Бумажный чародей и музыка сфер

О проблемах цирка, кино и прогулок

— Гамма, а хочешь в цирк?

Девушка высунула голову из-за кипы отчетов, лежащих на её столе, и непонимающе взглянула на вопрошавшего. Пришелец — беловолосый ликн, подозрительно хорошо сохранившийся для своих сто двадцати лет — с самым невинным видом сидел перед ней на стуле и чистил яблоко. Гамма недовольно фыркнула и сказала:

— Если я захочу в цирк, я просто выйду за дверь.

Ликн передал ей дольку яблока, наколотую на нож.

— Ну, в цирке же весело, — продолжил он уговаривать Гамму. — Там есть укротители и их тигры, львы и другие большие кошки; они будут мило сидеть на задних лапах, кидать друг другу мячи…

— Нуэ, я могу позвать из соседнего кабинета пять-шесть сунрелл, — не поднимая головы, прервала его девушка. — Это тоже большие кошки. Если хочешь, они тебе и на задних лапах посидят, и на передних, и станцуют, и даже дадут за ушком почесать. Ты только скажи.

— А ещё там есть морские котики…

— Сунреллы тоже плавать умеют.

Поняв, что земная живность девушку крайне не привлекает, ликн решил зайти с другой стороны.

— В цирках также есть клоуны. Они весёлые и смешные.

— Мой братец Тимсах сейчас исследует влияние психотропных препаратов и наркотических средств. Говорит, что очень смешно. По крайней мере, ему.

Снова мимо. Разом заглотив остатки яблока, пришелец продолжил наступление:

— А ещё там есть воздушные гимнасты.

Гамма, не вставая со стула, дернула за веревку и подняла жалюзи. Там, в оранжевом небе, среди золотых облаков, летали двое её братьев и сестра, то ли играя в пятнашки, то ли просто разминая крылья. Тыкнув ручкой в окно, девушка произнесла:

— Воздушные. Гимнасты.

Оставался только последний аргумент, и Нуэ выстрелил им, словно из револьвера.

— А ещё там продают сладкую вату!

Медленным движением Гамма подняла голову. Её холодный взгляд впился в пришельца. Сквозь зубы она процедила:

— У меня на неё аллергия.

.

— Гамма, а хочешь в кино?

Девушка поставила поднос с едой на ближайший ящик и, присев на корточки, заглянула под летательный аппарат. Нуэ лежал под ним, закатав рукава своей чернильно-фиолетовой рубашки (которая, как мысленно отмечала Гамма, чудо как ему шла), весь измазанный в масле, но при этом жутко довольный.

— Я не против, — ответила она, удивленная таким предложением. — Но мне казалось, что тебе не нравится земное кино.

— А я и не про него, — сказал ликн, выкатившись под ноги девушке и обнимая рукой её голень. — Я предлагаю пойти в кино Альянса.

Девушка наклонилась, почти касаясь своим носом его, и спросила:

— Постой, это то, что со световыми трубками?

— Ну да.

— То, в котором надо засыпать и воображать себе кино самим, в зависимости от света?

— Оно самое.

— То, аппарат которого взорвался, когда они подключились к моему воображению?

— Именно, — радостно ответил Нуэ, только спустя мгновение осознавая всю бедственность своего положения.

Гамма поджала губы и отвернулась. Ликн попытался прочесть её мысли, но сейчас их было так много и они были так быстры, что всё, что он понял — это острая головная боль и тезис «я хочу кого-то побить». Обняв девушку за талию, он привлек её к себе, в свои объятья, мимолетно радуясь тому, что она не пытается вырваться и уйти. Обведя пальцами её ухо, ликн послал ей мысль: «Не обижайся» — и Гамма устало улыбнулась, склонив голову ему на плечо. Вихрь её мыслей окружил его; он плыл в них или тонул — Нуэ точно не знал, что именно. Вскоре они замедлились, почти до того уровня, когда девушка спала. Повернув голову, Гамма поцеловала ликна в щеку, чуть ниже уха, и подумала, зная, что он услышит: «Может, просто погуляем?». Нуэ хмыкнул и покрепче обнял девушку. «Давай», — послал он ей мысль.

.

— Гамма, а хочешь в аквапарк?

Во взгляде Гаммы, вымокшей под проливным дождем где-то в северной части Анд во время их «прогулки», читалось, что она явно хочет его убить.

Доброта

— Немного масла, девочка, — говорит механический жук. — Не будет ли немного масла для старой развалюхи?

Алиса жмется к стенке, нервно оглядывая латуниевую пластину и запылившиеся окуляры, поблескивающие под полями старой шляпы. Масло у нее, может, и есть, и ей, собственно, его даже не жалко, но, мать честная, это же жук, огромный механический жук без усов, опирающийся на палку и скрипящий при каждом неловком движении! Такие, знаете ли, не каждый день встречаются всяким маленьким девочкам — как, например, Алиса.

За лицевой пластиной что-то щелкает и стукает, и жук, сгибая посеревшие от старости механизмы нижних ног, наклоняется и протягивает железную лапу к девочке. Алиса задерживает дыхание. Что за дела? Что ему от нее нужно? Ничего у нее нет! Уйди, уйди, проклятый, ничего у нее нет, мама, мама, это плохой жук, я боюсь его, где ты, мама!

— Масла, — напоминает жук. — Мне хватит и трети фляжки.

Алиса истерично бьет ладонью по неожиданно стене и, моргнув, резко разворачивается и бросается наутек, к проезжей части и толпам людей, недовольных тем, что цвет светофора опять не тот, что им нужен. Только спрятавшись за чьим-то пышным темно-синим кринолином, девочка осмеливается оглянуться и, продолжая прижимать ладонь к тому месту, под котором бешено стучит сердце, посмотреть на старого механического жука, который даже не успел развернуться. На ненужного автоматона, который просто хотел немного человеческой доброты.

Лестница Голоса

Особи К не любят посторонних, как не любят в большинстве своем и друг друга. Они втайне презирают установленные много тысяч лет назад правила неумирающей Первейшей, властной женщины, больше похожей на могильный памятник. В извечном трауре по жизни она единственная имела право восходить по Лестнице Голоса и оглашать новые возможности и запреты для всего рода — и все они, бессмертные, были вынуждены подчиняться ей в страхе вновь стать обычными. Быть может, даже мертвыми. Смерть пугала и таких созданий, привыкших к вседозволенности — ведь, единожды умерев (а убить, как и все в мире, их было возможно), они могли и не воскреснуть.

Квинтэ Первейшая, мрачная и завистливая летучая мышь, своим иссохшим сердцем умудрялась принимать на удивление разумные — хоть и порой жестокие — решения. С черными, как сажа, волосами и вечно голодным взглядом, она хрипела с самой верхней ступени Лестницы, и особи К за тысячи лет привыкли думать, что их общая мать и есть ее Голос, пока не пришел черед тринадцатого поколения и главной ошибки всего рода.

На Лестницу взбежала бесстрашнейшая из них — Хару Ланг, ободранная и искусанная дворовая кошка, звеневшая серьгами в проколотых ушах и алчная до всего золота мира. Щуплая и аляповатая на массивных ступенях, она своим пищанием ввергла весь род в войну, в которой не было победителей. Укладывая на Лестнице тела сестер и матерей, она не страдала и не плакала — лишь целовала погибших вдовцов и вела мертвецов на новый бой.

По разбитым ступеням третьим и последним вошел единственный сын в роду. Положив ладони на опаленные перила, он вдохнул запах гари, запекшейся крови и разлагающегося мяса. Сын улыбнулся и использовал Голос.

Тела у его ног шевельнулись.

Огонь

— Ах ты гребаный пироманьяк, — больше устало, чем раздраженно говорит Хисса, потирая пальцами глаза. Всадник рядом с ней смотрит на огромный факел в своей руке и счастливо улыбается.

— Гы, — радостно говорит он и вертит в руках палку. — Огонь.

— Угу, да, конечно, огонь, — машинально повторяет за ним девушка, гладя коня по темному боку. Не пора ли ей уже привыкнуть к подобным выходкам? Нет, конечно, он уже сжигал ей дом, и не один раз (а уж о локальных поджогах такой мелочи, как подпол или комната, и говорить не стоит), но чтобы всю деревню разом… Какое-то безумие, честное слово. Даже и не верится как-то. — Остальных-то зачем надо было?

— Гы, — удостаивает ее всадник вместо внятного ответа и машет факелом, спугивая ворону с ближайшего дерева.

Такого Хисса уже терпеть не намерена. Взмахом руки поднимая талую воду из колеи на дороге, она резким движением тушит огонь, который, несмотря на весьма скромные размеры, поджег довольно нескромное число домов.

— Аыыы, — разочарованно стонет всадник и встряхивает факел, видимо, надеясь, что так пламя вернется. Что логично — такого не случается. — Аыыыы, — еще более жалостливо тянет он; Хисса морщится и складывает руки на груди.

— Да чтобы я тебя еще хоть раз одного дома оставила, — фыркает она, очерчивая пальцем небольшой круг и поднимаясь на остатках воды на уровень стремян. — Да чтобы я еще хоть раз подумала, что буквально промывать мозги — это хорошая идея.

Всадник по-детски обиженно смотрит на нее из-под забрала; рыжие волосы прилипли к его лицу, раньше такие красивые, пушистые — Хисса всегда любила рыжих. Даже если они — сборщики податей. А уж если глаза карие, ммм… Подумаешь, что он и не смотрел на нее. Подумаешь, что как-то косы отсек — ну и пусть, отрастут: у ведьм трижды на три время быстрее летит. Подумаешь, приворожила его — насильнее не придумаешь. Зато он милый, рыжий и глаза карие, а без рассудка и прожить можно. Вот только что с огнем-то делать?..

Хисса задумчиво смотрит на пылающие дома и чешет длинным ногтем висок. Что-то она явно забыла. Из-за чего там нельзя было сжигать всю деревню?

Раздается оглушительный грохот, и пылающее облако дыма сносит к чертям дома три, не меньше — по крайней мере, столько крыш внезапно исчезли с горизонта. Всадник хлопает в ладоши и заливисто смеется.

— Гыыы! — он машет факелом последствиям взрыва. — Бум! Огонь!

Хисса смущенно поджимает губы и решает для себя, что селитру лучше не хранить даже у соседей.

Верность

— Ты не можешь так просто уйти.

Вообще-то может, потому что говорящие записные книжки — верный признак того, что пора валить и делать это в быстром темпе. Элив чувствует себя крайне неуютно в одежде старшей сестры — как-то вульгарно, как-то чересчур старо — и сжимает губы, силясь съесть всю отвратительно-красную помаду, которая ей совершенно не идет.

— Ты не должна была это делать.

А записные книжки не должны говорить, даже если они такие очаровательно маленькие, компактненькие и в до прекрасного черной матовой обложке. Элив облизывает кончик карандаша и старательно чиркает по желтой бумаге, выводя место и время смерти. Как же здорово, что почерк сестры так просто подделать! Томасина, верно, сейчас прохлаждается вместе со своим суровым доном, пьет шампанское из высоких фужеров и изящно курит тонкие сигареты на веранде, пока она — Элив — выполняет за нее — Томасину — то, что она — Томасина — решительно запрещала.

— Ты должна сознаться.

Но не записной же книжке! Элив вытирает ботинки о белую ткань платья под своими ногами, с мрачной ухмылкой разглядывая убитую барышню. Ей не стоило подводить дона. Ей не стоило подрывать авторитет семьи. Дон говорил ей, что не стоит принимать предложений того мужчины — но она не послушала. И вот теперь наказана.

Томасина уверяла, что участие этой милашки в афере еще не доказано и не стоит так горячиться, но слово дона для Элив куда важнее, чем сочувствие сестры. Поэтому, если дон хотел, чтобы его верная Томасина расправилась с неугодной — «Томасина» это сделает.

— Ты знаешь, что это лишь самообман.

Как и разговоры с записными книжками, заметки в которых не заставят дона усомниться в преданности возлюбленной.

Крупицы души

Крепость Меш-Гуссон в это время дня хорошо видна со всех сторон — вернее, то, что от нее осталось. Основная башня по большей части еще цела, только излишне иссушена палящим солнцем и засыпана изнутри песком. Кензо смотрит в ее темные бойницы и раздраженно постукивает посохом по камням когда-то оборонительной стены — хоть она и не обвалилась за четыре столетия, но потрепало ее время изрядно. Как и все здесь.

Огонек на навершии посоха ярко вспыхивает на солнце, и паренек, подхватывая палку, машет ей в сторону флагштока, виднеющегося в тени башни. Старая, дырявая ткань знамени на миг чуть ли не срывается от мощного потока воздуха, но тут же успокаивается, как будто это был мираж, — а перед Кензо уже стоит некровная сестра, раскрасневшаяся, пыльная, вся в испарине.

— Хочешь сказать, тут их нет? — прерывисто спрашивает она, прикрывая ладонью глаза, и парень печально кивает.

— Крупицы души не хранятся так долго, — его голос звучит глухо через защитную маску. Некровная сестра потерянно отводит взгляд и опускается в тень под его ногами, задыхаясь от жары.

— Но ты же… — выдыхает девушка. — Ты же говорил, что должен найти их здесь!

Кензо отрешенно водит посохом по камням и качает головой.

— Я ошибся, — спокойно признает он и вновь поднимает взгляд к бойницам. На мгновение ему кажется, что он видит синих птиц в их глубине, но все это отблески света на стеклах защитных очков. Кензо знает это, потому что иначе быть не может. — Но я смогу это исправить. К востоку отсюда будет горный перевал; я слышал, что в самой гиблой его части есть святилище какого-то бога или святого. Это нам на руку, Мира, — мечтательно говорит он, поглаживая пальцами флягу с синей пылью, — крупиц души в таких местах просто сахарные горы.

— Жаль, Тильф тебя не слышит, — устало говорит девушка, безрадостно понимая, что дорога сна опять зовет их за собой.

А синие птицы стряхнут с крыльев крупицы души и исчезнут в солнечных бликах…

Преследование

Первейшая из особей К. Мне говорили, что стоит ждать беды, если встретишь ее по дороге; появление этой старой леди означало, что ты напрочь сошел с тропы и двигаешься в направлении неминуемой гибели. Она ожидала тех, кто забредал в самую глушь, и забирали их с собой, туда, откуда не возвращались люди.

Я умирал от страха, когда она шла за мной по пятам. Забавно, ведь, как я слышал, особи К не знают старости — само время для них застывает, сохраняя молодость и привлекательный вид. Первейшая же, идущая за мной, иссохла, потускнела от тысяч прожитых лет; сжимая в одной руке косу, другой она душила вороненка — спиной я чувствовал, как резко уходит жизнь из клюва черной птицы. Мелкие глазки-бусинки намертво прилипли взглядом к моему затылку; противный липкий пот был слабой защитой от этой старой карги.

Мы шли по долине папоротников, растущих у окраин пораженного скверной леса, молча, слушая лишь истошное карканье ворона, преследующего женщину с птенцом. Я был готов принять свою судьбу, какой нелестной и неприятной она не оказалась — о Первейшей ходили разные слухи, малая часть которых прочила мне слабый шанс на спасение: наименее безболезненную гибель. Я боялся, но четко осознавал, что иного выхода мне уже не осталось; бежать прочь я даже не пытался — один лишь взмах ее руки мог начисто свернуть мне шею.

Но больший ужас наводили те, кто следовал за ней. Я слышал фырчанье и тихий смех; чувствовал звон маленьких колокольчиков и резкий пряный запах духов. Первейшая шла на охоту не одна — все ее великое семейство из тридцати шести девочек следовало за ней, кто наматывая цепи на руки, кто натачивая клыки, предвкушая железо и смертность моей крови.

Первейшая не позволяла ни единой из дочерей выйти вперед себя, угрожающе сверкая косой в тумане, и они почтительно держались в нескольких шагах от нее, окружая меня полумесяцем. Послышался сдавленный писк — птенец испустил дух, и женщина, чиркнув ему по шее длинным ногтем, бросила его мне под ноги. Я не хотел оборачиваться, но кровь восстала против меня, насильно заставив встретиться с особью К лицом к лицу. Квинтэ поморщилась, брезгливо ступая босыми ногами по влажной от росы почве, и выставила вперед ссохшуюся морщинистую руку. Колено мое подкосилось, и я упал в неком подобии почтительного поклона, склоняя голову перед этой старой леди.

Первейшая усмехнулась и занесла косу.

Нежеланное соседство

В ней всегда было больше от собаки, чем от человека.

Глубоко втянув носом запахи леса, Илекса тихо зарычала и перехватила копье. Проклятье. Она вновь потеряла след! Припав к влажной от росы и дождя земле, ренне нюхнула размытые колеи, распугав мелких рыжих бабочек. Пахло металлом, но уже очень смутно — похоже, те потерпевшие крушение беглецы перестали отсылать исследовательского дрона в такие глубины. Разумный ход: несколько дней назад меленький, похожий на пирамидку на колесиках робот увяз в грязи в Неочищенных землях, и того из выживших, кто пошел его спасать, растерзали ночные бестии. Судя по тому, что было известно Илексе и ее некровным сестрам, на борту космонавтов было не так уж много рукастых инженеров, чтобы терять их по одному на совершенно неисследованной планете.

Вообще говоря, ей было любопытно, выживет ли кто-то из них больше месяца. Поначалу, когда их странный корабль, больше похожий на вырванную с корнями из земли гору, рухнул в отдаленной части Неочищенных земель, ей хотелось лишь одного — чтобы все на нем погибли при крушении. Выживать в тех местах было сравнимо с пыткой — плохая почва, отравленная вода, тяжелый воздух. Смерть виделась ей сравнительно легким способом для чужаков избежать ужасов ее планеты.

Но они боролись. Брали пробы из любого места, куда могли шагнуть в своих громоздких скафандрах, исследовали, посылали сигналы о помощи — именно из одного из таких ее сестры узнали о незваных гостях, не радостных новому соседству. Может, тогда она даже прониклась к ним небольшой долей уважения.

Но смерти она желала им сильнее. Первейшая приказала ей найти и доставить выживших в их безопасный, защищенный дом — но до места крушения было долгих восемь недель беспрерывной ходьбы. В практически неизвестном курсе.

Илекса рыкнула и бросилась дальше, бренча черепами убитой нечисти на поясе.

Волшебство на продажу

Со временем, отстранено подумал он, многое перестает удивлять.

Зак опустил вожжи и потрепал кзутца по шершавой шее. Кожа под пальцами была тонкая, похожая на едва высохшее тесто, слегка липкая и, на счастье, желтовато-коричневая. Конечно, это зверюга с ним только до следующего перегона, дальше даже такого маловесного наездника, как он, ни одна рептилия не выдержит, но зато хотя бы не зеленая. Травянистой раскраски кзутцы — сущая заноза в заднице, и вчерашний день в Катовице это только доказал.

Зак хмыкнул в черные усы. Вроде бы ему уже не по возрасту говорить такое. Но Мире всегда нравилось, когда некровные братья вели себя так же, как раньше, в далеком уже детстве, гоняясь друг за другом по широкому лугу Обители под надзором говорящих стрижей.

Лаон, в сущности, были замечательными покупателями — в Сегеде и Комло за парочку заклинаний ему не просто заплатили полную сумму, но еще и поделились парой неоконченных рун в надежде, что странствующий чародей-торговец сможет их исправить. Заку вспомнился Тильф. Некровный брат воспринял бы это, как лишний груз на плечи. Но Тильфу всегда плохо давалось искусство колдовства — а этот мир буквально источал чары, которые за небольшую сумму можно было легко подчинить себе.

Но Катовиц ярко выделялся на фоне столицы и иных городов с юго-восточного побережья маленького материка. Расположенный на западе, отделенный мало-помалу исчезающей благодаря чарам пустыне, он казался обособленным оазисом иной культуры. Многое тут сохранилось с тех пор, которые местные называли До Изменения — фрески драконов, угловатые и угольно-черные, странные люди, словно сотканные изо льда, высокие арки, стройными рядами возвышающиеся по пути к храму Божественной Пары: лаон говорили, что Плут, их аналог знакомого Заку черта, обязательно ударится о них головой и набьет себе шишку. Многие горожане здесь до сих пор упоминали в речи короля, хотя на материке сменялась уже вторая республика — и все здесь было окутано магией, настоящей магией, которую действительно хотелось изучать.

Волшебство на продажу, со смешком подумал Зак и повел кзутца по извилистой тропе мимо железной дороги.

Наследие

Когда тьма сияет ярче звезд, мойры объявляют начало ночи проклятых.

Те, кто выторговал себе несравнимую силу или величайшую удачу, кто молил о вечной красоте или бесконечном обожании, кто убивал или колдовал на костях черную, вязкую, гадкую магию, просыпались от резкого звона в ушах. Они падали с кроватей, ударяясь щеками о доски пола, разбивали любимую чашку с кофе — если они еще помнили, как любить, — оступались на лестнице. Ничего не могло подарить им сна: рот переполнялся соленым привкусом крови из открывшихся десен, а голени так ломило, словно от ударов битой поперек кости — отвратительное, невыносимое чувство, которое не способно скрыть даже мощными лекарствами.

Можно пытаться смириться с этим — ведь это лишь одна ночь; скоро небо над горизонтом начнет светлеть, переливаясь из нежной синевы в ласково-розовый цвет губ младенца, напившегося молока. Можно молча лежать и страдать, теша себя обещаниями, что к утру все прекратится, и начнется прежняя, размеренная жизнь. Можно, все это можно. Но это бесцельнее осушения океана ситом.

А можно открыть сердце тьме и напитаться ею. Пообещать, что готов отдать ей всего себя больше, чем на одну ночь — только пусть даст еще больше силы, еще больше ниточек кукловода на пальцы и мрачного блеска в глаза. И, если тьма сочтет тебя достойным, разрезать ножом ладонь и завершить ритуал, чувствуя, как тлеют печати на теле, скрепляющие ваш союз.

Мойры называют это Наследием.

Марта, о, Марта, свято твое имя! Зачем дала ты бестелесным старухам обхватить тебя своими призрачными руками; зачем не отворачиваешься, когда они впиваются в тебя одним, двумя и тремя мертвыми глазами? Несчастное, проклятое дитя. Ты рада сейчас, чувствуя, как через влажные волосы прорастают витые рога, как сереет кожа и наливаются желтым глаза. Ты улыбаешься, рисуя собственной кровью знаки на теле, не ощущая смрадного дыхания за плечами. Мойры увлекают тебя в вальс в языки черного пламени, и ты смеешься, представляя любимого, бережно сжимающего твои пальцы. Отчаявшееся, проклятое дитя.

Наследие убьет тебя, не дав увидеть и тридцатого года жизни.

Происки Дома

Дом, мягко говоря, воспринял нового владельца как издевку.

Слепая девчонка, постукивая тростью по обветшалым доскам пола, ходила по Его комнатам, пытаясь понять, что где находится. Призраки, зависнув под потолком, то и дело сбрасывали на нее пряжу из паутины, но новая хозяйка этой земли словно не замечала жути, творящейся буквально у нее под носом.

Технически, она и не могла замечать.

Раздраженный фактом наличия живого обитателя Дом с резким грохотом распахивал перед ней двери на чердак и в подвал, открывал старые, скрипящие краны в ваннах на верхних этажах, завывал трубами, прогоняя по ним сухую листву, землю и остатки одного из прошлых владельцев. Дом не желал, чтобы в Нем кто-то жил. Он хотел, чтобы Его просто оставили в покое.

Его перекупали и продавали, раз за разом, от человека к человеку. Дому надоело слушать, как эти живые мясные мешки ходят по Его коридорам, кривя носы и обсуждая, как замечательно будет все здесь переделать, а то и вовсе снести. Стереть с лица земли — Его! Немыслимо!

Найдя спальню в крайней левой секции Дома, слепая хозяйка на ощупь дошла до давно не гретой кровати, скинула с плеч на одеяло широкий бежевый плед и легла на него, свернувшись калачиком. Дом предупреждающе щелкнул форточкой, как бы говоря, что не хочет чувствовать ее внутри себя. Девчонка подложила ладонь под ухо и сказала в пустоту:

— И тебе доброй ночи.

Голоса забытого прошлого

— Хару, — звал ее тихий голос. — Хару?..

Кошка лениво открыла глаза, не зная, уже ли два их или до сих пор четыре. Первейшая вновь давала ей таблетки, эти ужасные красные пилюли, из-за которых мир погружался в кровавое молоко. До чего гадкое ощущение! Противно болит голова… Кошка хотела потереть ладонью глаза, но не смогла: руки и ноги оказались прибиты гвоздями к инвалидному креслу. Ха. Значит, вновь этот кошмар. Она запрокинула голову на спинку кресла, улыбаясь подрагивающими губами. Ей стоило догадаться, что так и будет.

Темный потолок, однако, совсем не походил на кошмар. Скорее, на ностальгию. Он был, верно, из дерева, старого дерева, от которого пахнет сухим лаком — Кошка любила вдыхать этот запах, когда у нее работал нос. Таблетки оставляют лишь одно из пяти чувств, помнишь, милая? Она огорченно склонила голову на бок, поджимая губы. Конечно, помнит. Гвозди, не вызывающие боли в руках, не дадут забыть.

Может, останься при ней слух, то Кошка бы услышала, как звенят тарелки в серванте от случайного ветерка. Останься вкус — она бы не удержалась и лизнула золотистую гриву игрушечного конька, которая наверняка бы отдала медью. Будь с ней обоняние, то тот пышный букет в вазе на столе не остался без внимания — хотя, это же были полевые цветы, слишком многоцветные, слишком разнообразные. Кошке нравились золотые, которые можно надеть в уши или положить на голову. Да, они никогда не цвели и не пахли, но были так красивы, так сверкали на свету, что ей мигом становилось лучше. Мигом, да, в любой ситуации. Но всегда лишь на тот же миг.

— Попытайся вспомнить, Хару, — шептал забытый голос в ее голове. — Тебе нельзя сдаваться.

Здесь так много мебели, словно живет большая семья. Кошке кажется, что она прижала уши к голове, но ручаться не может. Может ли она назвать Первейшую семьей? Может ли назвать так Сильвану или Доменика — или Ёсиоку-сан, всегда занятую с образцами ткани? Кошке кажется, что когда-то ее радовала улыбка этой немолодой женщины. Но кем она была?

Взгляд задевает фигурку кота на столе, необычного, одетого в старомодный белый фрак. Что-то знакомое проскальзывает в его позе, задевает за струны памяти. Кот стоит на двух ногах без цилиндра — но он же должен быть на его голове! Верно, цилиндр, трость и белый фрак! Кошачья канцелярия — откуда ей знать эти слова?

— Ты же всегда могла вернуться, Хару, — говорит ей голос. — Наши двери открыты для тебя.

Она, моргнув, грустно хмыкает и качает головой. Все не так. К этому нельзя вернуться. Этот уютный дом, в котором она никогда не была, этот кот, его обещание — все они предназначались обычной девушке Хару, только-только понявшей, ради чего стоит жить.

Никак не Кошке, в которую ее выродило время.

Средневековое происшествие

— Тебе смешно, а люди, между прочим, на войну идут, — шипит Гамма, прячась за тележным колесом и осторожно поглядывая на вершину холма — не заметили, не услыхали? Кошка хихикает сквозь острые зубы и знай себе бьет хвостом по влажной траве.

— Религиозные ритуалы средних веков такие смешные! — фырчит она, прикрывая коготками губы и показывая кончик языка священнику. Гамма до белых костяшек сжимает в руках трость — нельзя ее бить, нельзя, так она решит, что ей все позволено!

Над головой, теряясь в тяжелых серо-золотых облаках, летают вороны, и их крики почти не слышны в такой низине. Старая телега едва скрывает двух девушек, одетых по моде явно не того столетия, — незваных гостей на молчаливом празднестве грядущей победы. Гамма сама не любительница торжества пафоса; в ее душе ничего не дрогает, когда величавый король преклоняет колено перед каменной чашей, а его рыжая красавица-жена исступленно молится, возведя глаза к небу. Но Гамма понимает, что так надо. Не для знатной четы — для народа. Для тех, кто привык полагать, что король спасет их от любой беды.

Кошка же, в привычном состоянии бесстыдного наглежа, корчит рожи лысому аббату.

— Гамма, а, Гамма, — хитро начинает Кошка, постреливая взглядом в сторону исполинского креста. — А если бы его не распяли, а…

— Половина этих казней в те века не существовали, — сухо прерывает ее девушка, зарываясь концом трости в землю. Ох, только бы не вопрос про камень, который нельзя поднять, только не сейчас…

Кошка дуется и ударяет ее по плечу длинным хвостом.

— Я временная ищейка Гамма Доминанта, — передразнивает она ее голос, подпирая ладонью подбородок, — и я вообще не могу шутить, потому что у меня вечно заноза в заднице!

Трость начинает недвусмысленно похрустывать. Чувствуя, как нервный тик сводит судорогой всю правую сторону лица, Гамма раздраженно выдыхает:

— Ну ладно! Ладно! Если тебя это успокоит хотя бы на секунду!.. — она посылает взгляд королю, и тот с комично громким плеском с размаху опускает голову в чашу со святой водой. Кошка напускно испуганно выдыхает и цокает языком.

— Ай-яй-яй, Гамма, — закрыв глаза, она поучительно качает головой. — А говорила, что нельзя вмешиваться в историю…

Девушка со злости стискивает зубы с такой силой, что десны начинают кровоточить.

— Ты. Сраная…

— Гамма, у нас нет на это времени! — как ни в чем не бывало кричит Кошка, показывая ей за спину. — Портал открыт! Пора возвращаться!

Она ее убьет. Когда-нибудь она ее точно убьет.

Три спички до конца света

Мне, собственно, никогда было не привыкать быть к чему-то неподготовленной. К внезапно нужному к завтрашнему утру докладу с концептуальной презентацией, к поездке в другой город, чтобы потом пройти пятнадцать километров, передохнуть, и пройти еще пять, к вопросу от незнакомца на улице. Это не особенно выбивало из колеи — да, раздражало безумно, но можно было как-то взять себя в руки и попробовать выкарабкаться из неприятного болота, в которое ты по незнанию наступил.

А вот зомби-апокалипсис — совсем другая тема.

Проблема была в том, что в некотором роде это я его начала. Ну вот люблю я гладить бездомных кошек, обитающих в соседнем парке, кто же знал, что одна из них будет страдать не только блохами и стригущим лишаем? И по собственной дурости я продолжала ходить больной в универ — ведь сессия же скоро, надо хвосты закрыть! Словом, как-то неожиданно все завертелось.

Рядом с моей покрытой красной коркой из мелких пупырышков рукой на столе лежат три спички. Вполне хватит, чтобы развести сносный костер. Книжки из шкафа по обмену литературой были никому не нужны еще в советское время — зато гореть будут хорошо. Вонять, правда, плохо. Но мне вряд ли остается какой-то другой выход.

Сжав спички в руках, я сажусь на кипу бумаг, разодранных книг, деревяшек, веток и прочего мусора. Зомби окружают меня, смотрят пустыми белыми глазами с покрытых красными пятнами лиц. Я чиркаю спичкой о коробок и бросаю его под себя.

Пора зажигать.

Нежеланная свадьба

Он не хотел этой свадьбы. Не хотел видеть рядом с собой эту глупую, неумелую дурочку, уже год работавшую в его фирме, но умудрившуюся до сих пор не запомнить ни его отчества, ни даже лица. Ее голос был слишком звонок, когда она сплетничала с коллегами о парнях на кухне, а лицо — слишком простым, чтобы счесть его притягательным. Ему нравился другой типаж женщин: волевые, сильные физически, с низким, чуть хрипловатым голосом, любившие авторское кино и спортивные каналы. Полные противоположности его невесты, короче говоря. В своей жене он хотел видеть кого-то равного себе, а не трясущуюся чихухахуа, боящуюся смотреть на него.

Он перевел взгляд на невесту, тут же испуганно спрятавшую глаза за фатой.

Боже, как он не хотел этой свадьбы.

_____________________________________

Она не хотела этой свадьбы. Не свадьбы в принципе — свадьбы именно на этом человеке, ее начальнике, страшном, рослом человеке с неприятным сухим лицом. Узкие очки с овальными стеклами придавали ему вида то ли правительственного агента из комиксов, то ли учителя истории, которых она всегда боялась в школе. Что еще хуже — при всей своей неприятности это лицо было практически незапоминаемым: как бы она не напрягала память, четкого образа так и не складывалось. А еще начальник!

Она всегда думала, что замуж надо выходить по любви. Но что поделать, если отец вечно влезал в долги, мать нашла себе другого мужа, а ей с молодых ногтей приходилось вкалывать на подработках? Даже времени на парней не было. А ведь у других в этом возрасте уже дети есть! Ей хотелось быть, как все, хотелось чего-то хорошего, славного, чтобы отец перестал доверять всяким мошенникам, и тогда бы у них хоть что-то наладилось. Но нет, сумма долга стала еще больше, и вот она уже идет за печатью в паспорте с человеком, согласившемся все оплатить, если она станет его женой. Глупость, дурость, безысходность.

Боже, как она не хотела этой свадьбы.

_____________________________________

Оно не хотело этой свадьбы. Столько поколений подряд оно успешно убивало старших сыновей в этой проклятой семье, забирало себе их жизни до того, как им исполнялось тридцать лет, — и вот очередная жертва вдруг решила, что сможет это изменить. Что эта маленькая, глупая девочка, которую он приведет в дом в качестве своей жены, прогонит одержимого местью призрака. Как глупо! Эта дурочка всего лишь разглядела тени, опутывающие своего обреченного на смерть начальника, а тот и поверил, что это какой-то знак. Еще никому, никому не удавалось разрушить проклятие такой силы! Оно от души расхохоталось, витая над головой жениха. Никуда не денешься, милый. Я за тобой приду.

Неожиданно оно встретилось взглядом с испуганными глазами невесты, смотрящими прямо на него. Вдруг оно почувствовало, что ему как-то не по себе.

Боже, как оно не хотело этой свадьбы.

Мои чудовища

Алонсо никогда не везло с девушками. Для одних он был чересчур робок, для других — невысок, третьим он казался слишком юным. На свою беду парень вырос закоренелым романтиком и фантазером — он грезил о волшебстве, приключениях и всем, чего в его жизни просто не могло быть. Алонсо мечтал когда-нибудь совершить подвиг, пусть и не великий — и вот, наконец-то, ему улыбнулась удача!..

Ах, если бы.

Героически бросившись на помощь тонущей девушке, он вдруг обнаружил, что в спасении никто, собственно, и не нуждался, что девушка, между прочим, тут проводила исследования, но, если ему хочется, то она, так уж и быть, посвятит его в курс дела…

В конечном итоге это вылилось в непрошеную лекцию о живых мыслях и навязанной просьбе зайти в гости. Алонсо, к несчастью, отказаться не успел.

— Добро пожаловать в мою избушку! — весело объявила Фло, немилосердно громко захлопывая за спиной гостя дверь. — Заранее извиняюсь, что местами не прибрано и в целом сыровато, но ты же знаешь, как это бывает: утром ты не в состоянии думать, днем немного лень, а ночью тебя уже спасает очаровательный молодой человек, решивший, что ты пошла топиться! — Фло нервно хихикнула, поправляя на плечах лямки напрочь вымокшего рюкзака. — Да ты проходи, располагайся! Что в коридоре-то топчешься?

Алонсо потянул носом воздух и неуютно поежился. В склепе — иначе бы он это место не назвал — было настолько сыро, что у него ломило все кости. Пол ощущался скользким и холодным даже сквозь толстую подошву ботинок; от стен пахло тиной и мокрыми камнями. Парень, стоящий чуть ли не вплотную к двери, не сдержался и чихнул в ладонь, тут же съеживаясь и кутаясь в тонкий плащ. Обменявшись горестными взглядами со своим отражением в луже, он обнял себя руками и, дрожа, направился к лестнице — та вела вниз, в еще больший холод и мрак.

Фло, словно дразня его, шлепала босыми ногами по лужам и улыбалась своим мыслям. Последние будто бы ждали шанса порезвиться — следом за девушкой шли Любопытные, принявшие вид серого гуся, а из ее рюкзака поросенком выглядывали Довольные и что-то подозрительно выхрюкивали гостю. Прищурившись, Алонсо разглядел и третьи, незнакомые и почти что бесформенные: они черной тенью жались к ноге девушки, обнимали ее, как вьюнок — тонкую ограду. Сквозными дырами вместо глаз мысли посматривали то на девушку, то на парня, и это… Немало-таки пугало.

— А что это за тип мыслей, Фло? — спросил парень, кивая на маленькую тень — расцеплять руки, хоть как-то согревающие тело, совершенно не хотелось.

Девушка быстро огляделась по сторонам, пока не заметила сгусток мыслей на лодыжке. Широко улыбнувшись, она взяла их на руки и вгляделась в бесформенное существо.

— Какой ты забавный! — с искренней радостью прощебетала Фло, притягивая тень к носу. — Явно какой-то подвид Интереса, но что именно… — бросив взгляд на мерзнущего в слякоти ее дома парня, девушка вдруг заливисто рассмеялась и протянула ему свои мысли. — А хочешь сам это выяснить?

Алонсо боязливо посмотрел в пустые глаза тени и сглотнул.

— Да ладно тебе, они не кусаются, — хитро и развязно сказала девушка, вручая ему комок и заходя в полутемную гостиную.

Холод здесь чувствовался чуть меньше, но все равно давил на виски и переносицу. Парень посмотрел по сторонам и, не имея другого выбора, сел на старый влажный диван, премерзко прогнувшийся под его весом. Фло, схватив единственный в комнате стул, поставила его перед гостем и, уложив локти на спинку, принялась чего-то выжидать.

Алонсо, не до конца понимая, что делать, посмотрел на тень.

Тень посмотрела на него.

Затем из ее брюшка появились две короткие лапки, которыми она обхватила запястье парня. Прижавшись к его ладони всем телом, комок мыслей сначала зашелся ходуном, как желе, а потом просто… Захрапел. Алонсо изумленно воззрился на существо, попытался сбросить его, но тень держалась крепко-крепко и с каждым новым храпом становилась все более теплой.

— Фло, — испуганно выдавил парень, вытягивая перед собой руку. — Твои мысли… Разогреваются!

Девушка звонко расхохоталась и подошла к нему, без труда стягивая толстенькую и уже полупрозрачную тень. Прижав ее к груди, Фло погладила существо между пустых глаз и сказала:

— Просто ты им нравишься, — она хитро глянула на парня. — А, стало быть, и мне, — девушка наклонилась и звонко чмокнула оторопевшего Алонсо в щеку. Хихикнув, она прошептала ему на ухо: — Ты только что держал в руках Зарождающуюся Симпатию. Счастливчик!

Алонсо всегда не везло с девушками. С ужасом посмотрев на храпящий и страшно довольный комок мыслей, он понял, что никогда и не повезет.

Ночной гость

Наше знакомство не задалось с самого начала.

— Хочешь взглянуть на тайное кладбище в лесу?

Я медленно повернула голову, болезненно предвосхищая острые кончики перьев в подушке. Они в самом деле впились мне в щеку, как игривый котенок — в голую ногу хозяина. Премерзкое ощущение. Выкинув из головы неуместные мысли, я прищурилась и вгляделась в незнакомого парня, сидящего в шаге от меня. Он едва ли улыбнулся в ответ.

— Почти что полсотни могил, спрятанных на тихой опушке, — сыпались с его медных, почти что ржавых губ нежные слова. Голос у него и впрямь был особенный — слабый, мягкий, медовый. К несчастью, мед я ненавидела. — Никто и не узнает, что мы там были. Наши следы закроет травой и смоет дождем — поверь, я приходил туда уже много-много раз.

Прикосновение его рук было таким родным, таким знакомым, словно мы знали друг друга всю жизнь. Он гладил меня по волосам, зарывался в них пальцами — о, какими чуткими и прохладными они были! — массировал за ухом. Но лицо его при этом оставалось непроницаемым и будто бы злым; он хмурился, не сводя с меня взгляда, а я не смела оторвать глаз от темных пятен на его коже.

Формой своей они напоминали маску — невидимую и несовершенную, но существующую. Два бледно-лиловых пятна по краям глаз, бордовые линии — повторения морщин, кривая черта — поперек переносицы и еще одна, едва заметная, размазанная капля посередине носа. Чем больше я всматривалась, тем четче в голове складывалась общая картина — пара огромных овальных полостей, напоминающих крылья мотылька, севшего моему ночному гостю на лицо.

— Скажу по секрету, — заговорщически прошептал он, склонившись ко мне. — Ни у одного мертвеца там нет головы.

Его рука накрыла мою ладонь, лежащую на одеяле, и наши пальцы переплелись. В его прикосновении ощущалась нежность, согревшая мне сердце. Я бы хотела приподняться и прижаться губами к его растрепанным коротким черным волосам, но под его злым взглядом я не смела дернуть и пальцем, и потому лишь смотрела и любовалась им.

Как, верно, странно он выглядит! Ночь такая жаркая, такая до одури душная — но он холоден; ни капли пота не видны на его бледной, болезненно тонкой коже. Черная майка кажется слишком большой ему; я могла бы пролезть под нее руками и обнять его, и никто бы не заметил разницы.

Он был так худ, что даже сквозь плотную ткань можно было бы пересчитать его ребра. Склони он голову — и я бы разглядела шейные позвонки. Повернись к окну — и стали бы видны скулы.

Я чувствовала себя до странного очарованной.

В повисшей тишине шелестели тонкие шторы, раздуваемые ночным ветром. Парень сидел напротив и загадочно улыбался. Бережно держа меня за руку, он ласково рисовал круги на моей ладони. Будто бы ждал чего-то.

Пробило без пятнадцати два.

— Почему? — выдавила я первые слова за всю ночь. Голоса не хватило ни на «ты пришел», ни «именно я», ни «у них нет голов» — даже последний звук вышел каким-то сиплым, вылетевшим вместе со вздохом. Глаза защипало от слез; я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на темные пятна, похожие на укусы бабочек.

В свете фонаря за окном сверкнуло лезвие ножа — острого, холодного и серого, как и глаза незнакомца.

— Тебя предупреждали, — прошелестел парень, трижды целуя меня — в переносицу, в висок и в ямочку над губой. Рот наполнился привкусом ржавчины и мяса, мерзлого, застаревшего и отсыревшего. — Не открывай окно этой ночью.

Он мягко перевернул меня на спину, а затем провел кончиками пальцев по щеке. Глянув на выключенный кондиционер, белеющий за его спиной, я грустно улыбнулась и закрыла глаза.

Мальчик-Из-Под-Кровати

Когда мне было четыре, Мальчик-Из-Под-Кровати исцарапал мне лицо.

Почему-то я никогда не сомневалась, что это был именно мальчик. Он отрывал головы куклам, рисовал фломастерами на обоях и мял мои любимые книжки с картинками. Стоило мне задремать, как он начинал мерзко постукивать когтями по днищу кровати — шкряб, цок, шкряб-цок. За полгода нашего знакомства он успел так мне надоесть, что я попросила у Санты большущую метлу или кочергу, чтобы выгнать, наконец, Мальчика из-под кровати. Увы, на Рождество под елью меня ждало не оружие, а четыре игрушечные лошадки в картонном загончике — настолько крохотные, что ими можно было разве что бросаться.

И ведь я пыталась рассказать о нем взрослым. Когда мать спрашивала, кто виноват, тыча в кривые полосы на обоях, я честно отвечала: Мальчик-Из-Под-Кровати. Я говорила, что это не соседский мальчик, не знакомый, не друг. Что это Мальчик-Из-Под-Кровати, у которого дурацкая шляпа с широкими полями и длинные когти, мешающие мне спать. К несчастью, родители считали, что я просто пытаюсь неумело выгородиться, и лишали меня на весь день телевизора.

Как будто это могло помочь. Мальчик-Из-Под-Кровати продолжал рисовать каракули по всему дому, как бы говоря своей наглой улыбкой: «Тебе все равно никто не поверит». Я плакала, пряча за спиной плюшевого пса, пока Мальчик перекатами подбирался к кровати и цапал меня за пятки своими острыми когтями.

Оглядываясь назад, я с трудом понимаю, как вытерпела те ужасные восемь месяцев. Будь я на пару лет постарше, будь я немного умнее, то подняла бы крик в самую первую ночь. С первым ощущением чего-то незнакомого, подмявшего под собой одеяло.

Возможно, я считала, что если прижаться всем ухом к подушке и накрыться с головой, то все исчезнет. Даже самыми жаркими и душными ночами я подтыкала под ноги одеяло и не высовывала руки — боялась, что Мальчик-Из-Под-Кровати вцепится в запястье или лодыжку и утащит за собой, в страшную и пугающую тьму.

Я ведь не сразу увидела его. Поначалу Мальчик был чем-то абстрактным — тенью в глубине полки, силуэтом за открытой дверью шкафа, черным пятном, ползающим по потолку. Только спустя несколько недель во всем этом отчетливо проступила шляпа — отвратительная, чересчур округлая, с огромными плоскими полями шириной с две моих ладони. Она металась по полу, как взбесившаяся летающая тарелка, — а из-под нее тусклыми огоньками сияли два серых глаза.

Наверное, меня сдерживало лишь его молчание. Я всегда гадала, какой у него голос — наверняка гнусавый и визгливый, как и у всякого плохого мальчишки, неприятный и громкий, будто поросячий писк. Но Мальчик-Из-Под-Кровати упорно молчал — хоть и издевался надо мной каждую ночь.

Но одной ночью я не выдержала. В тот раз Мальчик перешел все границы.

Прежде он пакостил хитро и искусно, не привлекая лишнего внимания взрослых. Он делал все, чтобы виноватой оказывалась я — или мои друзья, или наша домработница. Он не бил стекла, не портил мебель, не игрался с конфорками. Он именно что гадил — всовывал мои мелки в индейку, прятал мои босоножки под раковиной, перемешивал в баночках гуашь. Как несносный избалованный мальчишка.

Но той ночью он впервые залез под одеяло.

Он вторгся в мою крепость. Мое спасительное гнездышко. Я… Запретила себе вспоминать о тех мгновениях, но так сложно, так трудно забыть о… Эти холодные грязные пальцы с налипшими на них комками чего-то липкого сжимают мои коленки, и… Его ладони — такие шершавые, будто в дырках, как губка! Он потащил меня, и…

Я закричала — и заревела, и заметалась по кровати. Испуг придал мне таких сил, что я врезала пяткой куда-то под шляпу. И тогда я впервые услышала голос Мальчика-Из-Под-Кровати.

Вернее, это было лишь бессвязное и злобное шипение, но это лишь сильнее подстегнуло мой страх. Я завизжала во все горло; Мальчик-Из-Под-Кровати выгнулся, нависая надо мной, и хлестнул меня когтями по лицу.

Как сейчас помню — я вцепилась в его шляпу и дернула ее на себя. Что-то громко затрещало; Мальчик заверещал и свалился с кровати, со шкрябаньем прячась под полом. Когда на шум прибежали родители, я сидела, так и продолжая заходиться в истерике. Из четырех тонких царапин текла кровь, пачкая одеяло и пижаму, но я не могла успокоиться до самого утра.

Проведя пару ночей под боком у матери, я решилась вернуться в свою комнату. Я сжимала в руках зонт, намереваясь ясно показать Мальчику-Из-Под-Кровати, что больше его не боюсь.

Но он так и не появился.

Сейчас мне тридцать один. Вчера дочь жаловалась, что у нее всю ночь что-то шкрябало под кроватью. Сегодня она ляжет спать вместе со своей гимнастической палкой, а я буду рядом — с такой острой кочергой, чтобы Мальчик-Из-Под-Кровати раз и навсегда забыл дорогу к нашему дому.

Он смотрит в огонь и смеется

Он удивленно хмурится, скользя взглядом по строкам. Будто впервые видит. Сжимает лист в руках, подносит к глазам — хотя я уверена, на все сто процентов убеждена, что он помнит текст наизусть. Придуривается? Скорее развлекается.

Он говорит медленно, спокойно, чуть скучающе. Не повышая и не понижая тона — идеальная волна, угасающая к концу фразы. Он смотрит исподлобья, поджимает губы, скашивает взгляд. Издевается? Нет, иронизирует.

Мне нравится смотреть, как он не в силах сдержать улыбку, как он дергает уголками губ и смотрит куда-то вдаль, нам за спины, слушая безумный хохот кого-то из собравшихся. Во время шуток он всегда так безмятежен, равнодушен, отстранен; ему плевать, кого высмеять — девушку ли, парня, брата, коллегу, незнакомца. Но слыша смех, аплодисменты, безудержные хлопки по ногам, когда аж задыхаешься от непрекращающегося, истеричного хихиканья — о, он словно оттаивает. Словно оживает на мгновения, что длится реакция, а потом насильно запихивает себя в панцирь серого уныния.

Он не смеется во время своих шуток. Не улыбается даже. Ему не стыдно, не боязно, не отвратительно говорить все желчные и обидные вещи, от которых люди готовы падать со стульев и кататься по полу в припадке. Он играет.

Не выходя из образа, он прощается со слушателями и спускается — далеко-далеко. Во тьму. Ко мне.

Нас ждут холод и одиночество, сквозняк по шее и бесконечное беззвездное небо. Я развожу костер, слушая его старые-престарые рассказы о девушке, которую ему так и не удалось рассмешить, или же безумные теории о том, что люди с афиш следят за прохожими. Он говорит об этом с усмешкой, громче, чем раньше, хоть кроме нас здесь никого и нет. Я улыбаюсь и молчу, разрывая для розжига тексты его выступлений.

Он сам протягивает их мне. Он прикрывает глаза, слыша очередной хруст.

Он смотрит в огонь и смеется. Отчего я желаю того же?

Ковбой и песчаная ведьма

За его спиной бушевала гроза, каких не видывали годами. Со своего холма она видела тяжелые, густые облака, что окрашивались в лиловый, стоило вспыхнуть молнии — о, какой молнии! Гордой, яркой, приковывающей взгляд, такой длинной и обжигающей — её бы в руки, ей бы повелевать, ей рассекать опостылевшие пески! Но облака жались всё ближе к земле, накрывая безжизненную долину, а вместо молний в её руки попал он.

Такой странный. Такой… сбивающий с толку. Он шел вперед, не сворачивая, хотя она сидела в кусте, горящем белым пламенем. Он скинул грубое шерстяное пончо, расшитое ромбами и стрелами, и сел на него, скрестив ноги, хотя с ее шеи поднялась золотая змея и угрожающе изогнулась в его сторону. Когда он снял широкополую шляпу, влажные черные кудри упали ему на лоб, но он не стал их убирать — он гипнотизировал ее, разглядывал, и она отвечала тем же.

Его глаза впитали цвет грозового неба. Пронзительно-серые. Сизые — спустя всего блик. Огромные, светлые, горящие изнутри молнией — и ревущие раскатами грома.

Золотая змея прижалась к губам ведьмы, и она заговорила через её пасть.

— Зачем пришел, ковбой?

Он распахнул воротник черной куртки и наклонил голову. В его пальцах сверкнула маленькая бронзовая монетка.

Она сложила ладони — одна на другую — и протянула их из белого пламени. Золотой чешуйчатый хвост скользнул по пальцам ковбоя, но он не отдернул руку, не поморщился — лишь оставил плату и медленно отпрянул, выжидающе глядя на ведьму. Она поднесла ладони к глазам и сощурилась, не отрывая губ от головы змеи.

Отблески молний и горящего куста падали на сглаженные, истертые временем узоры монеты. Ведьма видела в них то головы императоров минувших дней, то клинки, то парящих птиц. Ей нравились совсем другие — с изображениями богинь, с морскими чудовищами, которых ей никогда не увидеть, с остроконечными звездами — но плата есть плата, и она даст за нее ответ.

— Что же ты хочешь услышать, ковбой? — спросила она, встречаясь с его пытливым взглядом. — Куда скрылся негодяй, убивший твоего друга? Где найти могучего жеребца-иноходца, который бы выдержал твои долгие странствования? Или, может, шахты, полные серебра? — змея чуть повернула голову, чтобы скрыть ухмылку ведьмы. — Пока горит это пламя, я увижу самые сокровенные тайны — но готова раскрыть лишь одну.

Ковбой нахмурился; буря, бушевавшая за его спиной, окрасила небо в черный цвет его куртки. Положив сухие, старые ладони на колени, он вздохнул и произнес:

— Расскажи, откуда пришла эта монета, — голос его был на удивление тихим, чуть хрипловатым; ведьме казалось, что он будет громче завывавшего ветра. — Я расспрашивал всех, кого только мог; никто не узнал ни чеканку, ни надписи. Из какого края ее принесло? Кто ими платит? Проведи меня хоть на край света, ведьма, но скажи, куда идти.

Она изогнула бровь; он и впрямь сбивал с толку. К чему ему уезжать в города, дворцы которых разрушены, а храмы стали домом для обезьян? Зачем искать следы живых, давно пропавшие под желтой, жесткой травой, разбившей каменную кладку? В тех местах нет ни статуй, ни изваяний божеств; ему повезет, если под слоем песка и пыли найдется нетронутая фреска. В пламени ведьма видела злобного правителя, сотрясающего кубком: он велел воздвигнуть ему монумент, выше которого не видел глаз — это высокое чудовище стало его же гибелью, не выдержав собственного груза.

Печи и рвы. Пирамиды и сокрытые под ними туннели, ведущие всё глубже и глубже, пока не выведут в низину, кишащую крокодилами, или к подножью горы, на которую никто так и не рискнул взойти. Забытая, ненужная древность.

Ведьма прикрыла глаза и едва слышно ахнула, заметив тусклое мерцание во тьме. Гаснущие, погибающие огоньки прятались в чанах, в узких трубах, в кожаных мешках, засунутых в расщелины. Нетронутые. Ничьи. Ведьма расплылась в улыбке, которую даже змея не смогла скрыть и вновь взглянула на ковбоя.

— Взял бы ты лопату да мешков побольше, — сообщила она. — Тебя ждет очень приятная находка.

Тайны старого дерева

У старого дерева много тайн. В шелесте его желтых, давно забывших, как зеленеть, листьев порой можно услышать разное — как вешались на нем от горя и от счастья, как находили под ним убежище и смерть, как проходили вокруг него пляски и мрачные торжества. В стволе, впитавшем цвет сотен тысяч закатов, до сих пор хранятся древние песни на позабытом наречии — они проложены в складках коры и пятнах мха.

Говорят, что зимой, когда снег особенно чист и ярок, на старом дереве проступает карта ушедшей империи; она может манить сладкими обещаниями богатств и секретов минувших дней, но верить тому нельзя — ведь тридцать три павших императора даже после смерти стерегут свои сокровища. Если же кто увидит карту и найдет в себе силы отвести взгляд, в следующий раз заметит застрявший между ветвями ржавый ключ от каменной двери, ведущей в хранилище всей земной мудрости; где та дверь — ведомо лишь старому дереву.

Еще говорят, будто похоронен у самых корней один лорд — а то и герцог, а то и король — которому дарован был меч, что прозвали Вершитель судеб. Любой, кто владеет им, не будет знать поражений; в руках вора он вспыхнет огнем, в руках бесчестного — затупится вмиг. Но хозяин его спит вечным сном под неподъемной плитой; когда она треснет и расколется пополам, он восстанет и в последний раз пойдет вершить судьбы — так говорит старое дерево.

Старики говорят, что когда-то дерево было безутешной вдовой, потерявшей на войне и мужа, и сыновей, и дочерей. Горе ее было так велико, что слезы иссушили ее тело, и она застыла на том же холме, с которого когда-то провожала родных. Одни говорят, что с тех пор остался различим лишь ее плащ, другие — что со склона холма она видна такой же, как была: со вскинутыми руками, раздираемая ветрами. Но старому дереву, конечно, всех видней.

Мальчику, который играет под ним с собакой, оно этого не расскажет. Но если мальчик, уходя, обернется, то увидит, как танцуют под деревом призраки тех, кто ушел столь давно, что помнит о них лишь старое дерево.

Красные мантии

В жизни каждого лаон рано или поздно наступал момент сменить синюю мантию на красную.

Собрав немногочисленные пожитки, он или она брали посох покрепче и отправлялись в долгий путь в городок Карцаг, расположенный у подножия древних и загадочных Черных гор. Редкого лаон они не влекли; дневники Дьюла Пинтера, полные романтических описаний величественных лесов и многочисленных рек, облаков, до которых, кажется, в любой момент можно дотянуться рукой, и глубоких каньонов с чудными долинами на дне, кочевали из рук в руки по всей Академии. Особое внимание ученики всегда уделяли восхождению на пик Фельхукхаза — «дом облаков», как его называл легендарный исследователь. Именно в борьбе с вершиной Пинтер потерял близкого друга, Корнеля Сомодя, именно там он чуть не замерз насмерть и именно там в усталом бреду он повстречал удивительнейших существ из всех, что водятся на Мадьян — извечных драконов.

Говорят, что драконы всегда обитали в Черных горах. Упоминания о них находили в источниках столь стародавних, что многим казалось, будто драконы жили в этом мире с момента его сотворения. К счастью, все они — за редким исключением — обладали нравом кротким и дружелюбным; в преданиях племени уузхаю, жившем на берегах Кедвеша, драконы всегда выступали защитниками, спасителями в трудной ситуации, утешителями в скорби. К ним обращались за советом — и к ним же шли лаон в красной мантии, ориентируясь по карте, составленной многочисленными предшественниками.

Впрочем, и без нее дракона найти было нетрудно — по крайней мере, в прежние времена. Надо лишь держаться мало-мальски крупной реки; стоит ей завильнуть в непроходимую чащу, полную небольших озер, как завершение пути практически у вас в кармане. Первым добрым знаком станут огромные каменные яйца, поросшие черным мхом и украшенные узором из мелких спиралей, — это признак того, что дракон совсем рядом. Когда их станет больше, ищите за ними холмик или даже небольшое возвышение — обычно на них сооружена лачуга, а то и сносный домик на одну комнату; в него полагается зайти и ждать. Впрочем, некоторые драконы уже на этих порах радостно выглядывают из воды и машут хвостом, зазывая лаон за собой.

По негласным правилам вежливости полагается поговорить по душам за чашечкой ароматного настоя из листьев олвашфи. Драконы любят слушать, что творится за пределами Черных гор — там, где пустыня Мадьян с каждым годом пожирает всё новые и новые земли. Они ничего не скажут, если лаон заплачет при них, обнимут крылом, если тому захочется тепла. Когда лаон потянет в сон, они бережно вынесут его наружу и положат на воду, удерживая его на плаву своим дыханием.

И, когда олвашфи сделают свое дело, и тело лаон покроется каменной скорлупой, он или она будет улыбаться, чувствуя, как хорошо и тепло стало на душе.

Инициация

Первейшая ходит по кругу, осыпая Сильвану черными перьями. Босые ноги оставляют влажные следы на пыльном полу — темные, смазанные следы, больше похожие на засечки от вороньих когтей. Оглушающее карканье так и не превратилось в праздничный гимн, как она обещала; птицы, сидящие на сухих ветвях и белых страницах гримуаров остались злы и равнодушны.

Им нет дела до девочки в круге из золы и пепла.

Им нет дела до гортанного воя, срывающегося с губ Первейшей, больше похожего на звон натянутой струны.

Им нет дела до самих себя, намертво прилипших чарами ссохшейся старухи.

Сильвана смотрит в пол и только в пол, боясь помутиться рассудком. У лесной хижины, в которую ее привела Первейшая, нет крыши и нет стен — но есть окна, в которых сверкают звезды иных миров. В ней есть камин, из которого растет плакучая ива — или же это в иве горит такое черное, такое холодное пламя? Тьма крадется из шороха страниц, шелеста падающих перьев и чуть слышного, мимолетного моргания птиц; тьма закручивается спиралью, возводя вокруг Сильваны ленивый водоворот из вороньей крови и сожженных костей; тьма шепчет и предлагает окунуться в нее, как в воду.

Сильвана моргает, сглатывая слезы, и крепче прижимает к груди гримуар. В ней что-то меняется, что-то _очерняется_ — она чувствует, как горячая жижа стекает по волосам и расползается вином по платью, окрашивая их в траурные цвета. Она чувствует прикосновение перьев под подбородком и тычки клювов по лодыжкам и плачет, не смея издать ни всхлипа.

Лучше уж так, проходить всё это одной.

Первейшая хватает ворона с ивово-каминной полки и, сдавив ему горло, снимает повязку с запястья.

— Подними голову, первая дочь.

Сильвана спешно моргает и поднимает взгляд. Черная вуаль колышется от дыхания Первейшей, но так и не приоткрывает ее глаз — злых, голодных, зеленых глаз, чем-то похожих на вороньи. Сильвана робко откладывает гримуар и протягивает руки, стараясь не выйти за пределы пепельного круга; она манит ворона, и тот садится на ее ладонь, не прекращая громко каркать.

Первейшая чертит в воздухе Знак, и хижину сносит потоком ослепительно-голубого огня.

Придя в чувство, Сильвана озирается и жалеет, что не пришла в себя уже в доме: теперь ей предстоит обратный путь по непроглядно-черному лесу, по трупам птиц и колким ветвям, которых некому обломать, чтобы проложить тропу. Теперь ей предстоит всю ночь метаться от ощущения вороньих перьев, лезущих из-под кожи на скулах и лопатках. Теперь ей предстоят ласковые объятья Первейшей и ее хриплая похвала, такая редкая и страшная:

— Теперь ты особь К, дорогая.

Замок с историей

— А расскажи, чей это замок.

Гамма чуть опустила книгу.

— По мне похоже, что я знаю?

— Ну а вдруг, — Хару откинулась на подушки и накинула длинных хвост на колени. — Потормоши шестеренки в своей умной головке, погреми ими, пожужжи. Авось и узнаешь.

Ее нахальный тон сыграл на и без того обостренных, натянутых до предела нервах, как на гуслях, и Гамма, смирившись, выглянула в окно дилижанса. Вдалеке и впрямь виднелся замок — старинный, величественный и белокаменный в лучах полуденного солнца. Навестить его они не должны были даже проездом; в планах ему уделялась настолько мизерная роль, что Гамма не уточняла, чьи это владения. Хару как бы невзначай задела ее хвостом, и она, вздохнув, захлопнула книгу.

— Давным-давно над Вдовьей рекой…

— Мне уже не нравится, — скривилась Хару.

— Такова история, — ничуть не смутившись, парировала Гамма. — Давным-давно над Вдовьей рекой стоял замок…

— Ты подразумеваешь, что сейчас он уже не стоит?

Гамма тихо зарычала.

— Известно мне, что над Вдовьей рекой стоит замок, что зовется Оакабод, и первым в нем правил могучий лорд Элиас де Смедт.

— Во-о-от, — довольно заурчала Хару. — Это уже звучит, как хорошая история.

Гамма поджала губы, но всё же продолжила:

— В услужении у лорда де Смедта было три умельца — Йохан, Йелле и Йоахим. Как-то раз он призвал их к себе и сказал: «Умирают дубы, что когда-то нам дали обитель у Вдовьей реки. Того, кто найдет способ их спасти, я нареку своим наследником, ибо он доказал, что земли эти ему столь же дороги, сколь и мне».

— А дочь? — внезапно спросила Хару. Гамма моргнула.

— Какая дочь?

— Ну, лорда де Смедта, — Хару нетерпеливо махнула рукой, будто Гамма и сама должна это понимать. — Наследник и ее получит или она второму призовому месту пойдет? За старания, но не очень продуктивные?

— Да не было у него никакой дочери!

— Но всегда же есть какая-то дочь!

— Ну ладно! — Гамма закатила глаза и скрестила руки. — А заодно лорд де Смедт пообещал отдать тому в жены свою единственную дочь, Сузанну.

Хару фыркнула.

— Что теперь? — сухо поинтересовалась Гамма.

— Я думала, ее будут звать как-то посимпатичней.

Гамма начала закипать.

— Наверное, я ошиблась, — процедила она. — Сузанной звали жену лорда де Смедта. А дочь его звали Силке.

— А как она сбежала?

— Сбежала? — непонимающе моргнула Гамма. Хару кивнула.

— Да-да-да, когда Йелле обманом преподнес лорду способ, найденный Йоахимом, любящее сердце Силке не выдержало такого удара, и она поклялась, что лучше утопится в бурлящих водах Вдовьей реки, чем согласится стать женой такого подлеца. Как она сбежала? Сидела на колокольной башне, пока ласточки не подхватили ее и не унесли к могиле обманутого Йоахима? Или ей помог Йохан? Наверняка спрыгнул вместе с ней со стены в глубокий снег, и Оакабод посинел, оплакивая окоченевшего до смерти умельца?

— Я уже запуталась, кто из нас кому рассказывает, — тихо пробормотала Гамма.

— Одно я знаю точно, — самозабвенно продолжала Хару, уже не слушая ее, — в какой-то момент лорда де Смедта все тоже сочли погибшим, и леди Сузанна плакала над рекой, причем плакала так сильно, что воды ее вышли из берегов и затопили земли, отошедшие к Йелле. Потоп размыл могилу Йоахима и выбил из его рук склянку с дыханьем Смерти — ведь дыханье Жизни у него как раз украл подлец Йелле! Так вот, дыханье Смерти проникло в тело Йоахима, и он восстал, и почернели стены Оакабода от скверны…

— Хару, тебя заносит… — осторожно намекнула Гамма.

— Силке опустилась на дно океана, чтобы разбудить армию големов, выкованных Йоханом, — в глазах Хару разгорелось нешуточное пламя; она сжимала кулаки и то и дело вскакивала на ноги, падая на подушки на первом же ухабе или кочке. — А добрая ведьма Годеливе вручила лорду де Смедту волшебный жезл из ребра титана Юргена, чтобы тот согнал дыханье Жизни и Смерти обратно в их сосуды… И когда догорал последний дуб Оакабода, Вдовья река смилостивилась и потушила огонь слезами, пролитыми сотнями и тысячами безутешных жен…

Гамма накрыла лицо ладонью и покачала головой.

— Кончилось-то всё чем? — спросила она.

— О, Силке поцеловала Йоахима, он ожил, они поженились, и всё у всех было хорошо! — прощебетала Хару, откидываясь на подушки. — Вот такая история у этого замка! Скажи же, интересные места мы проезжаем, да?

Гамма лишь посмеялась и проводила взглядом незнакомый и так и оставшийся вдали замок.

Роковые кольца

Бойся своих желаний — так, кажется, говорили Лесли, когда тот вознамерился продолжить дело своего чудаковатого деда. Выразился он, правда, не совсем так — в его пылкой речи пронеслось что-то про «стану самым невероятным кузнецом на свете» и «однажды сделаю нечто, что изменит мир».

Лесли Дэнси не обманул. Лесли Дэнси выковал единственные в своем роде кольца, которые не давали носителю магические способности, а, наоборот, блокировали их, пропуская через себя лишь крошечные, безвредные для общества частички волшебства.

Вот только Лесли не учел, кому он эти в итоге кольца вручил.

Хару Ланг влетела в его жизнь изумрудным вихрем, сразив наповал своей широкой улыбкой, стилем одежды и — не в последнюю очередь — пушистыми кошачьими ушами и хвостом. Она заразительно смеялась, любила сидеть у него на столе и так завораживающе смотрела на него во время работы, что Лесли за каких-то пару дней окончательно потерял голову. Хару восторгалась его талантом и творениями — к чему Лесли, мягко говоря, был совсем не привык — и буквально дышала магией. Если все знакомые Лесли чародеи могли сравниться с фонарями, мягко освещавшими сугробы в ночи, то Хару была подобна прожектору, пронзающему кромешную тьму. Волшебство лилось из нее через край, и потому, едва услыхав, что какой-то молодой кузнец способен изготовить ей фигуральную пробку для этого нескончаемого потока, то мгновенно ринулась на другой конец света — прямо ему на колени.

Одного кольца оказалось мало, чтобы сдержать ее дар. Лесли, сгоняя с себя семь потов, в рекордные сроки выковал еще два — каждое мощнее предыдущего. Надевая их ей на пальцы, он думал, что будет представлять себе их венчание, но, взглянув в такие изумительные, в такие зеленые глаза Хару, он осознал, что совершил чудовищную ошибку.

В основе работы его колец лежало то, что волшебство, проще говоря, запиралось внутри носителя. Чародей, не желавший искать проблем на свою голову, мог жить в мире и покое, залечивая несерьезные раны, прогоняя шквалистые ветра и, коли возникало желание, зажигая свечи не спичками, а щелчком пальцев. Такой умеренный расход магии накидывал дополнительных лет жизни, и для кого-то стаодиннадцатилетний юбилей уже переставал казаться несбыточной мечтой.

Всё это достигалось благодаря одному кольцу. Хару на данный момент носила три и была бы не против четвертого.

Если она оставит их на пальцах навсегда, как и положено, она будет жить вечно. Если она в какой-то несчастливый момент решит снять хоть одно (а то и все три!), магия помчится на свободу с мощью разорвавшейся ядерной боеголовки.

Лесли, сам того не ведая, прицепил чеку к ходячей гранате планетарного масштаба. Изменил мир, как того и пожелал когда-то.

Он судорожно соображал, как выпутаться из сложившейся ситуации. Перековать кольца было невозможно ровно по двум причинам: он не знал, как изменить принцип их работы, и боялся снимать их с пальцев Хару. Хоть она и носила их всего несколько дней, выхлоп волшебства всё равно мог оказаться значительным. В довершение ко всему, Лесли вырос робким и нелюдимым юношей, так и не научившимся заводить друзей, и потому спросить совета было не у кого.

Соответственно, не умудренный горьким опытом Лесли принял одно из наиболее неудачных решений: он незаметно собрал все вещи и уехал, порвав с Хару все отношения. В письме.

Каждый день, открывая утром глаза, он боялся, что увидит перед собой черный пушистый хвост и острые когти. Но недели шли, в новостях о глобальной катастрофе с зелеными глазами никто не сообщал, а Хару как под землю провалилась. Даже когда Лесли пришел на свою первую лекцию в университет, по его душу так никто и не явился.

Лесли Дэнси еще не знал, что его опрометчивый поступок и невероятный кузнечный талант уже непоправимо изменили мир.

Потому что Хару Ланг, с разбитым сердцем снимая одно кольцо за другим, понеслась противоположно ходу времени. Прощупывая новые границы своей магии, она, преданная, обиженная и уязвленная в саму ее душу, решила отомстить — не только Лесли, а в принципе всему живому.

Мало-помалу сходя от волшебства с ума, она взялась переписывать историю. И переписывает по сей день.