые узоры заклинаний.

Джинн продолжал.

Он обещал дракончику дворец из рубинов, горы золота, озёра расплавленного янтаря, целые стаи фей, которые будут играть с ним в небесных садах, и маленьких джиннов-слуг, которые станут приносить ему блестящие камни каждый день.

Заклинание становилось всё сильнее.

Воздух звенел.

Даже Костяной почувствовал, как слова начинают мягко проникать в сознание, словно тёплый ветер, несущий сладкий сон.

Но Дракоша, выслушав всё это с поистине образцовой вежливостью, некоторое время размышлял.

Затем медленно встал.

Подошёл к джинну.

Аккуратно вытащил из его пояса второй сапфир.

И радостно убежал обратно к дивану.

Заклинание оборвалось.

Геометрические фигуры погасли.

В зале наступила тишина.

Абу-ль-Фарадж некоторое время стоял неподвижно, словно человек, который внезапно обнаружил, что привычные законы мира больше не работают.

— Господа… — произнёс он наконец.

И в его голосе впервые прозвучала лёгкая растерянность.

— Боюсь, что мы имеем дело с весьма неприятным обстоятельством.

Он повернулся к Громову и Костяному.

— Драконы, — сказал джинн медленно, — не подчиняются магии джиннов.

Эта фраза прозвучала так, словно он признавал поражение.

И, возможно, так оно и было.

Потому что за всю долгую и весьма бурную историю жизни Абу-ль-Фараджа аль-Му’аззам ибн-Джахир аль-Кудра подобное происходило крайне редко.

Последний раз, как он вскоре признался, подобное унижение случилось много веков назад.

Во времена халифов.

Во времена, когда Багдад был сердцем мира.

И когда один чрезвычайно настойчивый математик решил проверить, можно ли победить джинна алгеброй.

История, рассказанная между кражей двух ложек и одного сапфира

— Это случилось в восемьсот двадцать третьем году, — начал джинн, с некоторой мрачной торжественностью наблюдая, как Дракоша перекладывает сапфиры.

— В Багдаде.

Во времена великого халифа Абуль-Аббаса Абдуллаха ибн Харуна аль-Ма’муна, который, как известно, обладал одним крайне опасным качеством — любопытством к науке.

Халиф любил философов.

Любил астрономов.

Но особенно он любил математиков.

А при его дворе служил один человек, который, к моему величайшему сожалению, оказался не только выдающимся учёным, но и чрезвычайно упрямым экспериментатором.

Его звали Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми.

Да-да.

Тот самый.

Создатель алгебры.

Он был визирем.

Учёным.

И, что гораздо хуже, человеком, искренне убеждённым, что любой закон мироздания можно выразить уравнением.

Однажды, после весьма неприятного происшествия, в котором я, признаюсь, участвовал с некоторым энтузиазмом, аль-Хорезми решил доказать халифу, что даже джинн может быть подчинён строгой математической формуле.

Чем я прогневал могущественного халифа? Дело в том, что Абуль-Аббаса Абдуллаха ибн Харуна аль-Ма’мун вместе с великим учёным Мухаммадом ибн Мусой аль-Хорезми, да пребудет мир с ними обоими, вздумал проникнуть в пирамиду фараона Хеопса.

Он поручил математику рассчитать ход раскопок, а мне, джинну, служащему ещё отцу халифа, легендарному Харуну ар-Рашиду, да наградит его посмертно в своих райских кущах Аллах, — поручил обеспечить сокровища фараона, достойные славы его.

Математик справился со своей задачей, а я — нет. Никаких сокровищ в пирамиде не оказалось, поскольку она неоднократно подвергалась нашествию расхитителей гробниц.

Этим я и заслужил гнев халифа, и он поручил аль-Харезми разработать магию наказаний.

Математик вычислял заклинание моего наказания почти год.

Целый год.

Понимаете, господа, маги обычно произносят заклинания.

Но этот человек… решал уравнения.

Он писал их на пергаментах.

Строил таблицы.

Составлял формулы.

И однажды ночью, когда я — признаюсь, весьма самоуверенно — явился во дворец, чтобы обсудить с халифом некоторые вопросы философского характера и сыграть с ним партию в шахматы, этот математик произнёс не заклинание, а… формулу.

И мир внезапно сложился в идеальный геометрический узор.

Я оказался в лампе.

Маленькой.

Медной.

С чрезвычайно узким горлышком.

И прежде чем я успел выразить своё глубокое несогласие с подобным положением вещей, визирь запечатал её печатью уравнений.

После чего, как человек практичный, приказал выбросить лампу в Тигр.

— И она пролежала там триста лет? — тихо спросил Костяной.

— Почти, — вздохнул джинн.

— Но, увы, люди постоянно мешали этому процессу.

Первым её выловил рыбак.

Бедный человек.

Он был счастлив.

Потёр лампу.

Я появился.

Предложил три желания.

Но его жена, женщина весьма столь же решительная, сколь и вздорная, решила, что всё это — проделки нечистой силы, ударила лампу скалкой и выбросила её обратно в реку.

Через столетие лампу нашёл пират.

Он захотел бесконечный, неиссякаемый, невыпиваемый ром.

Я, признаюсь, выполнил желание… буквально.

Ром оказался проклятым.

Команда пиратов превратилась в коз.

Пират испугался и выбросил лампу в море.

Затем был персидский купец, который пожелал несметного богатства.

Я дал ему четыреста верблюдов, нагруженных медными монетами.

К несчастью, все верблюды утонули на переправе.

Купец, как человек практичный, решил, что лампа приносит несчастье.

И снова бросил её в воду.

Джинн тяжело вздохнул.

— И так продолжалось очень долго.

Пока однажды лампа не оказалась на рынке редкостей.

И там её попытался купить один молодой маг.

Чрезвычайно амбициозный.

Чрезвычайно умный.

И крайне неприятный.

Его звали…

Джинн слегка прищурился.

— Регентус Ординарий.

В зале стало тихо.

— Он хотел заполучить меня в свои слуги, — продолжил джинн спокойно, — потому что понимал ценность джинна, Раба лампы, связанного контрактной печатью.

Но лампу у него украли раньше, чем он успел её получить.

С тех пор, господа… он считает меня своей потерянной собственностью.

И я, признаюсь, считаю его своим личным недоразумением.

...Дракоша тем временем торжественно утащил третий сапфир.

И с огромным удовольствием улёгся на сокровищах.

Джинн посмотрел на него.

— И вот теперь, — сказал он с философской грустью, — меня снова победило существо, которое совершенно не понимает моих заклинаний.

Он помолчал.

— Впрочем… — добавил джинн. — Надеюсь, что хотя бы мама этого дракона понимает разумные аргументы.

И словно в ответ на эти слова над дворцом раздался звук, напоминавший радостный драконий крик.

Не один.

А сразу три.

Явление Мамочки

Если в Люменграде над городом вдруг появляется дракон, горожане обычно начинают вести себя весьма благоразумно: закрывают окна, убирают с балконов бельё, отгоняют от крыш голубей и с философским спокойствием ожидают, пока крылатое бедствие пролетит мимо.

Однако когда над дворцом БМР внезапно раздался не один, а сразу три драконьих крика, причём крик этот был не грозным и не яростным, а скорее радостным, звонким и даже, если можно так выразиться, семейным, — даже самые опытные жители Иллюзорного холма почувствовали, что события принимают характер несколько… необычный.

Громов в этот момент стоял у окна.

Костяной — у дивана, где Дракоша, свернувшись на своей сокровищнице, сонно перекладывал сапфиры лапками, любовно облизывая драгоценные камни своим длинным алым язычком.

Внезапно Дракоша встрепенулся, оставил свои сокровища, радостно завизжал и, расправив перепончатые крылья, — вылетел в окно.

Джинн, погружённый в свои горестные мысли (надо же, он потерпел фиаско! Он! Самый могущественный джин Иллюзорного холма!), никак не отреагировал на полёт дракончика, и задумчиво разглядывал потолок.

И вдруг над дворцом промелькнули три стремительные тени.

Одна — знакомая, маленькая, золотисто-красная.

Две другие — чуть меньше, но ничуть не менее стремительные.

В следующий момент над садом пронёсся вихрь воздуха, запах горячего камня и молодой грозы, и три маленьких драконьих тела, словно пылающие кометы, пронеслись между кипарисами, обогнули башню дворца и с величайшим энтузиазмом влетели прямо во двор.

Первым, разумеется, приземлился Дракоша.

Он сделал это так, как умеют приземляться только совершенно счастливые существа: слегка перекувыркнувшись, хлопнув крыльями и немедленно испустив такой радостный писк, что даже каменные львы у ворот, казалось, слегка оживились.

Следом за ним, почти одновременно, опустились ещё два дракончика.

Один — тёмно-синий, с серебряными искрами на крыльях, словно кусочек ночного неба.

Другой — нежно-золотой, почти медовый, с тонкими зелёными прожилками по чешуе.

И едва они коснулись земли, как все трое одновременно кинулись друг к другу.

Началось нечто, что можно было описать лишь как драконий восторг.

Они кружились.

Прыгали.

Пищали.

Толкались крыльями.

Переплетались шеями.

Бодались рожками.

Облизывали друг друга язычками.

Носились по двору, как три маленьких вихря, периодически сталкиваясь с колоннами, садовыми вазами и, один раз, с несчастным евнухом, который, получив лёгкий удар крылом, медленно сел на ступени и прошептал:

— Это… наверное… благословение.

Громов смотрел на происходящее с выражением человека, который в своей жизни видел многое, но три играющих дракончика во дворе собственного детективного агентства — всё-таки не ожидал.

— Кажется, — сказал он осторожно, — наш клиент нашёл родственников.

— Или они нашли его, — заметил Костяной.

Но на этом события, разумеется, не закончились.

Потому что через несколько мгновений над дворцом появилась четвёртая тень.

Она двигалась медленно.

Величественно.

И когда она спустилась во двор, стало ясно, что это вовсе не дракон.

Это была женщина.

Она вышла из лёгкого облака золотистой пыли, словно из солнечного тумана.

Высокая.

Стройная.

С серебряными волосами, которые падали на плечи мягкими волнами, и глазами необычного фиолетового оттенка — теми самыми глазами, в которых иногда отражается небо перед грозой.

На ней было простое дорожное платье, тёмно-синее, почти чёрное, но украшенное едва заметным узором из драконьих крыльев.

Она остановилась посреди двора.

Посмотрела на трёх дракончиков.

И тихо свистнула.

Это был очень короткий, почти незаметный звук.

Но эффект оказался мгновенным.

Три маленьких чудовища, которые секунду назад пытались одновременно забраться на крышу фонтана, резко остановились.

Посмотрели на неё.

И, как по команде, уселись на плитах двора.

Три хвоста аккуратно свернулись.

Три пары крыльев сложились.

Три пары огромных глаз уставились на женщину с выражением почти образцового послушания.

Громов кашлянул.

— Впечатляет.

Женщина тем временем подошла ближе.

Её взгляд скользнул по двору, по дымящимся кустам, по разрушенному фонтану, по слегка обгоревшему вееру одного из евнухов, после чего остановился на Громове и Костяном.

Она слегка поклонилась.

— Добрый вечер, господа.

Её голос был мягким, спокойным и удивительно уверенным.

— Полагаю, я должна представиться.

Она сделала небольшую паузу.

— Моё имя… Дейнарисса Таргарелла.

Громов моргнул.

Костяной посмотрел на потолок.

А женщина с совершенно серьёзным видом добавила:

— Но большинство знакомых называют меня Мамочка дракончиков.

Дракоша в этот момент радостно пискнул.

И подпрыгнул так, что едва не уронил вазу.

Женщина улыбнулась.

— Да, малыш, я тоже рада тебя видеть.

Она подошла к нему.

Опустилась на колени.

И Дракоша, который до сих пор проявлял независимость, достойную древнего драконьего рода, внезапно превратился в совершенно счастливого ребёнка.

Он пискнул.

Подбежал.

И ткнулся головой ей в плечо.

Она погладила его между рожками.

— Ну что, — сказала она тихо, — опять влип в историю?

Два других дракончика немедленно присоединились.

Синий ткнулся носом в её ладонь.

Золотой осторожно попытался залезть ей на плечо.

— Это, — сказала женщина, обернувшись к Громову и Костяному, — его брат и сестра.

Она указала на синего.

— Искрик.

Тот гордо расправил крылья.

— А это Пепелка.

Золотой дракончик чихнул крошечным облаком искр.

Женщина поднялась.

И её взгляд стал серьёзным.

— Я знаю, что произошло на фабрике артефактов, — сказала она.

— И знаю, что вы освободили моего малыша от контрактной магии.

Она слегка наклонила голову.

— За это я вам благодарна.

Она помолчала.

Затем добавила:

— Орден Контракта… и те, кто работает с ним, уже некоторое время пытаются охотиться на драконов.

Её глаза потемнели.

— Поэтому у меня есть основания считать вашими врагами тех же людей, которых врагами считаю я.

Джинн, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, слегка прищурился.

— Ординар, — тихо сказал он.

Женщина кивнула.

— Именно.

Она посмотрела на троих дракончиков.

Которые в этот момент пытались незаметно стащить у дворецкого серебряный подсвечник.

— Они ещё малы, — сказала она мягко. — Но драконы растут быстро.

Она снова перевела взгляд на детективов.

— Если когда-нибудь вам понадобится помощь… в деле против Ордена Контракта или Легиона Добра…

Она слегка улыбнулась.

— Вы можете рассчитывать на моих детей и, разумеется, на меня.

И, словно подтверждая её слова, Дракоша гордо расправил крылья.

После чего радостно подпалил угол ковра...

Ковёр-самолёт, который украли: ч.1, Жалоба уважаемого купца

В Люменграде существовало одно весьма любопытное правило, которое не было записано ни в одном уставе, но тем не менее соблюдалось почти всеми жителями города: если утром во дворец Бюро магических расследований приходит клиент, одетый слишком богато, говорит слишком громко и при этом пахнет одновременно мускатом, корицей, верблюжьей шерстью и морским ветром — значит дело будет либо крайне прибыльным, либо чрезвычайно неприятным.

Иногда, впрочем, случалось и то и другое сразу.

Именно такой клиент появился у ворот дворца БМР в одно прохладное утро, когда в садах ещё лежала лёгкая роса, фонтан после недавнего нашествия драконов был наконец-то восстановлен, а евнухи, не без внутренней тревоги, инвентаризировали серебряный сервиз, периодически пересчитывая ложки.

У ворот остановился широкий паланкин, обтянутый тёмно-вишнёвой тканью, влекомый по дороге шестью золотыми големами, и из него вышел человек столь представительный и одновременно столь взволнованный, что даже призрачный дворецкий, обычно относившийся к посетителям с холодной английской сдержанностью, позволил себе поднять бровь.

Человек был невысок, кругл и чрезвычайно бородат.

Его борода, чёрная и густая, спадала почти до пояса и была украшена золотыми кольцами, а на голове его красовался тюрбан таких размеров, что в нём вполне мог бы спрятаться небольшой павлин.

Одет он был в длинный халат из тёмно-синего шёлка, расшитый золотыми нитями, а на пальцах его сверкало столько перстней, что при каждом жесте раздавался тихий музыкальный звон.

— Мир этому дому! — произнёс он громовым голосом, едва ступив на мраморные ступени.

Евнухи обменялись взглядами.

— И вам мир, уважаемый господин, — ответил старший из них, склоняясь в лёгком поклоне. — Позвольте узнать ваше имя?

Посетитель выпрямился, расправил плечи и с некоторой торжественностью произнёс:

— Я — Хаджи Абдул-Касим ибн Рахмат аль-Бухари, купец, путешественник, владелец двадцати трёх караванов, поставщик ковров для дворцов Восточного архипелага, почётный член гильдии торговцев шёлком, а также… — тут он сделал трагическую паузу — …жертва чудовищного преступления.

Евнухи понимающе кивнули.

Это звучало многообещающе.

Громов в этот момент сидел в кабинете и медленно листал отчёт о незаконной торговле алхимическими жабами, когда в дверь постучали.

— Войдите.

В комнату заглянул один из евнухов.

— Господин директор, к вам посетитель. Очень… ароматный.

Через минуту Хаджи Абдул-Касим уже сидел в кресле, тяжело дыша и периодически вытирая лоб большим платком.

Костяной расположился у окна.

Громов налил гостю чаю.

Некоторое время купец молчал, собираясь с мыслями.

Затем произнёс:

— Господа… у меня украли ковёр.

Громов спокойно кивнул.

— Это печально.

Купец наклонился вперёд.

— Но это был не просто ковёр.

Он поднял палец.

— Это был ковёр-самолёт.

В комнате стало тихо.

Костяной медленно поднял голову.

— Легендарный? — спросил он.

— Легендарнейший! — трагически подтвердил купец. — Ковёр "Шамс аль-Сафар"! Солнце путешествий! Артефакт, сотканный триста лет назад мастерами Самарканда из шерсти небесных коз!

Громов кашлянул.

— Небесных… коз?

— Чрезвычайно редкая порода, — серьёзно сказал купец. — Пасутся на облаках.

Костяной не стал уточнять.

— И когда же он исчез?

Купец тяжело вздохнул.

— Три ночи назад.

История, которую он рассказал, была настолько характерной для Люменграда, что Громов слушал её почти без удивления.

Купец прибыл в город неделю назад.

Ковёр был его главным товаром.

Но не для продажи.

Он намеревался показать его на ярмарке магических артефактов и заключить контракт с несколькими богатыми покупателями.

Поэтому ковёр хранился в складе у канала.

Охранялся.

Запечатан.

Закрыт магической печатью.

— И всё же его украли, — тихо сказал Громов.

Купец трагически кивнул.

— Именно.

Костяной задумчиво постучал пальцами по столу.

— Следы?

— Есть, — сказал купец. — Но они… странные.

— Насколько странные?

— Очень.

Он наклонился ближе.

— На крыше склада нашли… следы ковров.

Громов некоторое время молчал.

— Следы… ковров?

— Да! — воскликнул купец. — Как будто несколько ковров взлетали одновременно!

Костяной тихо усмехнулся.

— Значит, дело не в воре.

— А в лётчике, — сказал Громов.

...Через час они уже стояли на крыше склада.

Канал медленно тянулся между каменных домов.

Вода пахла солью и водорослями.

А на крыше действительно виднелись следы.

Не человеческие.

Не звериные.

Это были следы взлёта ковров.

Громов присел на корточки.

Провёл пальцем по камню.

— Их было минимум пять.

— Пять ковров? — удивился купец.

— Нет, — сказал Костяной. — Пять пилотов.

Громов выпрямился.

— Знаете, кто в Люменграде летает на коврах чаще всего?

Купец нервно покачал головой.

— Курьеры, — сказал Громов. — Сейчас нам туда!

...Именно так они впервые оказались в Гильдии воздушных курьеров Люменграда.

Это было удивительное место.

В огромном ангаре под стеклянной крышей висели десятки ковров.

Маленькие.

Большие.

Квадратные.

Круглые.

Один даже был украшен гербом гостиницы "Три чайника".

Между ними носились курьеры.

Гоблины.

Люди.

Феи.

Даже один орк.

И все они ругались.

Потому что над Люменградом, как выяснилось, существовала серьёзная проблема.

Воздушные пробки.

— Я вам говорю, этот идиот на персидском ковре опять занял правый поток! — кричал один гоблин.

— У него приоритет в движении! — отвечала гарпия за диспетчерским столом.

— У него дырка в ковре!

Громов оглядел зал.

— Впечатляет.

Костяной задумчиво смотрел на потолок.

— Если ковёр украли курьеры… он уже может быть где угодно.

— Или, — тихо сказал Громов, — где-то очень рядом.

Купец нервно сглотнул.

— Вы хотите сказать…

Громов улыбнулся.

— Я хочу сказать, уважаемый Хаджи Абдул-Касим…

Он указал на дальнюю часть ангара.

Где несколько ковров стояли отдельно, свёрнутые в рулоны.

И вокруг них собралась подозрительно шумная толпа.

— …что мы, кажется, нашли следующую ниточку.

И именно в этот момент из ангара вылетел ковёр.

С такой скоростью, что едва не сбил с ног половину курьеров.

На ковре сидел человек.

В маске.

И за его спиной развевался длинный красный шарф.

Костяной прищурился.

— Гонки.

Громов медленно улыбнулся.

— Похоже, уважаемый купец… ваш ковёр участвует в нелегальных гонках.

И где-то вдалеке, над каналами Люменграда, уже поднимался гул вечернего воздуха, который обычно предвещал одно из самых опасных и безрассудных развлечений города.

Ночные гонки ковров.

Ковёр-самолёт, который украли: ч.2, Ночные гонки ковров

Если спросить у любого старого жителя Люменграда, какое зрелище в городе является самым опасным, самым безрассудным и одновременно самым притягательным, он, скорее всего, не станет вспоминать ни дуэли магов на набережных, ни подпольные турниры алхимиков, ни даже ежегодные состязания некромантов, на которых ожившие скелеты играют в шахматы с весьма переменным успехом.

Нет.

Старый житель Люменграда, покачав головой и поглаживая бороду, скажет одно слово:

гонки.

И не какие-нибудь гонки.

А ночные гонки ковров.

Потому что именно в этих безумных состязаниях сходились самые отчаянные пилоты города — курьеры, контрабандисты, искатели приключений, разорившиеся аристократы, гоблины-механики, феи-акробаты и, как утверждали слухи, даже один бывший профессор аэромагии, который однажды проиграл кафедру в карточной игре и с тех пор зарабатывал на жизнь скоростью.

Гонки начинались поздно.

Когда над Люменградом опускались густые сумерки, когда огни каналов отражались в воде длинными золотыми полосами, а крыши домов превращались в тёмные ступени огромного каменного лабиринта.

И именно в такой вечер Громов, Костяной и их чрезвычайно взволнованный клиент Хаджи Абдул-Касим ибн Рахмат аль-Бухари стояли на крыше старого склада у канала, наблюдая за тем, как вдалеке постепенно собирается толпа.

Толпа была разношёрстной.

Там можно было увидеть:

гоблинов в кожаных куртках,

эльфов с изящными подзорными трубами,

орков-букмекеров, громко принимающих ставки,

двух фей, которые продавали жареные каштаны,

и даже нескольких городских магов, делавших вид, будто они здесь исключительно из научного интереса.

— Это… это безобразие, — прошептал купец, с ужасом наблюдая за происходящим. — Мой ковёр! Мой драгоценный ковёр участвует в… в этом варварстве!

Громов задумчиво рассматривал небо.

— Возможно.

— Возможно?!

— Возможно, — спокойно повторил Громов. — А возможно, мы сейчас увидим нечто ещё более интересное.

Костяной тем временем уже успел подняться на старую водонапорную башню, откуда открывался отличный вид на канал.

— Они собираются, — сказал он тихо.

И действительно.

Над крышами начали появляться ковры.

Сначала один.

Потом второй.

Потом сразу пять.

Они вылетали из переулков, из арок, из тёмных дворов, поднимаясь над городом, словно странные разноцветные птицы.

Ковры были самыми разными.

Некоторые выглядели роскошно — персидские, багдадские, самаркандские, индийские, украшенные сложными узорами.

Другие, наоборот, казались настолько потрёпанными, что было трудно поверить, что они вообще способны летать.

Один ковёр, например, подозрительно напоминал половик из гостиницы.

На нём всё ещё красовалась вышитая надпись:

«Добро пожаловать в отель "Орк Лютозуб и Сыновья».

— Это безумие, — пробормотал купец.

— Это спорт, — заметил Костяной.

— Это преступление, — уточнил Громов.

В этот момент над каналом появился ковёр, который сразу привлёк их внимание.

Он был длинный.

Тёмно-алый.

И украшенный золотым солнцем в центре.

Купец издал звук, напоминавший одновременно крик, вздох и молитву.

— Шамс аль-Сафар!

Да.

Это был он.

Легендарный ковёр-самолёт.

На нём сидел человек в серебряной маске.

Лицо его было скрыто тёмной тканью, но шарф, длинный и ярко-красный, развевался за спиной, словно хвост кометы.

— Нашли, — спокойно сказал Громов.

Костяной улыбнулся.

— Осталось только его поймать.

Купец побледнел.

— Вы… вы собираетесь участвовать в гонке?

Громов посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Конечно.

— Но… у вас нет ковра!

Костяной кашлянул.

— Это поправимо.

Он указал вниз.

У причала стоял старый курьерский ковёр.

Потрёпанный.

Слегка прожжённый.

И подозрительно пахнущий луком.

— Надеюсь, — сказал Громов, спускаясь по лестнице, — он летает.

— Летает, — ответил гоблин-курьер, который как раз пытался починить на нём бахрому. — Иногда.

— Иногда?

— Ну… чаще всего.

Костяной уже садился на ковёр.

— Садись, — сказал он Громову.

Купец смотрел на них с ужасом.

— Господа… это безумие.

Громов оглянулся.

— Уважаемый Хаджи Абдул-Касим.

— Да?

— Держитесь за перила.

— Какие перила?!

Но было поздно.

Ковёр взмыл в воздух.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

А затем внезапно рванул вперёд, словно кто-то невидимый дёрнул его за хвост.

— О Аллах… — прошептал купец.

Город под ними начал двигаться.

Крыши.

Башни.

Каналы.

Фонари.

Всё превращалось в быстрое, сверкающее море огней.

А впереди уже выстраивались ковры.

Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Пилоты переговаривались, смеялись, проверяли заклинания скорости.

И где-то среди них, чуть впереди, горел золотой узор ковра Шамс аль-Сафар.

Раздался сигнал.

Это был гоблин с огромной ракетницей.

Он поднял её вверх.

Выстрелил.

И в ту же секунду началась гонка.

Ковры сорвались с места.

Воздух наполнился свистом.

Некоторые пилоты сразу устремились вверх.

Другие, наоборот, прижались к крышам, пытаясь использовать потоки ветра.

Один ковёр резко повернул и едва не столкнулся с трубой.

— Держитесь! — крикнул Костяной.

Их ковёр нырнул между двумя башнями.

Купец закрыл глаза.

— Я умру, — прошептал он.

— Не сейчас, — ответил Громов. — Нам ещё нужен ваш ковёр.

Впереди летел алый ковёр.

Он двигался быстро.

Очень быстро.

Пилот явно знал город.

Он скользил между мостами, резко менял высоту, один раз даже пролетел через арку старого акведука.

— Опытный, — сказал Костяной.

— Слишком опытный для курьера, — ответил Громов.

Они приближались.

Но именно в этот момент внизу, на улицах, вспыхнули чёрные фонари городской стражи.

Раздался знакомый звук сирен.

Купец открыл глаза.

И увидел колонну чёрных автомобилей, вырывающихся на набережную.

На капотах автомобилей были закреплены живые, клацающие зубами, волчьи головы.

— Полиция, — спокойно сказал Громов.

И действительно.

Это был летучий отряд городской магической стражи: опричников.

Отряд генерала Ивана Васильевича Грозного.

Впереди колонны ехал чёрный «Форд».

Из окна которого торчала огромная подзорная труба.

— Они тоже смотрят гонку, — сказал Костяной.

Громов прищурился.

— Нет.

Он указал вперёд.

Алый ковёр резко набрал высоту.

Слишком резко.

Словно пилот увидел нечто, что ему совсем не понравилось.

— Он уходит, — сказал Костяной.

— Нет, — тихо ответил Громов.

— Он убегает.

И в этот момент пилот алого ковра обернулся.

На секунду.

Этого было достаточно.

Громов увидел знак на его плаще.

Знак, который он уже видел раньше.

Серебряный символ.

Щит.

И меч.

— Легион Добра, — сказал он тихо.

Костяной медленно улыбнулся.

— Значит, дело становится интересным.

А гонка над ночным Люменградом только начиналась.

Ковёр-самолёт, который украли: ч.3, Большая гонка Люменграда

К тому времени, когда над Люменградом окончательно сгустились сумерки и в каналах магического города отразились длинные цепочки зажжённых фонарей, воздушное пространство постепенно начинало напоминать небо перед большим праздником — или, точнее говоря, перед большим безобразием.

С крыш старых домов, с балконов, с башен, с набережных и даже с нескольких церковных колоколен жители наблюдали за тем, как в воздухе один за другим появляются всё новые и новые ковры, участвующие в Большой гонке Люменграда.

Предварительный заезд завершился, и начались основные события: финальные заезды.

Сначала ковров, победивших в предварительном заезде, было немного.

Пять.

Потом десять.

Потом уже двадцать.

Они поднимались из переулков, из внутренних дворов, из арок старых складов, из распахнутых ворот гильдий — и каждый из них занимал своё место в небе над Центральным каналом, словно участник некой странной воздушной процессии.

Однако любой опытный зритель понимал: это вовсе не процессия.

Это стартовая решётка.

На одной из крыш, прямо над каналом, уже был установлен небольшой помост, на котором стояли два гоблина в полосатых шарфах и с огромными магическими мегафонами.

Именно они выполняли роль комментаторов.

— Дамы, господа, маги, алхимики, честные контрабандисты и нечестные букмекеры! — разнёсся над каналом усиленный заклинанием голос первого гоблина. — Мы приветствуем вас на двадцать четвёртом ночном заезде Большого кубка Люменграда по ковровым гонкам!

Толпа на крышах взревела.

Второй гоблин развернул длинный свиток.

— Сегодняшний маршрут: старт — Канальный круг, затем мост Трёх Святых, затем опаснейший поворот у старой колокольни, затем — туннель под акведуком, и финиш — у башни Гильдии перевозчиков!

Он поднял голову и торжественно произнёс:

— И, разумеется, сегодня на старте — лучшие конюшни города!

Толпа снова загудела.

Гоблин начал перечислять:

— Красная бахрома — команда восточных курьеров!

В воздухе взмыл алый ковёр с золотыми кистями.

— Летающие самовары — гоблинская курьерская контора!

В ответ взлетел ковёр, на котором действительно был нарисован самовар.

— Зелёная чайка — независимые пилоты с Западной набережной!

Эльф на длинном изумрудном ковре помахал толпе.

— Чёрный тюльпан — команда контрабандистов!

Толпа засвистела одобрительно.

— И, наконец… загадочный новичок сегодняшнего заезда, выступающий вне конкурса! Он показал сегодня лучший результат в предварительном заезде!

Гоблин драматически понизил голос.

— Пилот в маске… на легендарном ковре… Шамс аль-Сафар!

И вот тут зрители буквально взорвались.

Алый ковёр с золотым солнечным узором медленно поднялся выше остальных.

Купец, стоявший рядом с Громовым на крыше склада, издал звук, похожий на крик раненого павлина.

— Это снова он! Это мой ковёр!

Громов, однако, смотрел не на ковёр, а на пилота.

Тот сидел спокойно.

Слишком спокойно.

Его лицо скрывала маска из серебра.

А длинный красный шарф развевался по ветру.

— Странно, — тихо произнёс Костяной.

— Что именно?

— Он сидит на ковре так, будто летал на нём всю жизнь.

Купец нервно теребил бороду.

— Но… но это невозможно! Я никому не давал его опробовать!

Тем временем на крыше появился ещё один персонаж — тролль в кожаном фартуке, который бегал между коврами с каким-то огромным гаечным ключом.

— Быстро! Быстро! — орал он. — Проверяем заклинания тяги! Проверяем стабилизаторы ветра!

Он подбежал к одному из пилотов.

— Давление в рунах держится?

— Держится!

— Если оторвётся бахрома — я не виноват!

Это была пит-бригада.

У каждого ковра была своя команда.

Механики.

Чародеи-настройщики.

Алхимики, отвечающие за ускоряющие зелья.

Даже один крайне нервный бухгалтер, который следил за ставками.

Костяной смотрел на всё это с неподдельным восхищением.

— Громов… это же настоящий спорт.

— Это настоящий бардак, — ответил Громов.

— Но очень организованный бардак. И очень прибыльный!

В этот момент один из гоблинов-комментаторов снова поднял мегафон.

— Пилоты занимают позиции!

Ковры выстроились в два ряда.

Над каналом повисла напряжённая тишина.

Даже толпа на крышах притихла.

Гоблин поднял ракетницу.

— Пять!

Пилоты наклонились вперёд.

— Четыре!

Ковры начали дрожать от накопленной магии.

— Три!

Костяной уже сидел на старом курьерском ковре.

— Садись, — сказал он Громову.

— Ты уверен, что он выдержит?

— Нет.

— Прекрасно.

Купец, оказавшийся между ними, выглядел так, будто его собираются казнить.

— Господа… я протестую…

— Два!

Ковры уже начали подниматься.

— Один!

Громов вздохнул.

— Держитесь крепче, уважаемый Хаджи Абдул-Касим.

— За что?!

Но ответа он не услышал.

Потому что в ту же секунду ракета взмыла в небо.

И тридцать ковров одновременно рванули вперёд.

Это было зрелище, которое невозможно было описать одним словом.

Ковры взлетали вверх.

Падали вниз.

Пролетали между крышами.

Закладывали крутые виражи.

Подрезали друг друга в воздухе.

Обгоняли друг друга так близко, что бахрома иногда цеплялась за бахрому.

Один пилот резко нырнул под мост.

Другой, наоборот, взмыл вверх и перелетел через самую высокую в городе башню.

Толпа на крышах ревела.

Гоблины-комментаторы захлёбывались от восторга.

— Невероятный старт! — орал первый. — "Чёрный тюльпан" вырывается вперёд!

— Но смотрите! — кричал второй. — "Красная бахрома" обходит его на внутреннем потоке!

— А новичок в маске уже третий!

И действительно.

Алый ковёр Шамс аль-Сафар скользил вперёд с пугающей лёгкостью.

Он двигался не просто быстро.

Он двигался слишком правильно.

Пилот идеально чувствовал потоки ветра.

Он выбирал траектории, которые могли придумать только очень опытные лётчики.

Громов смотрел на него внимательно.

— Он не курьер.

— Почему?

— Курьеры летают по-другому...

Он кивнул в сторону алого ковра.

— А этот — охотится.

Костяной прищурился.

— Значит, он знает, что мы за ним летим?

— Возможно.

В этот момент их ковёр резко тряхнуло.

Купец закричал.

— Что это было?!

Костяной посмотрел вниз.

— Ничего страшного.

— НИЧЕГО?!

— Просто мы только что пролетели через поток горячего воздуха из городской пекарни.

Купец закрыл лицо руками.

— Я умру.

Но Громов уже не слушал его.

Потому что алый ковёр впереди внезапно изменил курс.

Он резко поднялся выше остальных.

Потом ещё выше.

Словно пытался уйти из гонки.

— Он уходит, — сказал Костяной.

— Нет, — тихо ответил Громов.

— Он снова убегает!

Пилот на секунду оглянулся.

И в этот момент Громов во второй раз увидел знак на его плаще.

Серебряный символ.

Щит.

И меч.

Знак Легиона Добра.

Громов медленно выдохнул.

— Ординар!

А впереди уже начиналась самая опасная часть трассы.

Поворот у старой колокольни, где ежегодно разбивалось не меньше трёх ковров.

И именно туда устремлялся похититель легендарного ковра.

Ковёр-самолёт, который украли: ч.4, Поворот у колокольни

Если в Люменграде и существовало место, где заканчивалось большинство ночных гонок ковров, то это была старая колокольня святого Урсиния.

Колокольня была древняя.

Очень древняя.

Её построили ещё в те времена, когда город представлял собой не лабиринт каналов, мостов и многоэтажных домов, а всего лишь несколько каменных улиц, прижавшихся к берегу реки, и небольшой монастырь, где монахи с подозрением относились ко всему, что летает быстрее голубя.

С тех пор прошло много столетий.

Монахи исчезли.

Колокольня осталась.

И стояла она теперь посреди плотной застройки, словно старый, упрямый сторож, наблюдающий за городом сверху.

Главная её особенность заключалась в том, что вокруг неё образовывались крайне неприятные воздушные потоки.

Ветер здесь крутился.

Падал.

Поднимался.

И иногда делал это одновременно.

Поэтому любой пилот ковра знал простое правило:

у колокольни нельзя ошибаться.

Потому что ошибка почти всегда заканчивалась очень коротким, но очень убедительным падением.

— Сейчас начнётся самое интересное, — сказал Костяной, прищурившись и глядя вперёд.

И действительно.

Гонка постепенно превращалась в нечто гораздо более опасное, чем обычное соревнование.

Ковры летели плотной группой.

Некоторые пилоты уже начали вырываться вперёд.

Другие, наоборот, осторожно снижали скорость, понимая, что слишком резкий манёвр возле колокольни может закончиться встречей с кирпичной стеной.

Гоблины-комментаторы на крыше какого-то доходного дома уже почти сорвали голоса.

— Мы приближаемся к повороту! — кричал один.

— Поворот Урсиния! — вторил второй. — Самый опасный участок трассы!

— В прошлом году здесь потеряли три ковра и одного пилота!

— Пилота нашли?

— Нашли. Через два дня. В бочке с квашеной капустой.

Толпа на крышах нервно засмеялась.

Впереди уже поднималась сама колокольня.

Тёмная.

Огромная.

С перекошенной крышей и чёрным провалом колокольного проёма.

А вокруг неё, словно невидимые змеи, извивались потоки воздуха.

Алый ковёр Шамс аль-Сафар летел первым.

Пилот в маске не колебался.

Он резко нырнул вниз.

Прямо под колокольню.

— Он сумасшедший, — тихо сказал Костяной.

— Нет, — ответил Громов. — Он профессионал.

Их ковёр тоже пошёл на снижение.

Купец издал слабый звук.

— Я не переживу это…

— Переживёте, — сказал Громов.

— Я не хочу переживать!

Но никто его уже не слушал.

Ветер ударил в ковёр.

Резко.

Сбоку.

Ковёр тряхнуло.

Костяной быстро провёл рукой по узору.

— Стабилизатор!

Руны на ковре вспыхнули голубым светом.

И ковёр выровнялся.

Но впереди происходило нечто ещё более странное.

Алый ковёр вдруг резко поднялся вверх.

Слишком резко.

Как будто пилот увидел что-то, что заставило его изменить маршрут.

— Что он делает? — пробормотал Костяной.

Ответ пришёл через секунду.

Снизу, с улиц, внезапно вспыхнули магические прожекторы.

Белые лучи света прорезали темноту.

И сразу после этого раздался знакомый звук.

Сирены.

Много сирен.

Купец осторожно открыл один глаз.

И увидел, как по набережной несётся колонна чёрных автомобилей.

На капотах у них были закреплены металлические волчьи головы, раскрывающие пасти и щёлкающие клыками.

На дверях — герб городской стражи: опричнина генерала Грозного.

— Полиция… — прошептал он.

И действительно.

Это была летучая магическая стража Люменграда.

Отряд генерала Ивана Васильевича Грозного. Отборные опричники, сыновья бояр и боевые монахи

Впереди колонны ехал длинный чёрный «Форд».

Окно машины было открыто.

Из него торчала огромная подзорная труба.

А рядом стоял сам генерал.

Высокий.

Седой.

С тяжёлым лицом человека, который за свою жизнь арестовал больше магов, чем многие из них видели заклинаний.

Он спокойно смотрел в небо.

— Так, — сказал генерал.

— Опять гонки.

Один из офицеров осторожно заметил:

— Может… не будем вмешиваться?

Генерал медленно повернул голову.

— Лейтенант.

— Да, господин генерал?

— Вы хотите сказать, что над моим городом сейчас летает тридцать ковров, половина из которых принадлежит контрабандистам, а другая половина — идиотам…

Он поднял бровь.

— …и мы не будем вмешиваться?

Лейтенант быстро покачал головой.

— Никак нет.

— Отлично.

Генерал поднял мегафон.

— Всем коврам! Говорит городская стража!

Его голос, усиленный магией, прокатился над каналами.

— Немедленно прекратить гонку и снижаться!

Ответом ему был общий взрыв смеха.

И ещё один резкий рывок ковров вперёд.

Генерал вздохнул.

— Как дети.

Он повернулся к офицеру.

— Поднимайте перехватчиков.

И где-то на другой стороне города распахнулись двери большого ангара.

Из него взлетели четыре полицейских ковра-самолёта с синими мигалками.

Чёрные.

Быстрые.

С гербом волчьей головы.

Но тем временем на высоте происходило нечто ещё более важное.

Алый ковёр резко ушёл вверх.

Он больше не участвовал в гонке.

Он уходил.

— Он нас заметил, — сказал Костяной.

— Конечно заметил, — подтвердил Громов.

Он смотрел на плащ пилота.

На серебряный знак.

Щит.

И меч.

Знак Легиона Добра.

— Значит, — тихо сказал Громов, — всё это было не просто кражей.

— Конечно нет.

— Это была ловушка.

Костяной медленно улыбнулся.

— Для кого?

Громов перевёл взгляд на алый ковёр.

— Для нас.

В этот момент пилот в маске обернулся.

И впервые посмотрел прямо на них.

Даже на таком расстоянии было ясно — он улыбается.

Потом он поднял руку.

И сделал короткий жест.

Из-за колокольни внезапно вылетели ещё три ковра.

Чёрные.

Без узоров.

На каждом сидели вооружённые люди.

— Засада, — спокойно сказал Костяной.

Купец тихо застонал.

— Я знал, что сегодня плохой день…

Но Громов уже наклонялся вперёд.

Ветер ударил в лицо.

Небо над Люменградом наполнилось коврами.

Полицейские перехватчики поднимались снизу.

Гонщики разлетались в стороны.

А впереди, между башнями и колокольнями старого города, начиналась настоящая воздушная погоня.

И где-то внизу, на крыше старого склада, два гоблина-комментатора продолжали кричать в мегафоны.

— Дамы и господа!

— Похоже, гонка только что превратилась…

Он сделал драматическую паузу.

— …в уголовное дело!

Ковёр-самолёт, который украли: ч.5, Воздушная дуэль и награда БМР

После того как алый ковёр Легиона Добра ускользнул в тесные воздушные коридоры между башнями Люменграда, Громов и Костяной ненадолго зависли над каналом на своём потрёпанном курьерском ковре, пытаясь осознать масштабы происшедшего. Толпа на крышах постепенно расползалась, оставляя в воздухе едва слышный рев механических и магических двигателей, запах магической смазки и лёгкий аромат волшебного бензина.

Купец вытащив изо рта свою роскошную бороду, запыхался, словно участвовал сам в гонке, и торжественно произнёс:

— Господа детективы… Теперь я совершенно уверен, что вы найдёте вора и вернёте мне мой ковёр... Тем более, что к делу подключилась полиция генерала Грозного... Примите… примите подарок, который будет по-настоящему полезен вам в ваших делах! Он вам поможет настигнуть злоумышленника!

И с этими словами он вытянул из-за пазухи и протянул компаньонам МБР маленький сверкающий коврик, едва превышавший по размеру обычный прикроватный, но на его поверхности переливались магические руны, а по углам крутились миниатюрные, почти невидимые пропеллеры, готовые поднять в воздух двоих человек.

— Это… коврик-вертолёт, — пояснил купец, едва сдерживая улыбку. — Двухместный, с вертикальным взлётом, стабилизированными потоками ветра и собственными защитными чарами. Пусть он станет вашим транспортом и вашим инструментом наблюдения и поиска вора.

Костяной осторожно провёл пальцем по мягкой, почти бархатной поверхности коврика. Руны засияли голубым светом, словно приветствуя его. Громов, не скрывая искреннего удивления, подтянул ремни и проверил баланс.

— Прекрасно, — сказал он. — С таким аппаратом можно наблюдать за любыми проделками Легиона Добра и не вызывать городскую стражу на каждый чих.

— И особенно за крылатыми демонами Браилова, — добавил Костяной. — Они любят устраивать шоу в воздухе, а мы теперь сможем не просто смотреть, а контролировать ситуацию.

Именно в этот момент, когда коврик плавно поднялся вертикально и начал кружить над городом, раздался тихий, но напряжённый рёв в небе — маленькая, но энергичная стая дракончиков, ведомая Мамочкой Дракончиков, возвращалась, словно исполнители внезапной воздушной репетиции. Драконы пикировали, кружили, разбрасывали магические искры, и даже на высоте можно было расслышать радостные писки и звонкое хлопанье крыльев.

Громов и Костяной переглянулись, понимая, что теперь им предстоит не только наблюдать, но и стратегически управлять ситуацией: демоны Браилова, хотя и многочисленные, не могли сравниться с энергией и непредсказуемостью дракончиков, которые вдобавок были неуязвимы перед заклинаниями контрактной Магии Порядка. Коврик-вертолёт позволял им подлетать близко, разглядывать тактики противника и даже, при необходимости, корректировать траектории малюток в воздухе, обеспечивая их безопасность.

— Похоже, — сказал Костяной, прищурившись, — что наше агентство получило совсем не обычную награду… И превосходных помощников!

— Да, — подтвердил Громов. — Не просто артефакт. Настоящий инструмент, чтобы держать весь город в поле зрения и… иногда вмешиваться, когда демоны и драконы решат разыграть настоящий спектакль.

Снизу, в улицах Люменграда, оставшиеся гонщики и вызванные Браиловым крылатые демоны Легиона Добра пытались восстановить контроль над украденным ковром. Но их действия выглядели почти театрально: один демон пытался схватить ковёр магическими щупальцами, другой пытался использовать иллюзии, а третий пытался перекричать городских комментаторов, которые уже снимали каждую деталь на свои магические приборы.

И именно в этот момент коврик-вертолёт оказался неоценимым: Громов, управляя рунами стабилизации, смог подняться выше, чем демоны-перехватчики, и аккуратно направить маленьких дракончиков так, чтобы они отвлекли противника и даже вынудили демонологические сущности Браилова совершить ошибки.

— Это невероятно! — крикнул Костяной, едва успевая за всеми движениями. — Если мы будем действовать так, как сейчас, Легион Добра никогда не поймёт, что произошло!

— А самое главное, — добавил Громов, — мы теперь видим всё, что происходит в воздухе. И, возможно, сможем предвидеть будущие действия Ординара и его приспешников.

Когда гонка достигла своего кульминационного момента, алый ковёр с пилотом в маске врезался в узкий коридор между башнями, пытаясь сбросить магическое грузило, которое Легион Добра оставил для ловушки. Однако дракончики Мамочки реагировали мгновенно: их резкие пикирования и яркие огненные искры вынудили пилота свернуть и потерять контроль над ковром на несколько секунд. Именно этого и хватило Костяному и Громову: они направили маленький коврик-вертолёт под подходящим углом, выровняли скорость и в итоге смогли сопроводить алый ковёр к безопасной крыше, где пилот, в спешке, оставил драгоценный трофей и спасся бегством.

— Ковер спасён! — воскликнул Костяной. — Всё закончилось без кровопролития!

К крыше приближались синие огоньки, это летели четыре полицейских ковра-перехватчика генерала Грозного.

— И наша миссия выполнена! — добавил Громов, улыбаясь, когда они взлетели на коврике-вертолёте, наблюдая, как дракончики весело кружат над городом, а демоны Браилова удаляются в закат, осознавая поражение. Их преследовали полицейские перехватчики генерала Грозного.

Полицейскую воздушную эскадрилью возглавлял правая рука генерала, полковник Малюта.

Купец подбежал к ним на крыше, едва держась на ногах после всех волнений:

— Мои детективы… теперь вы не просто спасли мой ковёр. Вы показали, что БМР — агентство, которому можно доверять! Принимайте ещё одну благодарность — все мои контакты и все ресурсы, которые только возможно использовать в расследованиях. Пусть этот коврик будет началом вашей следующей победы!

Костяной взглянул на Громова.

— Думаю, пора планировать встречу с Мамочкой Дракончиков и её детками, — сказал он с улыбкой. — Их помощь станет ключевой в дальнейших делах, особенно если Ординар и его Легион решат повторить подобное.

И коврик-вертолёт, лёгкий и гибкий, закружился над городом, словно символ того, что даже самые безумные гонки, самые сложные кражи и самые коварные ловушки могут быть преодолены теми, кто умеет сочетать мастерство, наблюдательность и смекалку, а иногда — и чудеса магии.

«Золотой банан» Люменграда

В тот вечер Люменград, привыкший к чудесам, магии, интригам, летающим коврам, демонам средней руки и феям, которые в силу своей легкомысленной природы вмешивались в чужие судьбы столь же охотно, как журналисты — в чужие скандалы, переживал событие, которое по степени шума, блеска, суеты и тщеславия напоминало одновременно коронацию и ярмарку тщеславия: в городской ратуше должна была состояться ежегодная церемония награждения самых знаменитых, самых обсуждаемых и, как уверяла пресса, «самых модных людей сезона».

Награда эта, учреждённая по инициативе мэра-бургомистра Грогана Трёхзуба, называлась официально — Муниципальная премия гражданской славы Люменграда, — однако народ, обладающий здоровым чувством юмора и некоторой склонностью к иронии, уже давно окрестил её куда проще и выразительнее.

«Золотой банан».

И действительно — позолоченная статуэтка, которую вручали лауреатам, представляла собой предмет весьма странной формы: вытянутый, овальный, слегка изогнутый, с округлым утолщением на конце, — и сколько ни уверяли официальные лица, что это символ «магического рога изобилия», публика, включая даже наиболее почтенных магов Люменграда, упрямо видела в нём именно банан.

Поэтому вечер, когда на красную ковровую дорожку должны были выйти лауреаты года, привлёк к церемонии внимание едва ли не всего города: модные блоггеры, хроникёры, репортёры магических газет, стендаперы с камерами иллюзорной записи, представители всех рас — от эльфов до гномов, от орков до фей, — и, разумеется, толпы любопытных.

И если бы кто-нибудь в этот момент поднялся на крышу ратуши и посмотрел вниз, он увидел бы, что площадь перед зданием буквально кипит: сверкают фонари, вспыхивают вспышки магических кристаллов, феи кружатся над головами публики, а вдоль ковровой дорожки выстроились представители городской стражи, подчинённой самому грозному человеку Люменграда —

генералу Ивану Васильевичу Грозному.

И всё это великолепие, разумеется, было устроено ради того, чтобы чествовать героев, которые всего за несколько недель стали настоящей сенсацией города.

Речь шла о владельцах частного сыскного агентства БМР — Бюро магических расследований.

О некроманте Костяном.

И его партнёре — детективе Громове.

Однако в тот момент, когда толпа уже начинала проявлять признаки нетерпения, а репортёры, стоя на цыпочках, вытягивали шеи, стараясь первыми заметить прибытие героев вечера, со стороны одной из улиц вдруг послышался странный, тяжёлый, металлический скрежет.

Публика обернулась.

И увидела нечто поистине удивительное.

По мостовой медленно, величественно и… совершенно безнадёжно полз огромный лимузин.

Он был длинен, как небольшая речная яхта.

Он был ослепительно золотым.

Золотыми были его двери.

Золотыми были колёса.

Золотыми были даже изящные ручки на дверцах и рулевое колесо в салоне, тоже золотом.

Но при этом, несмотря на весь этот блеск и роскошь, у машины имелся один существенный недостаток.

Она не ехала самостоятельно.

Точнее — не могла ехать.

Поэтому что, как быстро выяснили зрители, её толкали.

Толкали изо всех сил:

— пятеро евнухов из дворца БМР;

— дворецкий-секретарь, призрачный и потому слегка прозрачный;

— два лакея;

— и ещё один случайный прохожий, которого втянули в это дело буквально на ходу.

Причина этого странного способа передвижения заключалась в том, что лимузин, как выяснилось, был подарком одного старого знакомого БМР и его почти что официального покровителя —

могущественного джинна Абу-аль-Фарадж аль-Муаззама ибн-Джахира аль-Кудра.

А джинны, как известно, обладают весьма своеобразным чувством юмора.

Лимузин действительно был полностью сделан из чистого золота.

Даже двигатель бл сделан из цельного золотого самородка.

И именно поэтому двигатель не работал, а лимузин — не ехал.

Ясно, что золотой двигатель, будучи прекрасным символом богатства, в техническом отношении представлял собой вещь абсолютно бесполезную.

Когда лимузин, сопровождаемый стонами и тяжёлым дыханием толкающих его евнухов, наконец подкатился к началу красной дорожки, двери медленно распахнулись.

Из машины вышел Громов.

Он поправил смокинг, оглядел толпу, вздохнул и негромко произнёс:

— Когда я говорил джинну, что нам нужна служебная машина, я имел в виду не совсем это.

Следом из лимузина выбрался Костяной, который держал под мышкой толстый фолиант по прикладной некромантии и выглядел так, будто всё происходящее казалось ему не столько неудобным, сколько забавным — с философской точки зрения.

Он оглядел золотую махину на золотых колёсах, почесал затылок и заметил:

— С другой стороны… если нас когда-нибудь ограбят, мы всегда можем распилить машину и продать её по частям.

Журналисты, услышав это, дружно захохотали.

И именно в этот момент началось то, ради чего все и собрались.

Красная ковровая дорожка.

Вспышки.

Крики репортёров.

— Громов! Сюда!

— Костяной! Скажите пару слов!

— Правда ли, что вы приручили дракона?!

— Это правда, что джинн Абу-аль-Фарадж аль-Муаззама ибн-Джахира аль-Кудра теперь работает у вас стажёром?!

Детективы шли по дорожке, стараясь улыбаться и не наступать на подолы платьев эльфийских дам, и наконец поднялись на сцену, где уже стоял сам мэр.

Массивный орк в парадной мантии.

С тяжёлой золотой цепью на груди.

С клыками, блестящими в свете фонарей.

— Господа! — прогремел Гроган Трёхзуб. — Сегодня наш город чествует тех, кто прославил его своим умом, храбростью и… весьма необычными методами расследования!

Толпа зааплодировала.

Орк торжественно поднял позолоченную статуэтку.

— Муниципальная премия гражданской славы Люменграда — Золотой банан — вручается…

Он выдержал паузу.

— …Бюро магических расследований!

Аплодисменты грянули такие, что несколько фей, испуганно взмахнув крыльями, взлетели под самый потолок.

Громов взял статуэтку, внимательно её осмотрел, перевернул в руках и произнёс в микрофон:

— Прежде всего я хотел бы поблагодарить организаторов, прессу, жителей Люменграда… и, конечно, Господа Бога.

Он сделал паузу.

— Потому что если бы не Господь Бог, мне бы сейчас пришлось благодарить джинна, а это было бы куда опаснее! Неизвестно, что бы наш покровитель подарил нам в очередной раз, из чистого золота, разумеется!

Публика снова расхохоталась.

Костяной же, взяв слово, решил не отставать.

Он поднял руку.

Пробормотал короткое заклинание.

И прямо из пола сцены медленно поднялся скелет в старом театральном костюме.

При жизни он был известным трагическим актёром и играл в одном театре с самим Шекспиром.

Скелет поклонился публике.

И трагическим голосом начал монолог Гамлета:

— Быть или не быть…

Толпа взревела от восторга.

Церемония явно удалась.

Но именно в этот момент Костяной вдруг побледнел.

Он посмотрел на часы.

Потом на Громова.

И тихо сказал:

— У нас проблема.

— Какая?

— Джинн наложил на лимузин сказочную магию.

— И?

Костяной вздохнул.

— После полуночи… он превратится в тыкву.

Громов медленно повернул голову в сторону мэрии.

Где банкет уже только начинался.

И где Гроган Трёхзуб уже поднимал бокал, собираясь произнести очередную длинную речь.

Громов вздохнул.

— Костяной…

— Да?

— Мне кажется… ночь будет длинной.

Банкет, который не кончается

Если церемония вручения премии «Золотой банан» представляла собой, как уже было сказано, зрелище шумное, яркое и несколько хаотическое, то банкет, устроенный после неё в парадном зале ратуши, отличался качествами куда более серьёзными, обстоятельными и, что особенно неприятно для неподготовленного человека, необычайной продолжительностью.

Парадный зал Люменградской ратуши был огромен.

Настолько огромен, что в нём могли бы одновременно маршировать три полка городской стражи, а если бы кому-нибудь пришло в голову устроить там скачки, то, по общему мнению архитекторов, и для этого нашлось бы достаточно места.

Под сводами зала сияли люстры, в которых вместо обычных свечей горели кристаллы холодного магического света; вдоль стен стояли длинные столы, уставленные блюдами, над которыми витали такие запахи, что даже самый стойкий аскет рисковал забыть о своих обетах; а посреди всего этого великолепия уже толпились гости — маги, чиновники, журналисты, представители гильдий, несколько эльфийских дипломатов, один чрезвычайно важный гном-банкир и даже два вампира, приглашённые, по слухам, исключительно ради того, чтобы подчеркнуть межрасовую толерантность города.

И, разумеется, в самом центре этого праздничного водоворота находился сам хозяин вечера —

мэр Люменграда, Гроган Трёхзуб.

Он стоял у длинного стола, держал в когтистой лапе бокал, и с выражением величественного удовлетворения на лице принимал поздравления, поклоны, комплименты и осторожные политические намёки, которые гости подбрасывали ему так же аккуратно, как опытный рыболов бросает наживку в тихую воду.

Громов и Костяной, между тем, стояли чуть в стороне.

Громов держал под мышкой позолоченную статуэтку.

Костяной — тарелку с пирожками.

Оба выглядели людьми, которые с удовольствием оказались бы сейчас где-нибудь совсем в другом месте.

— Который час? — тихо поинтересовался Громов.

Костяной посмотрел на часы.

— Без двадцати одиннадцать.

— То есть до превращения нашего транспорта в овощ остаётся…

— Час двадцать.

— Великолепно.

Громов оглядел зал.

Между тем банкет, казалось, только набирал обороты.

Музыканты на возвышении уже начали играть что-то весёлое.

Феи разливали шампанское.

Эльфы обсуждали поэзию.

Гном-банкир обсуждал проценты и курс валют.

А два вампира, стоя у стола с холодными закусками, вели весьма оживлённый спор о качестве томатного сока: может ли он заменить кровь, ведь он такой же красный?

И в этот момент мэр заметил своих кумиров.

— А-а! Вот они! — громогласно объявил Гроган Трёхзуб. — Наши знаменитые сыщики!

Он решительно двинулся к ним, раздвигая толпу так, словно это были не почтенные гости, а кусты в городском парке.

— Господа! — сказал он, широко улыбаясь и хлопнув Громова по плечу с такой силой, что сыщика едва не прибило к полу. — Сегодня весь Люменград говорит только о вас!

— Мы стараемся говорить поменьше, — осторожно заметил Громов.

— Скромность! — восхищённо рявкнул орк. — Прекрасное качество!

Он понизил голос.

— Кстати, между нами… у меня есть к вам небольшая просьба.

Громов и Костяной переглянулись.

В мире частных сыщиков слова «небольшая просьба» обычно означали очень большую проблему.

— Видите ли, — продолжил мэр, наклоняясь ближе, — в городе произошло одно… весьма неприятное дело.

Костяной насторожился.

— Убийство?

— Хуже.

— Ограбление?

— Хуже.

— Политика? — осторожно спросил Громов.

Орк вздохнул.

— Почти.

Он сделал паузу.

— У нас есть три свидетеля.

— И?

— Они мертвы.

Костяной пожал плечами.

— Это не проблема.

— Но они не разговаривают.

Некромант нахмурился.

— Это уже странно.

— Я бы даже сказал — подозрительно, — пробормотал Громов.

Мэр наклонился ещё ближе.

— Мы пытались вызвать их души.

— И?

— Ничего.

Костяной медленно поставил тарелку.

— Ничего… не бывает.

— Вот именно, — тихо сказал орк. — Поэтому я и хотел бы, чтобы этим делом занялись вы.

Громов уже собирался что-то ответить, когда в этот момент двери банкетного зала распахнулись так резко, что несколько фей испуганно взвизгнули.

В зал вошёл человек.

Высокий.

Широкоплечий.

В длинном тёмном плаще и парчовом кафтане.

Утопающий в длинной окладистой — до пояса — рыжей бороде.

За ним следовали двое казаков с саблями.

И огромный бурый медведь.

Человек остановился посреди зала, оглядел присутствующих и рявкнул:

— Музыку — тише!

Музыканты мгновенно замолчали.

Гость снял шапку-ушанку с плешивой головы.

И поклонился мэру в пояс.

— Полковник городской тайной службы, — произнёс он. — Командир летучего отряда опричников Его превосходительства генерала Ивана Васильевича Грозного — полковник Малюта.

Он обвёл зал взглядом.

И добавил:

— А дело о трёх мёртвых свидетелях…

Он сделал паузу.

— …уже находится в моём расследовании.

В зале стало тихо.

Очень тихо.

Настолько тихо, что можно было услышать, как один из вампиров неловко ставит на стол стакан с томатным соком.

Громов посмотрел на Костяного.

Костяной посмотрел на медведя.

Медведь тем временем поднялся на задние лапы, снял с башки бархатную маленькую шапочку и, к величайшему изумлению публики, заговорил глубоким голосом опытного учёного-лектора:

— Позвольте представиться. Профессор Потап Потапыч. Специалист по истории и прочим наукам.

Он кашлянул.

— Если позволите, я начну с краткой лекции об институте опричнины, который, как известно, был учреждён…

Костяной тихо прошептал:

— Громов.

— Да?

— Мне кажется…

Он посмотрел на часы.

— …нам всем... тыква!

Лекция Потапыча, которую никто не просил

В банкетном зале воцарилась та особенная тишина, которая возникает только тогда, когда никто до конца не понимает, что именно сейчас происходит, но все подозревают, что происходит нечто крайне необычное.

Музыканты замерли.

Феи зависли в воздухе, как разноцветные стрекозы.

Даже гном-банкир перестал говорить о процентах и займах.

А медведь, стоявший на задних лапах посреди зала, между тем совершенно спокойно поправил маленькую академическую шапочку и продолжил тем самым уверенным тоном университетского лектора, который заранее знает, что слушатели от него никуда не денутся.

— Итак, как я уже имел честь упомянуть, институт опричнины был учреждён в шестнадцатом веке русским государем Иваном IV Грозным в целях укрепления государственной власти и подавления боярской оппозиции…

Он сделал небольшую паузу.

— Однако прежде чем перейти к подробному анализу социально-политических аспектов этого явления, необходимо, конечно же, дать краткое определение самого термина «опричник».

Медведь глубоко вдохнул и сделал театральную паузу.

Костяной медленно закрыл глаза.

— Опричник, — продолжал профессор Потап Потапыч, — от древнерусского слова «опричь», что означает «кроме», «вне» или «отдельно», — это особый служилый человек, состоящий на личной службе царя…

— Потапыч! — негромко сказал полковник Малюта.

Медведь остановился.

— Да, господин полковник Малюта?

— Кратко.

— Понимаю, — серьёзно кивнул медведь. — Тогда я опущу исторический экскурс и перейду сразу к сути.

Он повернулся к публике.

— Суть, господа, заключается в том, что опричники занимались, выражаясь современным языком, государственными расследованиями особой важности.

Громов тихо пробормотал:

— Значит, мы коллеги.

Костяной прошептал:

— Очень дальние...

Мэр тем временем кашлянул и шагнул вперёд.

— Полковник, — произнёс Гроган Трёхзуб, — если я правильно понимаю, вы явились на мой банкет не только для того, чтобы ваш медведь прочитал лекцию?

Полковник слегка улыбнулся.

Улыбка эта была холодной и немного неприятной.

— Разумеется, нет.

Он оглядел зал.

— Я пришёл предупредить.

— Кого?

— Всех.

Он сделал шаг вперёд.

— Дело о трёх мёртвых свидетелях имеет государственное значение.

Костяной поднял бровь.

— Государственное?

— Именно.

— И какое же государство имеется в виду? — лениво уточнил некромант.

— Любое, — спокойно парировал полковник.

В зале снова стало тихо.

Громов почесал подбородок.

— Интересная юридическая формулировка!

Полковник повернулся к нему.

— Вы, насколько я понимаю, господин Громов?

— Бывает.

— А вы, — он перевёл взгляд на Костяного, — некромант.

— По профессии.

Полковник Малюта медленно кивнул.

— В таком случае вы, вероятно, уже знаете, что произошло.

Костяной пожал плечами.

— Пока только то, что три покойника не желают разговаривать.

— Не могут, — поправил полковник.

— Это одно и то же.

Медведь поднял лапу.

— Позвольте уточнение.

Все посмотрели на него.

— С точки зрения научной терминологии между понятиями «не может» и «не желает» существует принципиальная разница, — начал он.

— Потапыч, — тихо сказал полковник.

— Да?

— Позже.

— Понимаю.

Медведь сел. Ножки стула под косолапым подломились, и Потапыч тяжело плюхнулся на пол. Да так и остался сидеть, прижимая к мохнатой груди третий том Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

Полковник снова посмотрел на детективов.

— Господа, — сказал он спокойно, — души этих людей запечатаны.

Костяной мгновенно насторожился.

— Чем?

— Контрактной магией.

В этот момент Громов и Костяной одновременно переглянулись.

И хотя они не произнесли ни слова, мысль у них возникла одна и та же.

Ординар.

Имя архимага Регентуса Ординария не прозвучало вслух, но в воздухе оно словно повисло само собой.

Полковник, заметив их реакцию, слегка улыбнулся.

— Вижу, вы тоже подумали об этом.

— Мы думаем о многих вещах, — дипломатично заметил Громов.

— Например?

— Например о том, что кто-то очень не хотел, чтобы эти свидетели заговорили.

— Именно.

Полковник сложил руки за спиной.

— И этот "кто-то" владеет магией, которую используют лишь несколько человек в мире.

Костяной тихо сказал:

— Контрактной.

— Да.

Мэр вздохнул.

— Вот почему я и хотел, чтобы этим делом занялись вы.

Полковник слегка наклонил голову.

— А я, в свою очередь, хотел предупредить вас, господин мэр.

— О чём?

— О том, что вмешательство частных сыщиков в государственное расследование может привести к… осложнениям.

Громов вздохнул.

— Мы любим осложнения.

— Я заметил.

Полковник помолчал.

Потом неожиданно улыбнулся.

— Впрочем… возможно, это даже к лучшему.

— Что именно?

— Конкуренция.

Костяной задумчиво покрутил «Золотой банан» в руках.

— Я правильно понимаю, — сказал он, — что вы предлагаете нам… соревнование?

— Почему бы и нет?

Полковник посмотрел на медведя.

— Потапыч.

— Да?

— Протокол.

Медведь немедленно достал из сумки толстую тетрадь и принялся писать в ней, неуклюже зажав карандаш в когтистой лапе.

— Протоколирую.

Полковник поднял палец.

— Кто первым раскроет дело о трёх мёртвых свидетелях…

Он сделал паузу.

— …тот и получит право вести дальнейшее расследование.

Громов вздохнул.

— А если никто?

Полковник посмотрел на часы.

— Тогда, боюсь…

Он чуть улыбнулся.

— …свидетелей станет четверо.

И в этот момент где-то далеко, за окнами ратуши, часы на башне начали медленно отбивать полночь.

Костяной побледнел.

— Громов.

— Да?

— Лимузин.

Громов закрыл глаза.

— Чёрт.

Потому что ровно в эту секунду на улице, перед ратушей, огромный золотой лимузин тихо, почти скромно… волей могущественного джинна Абу-аль-Фараджа аль-Муаззама ибн-Джахира аль-Кудра и его своеобразного "юмора"...

превратился в тыкву. 𦯑<#)k

Тыква, дипломатия и начало войны расследований

Когда на башне ратуши прозвучал последний, двенадцатый удар часов, в банкетном зале ещё никто не понял, что именно произошло.

Люстры продолжали сиять.

Музыканты осторожно возобновили мелодию.

Феи снова закружились над столами.

И только Костяной, который обладал крайне неприятной для спокойной жизни способностью точно чувствовать действие чужой магии, вдруг вздрогнул так резко, будто кто-то дёрнул его за невидимую нить.

Он медленно повернул голову к окнам.

— Всё, — сказал он тихо.

— Что «всё»? — спросил Громов.

Некромант вздохнул.

— Наш транспорт.

Громов некоторое время молчал.

Потом спросил:

— Он хотя бы… частично превратился?

— Полностью.

— В тыкву?

— В очень большую тыкву. И, увы, не золотую. Просто — огромную тыкву!

Громов закрыл глаза.

— Прекрасно. Сварим тыквенную кашу на весь Люменград...

В этот момент полковник Малюта наблюдал за ними с тем спокойным вниманием, которое опытный следователь проявляет к людям, только что обнаружившим, что их планы рухнули.

— У вас проблемы? — вежливо поинтересовался он и гнусно ухмыльнулся в свою рыжую бороду.

Громов открыл глаза.

— Нет.

— Уверены?

— Абсолютно.

Костяной кашлянул.

— Маленькая техническая деталь.

Полковник слегка наклонил голову.

— Какая?

Некромант подумал.

— Наш лимузин… э-э… сменил форму существования.

— Это бывает, — серьёзно кивнул полковник.

— В овощ.

— Это тоже бывает.

Мэр Гроган Трёхзуб с любопытством переводил взгляд с одного на другого.

— Простите, — сказал он наконец, — я правильно понимаю, что ваша машина, на которой вы так торжественно (в этом месте орк ехидно хихикнул)… исчезла?

Громов вздохнул.

— Нет.

— Тогда что?

— Она созрела.

Несколько секунд орк пытался осмыслить услышанное.

Затем громко расхохотался.

— Джинн! — рявкнул он. — Клянусь клыками моего прадеда, это проделки джинна!

Костяной мрачно кивнул.

— Его стиль.

Имя Абу-ль-Фарадж аль-Муаззама ибн-Джахира аль-Кудра никто не произнёс вслух, но все прекрасно понимали, о ком идёт речь.

Медведь тем временем поднял лапу.

— Если позволите научное уточнение…

Все посмотрели на него.

— В ботанике тыква относится к семейству тыквенных и, строго говоря, является ягодой…

— Потапыч, — тихо сказал полковник.

— Да?

— Потом.

— Понимаю.

Медведь снова сел.

Громов тем временем посмотрел на Костяного.

— Значит, домой пешком.

— Или на такси.

— Или на коврике-вертолёте.

Костяной покачал головой.

— Ковёр сейчас на техническом обслуживании после гонок.

— Значит, пешком.

Они переглянулись.

Полковник наблюдал за ними с лёгкой усмешкой.

— Господа, — сказал он, — вы, кажется, забываете, что у нас есть более интересная тема для разговора.

— Какая именно? — спросил Громов.

— Три мёртвых свидетеля.

Он сделал паузу.

— Которые не могут говорить.

Костяной задумчиво покрутил статуэтку «Золотого банана».

— А где они?

— В городском морге.

— Логично.

Полковник слегка улыбнулся.

— Мы уже пытались провести некромантический вызов.

— Безуспешно.

— Именно.

Некромант нахмурился.

— Значит, печать контракта поставлена до смерти.

Полковник кивнул.

— Верно.

Громов тихо свистнул.

— Это серьёзно.

Костяной медленно сказал:

— Контрактная магия такого уровня требует либо очень древнего артефакта…

Он замолчал.

Громов закончил мысль:

— …либо очень старого и опытного мага.

Имя Регентуса Ординария снова повисло в воздухе, как тень.

Полковник наблюдал за их реакцией.

— Интересно, — произнёс он. — Вы думаете о том же, о чём и я.

— Возможно, — осторожно сказал Громов.

— Но доказательств у вас нет.

— Как и у вас.

— Пока нет.

Мэр вздохнул.

— Господа, прошу вас… не начинайте войну в моём банкетном зале.

— Мы не начинаем войну, — спокойно ответил полковник.

Он посмотрел на детективов.

— Мы начинаем гонку.

Медведь снова достал тетрадь.

— Протоколирую: начало соревновательного расследования.

— Потапыч, — вздохнул полковник.

— Да?

— Кратко.

— Понимаю.

Медведь поставил в тетради одну закорючку и закрыл её. Косолапый был обучен стенографии на всех существующих человеческих и других рас — языках.

Полковник повернулся к Громову.

— Предложу вам честное условие.

— Когда?

— Завтра утром.

— Где?

— В городском морге.

Малюта снова ухмыльнулся в рыжую бороду.

— Посмотрим, кто из нас сумеет заставить покойников говорить.

Костяной пожал плечами.

— Я работаю с мёртвыми.

— Я — с живыми, — спокойно ответил полковник.

— И кто из нас в лучшем положении?

Полковник посмотрел на него.

— Узнаем утром.

Он развернулся.

— Потапыч.

— Да?

— Идём.

Медведь поднялся, поклонился и уже собирался уходить, когда вдруг остановился.

— Ах да.

Он повернулся к Костяному.

— Если вы всё же захотите обсудить различие между некромантией, спиритизмом и психопомпией…

Некромант медленно закрыл лицо рукой.

— Потапыч.

— Да?

— Пожалуйста… не сейчас.

— Понимаю.

Медведь серьёзно кивнул.

И они с полковником направились к выходу. За ними следовали казаки с обнажёнными саблями и бердышами — личная охрана полковника Малюты.

Когда двери за ними закрылись, в зале снова стало шумно.

Музыка заиграла.

Гости вернулись к столам.

Мэр тяжело вздохнул.

— Ну что ж, господа...

Он посмотрел на детективов.

— Похоже, у вас появилось новое дело.

Громов посмотрел на Костяного.

Костяной посмотрел на часы.

Потом на «Золотой банан».

И тихо сказал:

— Сначала — морг.

— Потом?

Некромант вздохнул.

— Потом… нужно будет поговорить с джинном.

Громов поднял бровь.

— Зачем?

Костяной мрачно улыбнулся.

— Потому что у меня есть очень сильное подозрение…

Он посмотрел на окно, за которым где-то на площади лежала огромная тыква.

— …что всё это началось гораздо раньше, чем мы думаем.

И, как часто бывает в хороших расследованиях, самый странный вопрос только что появился.

Морг, опричники и первая встреча с «живой магией»

Следующим утром Святой Холм Магии Жизни светился прохладным солнечным светом. Белые купола храмов сияли, а аромат лекарственных трав переливался в воздухе, словно волшебный парфюм. Ангелы парили между цветов, а амуры порхали над площадями, наблюдая за прохожими с любопытством и лёгкой озорной усмешкой.

Костяной и Громов шли по каменной лестнице, ведущей на Святой холм. Их сопровождали полковник Малюта и его верный помощник — говорящий медведь Потапыч. Малюту занимал осмотр святых мест, Потапыч же весь путь обсуждал каждую травинку, каждую фею и каждую птичку, не стесняясь шумно открывать словари и цитировать энциклопедии:

— Смотрите, господа, фея (avest. парика — ведьма, pers. پری, англ. fairy) — в низшей мифологии народов Европы, прежде всего кельтской и германской…

— Потапыч, — тихо прервал его Костяной, — хватит на сегодня.

— Но, господин некромант… — начал медведь, но Громов строго посмотрел на него, и Потапыч, печально покачав головой, закрыл рюкзак.

На площади их встретили первые признаки странного беспокойства: три мертвых свидетеля, запечатанные в контрактах Ординара, должны были находиться в городском морге, но к нему подход был тщательно охраняем. Солдаты, представители магической стражи, и опричники генерала Ивана Васильевича Грозного не спускали глаз с каждого, кто приближался.

— Итак, господа, — заговорил Малюта, — ваша задача ясна: доказать, что контрактная магия нарушена, и получить свидетельские показания. Но! — он сделал серьёзное лицо, — вы будете сотрудничать с опричниками. Я знаю, это слово звучит для вас страшно, но поверьте, без них вы не пройдёте даже первых ворот.

Костяной скривился, Громов хмыкнул:

— Прямо как в старых романах о шпионских агентствах: нам навязывают сомнительных союзников, а потом удивляются, что мы всё делаем по-своему.

Они подошли к массивным дверям морга. Снаружи стояли два опричника, словно статуи, с жезлами в руках, увенчанными магическими символами. Полковник Малюта громко окликнул:

— Разрешите! Наши детективы прибыли с официальной миссией!

— Миссия? — глухо промурлыкал один из опричников. — Нам приказано не пускать никого постороннего.

— Кто здесь посторонний? — Костяной показал на себя.

— Мы — официально приглашённые муниципалитетом — в лице бургомистра Люменграда господина Грогана Трёхзуба, — вмешался Громов, — да, мы — представители частного бюро, которому доверяет сам (здесь сыщик торжественно поднял палец, подчёркивая значимость своего статуса) мэр.

Опричник подозрительно смотрел на их документы, внимательно сличая лица и фото. Потапыч, видя паузу, быстро полез в рюкзак и достал тетрадь:

— Согласно закону Святого холма Магии Жизни, вызов некроманта к месту с контрактной магией допускается исключительно при согласии… — он зачитал, как обычно, почти две страницы.

— Потапыч! — вздохнул Малюта.

И наконец дверь морга отворилась. Внутри было тихо. Даже воздух казался слегка светящимся неземным светом, словно сама Магия Жизни пыталась предупредить о неизведанных опасностях.

На столах и в склепах лежали три фигуры, каждая была запечатана в мистический контрактный саркофаг. Их лица были спокойны, будто они спали, а не ожидали, что кто-то попытается вытащить из них истину.

Костяной подошёл ближе и осторожно положил руку на первый контрактный саркофаг. Магические линии под пальцами некроманта вздрагивали, вибрировали и даже слегка шипели, и тут же Потапыч тихо пробормотал, впервые — без словаря:

— Контрактная магия Ординара действительно высокого уровня. Ни один простой некромант, кроме вас, не сможет её разрушить.

— Отлично, — сказал Костяной. — Тогда мы начинаем.

И как только он произнёс эти слова, один из контрактный саркофагов вспыхнул голубым небесным светом, как если бы сам Святой Холм Магии Жизни одобиял этот эксперимент.

— Кажется, — пробормотал Громов, — нам придётся использовать не только Магию Смерти, но и Магию Жизни.

— И, возможно, хитроумные методы переговоров, — добавил Костяной, — ибо свидетели… не вполне живые.

Полковник Малюта усмехнулся:

— Ну что ж, господа, начинаем вашу маленькую гонку за истиной. И помните: любой неверный шаг — и контрактная магия свернётся в кольцо как змея и выскользнет из ваших рук, а то и ужалит, и вы останетесь ни с чем.

Громов посмотрел на некроманта.

— Пожалуй, наконец-то, что-то действительно интересное.

Костяной кивнул.

— Да, и даже страшно интересное.

Потапыч снова открыл рюкзак, достал мини-энциклопедию по ангелам и демонам, и медленно начал читать:

— Серафим (лат. seraphim) — ангельское существо шестикрылое, божественной природы, часто встречается в священных текстах Магии Жизни…

— Потапыч! — прервал его Костяной, — начнём с действий, а не с лекций.

— Но, господа… — Потапыч был упрям и непреклонен.

— Начали! — сказал Громов.

В воздухе повисла тишина, и все обитатели Святого Холма Магии Жизни, казалось, задержали дыхание. Начиналась новая глава расследований БМР, полная неожиданностей, противостояний и магии.

Первый шаг на пути торжества правосудия.

Допрос «трёх мёртвых свидетелей»

— Ну что, господа, — произнёс Костяной, — время проснуться.

Контрактный саркофаг вспыхнул ярче, и над телом первого свидетеля появился прозрачный силуэт.

— Я… кто? — проронил он слабым голосом.

— Ты — свидетель, — сказал вызванному призраку Костяной. — А теперь ответь на наши вопросы.

Потапыч, не выдержав паузы, вытащил из рюкзака словарь:

— Свидетель (лат. testis) — лицо, обладающее знанием события, которое требуется подтвердить в суде или расследовании…

— Потапыч! — Громов тихо, но строго.

— Но, господа, — не унимался медведь, — в классической литературе существует множество примеров взаимодействия свидетеля с некромантом, включая работы Джорджа Мартина и других…

— Потапыч, — оборвал его Костяной, — мы работаем, а не слушаем лекцию.

Первый свидетель начал отвечать. Его голос звучал одновременно холодно и проникновенно, словно каждый звук проходил через стеклянную призму. Ответы были ясными, но недосказанными. Второй и третий саркофага тоже вспыхнули, и два новых силуэта поднялись в воздух, словно туманные фигуры, с лёгкой голубой дымкой вокруг.

И тут вмешался Малюта:

— Ха! Вы думали, что это всё? — и нажал на амулет у пояса. В воздух материализовался графин водки с солёным огурцом на серебряном подносе. — Ну, для настроения, пока вы допрос ведёте!

Материализовывать графин водки на подносе вместе с закуской — как правило, это был солёный огурец, но случалось, что и селёдочка с маринованным лучком, и квашеная капустка с хреном, и даже, когда возникало особое вдохновение — пара тарталеток с красной и чёрной икоркой, и даже маринованные рыжики, политые постным маслом, — была единственной магической суперспособностью полковника Малюты.

Вот генерал Грозный, говорят, мог материализовать бараний бок с гречневой кашей и целого осетра, порезанного на аккуратные дольки, а вместо водки — целую бутылку французского коньяка или односолодового виски с голубой этикеткой...

Потапыч тут же схватил поднос, проверил водку на качество и, довольный, сделал несколько записей в блокноте:

— Качество спирта подтверждает европейские стандарты, а солёный огурец обладает сильным освежающим эффектом…

— Потапыч! — едва не закричал Малюта, — хватит!

Внезапно один из свидетелей начал сопротивляться — он замер, замолчал, и начал медленно растворяться в воздухе... Громов быстро открыл свиток с формулами Магии Жизни и произнёс заклинание. Силуэт свидетеля замер, глаза вновь обрели спокойствие.

— Отлично, — сказал Костяной. — Магия Жизни и Магия Смерти вместе… работают!

— Погодите, — вмешался Потапыч, — нужно зафиксировать взаимодействие двух видов магии в нашем дневнике наблюдений.

— Потапыч! — Костяной, наконец, встал на ноги, — мы переходим к сути дела!

И тут произошло неожиданное: второй свидетель, оказавшийся падшим ангелом, начал говорить голосом, одновременно мягким и холодным:

— Вы ищете истину, но в ней больше лжи, чем вы ожидаете. Орден Контракта не позволит вам просто взять и получить доказательства.

Первый сеанс допроса только начался, но уже было ясно: дело окажется куда более сложным, чем предполагалось. Каждый шаг — баланс на грани между жизнью, смертью и законом, а команда БМР — единственная, кто может пройти по этому канату, не рухнув.

Падший ангел парил, расправив изящные чёрные крылья, но взгляд его был холоден и скользок. Серафим Адрианович Браилов, невидимый для окружающих, скрывшись в магической тени, наблюдал за допросом, переплетая пальцы в магической спирали, готовый использовать любую промашку следователей БМР.

— Мы здесь не для того, чтобы карать вас, — продолжил допрос Костяной, — а чтобы получить информацию о связях Легиона Добра и Ордена Контракта с тёмной магией.

Падший ангел, слегка покачивая крыльями, ответил тихо, но с оттенком насмешки:

— Вы ищете свидетельства, но сами не знаете, что ищете. Действия Легиона уже давно выходят за рамки вашей земли и вашего закона.

Громов, взмахнув свитком с формулами Магии Жизни, добавил:

— Мы знаем о ваших контактах с Орденом Контракта... Назовите имена! Браилов? Лютый? Ординар?

Ангел на секунду замер, словно раздумывая, что сказать. В эту паузу ловко вклинился полковник Малюта:

— Гм… Подождите, друзья, — Малюта щелкнул пальцами и материализовал серебряный поднос с выпивкой и закуской. — Водка! Для вдохновения!

Медведь Потапыч мгновенно оценил ситуацию: — Гм, водка (лат. aqua vitae) — этиловый спирт C₂H₅OH, полученный перегонкой ферментированных жидкостей, употребляется как стимулятор нервной системы и улучшает когнитивные функции…

— Потапыч! — воскликнул Малюта, — хватит твоей энциклопедии!

Вдруг падший ангел решился на откровение:

— Первый похититель был ближе, чем вы думаете. Джинн, которого вы освободили с Дракошей, — он стоял за его похищением.

Громов широко открыл глаза:

— Аль-Фарадж? Но зачем…

— Вы видите только внешнюю сторону событий, — произнёс падший ангел, — джинн действовал не из злобы или добра. Его мотивация — проверка вас. Он хотел, чтобы вы выросли как детективная структура, чтобы всем доказать, что частное бюро способно противостоять Легиону Добра.

— Значит, джинн проверял нас… — пробормотал Громов, — а Легион Добра воспользовался ситуацией...

— Верно, — добавил Ариэль, — а Серафим Браилов был их правой рукой, фальшивым ангелологом, который на самом деле призывал демонов и путал следы.

Малюта, пытаясь не отставать от потока информации, произнёс:

— Отлично! Тогда нам нужна стратегия… — и тут же добавил: — Потапыч, покажи свои записи о наблюдениях!

Учёный медведь с энциклопедической точностью начал перечислять всех магических существ, которых видел в храме, начиная с персидских париков и заканчивая феями, которых случайно увидел через окно:

— Фея, парика — ведьма, перс. پری, пе́ри‎ — в низшей мифологии народов Европы и Передней Азии…

— Потапыч! — Костяной едва сдержал улыбку, — хватит, мы идём дальше!

А тем временем падший ангел прошептал:

— Следите за Теми, кто управляет судьбами через магические контракты. Вы не можете видеть их напрямую, но они оставляют подсказки.

Громов кивнул:

— Значит, нам предстоит сочетать Магию Смерти, Магию Жизни и дедукцию, чтобы вычислить этих скрытых игроков.

На этом моменте стало ясно: расследование «Дела о трёх мёртвых свидетелях» превратилось в сложный переплет теней, интриг Ординара и двойных игр джинна Аль-Фараджа. Каждое действие могло иметь последствия, а каждая пауза — ловушку.

Однако это было уже не заботой Бюро магических расследований. Таланты Костяного, сумевшего вызвать духов умерших свидетелей, — позволяли частным сыщикам составить рапорт на имя градоначальника Грогана Трёхзуба о выполненном поручении.

Главная польза, которую извлекли детективы БМР из этой истории, — заключалась в получении неоспоримых доказательств связи структур Ординара с тёмной магией и злыми силами.

Орден Контракта в юридическом смысле явственно представлял собой криминальную мафиозную структуру, находящуюся по другую сторону закона.

«Легион Добра»

Когда после завершения дела о трёх мёртвых свидетелях Люменград, казалось бы, ненадолго вздохнул свободнее, а серебряные фонари Тёмного холма перестали дрожать от неестественного напряжения контрактной магии, Бюро магических расследований, вопреки ожиданиям обывателей, не погрузилось в заслуженную праздность, но, напротив, оказалось втянуто в ту стадию противостояния, когда враг перестаёт скрываться за ширмами и начинает действовать через систему — тихо, методично, с той холодной уверенностью, которая присуща не преступникам, а архитекторам преступного мира.

Дворец БМР, с его избыточной роскошью, садами, где Дракоша уже успел обуглить пару гранатовых деревьев, и фонтанами, на дне которых до сих пор лежали серебряные ложки, украденные им же в приступе необъяснимой радости, в тот день был непривычно сосредоточен: дух-дворецкий, сдержанно поправляя манжеты своего безупречно призрачного фрака, раздавал указания евнухам, которые, несмотря на многовековую привычку к покорности, теперь двигались с напряжённой осторожностью, словно чувствовали — надвигается нечто большее, чем очередное расследование.

Громов стоял у окна, наблюдая за городом, и, не оборачиваясь, сказал:

— Мы имеем дело не с отдельными преступлениями. Мы имеем дело с системой.

Костяной, листавший свитки и записи, добытые на Могильном холме, кивнул:

— Легион Добра — не конкуренты. Они — инструмент. Причём инструмент, который давно перестал быть самостоятельным.

В этот момент дверь распахнулась без стука, и в приёмную, сопровождаемый полковником Малютой и Потапычем, вошёл генерал Иван Васильевич Грозный, чьё присутствие всегда ощущалось раньше, чем становилось видимым, словно в воздухе появлялась тяжесть приказа, который уже нельзя отменить.

— Господа, — произнёс он, снимая перчатки, — если вы не возражаете, я предпочёл бы, чтобы мы перестали делать вид, будто действуем порознь.

Малюта, слегка запыхавшийся и явно не до конца понимающий, насколько серьёзным является момент, пробормотал:

— Мы… гм… уже почти действуем вместе, ваше превосходительство…

— Почти — это недостаточно, — отрезал Грозный. — Легион перешёл все границы!

Потапыч, не удержавшись, тут же вмешался:

— Граница (лат. limes) — линия раздела между двумя юрисдикциями, в данном случае между официальной властью и частными структурами…

— Потапыч, — устало сказал Громов, — давай без этимологии. Что произошло?

Грозный бросил на стол папку, перевязанную чёрной лентой.

— Исчезновения. Давление. Подставные дела. И — самое интересное — контракты, которые не проходят через официальные регистры.

Костяной поднял взгляд.

— Значит, Орден Контракта уже не просто скрывается. Он переписал правила.

— Именно, — кивнул генерал. — И если вы правы… — он сделал паузу, — то Легион — это лишь витрина.

Тишина, повисшая в зале, была той самой, в которой рождаются не догадки, а выводы.

— Ординар, — тихо сказал Костяной.

Громов усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья:

— Значит, наконец-то мы перестаём гоняться за пешками.

Первые дни расследования не принесли громких результатов, но дали то, что было куда важнее — структуру: БМР, действуя параллельно с опричниками Грозного, начали вскрывать цепочки, которые на первый взгляд не имели между собой ничего общего — сделки, судебные решения, исчезновения свидетелей, неожиданные оправдательные приговоры — однако при внимательном рассмотрении все они сходились в одной точке, скрытой не в пространстве, а в самой логике происходящего.

— Это не сеть, — сказал Костяной, разложив перед собой схему. — Это система координат.

— Переведи, — хмыкнул Громов.

— Всё завязано на контракт. Не на магию, не на силу, а на добровольное согласие клиента. На подпись. На добровольное подчинение.

— Добровольное? — поднял бровь Малюта.

— Формально — да, — ответил Костяной. — Фактически — это ловушка.

Потапыч уже раскрыл было энциклопедию, но, поймав взгляд Громова, тяжело вздохнул и закрыл её.

— Я молчу. Пока что.

Прорыв произошёл неожиданно — благодаря ошибке противника.

Один из младших агентов Легиона, задержанный опричниками при попытке давления на свидетеля, оказался недостаточно подготовленным к допросу, и, пытаясь оправдаться, упомянул место, которое не должно было существовать.

— Архив, — повторил Громов. — Нелегальный архив контрактов.

— Не архив, — поправил Костяной, глаза которого в этот момент загорелись тем самым холодным интересом, который появлялся у него только перед действительно важными открытиями. — Хранилище первичных соглашений.

Грозный кивнул:

— Если это правда, то там находится основа их власти.

— А значит, — тихо сказал Костяной, — там же находится и их слабость.

Ночной рейд на один из закрытых кварталов Люменграда, где даже тени вели себя настороженно, стал первой настоящей операцией, в которой БМР и опричники действовали как единое целое, и именно это, возможно, оказалось решающим фактором: в тот момент, когда демоны Браилова попытались перекрыть доступ, а иллюзорные конструкции начали искажать пространство, Громов, действуя по военной логике, прорвал внешний контур, Костяной — обошёл магические ограничения, а Малюта, по какой-то своей, непостижимой интуиции, вызвал… хор цыган.

И это, вопреки здравому смыслу, сработало.

— Цыганский хор, — с гордостью пояснил он, — разрушает иллюзии эмоциональной нестабильности.

— Это не наука, — пробормотал Костяной.

— Это практика, — ответил Малюта, наливая себе из появившегося графина свой традиционный напиток, закусывая его опять же, традиционным солёным огурцом.

Потапыч, конечно, попытался дать справку о музыкальной магии, но его вовремя прервали.

Когда они вошли в хранилище, стало ясно: это не просто архив. Это был центр.

Сотни, тысячи контрактов — от мелких сделок до соглашений, влияющих на судьбу целых районов — лежали в ячейках в идеальном порядке, образуя ту самую невидимую сеть, которая держала в повиновении Магии Контракта почти весь Люменград.

— Вот оно, — тихо сказал Громов.

Костяной провёл рукой над одним из свитков — и резко отдёрнул её:

— Не трогай. Они завязаны на саму структуру магии. Любое неосторожное действие — и город может… пошатнуться.

— Значит, ломать будем аккуратно, — сказал Громов.

И именно в этот момент, когда стало ясно, что они наконец вышли на уровень, где игра перестаёт быть частной и становится глобальной, в глубине зала раздался знакомый голос:

— Я ожидал вас раньше.

Серафим Адрианович Браилов вышел из тени, и за его спиной, словно подтверждая слова Костяного, медленно проявилась фигура, которую нельзя было спутать ни с кем.

Ординар.

И в этот момент стало окончательно ясно: дальше — только финал.

Контракт, который нельзя разорвать

Присутствие Регентуса Ординария ощущалось как смещение самой структуры пространства, в котором внезапно становилось меньше свободы и больше порядка — не живого, естественного, а искусственно навязанного, холодного и беспощадного, словно весь мир вокруг был лишь формулой, в которой каждая переменная давно определена и не подлежит изменению.

Он не сделал ни шага вперёд, не поднял руки, не произнёс ни слова заклинания — и тем не менее каждый из присутствующих почувствовал, как на него легло невидимое давление, подобное тому, которое испытывает человек, осознающий, что его выбор уже кем-то записан и утверждён.

— Господа, — произнёс Ординар мягко и вежливо, и от этого его голос звучал ещё опаснее, — вы зашли слишком далеко.

Громов, не опуская взгляда, усмехнулся:

— Это зависит от точки отсчёта.

Костяной внимательно наблюдал за магическим полем, пронизывающим хранилище, и в его глазах постепенно проступало понимание, которое не приносило облегчения.

— Это не просто архив, — сказал он тихо. — Это якорь.

— Именно, — кивнул Ординар. — Контракт — это больше, чем бумага с буквами. Это согласие, закреплённое в самой ткани реальности. Разорвать его — значит разрушить равновесие.

— Ложь, — спокойно ответил Костяной. — Это не равновесие. Это монополия и захват власти.

Серафим Адрианович Браилов, стоявший чуть позади, усмехнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то демоническое, плохо скрытое под маской псевдоангелологической благопристойности:

— Вы, как всегда, склонны к драматизации. Мы всего лишь упорядочили хаос.

— Упорядочили так, что без вас он больше не работает, — отрезал Громов. — Искусственный порядок — это отсутствие жизни и развития, другими словами это — смерть.

И в этот момент стало ясно: разговор окончен.

Ординар поднял руку и произвёл заклинание — и пространство вокруг них изменилось.

Контракты, лежащие в ячейках на стеллажах, вспыхнули мягким, но неестественным светом, линии символов начали двигаться, переплетаться, соединяться в единую систему, которая, словно живой организм, реагировала на присутствие чужаков.

— Вы хотите разрушить контрактную магию? — спросил Ординар. — Попробуйте.

Костяной сделал шаг вперёд, ощущая, как его некромантские способности словно упираются в невидимую стену.

— Я не могу воздействовать напрямую, — произнёс он сквозь зубы. — Он прав. Контрактная магия встроена в магическую основу города.

И именно в этот момент, когда стало очевидно, что привычные методы бессильны, в зале раздался не громкий звук — короткое, довольное фырканье.

Все обернулись. Дракоша!

Он сидел прямо на одном из столов, обвив хвостом свиток, и с явным интересом разглядывал сияющие линии контрактной магии, как будто перед ним была новая, крайне занимательная игрушка.

Дракоша, не обращая внимания ни на Ординара, ни на Браилова, ни на напряжение, разлитое в воздухе, осторожно коснулся лапкой одного из светящихся символов и разорвал связь с другими символами и буквами.

И ничего не произошло. Совсем ничего. Ни вспышки, ни отката, ни сопротивления.

Ординар впервые изменился в лице.

— Невозможно, — пробормотал он.

— Драконы, — произнёс Костяной, и голос его стал твёрдым, почти торжественным, — не подчиняются контрактной магии, потому что они старше её. Их природа — не согласие и не подчинение, а первичное право существования.

Громов медленно улыбнулся:

— То есть наш маленький хулиган — это отмычка?

— Это ключ, — поправил Костяной.

Браилов, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, резко поднял руку, и демоны, до этого скрывавшиеся в тенях, вырвались вперёд, пытаясь оттеснить БМР от центра хранилища.

— Уберите его! — зарычал он. — Немедленно!

Но в этот момент пространство разорвалось новым присутствием. Тёплым. Живым. Сильным.

В воздухе вспыхнул золотистый свет, и в зал, словно сквозь ткань мира, вошла она.

Мамочка Дракончиков.

За её спиной, как живые искры, мелькнули Искрик и Пепелка, а Дракоша, радостно пискнув, тут же метнулся к ним, едва не сбив с ног Малюту, который от неожиданности материализовал сразу два графина и четыре солёных огурца.

— Я предупреждала вас, — спокойно произнесла она, глядя на Ординара, — что вы не имеете права трогать моих детей.

Ординар сделал шаг назад.

— Это не имеет отношения к делу, — холодно сказал он.

— Напротив, — ответил Костяной, — это и есть дело.

Дальнейшее произошло стремительно, но не хаотично, а с той неизбежностью, которая бывает только у правильно найденного решения: пока Громов с опричниками сдерживал демонов Браилова, а Малюта, к собственному изумлению, умудрялся одновременно руководить боем, пить водку и подбадривать Потапыча, который всё-таки начал зачитывать справку о драконах, Костяной направлял Дракошу и его брата с сестрой к контракту.

— Не отвлекайся, — сказал он тихо. — Просто… играй.

И Дракоша, которому всё происходящее действительно казалось игрой, радостно ткнул лапкой в главный символ.

Система дрогнула. Не разрушилась — но дала трещину.

Но этого оказалось недостаточно.

— Ещё, — сказал Костяной.

И три маленьких дракона, словно по команде, коснулись лапками и крыльями линий контракта.

На этот раз эффект был уже неоспорим: магический свет погас, символы рассыпались, и та самая невидимая структура, на которой держалась власть Ордена, впервые за долгие годы утратила целостность.

Ординар закрыл глаза.

— Вы… даже не понимаете, что сделали.

— Понимаем, — ответил Громов. — Мы вернули горожанами Люменграда право выбора.

Когда всё закончилось, Браилов был вынужден отступить, демоны рассеялись, а Ординар, не проиграв окончательно, но потеряв главное — контроль над городом — исчез, оставив после себя ощущение, что эта партия закончена, но игра ещё не завершена.

Грозный, войдя в зал вместе с опричниками, оглядел разрушенное хранилище и медленно кивнул:

— Теперь это можно довести до суда.

Костяной устало опустился на стул.

— Теперь — да.

Громов посмотрел на Дракошу, который, довольный, грыз один из утративших контролирующую магию свитков.

— Ну что, герой… — сказал он. — Ты только что спас город.

Дракоша довольно фыркнул.

Разоблачение и суд

Когда весть о предстоящем разбирательстве разнеслась по Люменграду быстрее, чем утренний свет достигает вершины Иллюзорного холма, стало ясно, что речь идёт уже не о частном деле, не о споре между ведомствами и даже не о борьбе за сферы влияния, но о событии, которое определит — если не судьбу города, то, по крайней мере, правила, по которым эта судьба будет в дальнейшем складываться.

Зал муниципального суда, и без того внушительный, в этот день казался почти бесконечным, его расширили с помощью магии: галереи были заполнены до отказа представителями всех возможных рас Люменграда, от благочестивых монахов Холма Жизни до сдержанных некромантов Могильного холма, от деловитых гномов до нервно перешёптывающихся фей, а в верхних ярусах, где свет становился мягче, можно было различить даже силуэты существ, предпочитающих не показываться на людях — что само по себе говорило о значимости происходящего.

В центре, за возвышением, неподвижный и величественный, словно высеченный из самой идеи закона, восседал джинн Великий кади Шамс аль-Кадир, чьи глаза были обращены не на окружающее пространство, а глубже — туда, где ложь теряет форму, и остаётся лишь истина.

Слева от него, с едва сдерживаемым внутренним пламенем, сидел прокурор-ифрит Азар ибн-Харр, из ноздрей которого время от времени поднимались тонкие струйки дыма, а красные глаза — метали молнии, свидетельствующие о том, что сегодня он настроен не просто обвинять, но и в переносном смысле сжигать — аргументами, доказательствами, яростью правосудия.

Справа же, как всегда, в своей алебастровой ванне, наполненной прозрачной водой, в которой мерцали отблески зала, расположилась русалка-адвокат Марелла Водяная, и уже одно её присутствие создавало в зале ту самую опасную атмосферу, когда логика начинает уступать место очарованию, а рассудок — искушению.

— Суд объявляется открытым, — произнёс аль-Кадир, и его голос, лишённый всякой эмоции, тем не менее мгновенно заставил затихнуть даже самые дальние ряды галёрки.

Обвинение было зачитано с той обстоятельностью, которая свойственна не просто профессионалу, но существу, для которого закон — это не инструмент, а стихия: Азар ибн-Харр, разворачивая один за другим свитки, излагал схему, по которой Орден Контракта, действуя через Легион Добра, выстраивал систему контроля над магической экономикой Люменграда, подчиняя себе не только сделки, но и сами условия, при которых эти сделки становились возможными.

— Мы имеем дело, — гремел ифрит, и в его голосе уже начинали прорываться раскаты настоящего огня, — не с преступлением, а с системой преступлений, не с нарушением закона, а с попыткой подменить закон контрактной магией, в котором одна сторона всегда знает больше другой!

Браилов, стоявший на стороне защиты, позволил себе лёгкую улыбку:

— Ваше пламя, уважаемый прокурор, впечатляет, но, боюсь, вы забываете одну простую вещь: любой контракт — это добровольное соглашение.

И именно в этот момент Марелла Водяная слегка подалась вперёд, и вода в её ванне мягко колыхнулась.

— Добровольное? — произнесла она, и её голос, хрустальный и обволакивающий, разлился по залу, словно тёплая река. — Скажите, господин Браилов, а насколько добровольно соглашение, условия которого одна из сторон не в состоянии понять?

В зале стало шумно и судья аль-Кадир, едва заметно нахмурившись, слегка постучал молотком по столу.

— Стороны будут воздерживаться от… чрезмерного воздействия, — сухо заметил он.

Марелла улыбнулась — и чуть откинулась назад, но этого было уже достаточно: баланс сил начал смещаться.

Когда слово было предоставлено БМР, в зале возникло то напряжение, которое появляется лишь тогда, когда все присутствующие интуитивно чувствуют — сейчас прозвучит не просто аргумент, а ключ к самой сути дела.

Костяной вышел вперёд медленно, не спеша, словно давая каждому из присутствующих время осознать: речь пойдёт о вещах, которые нельзя будет «развидеть».

— Ваша честь, — начал он, и его голос был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась сталь, — защита утверждает, что контракт — это добровольное соглашение. Мы не спорим с этим. Мы лишь уточняем: добровольное — при условии равенства сторон.

Он сделал паузу.

— Но если одна из сторон… контролирует сами условия реальности, в которых это соглашение заключается, — можно ли считать его добровольным?

В зале снова зашумели.

Громов, стоявший чуть позади, добавил коротко:

— Это не договор. Это ловушка.

Доказательства были представлены не сразу, а выстроены с той последовательностью, которая не оставляет пространства для сомнений: сначала — цепочки сделок, затем — свидетельства давления, затем — показания Падшего ангела, добытые БМР на Святом холме Магии Жизни, вскрытые архивы, найденные в хранилище, и, наконец, сам контракт — тот самый, центральный, на котором держалась вся система, разрушенная Дракошей.

Когда Костяной развернул свиток, в зале ощутимо похолодало от леденящего воздействия контрактной магии, раздела Магии Порядка.

— Этот документ, — сказал он, — не просто фиксирует соглашения. Он изменяет правила.

— Протестую, — резко сказал Браилов. — Это интерпретация!

— Тогда давайте проверим, — парировал Костяной.

То, что произошло дальше, не было предусмотрено ни одной процессуальной нормой.

Именно поэтому оно оказалось решающим.

Когда в зал, сопровождаемый лёгким золотистым светом, вошёл Дракоша — сначала один, а затем, словно по невидимому сигналу, к нему присоединились Искрик и Пепелка, — все в зале суда чувствовали, что сейчас произойдёт нечто, что невозможно оспорить.

— Что это значит? — холодно спросил Браилов.

— Это значит, — ответил Костяной, — что мы представляем свидетеля, который не может быть связан вашим контрактом. Драконы. Древнейшие до-магические существа, на которых не действует ни одна магия.

Ординар, до этого сохранявший полное спокойствие, впервые подался вперёд.

— Вы не посмеете…

— Уже, — возразил Громов.

И Дракоша, не испытывая ни малейшего почтения ни к суду, ни к обвинению, ни к защите, подошёл к развернутому контракту… и, как и в хранилище, с чисто детским любопытством ткнул в него лапкой.

Мир не рухнул. Но изменился. Символы, до этого идеальные и незыблемые, дрогнули.

— Невозможно… — прошептал Браилов.

— Возможно, — ответил Костяной. — Потому что ваш контракт не учитывает тех, кто не обязан ему подчиняться.

И когда все три дракончика коснулись свитка, магическая структура, лежащая в основе документа, дала трещину — не метафорическую, а самую настоящую, видимую, ощутимую, и именно в этот момент стало ясно: защита проиграла.

Дальнейшее было уже не борьбой, а оформлением неизбежного.

Азар ибн-Харр, воспользовавшись моментом, дочитал обвинительную речь до конца. Его голос гремел, как огненный шторм, Марелла Водяная, уже без необходимости прибегать к своим крайним приёмам, спокойно и точно дополняла аргументы защиты, а аль-Кадир, выслушав всё, что можно было выслушать, поднял руку с молотком и глухо опустил его на столешницу.

Тишина опустилась мгновенно.

— Суд удаляется для вынесения решения.

Когда судья вернулся, прошло не так много времени — но достаточно, чтобы в зале успели понять: всё уже решено.

— Рассмотрев представленные доказательства, — произнёс Великий кади Шамс аль-Кадир, — суд приходит к выводу, что контракт, лежащий в основе деятельности Ордена Контракта, был заключён с нарушением принципа равенства сторон и, следовательно, не может считаться действительным.

Он сделал паузу.

— Контракт признаётся недействительным.

— Орден — подлежит роспуску.

— Потенциально криминальная деятельность Легион Добра — подлежит расследованию.

Молоток судьи ударил по столу.

Когда зал начал наполняться шумом, в котором смешались облегчение, страх, восторг и растерянность, Громов тихо сказал:

— Ну вот… теперь действительно всё.

Костяной покачал головой:

— Нет. Теперь — только начинается.

Но, глядя на Дракошу, который, довольный, свернулся клубком прямо у ног судейской трибуны, он всё-таки позволил себе едва заметную улыбку.

И это была улыбка человека, который знает: иногда, чтобы изменить мир, достаточно одного маленького, очень упрямого дракона, который просто хочет поиграть и немного пошалить.

Процветание БМР

Прошёл год.

Люменград, переживший падение Ордена Контракта, вначале казался самому себе немного непривычным, словно человек, который долгое время жил по чужим правилам и вдруг обнаружил, что может принимать решения самостоятельно, — и потому первые месяцы были полны не столько хаоса, сколько осторожного, почти недоверчивого движения вперёд, где каждая новая сделка, каждый договор, каждое слово «согласен» произносилось с непривычной, но всё более осознанной ответственностью.

Муниципальный суд по-прежнему вершил правосудие под председательством джинна, Великого кади Шамса аль-Кадира, и если раньше его решения были лишь неизбежными неизбежными, то теперь они стали ещё и справедливыми в девяносто девяти случаях из ста — разница, которую невозможно измерить формулой, но которую чувствовали все; прокурор-ифрит Азар ибн-Харр по-прежнему булькал от ярости, но теперь чаще — по делу, а адвокат-русалка Марелла Водяная, оставаясь столь же прекрасной и столь же опасной, научилась побеждать не только обаянием, но и — что удивительно — аргументами, что, впрочем, не уменьшило количества оправдательных приговоров, а лишь придало им несколько более… законный вид.

Генерал Иван Васильевич Грозный, окончательно утвердивший контроль над магической стражей, из действий которой после падения Ордена исчезли элементы коррупции, действовал теперь не в одиночку, а в тесном взаимодействии с БМР, и если раньше их сотрудничество носило характер вынужденного компромисса, то теперь в нём появилась та редкая форма доверия, которая возникает между людьми, прошедшими через одну и ту же опасность и сумевшими выйти из неё не врагами, а союзниками.

Полковник Малюта, несмотря на все попытки сохранить серьёзность, по-прежнему оставался источником непредсказуемости: его способность материализовывать графин водки и солёный огурец оказалась неожиданно востребованной в оперативной работе, хор цыган — признан эффективным средством психологического давления, а медведь-энциклопедист Потапыч… Потапыч стал городской легендой Люменграда.

— Потапыч, — устало говорил иногда Громов, — можно без справки?

— Невозможно, — с достоинством отвечал медведь, раскрывая очередной том. — Справка — основа понимания.

И никто уже не пытался с этим спорить.

Что же касается Бюро магических расследований, то оно, вопреки всем ожиданиям, не только не утратило актуальности после падения Ордена, но, напротив, стало тем самым центром, к которому стекались дела, требующие не просто знания закона, но понимания его границ.

Дворец, подаренный когда-то джинном Абу-ль-Фараджем, наконец-то обрёл ту форму, которую изначально и должен был иметь: избыточная роскошь никуда не исчезла — фонтаны по-прежнему журчали, сады благоухали, а скрытые залы всё ещё таили в себе загадки, — но внутри этого великолепия возникла структура, в которой каждый знал своё место.

Дух-дворецкий, сдержанно-британский в манерах и безупречный в исполнении обязанностей, управлял приёмной офиса БМР так, что ни один посетитель не чувствовал себя лишним, но и ни один не мог при этом нарушить установленный порядок; евнухи, прошедшие путь от хранителей гарема до охраны, выполняли свою службу с той особой смесью достоинства и лёгкой обидчивости, которая свойственна существам, пережившим смену эпох; библиотека пополнялась, архив систематизировался, лаборатория Костяного постепенно превращалась в нечто среднее между научным центром и местом, куда лучше не заходить без приглашения.

— Мы, кажется, стали… серьёзными авторитетами, — заметил как-то Громов, оглядываясь вокруг.

— Мы просто стали эффективными, — ответил Костяной.

И, конечно же, был Дракоша.

Он не остался во дворце навсегда — как и предсказывала его Мамочка, но возвращался в него с завидной регулярностью, всегда неожиданно, всегда вовремя и всегда с последствиями.

Однажды он украл все блестящие предметы из дворца (а их было не мало!) и спрятал их в фонтане; в другой раз он попытался подружиться с одной из магических ламп, в результате чего из неё на несколько часов вышло странное существо, крайне недовольное тем, что его разбудили без официального запроса, каких сил было нужно, чтобы загнать его обратно!; в третий — устроил в саду тренировочный полёт, в ходе которого два дерева, один фонарь и часть крыши библиотеки были признаны «временными жертвами искусства».

— Он растёт, — философски заметил Костяной, глядя на последствия.

— Это меня и пугает, — ответил Громов.

Иногда вместе с ним появлялись Искрик и Пепелка, а несколько раз являлась и сама Мамочка Дракончиков, которая, как всегда, была спокойна, величественна и слегка иронична.

— Вы хорошо справляетесь, — сказала она тогда.

— С чем именно? — уточнил Громов.

— С тем, что вам не принадлежит, — ответила она и улыбнулась.

Что же до джинна Абу-ль-Фараджа, то он, как и прежде, появлялся редко, но эффектно, и каждый его визит неизменно сопровождался чем-то двусмысленным.

Однажды он подарил БМР новый транспорт — экипаж, который мог перемещаться мгновенно между любыми точками города, но только при условии, что пассажиры точно формулируют пункт назначения. В противном случае он имел склонность привозить их туда, куда они «внутренне стремятся», что уже привело к нескольким крайне неловким ситуациям; в другой раз он предложил «небольшое улучшение» архива, после чего все документы стали идеально упорядочены… но по неизвестному принципу, который менялся каждые сутки.

— Я лишь хотел помочь, — невинно говорил он.

— Мы это чувствуем, — сухо отвечал Громов.

Костяной же, наблюдая за ним, всё чаще задумывался о том, что союз с таким существом — это не столько преимущество, сколько… отдельное расследование, которое ещё предстоит провести.

Финал повести, начало романа? Вопрос к читателям!

Жизнь шла своим чередом.

Дела приходили — странные, опасные, абсурдные, иногда трогательные, иногда пугающие, но всегда требующие того самого сочетания логики, интуиции и некоторой доли безрассудства, без которого в Люменграде невозможно было добиться правды.

Офис-дворец БМР жил, дышал, шумел — и, что самое удивительное, постепенно становился не просто местом работы, а точкой притяжения для всего города, где сходились судьбы, интересы, интриги и, временами, совершенно необъяснимые явления, не поддающиеся ни классификации, ни здравому смыслу.

Первые месяцы были спокойными.

Слишком спокойными.

И именно это больше всего настораживало тех, кто умел замечать не события, а их отсутствие.

Бюро магических расследований работало, как и прежде, принимая дела, разбирая споры, распутывая узлы чужих проблем, и дворец, подаренный джинном, окончательно превратился из причудливой восточной прихоти в живой, дышащий центр силы, где роскошь больше не мешала делу, а лишь подчёркивала его значимость.

Генерал Грозный держал город железной рукой.

Марелла Водяная выигрывала процессы.

Азар ибн-Харр горел, но уже не сжигал всё подряд.

И казалось, что равновесие — достигнуто.

Но равновесие — вещь коварная.

Оно никогда не бывает пустым.

Это началось почти незаметно.

Сначала — слухи.

На Могильном холме стали говорить, что некромант Вешеслав Милич, который долгие годы предпочитал не вмешиваться в дела живых, внезапно начал собирать вокруг себя тех, кто раньше действовал разрозненно: медиумов, заклинателей, боевых некромантов.

— Просто порядок наводит, — говорили одни.

— Готовится, — шептали другие.

Почти одновременно, в ночной жизни Люменграда произошли изменения, которые не фиксировались в отчётах, но ощущались кожей: исчезли мелкие аферы, сократились глупые преступления, и вместо хаотичного вампирского «бизнеса» возникла… новая система, предвестница мафии!

Имя могущественного вампира Марка Лициния Клавдия снова начали произносить вслух.

Тихо. С уважением. И с осторожностью.

А на Живом Холме Магии Природы, где всегда царило равновесие и гармония, вдруг начали происходить вещи, которые трудно было объяснить даже тем, кто всю жизнь провёл среди древних деревьев и говорящих ветров: под раскидистыми кронами энтов друиды собирались чаще, чем обычно, ритуалы становились длиннее, а глава Гильдии друидов Светозар Великолепный, который прежде почти не покидал своих священных рощ, начал… принимать влиятельных гостей.

И отказывать ещё более влиятельным из них.

— Тебе не кажется, что стало… тихо? — как-то спросил Громов, стоя у окна и глядя на вечерний Люменград. — Перед бурей затишье?

Костяной не ответил сразу.

Он листал отчёты. Сравнивал. Сопоставлял.

— Мне кажется, — сказал он наконец, — что стало… слишком правильно.

Громов хмыкнул:

— И это плохо?

Костяной поднял на него взгляд.

— Это значит, что кто-то… наводит порядок. Новый порядок!

Пауза.

— Но это не мы.

В этот момент в приёмной раздался лёгкий шум — Дракоша, вернувшийся во дворец, как всегда, без предупреждения, стремительно пронёсся по залу, едва не уронив фарфоровую вазу эпохи династии Мин, запрыгнул на спинку кресла и, фыркнув, уставился на Костяного.

— Даже он чувствует, — тихо сказал Костяной.

— Что? — спросил Громов.

Костяной посмотрел в окно. На город. На холмы.

На огни пяти магических холмов, за которыми теперь стояли уже не те силы, что раньше,но не менее могущественные.

— Что место освободилось, — ответил он. — И его уже начинают занимать.

Громов улыбнулся, и улыбка была не очень весёлой.

— Ну что, Мирослав…

Некромант не отрывал взгляда от горизонта.

— Похоже, — сказал он, — у нас снова намечается большая работа.

И где-то далеко, на трёх разных холмах Люменграда, три силы, ещё не вступившие в открытую игру, но уже начавшие движение, словно одновременно сделали первый шаг, предвещающий начало нового витка борьбы.

Конец повести «Бюро магических расследований». Продолжение — следует.

Стоит ли продолжать, писать роман? Автор интересуется мнением читателей.