Буся плачет. Обсуждаем. Едем в Никиту

Буся плачет. Обсуждаем. Едем в Никиту

«Буся плачет. Обсуждаем. Едем в Никиту» (3 ноября 2026, вторник)

Погода в Никитском ботаническом саду: утром около +15 (по ощущениям — все +10), пасмурно, ветер северо-восточный 7,5 м/с, влажность 84%. Днём около +16 и небольшой дождь, ветер ослабевает до 6,1 м/с. Вечером дождь продолжается, к ночи +14 и штиль до 4,5 м/с. Виновник — фронт, прошедший во второй половине дня местами по всему Крыму. Берите зонт. Буся взяла.

Утро

Буся рыдала.

Не плакала, не всхлипывала — рыдала. Скулой в подоконник, хвостом в поле зрения, с короткими контрольными паузами, чтобы убедиться: свидетели на месте, подоконник тоже.

Свидетелем была одна. Елена — хозяйка, человек с кружкой чая и по совместительству официальный переводчик с кошачьего. Барсик с котёнком сегодня остались дома: трёхнедельный котёнок до Ялты, как выяснилось, ещё не доезжает, а Барсик — что сорока выдержит его же в замкнутом пространстве.

— Что случилось?! — Елена поставила кружку.

Буся подняла морду. В глазах стояла слеза размером с кулак.

— Бал хризантем, — сказала она языком жестов. — Семьдесят третий. Четыреста сорок сортов. Выбирают королеву. А я?

— Ты не королева, ты кошка.

— Я рыжая! — в этом утверждении было столько достоинства, что Елена молча допила чай.

Всё началось с сороки — штатного журналиста Бусиной свиты. С утра она принесла новость: в Никитском ботаническом саду в разгаре Бал хризантем, сорок пять тысяч цветов, публике впервые показывают новинки, среди которых значится некая «Инопланетянка». И там любой гость может предложить имя новому сорту и проголосовать за королеву бала.

— «Инопланетянка», — с нажимом повторила Буся. — Цветку дали имя ярче моего. Кто в этом виноват?

— Никто, Буся.

— Значит, поедем и разберёмся.

День

Тут выяснилась проблема. Иларионов день. По примете в дальнюю дорогу сегодня не отправляются — «первая пороша, не путь», дорога путникам не благоволит.

— Буся, видишь? — обрадовалась Елена, которая вместо второго чая загуглила приметы. — Поездка отменяется. По-народному.

— Хозяйка. Я кошка. Приметы ко мне неприменимы, как мокрое полотенце. К тому же в Никите, — Буся выглянула в окно с видом синоптика, — всего +15. Дует 7,5 метра. Для кошки в шубе это не погода, это вентиляция.

— Ощущается как +10.

— Ощущается — это для людей. У людей всегда что-нибудь ощущается. У меня — достоинство.

Елена попыталась возразить, но Буся снова заплакала. Стратегически. Через минуту багажник был открыт, а Еленины принципы — погружены в бардачок вместе с зонтом.

В дачном переулке Буся, выйдя за калитку, едва не наступила на монетку. Блик вверх, прямо на дороге. По примете 3 ноября с земли чужие деньги и предметы поднимать нельзя — к болезни. Буся обошла монетку по широкой дуге, как обходят чужую охранную грамоту.

— Приметы работают, — удовлетворённо констатировала она. — Значит, и запрет на дорогу нам скинули бесплатно. Логика безупречная.

— Это не логика, — сказала Елена, садясь за руль.

— Это кошачья логика. Она выше.

Сорока полетела впереди в роли передовой разведки: «по пути соберу новости, у меня источники на столбах». На подъезде к Никите вернулась с дурной вестью: «Там своя пресс-служба. Местная. Профи. Шесть лет в эфире на платанах».

— Соперница, — прищурила Буся. — Отлично. Вечером будет материал о конкуренции в птичьих СМИ.

Дорога прошла пасмурно и сухо — дождь держался пока где-то позади, на весь Крым. Пейзаж за окном серел, как несогласованный бюджет.

В Верхнем парке ботсада их, разумеется, никто не ждал, но хризантемы не спрашивают о допуске животных. Экспозиция расходилась десятью лучами от круглой площадки — 45 тысяч «золотых цветов» в разгар цветения, пик которого обещан как раз на первые числа ноября.

Первым знакомым стал кот.

Дымчатый, величественный, с бейджем на ошейнике. Он сидел на скамейке у участка с сеянцами и смотрел на редкую под северо-восточным ветром публику как смотрят смотрители: сверху и с сочувствием.

— Никитос, — представился он. — Смотритель. Единственный, кто работает сегодня в ветер 7,5 метра и не жалуется.

— Я тоже не жалуюсь, — сказала Буся.

— Ты кошка. Вы не умеете. Вы плачете.

— Это другое.

Вторым знакомым — тётя Люда, селекционерша с тридцатилетним стажем, которая у сеянцев стояла в капюшоне, уже чувствующем себя дождевиком. Она немедленно ответила на незаданный вопрос: рассказала про три тысячи кандидатов, про «закулисье селекции», где новый сорт рождается лет десять, и про то, что имя новинке предлагают прямо на площадке.

— Имена? — Буся навострила уши. — Любые?

— Приличные любые, — уточнила тётя Люда.

— Тогда запишите: «Рыжая Лапка». Мелкоцветковая, неприхотливая, шумная, живёт в Евпатории.

— Цветок шумный?

— Цветок по характеру в меня. А шум — это тонировка личности.

Тётя Люда записала в блокнотик «заявка: кошка, предложение отличное, душа в правильном месте» и добавила: завтра у дебютанток выход на публику и голосование за королеву, но победит, как всегда, тот, кто зацветёт раньше других. «У нас на балу, как на набережной: кто раньше встал, тот и королева».

Третьей знакомой стала соперница сороки — местная сорока Шумиха, пресс-служба старой аллеи платанов. Она присела на мокрую ветку, отряхнулась с достоинством человека, который умеет отряхиваться эффектно, и произнесла:

— Слышала я вас. В Евпатории все кошки плачут — это у вас норма жизни?

— Это позиция, — сухо ответила Бусина сорока.

— Позиция — это когда в дождь не сидишь, а летаешь, — парировала Шумиха. — Ладно, я добрая. Дождь тут начнётся со дня. Хотите успеть всё сухим — идите за мной, я знаю маршрут.

И действительно: во второй половине дня фронт добрался и до сада. Сначала мелко, потом по-настоящему — небольшой дождь перешёл в несогласованный с расписанием бала. Публика нырнула под кроны, тётя Люда натянула капюшон окончательно, а Никитос переместился со скамейки под навес и объявил это «сменой опенспейса».

Шумиха тем временем указала на круглую площадку — центр бала, где стояла ваза с «Инопланетянкой»: сине-фиолетовая, с инеем на краях лепестков. Отсюда, говорили, и «Синий иней», и «Ледяное кружево». Под дождём цветок выглядел так, будто его сорт придумали сегодня утром, глядя в окно.

Буся прижалась носом к табличке и минуту молчала.

— Селекционеры, конечно, поэты, — сказала она наконец. — Но вопрос у меня всё равно: почему ни одного сорта в мою честь?

— Потому что сорт — это труд, — отрезала тётя Люда сквозь капюшон. — А слава — это плач. Пока ты плачешь, ты не сорт. Ты — новость.

— Хорошо, — согласилась Буся. — Я и так главная новость Евпатории.

Вечер

К закату дождь не унялся — вечерние +15 ощущались уже как +12, ветер спал до 5 метров, и сад становился мокрым и торжественным, как сцена после спектакля. Обратно ехали в темноте, по дороге всё ещё в каплях. Сорока отстала на полдороги — заявилась в местную пресс-службу со статьёй «Конкуренция на столбах: правда, которую скрывают». Буся дремала на заднем сиденье, отогревшись, как экспонат, который забыли занести в теплицу.

Дома Елена поставила перед ней миску. Рыба была.

— Итог дня, — объявила Буся, сжевав. — Королеву я не выиграла, потому что не голосовали. Сорт предложила, но пока не присвоили. Промокла ровно настолько, чтобы считать визит официальным. И обзавелась тремя новыми знакомыми: кот, дама и конкурентка. По меркам одной поездки — отличный капитал.

— Ты ехала нарушать примету, а вернулась с нетворкингом.

— Я ехала за справедливостью, — поправила Буся. — Нетворкинг — это побочный эффект справедливости. И ещё, — она глянула в окно, за которым шумел ночной дождь, — зонт ты взяла зря. Для меня. Мне не идёт.

Мудрость дня от Буси

«Первая пороша — не путь. Но рыжая кошка — не пороша. Если примета тебя остановила, а дело важное — плачь стратегически: не для того, чтобы жалели, а для того, чтобы открыли багажник. Погоду проверяй по месту, а не по дому: +15 в Евпатории и +15 в Никите — это два разных +15. Монетки с дороги не берите, а рыбу — всегда».