Бурундук. Миниатюры

Бурундук

Бурундук сидел на пеньке и грыз орешки. Небольшая полянка, где он находился, утопала в лучах солнечного света. Ветерок приятно холодил, а листья деревьев ласково шуршали под напором прохладного воздуха. В невысокой траве стрекотали кузнечики.

Бурундук вздохнул и посмотрел, сколько орешков осталось. Четыре. Он загрустил.

«Жаль, что больше нет орешков. Эх, вот бы еще. Придется браться за ягоды».

К счастью, ходить далеко за ними не нужно. Ягоды аккуратной горкой лежали на пеньке рядом с орешками. Бурундук, недолго думая, принялся поглощать лакомства. Спустя несколько минут пенек был пуст. Бурундук тихо икнул и, довольный, моргнул своими маленькими глазками. Сонливость накатила на него. Бурундук сам не заметил, как погрузился в дрему, согретый лучами утреннего солнца.

Ему снился дом. Родной и уютный. Дом, который он вынужден был покинуть. Его сородичи отказались принимать его. Отказались принимать таким, каков он есть. И ему пришлось бежать. Бежать из родного дома. Годы скитаний и лишений. Годы, которые отпечатались в памяти и не забудутся больше никогда.

Бурундук вздрогнул и открыл глаза.

Солнечные лучи продолжали заливать уютную полянку. Ветер шумел в кронах деревьев. В невысокой траве стрекотали кузнечики.

Бурундук сел. Печаль накрыла его взор. Нет. Он вернется. Когда-нибудь, но он вернется! В свой родной и уютный дом. И им придется принять его таким, каков он есть! Все так и будет! Бурундук уже знает, как вернуться. Осталось лишь добраться до туда...

Послышался шум шагов и шуршание опавших листьев. Бурундук вздрогнул и испуганно обернулся. К пеньку приближался человек. Железный шлем блестел, отражая солнечные лучи. Кожаный панцирь прикрывал грудь, а за спиной виднелся небольшой лук. Бурундук узнал его. Этот человек приносил ему ягоды и орешки.

Воин склонил голову.

Бурундук поднялся.

Он, Бурундук-хан, владыка Казахского ханства, Чингизид по крови, потомок Чингиз-хана, дождется своего часа! Пусть он не умеет открывать двери в другие миры. Зато он потомок того, кто являлся владыкой мира этого. И он, Бурундук-хан, является властелином его по праву! Боги свидетели, он вернет себе трон!

— Прикажи отряду выступать, — молвил Бурундук, — мы покидаем Нар[1].

— Слушаюсь! — кивнул воин и развернулся, дабы уйти.

Бурундук вдохнул полной грудью.

«Говорят, Субэдэй спрятал эту реликвию неподалеку. Реликвию, дарующую воинам небывалую силу. Вдвое превосходящую силу обычного человека. С ее помощью я и верну себе власть, отнятую Касымом!».

Хан отправился вслед за воином.

Ветер приятно шумел в кронах деревьев, а полянка утопала в лучах солнечного света. В невысокой траве стрекотали кузнечики. Природа словно застыла в своей девственной красоте. И только скорлупа от орешков напоминала о присутствии здесь некогда могучего потомка Чингизидов. Потомка, хватающегося за последнюю соломинку. Как и весь род Чингиз-хана на этой бренной земле.

[1] Нар — с монгольск. «Солнце».

Паладин

Рыцарь в сверкающих доспехах сидел за белым столом в помещении с голыми стенами. К раскрасневшемуся лицу он приложил пакетик со льдом. Голова трещала, словно по ней обухом топора ударили.

Напротив расположился крупный мужчина в униформе с надписью «Полиция Всеземья» и пытливо рассматривал рыцаря взглядом серых глаз. В правой руке он держал ручку. Рядом лежал открытый блокнот.

— Имя? — спросил он у рыцаря.

— Роланд, — буркнул паладин, поморщившись.

— Роллы? — изумился коп и записал что-то в блокнот. — Интересно.

— Роланд! — крикнул рыцарь.

Коп вскинул брови:

— Статья № 455. На служителя закона голос повышать нельзя.

Роланд застонал. Голова разболелась еще сильнее.

— Кто вы? — задал очередной вопрос коп.

— Паладин.

— Так и запишем… — черканул в блокноте коп. — Аладдин…

— Паладин я! — рыцарь грохнул кулаком по столу.

— Статья № 456. Грубость в отношении лица при исполнении.

— Вы мне этих статей целую гору уже озвучили… я все равно не запомню… а, голова болит!

— Откуда вы?

— Из Ахена.

— Хм. Чем занимаетесь?

— Служу под началом императора Карла Великого.

—О! — коп снова сделал пометку в блокноте. — И как же вы оказались в нашем уютном Всеземье?

— Не помню, — Роланда начинал утомлять сей разговор, — ударился головой об косяк и вот очнулся здесь, посреди снега.

— Зачем пристали к бармену?

— Понятия не имею, о ком вы.

Коп вежливо пояснил:

— Человеку за стойкой. Он предложил вам лед и выпивку.

— А, трактирщик. Он отказался указать мне дорогу домой. Сказал, что мне место на какой-то четырнадцатой улице.

Коп заулыбался:

— А ведь старый эльф прав. Скорее всего, ваш дом именно на четырнадцатой улице.

Паладин покосился на него:

— А что там?

— Как что? Бесплатная психиатрическая больница.

— И ты туда же с этими глупыми словами, смысл которых я не понимаю!

— «Тыкать» нельзя! Статья…

— Знаю-знаю, — перебил паладин, — статья № 367. Это я запомнил.

— Зачем напали на лыжника?

— Кого?

— Орка в синем комбинезоне. Он собирался совершить спуск на горных лыжах.

Паладин с секунду тупо смотрел на копа, а затем вспомнил:

— А, этот колон[1]…

— Клоуны у нас запрещены, — резко перебил коп, — как и цирки. У нас вообще под запретом любые увеселительные мероприятия, кроме горнолыжных курортов.

— Можно и курорты эти ваши запретить, — съязвил паладин, с трудом выговорив незнакомое слово.

— Нельзя. Мы же в горах. Так, зачем напали?

— Не напал я. Просто велел показать мне дорогу домой.

— А он что?

— Вызвал вас. Сказал… это… как его… в респектабельном отеле… Боже, ну и слово, таким бродячим актерам, как я не место. Вот и вспылил. Я паладин, а не грязный оборванец!

— Угум, — очередная запись в блокноте, — полагаю, мне все ясно.

Несмотря на головную боль, Роланд слегка просиял:

— Вы покажете мне дорогу домой?

Коп улыбнулся:

— Ну, конечно! Санитар!

— Сани… кто?

В комнату вошел здоровенный детина в белом халате.

Коп ткнул пальцем в рыцаря и пояснил:

— Проводите, пожалуйста, роллы Аладдина к Карлу Великому.

Санитар выпучил глаза и, сдержав смех, кивнул:

— Как скажете, офицер.

Коп повернулся к Роланду и ослепительно улыбнулся:

— Скоро вы снова будете служить Карлу Великому. Вот, только, характер у этого гнома прескверный. Мнит себя великим, а на деле колпаком мне до пояса едва достает.

[1] Колон — зависимый крестьянин.

Не в пицце счастье

Вокруг столика сновали люди. Но ни он, ни она не обращали на них никакого внимания. И посетители отвечали им той же монетой.

Стив продолжал тонуть в ее прекрасных, как два сапфира, больших синих глазах. Сердце отчаянно трепетало в груди.

Эмма загадочно улыбалась, от чего заставляла его нервничать еще сильнее.

Девушка взмахнула черными, как вороное крыло, волосами и спросила:

— Тебе нравится здесь?

Стив заерзал на стуле:

— Ну… да. Амфитеатр весьма солидный. И море отсюда… кгхм… видно.

Тонкая морщинка прорезала гладкий лоб Эммы, что отнюдь не портило ее:

— Так, что ты мне скажешь?

Стиву пришлось взять всю свою волю в кулак прежде, чем он решил ответить.

Его тонкие губы едва слышно произнесли:

— Нет.

Улыбка исчезла с ее лица, которое в ту же секунду покрыла бледность:

— Что, прости?

— Нет.

— Нет?

— Нет, — через силу выдавил он.

Она накрыла своими миниатюрными ладошками его руки. Он почувствовал на себе ее гладкую кожу.

— Но почему?

— Я не могу, — только и смог прошептать Стив, чувствуя, что внутри растет ощущение, как он совершает нечто непоправимое. Но он не мог поступить иначе.

Тонкие пальцы Эммы вцепились ему в ладони. Стив начал отводить взгляд. Сердце готово было разорваться от волнения.

На глазах Эммы навернулись слезы:

— «Не могу»? И это все? После того, что с нами было, ты удосуживаешься сказать мне лишь это? «Не могу»?!

Стив молчал, по-прежнему отводя взгляд. Он хотел. Хотел сказать больше. Но тогда он пойдет наперекор принципам. Наперекор тому, что считал верным путем. Он разрывался между чувствами к Эмме и личными убеждениями. И последние готовы уже были одержать верх, когда он услышал заплаканный голос девушки:

— Больше ты меня не увидишь.

Стив вскинул голову. Эмма, цокая высокими каблучками, спешно направлялась к выходу.

«К черту принципы! Я не могу потерять ее!».

Он вскочил и крикнул:

— Хорошо! Я согласен!

***

Эмма завернула за угол, где ее поджидал Джон.

— Дай мне салфетки, — нетерпеливо бросила она ему.

Он хмыкнул, достал из заднего кармана темных брюк пачку салфеток и протянул ей. Эмма быстро вскрыла упаковку и достала парочку.

— Натурально, — подметил Джон.

Эмма покосилась на него:

— Спасибо.

— Хватку не потеряла.

— Краснеть не заставишь, — буркнула та, возвращая пачку.

— Хех. Я и не собирался, вообще-то. Ну? Как там наш бедный работничек пиццерии?

Эмма ответила, поправляя волосы и утирая слезы:

— Он согласен.

— Все еще мечтает открыть собственное дело?

— Да.

Джон гоготнул:

— И что, вы уже распределили роли? Он на кассе, а ты с подносом?

— Пошел ты! — рыкнула Эмма.

— Ладно, не злись. Я просто пошутил.

— Идиотское чувство юмора.

— Такое же, как мечты этого работничка пиццерии, — хмыкнул Джон и выглянул из-за угла.

Его лицо осветила огромная неоновая вывеска, складывающаяся в название заведения.

«Банк Амфитеатр»

Заглянув внутрь, Джон заметил, что Стив все еще сидит внутри, сцепив дрожащие руки. Служащие банка сновали туда-сюда, не обращая на него внимания.

Хмыкнув, Джон повернулся к Эмме:

— Вернись давай.

Эмма закатила глаза:

— Позволь мне отдохнуть от него хоть минуту.

Джон отрицательно покачал головой:

— Не-не-не, так не пойдет. Не запори нам дело, дорогая.

Эмма фыркнула, но все же решила последовать совету:

— Когда же все это закончится?

Джон снова хмыкнул и взглянул на циферблат наручных часов:

— Уже через сутки ты будешь свободна, как птичка и с миллионом в кармане. А наш дружочек будет раздавать пиццу в местах не столь отдаленных. Как он и хотел — своя оригинальная пиццерия, — тут он хохотнул.

— Только этого он еще не знает, — бросила Эмма, выходя из-за угла.

Джон пристально посмотрел ей вслед, а затем одними губами прошептал:

— Главное, что инкассаторчики не знают.

Котлета и сарделька

Когда над сковородкой зависло огромное и мясистое лицо, отбросив здоровую тень, котлета вся сжалась. Сарделька, расслабленно валявшаяся рядом, лишь снисходительно улыбнулась.

— Как думаешь, кого он съест? — пискнула котлета.

— Пф, разумеется тебя, подруга, — высокомерно ответила сарделька.

— Почему меня?!

— Это же очевидно. Котлеты он любит больше.

— Откуда ты знаешь?! — котлета отчаянно пыталась стать как можно незаметнее.

— Ну, посуди сама, подруга, — нравоучительно начала сарделька, — он любит кошек…

— Кошек любит? А это ты откуда знаешь?!

— Так у него дома кот живет! Эта шерстистая зараза чуть не цапнула меня прямо из сковородки, но он его прогнал. Значит, меня есть не собираются.

— А я-то тут причем?! — взвизгнула котлета.

— Ну это же очевидно, подруга, — томно пробормотала сарделька, — у него живет кот, а ты — его КОТлета.

— О-о-о, — страдальчески протянула та.

— Да и потом, взгляни на себя. Ты такая поджаренная, румяная, с хрустящей корочкой м-м-м… загляденье просто! А я что? Толстая, серая, неприглядная. Но зато умная! Умных предпочитают слушать, а не есть.

— Ты уверена? — голос котлеты прозвучал безнадежно.

— Абсолютно! Как тебя вижу. Сама скоро убедишься в том, что я права, подруга.

***

Вася смотрел на сковородку и никак не мог выбрать. Котлета или сарделька? Он очень любил котлеты. Гораздо больше, чем колбасные изделия. Да и фарш, в принципе, обожал. Казалось, выбор очевиден. Но и сардельки давно не ел… соскучился. Вооружившись вилкой, он переводил взгляд с одного продукта на другой, не в силах принять решение.

Котлета выглядела вкусно, но вот лежала совсем не аппетитно. Такое бывает иногда. Да и ужарилась вроде, что ли? Сжалась как-то. А вот сарделька… Распарилась под крышкой, соком налилась да разрумянилась. Лежит себе такая, самоуверенная вся.

«Я что, с едой теперь общаюсь?» — пронеслась шальная мысль в голове.

Сильное урчание в животе прервало размышления. Вася сделал выбор.

***

— О, смотри-смотри, подруга, началось! — воскликнула сарделька, когда острая вилка зависла над ними.

— Он этим в меня тыкать будет?!

— Ну, а в кого ж еще? Я ведь уже рассказывала тебе. Он… А-А-А!

Острые зубчики алюминиевой вилки пронзили серую сардельку, прервав ее самоуверенный треп.