братство ничейные дети новый шанс

Глава 1

корягин иван

братство нечейные дети новый шанс

Пролог

Я сижу на том же самом ящике из-под эля, что и четыре года назад. Только теперь я уже не тот оборванец, который едва держался на ногах. Спиной я опираюсь о старый деревянный столб на краю Трущобного Квартала. Тот самый столб.

Объявление всё ещё висит. Бумага выцвела, края обтрепались и покрылись плесенью, но слова остались. Кто-то даже подрисовал снизу углём кривую стрелку и написал: «Здесь не обманут».

Я усмехнулся. Обманули бы — давно бы уже не было этого братства.

В руках у меня старый потрёпанный блокнот и огрызок плотницкого карандаша. Чернила здесь стоят как поллитра хорошего пойла, а я никогда не любил перья. Поэтому пишу так, как умел с детства — по-своему.

Краем глаза я замечаю движение.

Молодой орк, лет двадцати двух, не больше. Высокий, худой, как смерть, с провалившимися щеками и свежим шрамом через всю левую бровь. Куртка на нём висит мешком — явно с чужого плеча. Он остановился в трёх шагах от столба и долго смотрит на объявление. Губы шевелятся. Читает медленно, будто каждое слово даётся с трудом.

Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрел.

Пустота внутри. Страх. Злость. И крохотная, почти стыдная надежда, которую хочется сразу затоптать, чтобы потом не было больно.

Он делает полшага вперёд, потом останавливается. Сжимает и разжимает кулаки. Я вижу, как у него дрожат пальцы.

Мог бы встать. Мог бы подойти и сказать: «Иди, брат. Там правда помогают. Не бойся». Но я не встаю.

Пусть сам решит. Как когда-то решил я.

Я опускаю глаза обратно в блокнот и вывожу первую строку:

«Меня зовут Иван. Двадцать шесть лет. Панк. Бывший зек. Нечейный ребёнок этого мира».

И дальше пишу уже не останавливаясь.

Четыре года назад я вышел из ворот тюрьмы «Каменный Клык» ранним утром. На мне была та же рваная кожаная куртка, в которой меня забирали три года назад, только теперь она стала мне велика. В кармане лежало три медных монеты и справка об освобождении, которую никто никогда не читает.

Город встретил меня как всегда — равнодушно и грязно.

Я шёл по Трущобам, не зная, куда идти. Есть было нечего. Спать — тоже негде. В голове крутилась только одна мысль: «Всё. Конец. Дальше только петля или нож в подворотне».

И вот тогда я увидел это объявление. Те же кривые буквы. Тот же столб.

«Братство “Нечейные дети”. Работа. Крыша над головой. Еда. Новый шанс для тех, кого все уже списали».

Я долго стоял и матерился про себя. Слишком красиво звучало. В нашем мире такие объявления обычно заканчиваются либо рабством в шахтах, либо продажей в легион пушечным мясом.

Но деваться было совсем некуда.

Я пошёл по адресу, который был указан внизу. Узкий переулок, старое трёхэтажное здание из серого камня, которое когда-то, наверное, было приличным. Теперь же оно выглядело так же потрёпанно, как и все мы.

На двери висела простая табличка: «Братство “Нечейные дети”».

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло жареным луком, старым деревом и немного — металлом. За длинным столом сидели трое.

Первым я увидел эльфа.

Высокий, широкоплечий, с длинными седыми волосами, заплетёнными в толстую косу. Лицо покрыто старыми шрамами. Вместо левой руки — протез из тёмного металла, в который были искусно вделаны крупные алмазы. Они блестели даже в полумраке комнаты. Ему было явно за девятьсот лет, но выглядел он так, будто мог одним ударом проломить стену.

Это был Костя.

Рядом с ним сидел каджит — худой, жилистый, с рыжеватой шерстью и хитрыми жёлтыми глазами. Саня. Он чистил кинжал и улыбался так, будто знал обо мне всё ещё до того, как я открыл дверь.

А у окна стоял гном. Крепкий, бородатый, с огромными руками. Олег. Он точил топоры и даже не поднял головы, когда я вошёл.

Костя посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул на свободное место за столом.

— Садись, панк. Голодный?

Я кивнул.

Он не стал задавать вопросов. Просто поставил передо мной миску с густой похлёбкой и кусок чёрного хлеба. Пока я ел, они молчали. Только когда я доел, Костя заговорил первым.

— Меня зовут Костя. Это Саня и Олег. Мы — Братство. Здесь не спрашивают, кто ты был раньше. Спрашивают только одно — хочешь ли ты стать другим.

Я криво усмехнулся.

— А если не хочу?

— Тогда доедай и проваливай, — спокойно ответил он. — У нас тут не приют для нытиков.

Я посмотрел на его алмазный протез. На седые волосы. На шрамы. И вдруг понял — этот эльф когда-то был точно таким же, как я. Отбросом. Зеком. Никем.

— А если хочу? — спросил я тихо.

Костя впервые улыбнулся. Улыбка вышла жёсткой, но настоящей.

— Тогда будешь работать. Как все. По заявкам. По-честному. Без обмана. И если выдержишь первые три месяца — станешь одним из нас. Навсегда.

Я посмотрел на Саню. Тот подмигнул мне.

Олег наконец поднял голову и пробасил:

— Только учти, парень. У нас не богадельня. Работать придётся до кровавого пота. Но жрать будешь каждый день. И крыша над головой будет своя.

Я молчал долго. Потом кивнул.

— Я остаюсь.

Так началась моя новая жизнь.

Я поднимаю глаза от блокнота.

Молодой орк всё ещё стоит у столба. Он уже сорвал объявление и теперь держит его в руках, будто боится, что оно исчезнет.

Наши взгляды на секунду встречаются.

Я киваю ему — едва заметно. Он кивает в ответ. Потом резко разворачивается и быстрым шагом уходит в сторону переулка, где находится наше здание.

Я смотрю ему вслед и тихо говорю себе под нос:

— Удачи тебе, брат…

Потом снова опускаю взгляд в блокнот и продолжаю писать.

Я не знаю, станет ли эта книга чем-то важным. Может, её вообще никто никогда не прочитает. Но я должен был её написать.

Потому что когда-то давно один седой эльф с алмазной рукой дал мне шанс.

А теперь я хочу, чтобы следующий отброс, который остановится у этого столба, знал — шанс всё ещё существует.

Даже для таких, как мы.

Глава 1.

Я до сих пор помню тот первый день так ясно, будто это было вчера.

После того, как я сказал «остаюсь», Костя не стал устраивать торжественных речей. Просто кивнул и сказал:

— Тогда начинай прямо сейчас. Саня, покажи ему койку и выдай форму.

Саня, тот самый каджит с жёлтыми глазами, встал, потянулся и махнул мне лапой:

— Пошли, панк.

Мы поднялись на второй этаж старого здания. Там был длинный коридор с десятью дверями. Саня открыл предпоследнюю.

Комната была маленькая — четыре койки, стол, два стула и старый сундук. Две койки уже были заняты. На одной храпел молодой человек с татуировками на лице, на второй лежал орк, которого я видел внизу.

— Вот твоя, — Саня показал на верхнюю свободную койку у окна. — Матрас старый, но без клопов. Почти.

Он бросил мне серую куртку с нашитой на груди чёрной ладонью — символом братства.

— Форма у нас одна для всех. Неважно, человек ты, орк, гном или эльф. Здесь все равны. Запомни это.

Я кивнул и сразу надел куртку. Она сидела хорошо.

— А теперь вниз, — сказал Саня. — Сегодня ты на кухне. Картошку чистить. Олег покажет, что делать.

Так начался мой первый день в «Нечейных детях».

Олег-гном оказался человеком немногословным, но справедливым. Он сунул мне нож и огромный мешок картошки.

— Чистишь. Глаза вырезаешь. Не торопись, но и не сачкуй. Кто сачкует — тот не ест вечером.

Я чистил картошку четыре часа подряд. Руки быстро покрылись мозолями, спина ныла. Но я молчал. Потому что впервые за три года у меня была крыша над головой, горячая еда и люди, которые не пытались воткнуть мне заточку между рёбер просто так.

Вечером мы все собрались за длинным столом. Костя сидел во главе. Его алмазный протез блестел в свете масляных ламп.

Он посмотрел на меня и спросил:

— Как зовут?

— Иван.

— Сколько отсидел?

— восемь лет за убиство эльфа что унизил моего отца.

— Понятно, — спокойно сказал он. — Здесь таких половина. Главное правило — не врёшь братству. Соврал один раз — можешь собирать вещи. У нас тут второй шанс, но не третий.

Все кивнули. Никто не смотрел на меня как на новичка-лоха. Смотрели как на равного. Это было странное и очень приятное чувство.

Первую неделю я работал как проклятый.

Утром — разгрузка телег с углём для кузницы братства. Днём — помощь в плотницкой. Вечером — снова кухня или уборка. Костя не давал мне ни минуты просто так сидеть. Говорил, что первые тридцать дней должны вытрясти из меня всю тюремную лень и злобу.

И он был прав.

Каждый вечер я падал на койку и засыпал как убитый. Но впервые за долгие годы я засыпал сытый и в относительной безопасности.

На восьмой день Костя позвал меня к себе в кабинет — маленькую комнату на первом этаже, где стоял старый стол и множество полок с бумагами.

— Садись, — сказал он.

Я сел. Он налил мне кружку слабого травяного чая и поставил передо мной.

— Расскажи о себе. По-настоящему.

Я молчал минуту, потом начал говорить. Рассказал, как вырос в трущобах, как мать умерла от лихорадки, когда мне было четырнадцать. Как начал воровать, потом попал в банду, потом — в тюрьму. Рассказал, как меня там ломали и как я сам ломал других.

Костя слушал молча. Когда я закончил, он кивнул.

— Я был таким же, — сказал он тихо. — Пятьсот лет назад. Был обычным уличным отребьем. Воровал, пил, убивал. Потерял руку в одной драке. Лежал в канаве и думал, что всё. А потом меня подобрал один старый гном. Дал мне шанс. Я этот шанс не просрал. Теперь даю его другим.

Он постучал алмазным протезом по столу.

— Это не просто рука. Это напоминание. Каждый алмаз в ней — это один спасённый. Когда-нибудь здесь будет достаточно алмазов, чтобы покрыть всю руку. Может, даже обе.

Я посмотрел на него другими глазами.

— А почему «Нечейные дети»? — спросил я.

Костя улыбнулся уголком рта.

— Потому что мы все — дети этого мира, которых он не захотел. Никому не нужные. Вот и собрались вместе.

К концу второй недели я уже начал втягиваться.

Работа была тяжёлой, но честной. Братство брало подряды по всему городу: разгрузка товаров, ремонт зданий, уборка после ярмарок, иногда охрана караванов. Всё, что не хотели делать «приличные» жители.

Платили мало, но всем поровну. Каждый вечер Костя делил заработанные монеты и алмазы на всех. Никто не получал больше только потому, что он эльф или гном. Это правило соблюдалось железно.

Однажды вечером, когда мы сидели во дворе и пили дешёвое пиво, Саня вдруг спросил меня:

— Ты на гитаре играть умеешь?

Я удивился.

— Умею. В тюрьме научился. А что?

— У нас по пятницам в подвале собираются свои. Кто-то поёт, кто-то рассказывает истории. Приходи в следующую пятницу. Посмотрим, на что ты способен.

Я кивнул. Внутри что-то шевельнулось. Давно я не брал в руки инструмент.

В ту пятницу я впервые взял в руки старенькую, потрёпанную гитару, которую кто-то принёс в братство.

Подвал был набит битком. Здесь были не только наши — приходили и из соседних трущоб. Орки, люди, пара гоблинов, даже один старый тёмный эльф.

Я сел на табурет в центре. Пальцы дрожали. Последний раз я играл перед людьми три года назад — в тюремной камере.

Закрыл глаза и начал играть старую уличную песню, которую сочинил ещё до тюрьмы. Песню про то, как мир давит тебя сапогом, а ты всё равно пытаешься встать.

Голос у меня был хриплый, злой, настоящий.

Когда я закончил, в подвале стояла тишина. А потом раздались крики, стук кружек по столам и свист.

Саня хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал.

— Ну ты даёшь, панк. Это было сильно.

В тот вечер я впервые за долгое время почувствовал, что могу быть не только рабочей скотиной. Что во мне есть ещё что-то

К концу первого месяца я уже не был новичком.

Я знал всех по именам. Знал, кто из ребят сидит за кражу, кто за убийство, кто просто за долги. Знал, что Олег ненавидит, когда кто-то оставляет грязь в коридоре, а Саня обожает играть в кости на мелочь.

Костя почти не хвалил, но я видел, как он смотрит на меня. С одобрением.

Однажды он подошёл ко мне после тяжёлого дня, когда мы разгружали камни весь день, и сказал:

— Ты держишься. Многие на твоём месте уже сбежали бы. Горд за тебя.

Это были первые слова похвалы за целый месяц.

Я кивнул и ответил:

— Спасибо. Я не собираюсь никуда бежать.

Он положил мне на плечо свой алмазный протез. Камни холодно блеснули.

— Тогда добро пожаловать в братство по-настоящему, Иван.

В последний день первого месяца я стоял у того же столба, где когда-то увидел объявление.

Теперь на мне была чистая куртка братства. В кармане лежало несколько медных монет — моя первая настоящая зарплата.

Я смотрел на объявление и думал.

Месяц назад я был готов умереть. А сейчас у меня есть крыша, еда, работа и, кажется, даже друзья. Люди, которые не предадут просто так.

Я достал из кармана маленький кусочек угля и под объявлением написал одну короткую фразу:

«Здесь правда дают второй шанс».

Потом развернулся и пошёл обратно в здание братства.

Я ещё не знал, что через три месяца выиграю тринадцать с половиной миллионов алмазов.

И что этот выигрыш поставит передо мной самый сложный выбор в жизни.

Но это уже совсем другая история.

Глава 2. Втягивание

Прошло три месяца с того дня, как я впервые переступил порог «Нечейных детей».

Теперь я уже не чувствовал себя новичком. Я стал частью механизма. Каждое утро в шесть мы собирались во дворе, Костя раздавал заявки на день: кто-то шёл на разгрузку барж у реки, кто-то — чинить крыши в бедных кварталах, кто-то — охранять мелких торговцев от местной шпаны.

Я чаще всего попадал на тяжёлую физическую работу. Видимо, Костя решил, что мне это полезно. И он был прав — злость, которая сидела во мне после тюрьмы, постепенно выходила через мозоли на руках и боль в спине.

Однажды вечером, когда мы возвращались с очередной разгрузки, Олег хлопнул меня по плечу своей тяжёлой ладонью:

— Ты молодец, Иван. Не ноешь. Не сачкуешь. Таких, как ты, Костя любит.

Я усмехнулся:

— А он вообще кого-нибудь любит?

Гном хмыкнул в бороду:

— Любит. Просто по-своему. Как старый пёс, который однажды уже получил палкой по морде. Теперь кусается редко, но доверяет ещё реже.

С того разговора я начал смотреть на Костю внимательнее.

Он действительно был брутальным. Говорил мало, командовал жёстко, но никогда не повышал голоса зря. Его алмазный протез был не просто красивой штукой — им можно было пробить стену. Я видел, как он однажды одним ударом остановил пьяного орка, который полез в драку в нашем общем зале.

Но самое главное — он никогда не врал. Ни нам, ни заказчикам. Если работа была дерьмовой и тяжёлой, он так и говорил: «Работа говно, но заплатят хорошо». И мы шли

К четвёртому месяцу я уже начал замечать, как сильно братство похоже на рабочий дом из нашего мира.

У нас были свои правила, почти как законы:

Никто не пьёт до беспамятства в будни.

Все деньги, заработанные на общих работах, идут в общак. Потом делятся поровну.

Если кто-то попадает в неприятности с городской стражей — братство помогает, но только если ты не нарушил наши правила.

Предательство — самое тяжкое преступление. За это выгоняли навсегда.

Мы были как большая, немного потрёпанная семья. Семья, в которой все когда-то были на дне.

Саня-каджит стал мне почти другом. Он любил подшучивать, но в деле был серьёзным. Часто брал меня с собой на «лёгкие» заявки — охрану мелких лавок. Там мы иногда сидели часами, и он рассказывал истории из своей жизни. Как проиграл всё в карты, как его чуть не повесили за кражу у какого-то важного эльфа.

Олег был другим. Молчаливый работяга. Если нужно было что-то починить — он делал это лучше всех. Гномы вообще мастера на все руки. Он учил меня правильно держать молот и как забивать гвозди так, чтобы они не гнулись

А Костя… Костя наблюдал.

Я чувствовал его взгляд почти каждый день. Он проверял меня. Не словами — делами.

Однажды ночью я не спал. Лежал на своей койке и смотрел в потолок. В голове крутились мысли.

«Зачем я здесь? Что я вообще делаю? Чищу картошку, таскаю мешки, ремонтирую чужие дома… Это и есть новый шанс?»

Я встал, тихо оделся и вышел на улицу. Ноги сами понесли меня к тому самому столбу с объявлением.

Ночь была холодной. Я стоял и смотрел на выцветшую бумагу.

Вдруг услышал за спиной тихий голос:

— Не спится?

Я обернулся. Это был Костя. Стоял в темноте, седые волосы слегка светились в лунном свете, алмазный протез поблёскивал.

— Не спится, — честно ответил я.

Он подошёл ближе и тоже посмотрел на объявление.

— Я здесь стоял почти пятьсот лет назад, — сказал он тихо. — Точно так же. Думал — обман. Думал — лучше сдохнуть, чем снова кому-то верить.

— И что изменилось?

Костя поднял протез и посмотрел на алмазы.

— Я понял одну вещь, Иван. Мир нас не любит. Высшие расы — эльфы из Серебряных Башен, люди из богатых кварталов, даже многие гномы — считают нас мусором. Для них мы — нечейные дети. Те, кого можно эксплуатировать, давить налогами, загонять в долговые ямы и бросать подыхать в канаве.

Он повернулся ко мне:

— Но если мы сами себя не поднимем — никто не поднимет. Вот для чего это братство. Не для того, чтобы сделать нас богатыми. А для того, чтобы мы перестали быть рабами.

Я молчал. Эти слова сильно ударили.

— Ты уже не тот, кто пришёл сюда три месяца назад, — продолжил он. — Я вижу. Но внутри тебя ещё сидит тот зек, который готов в любой момент сорваться и всё бросить. Решай сам — останешься ты с нами или уйдёшь искать лёгкую жизнь.

Он положил мне руку-протез на плечо. Алмазы были холодными.

— Но если останешься — останешься навсегда. Это не работа. Это семья.

После этих слов он ушёл обратно в здание, а я ещё долго стоял у столба.

В ту ночь я принял решение остаться.

На следующий день Костя дал мне новую обязанность.

— Будешь собирать заявки и вести учёт. Учись работать головой, а не только руками.

Так я начал видеть, как устроено братство изнутри.

Каждый день приходили новые объявления: «Нужны грузчики», «Требуется охрана на три дня», «Нужно разобрать завал после пожара». Мы брали только те работы, где платили честно и не унижали.

Я видел, как Костя отказывал богатому купцу-человеку, который хотел нанять нас за копейки, потому что «вы и так отбросы, вам и так сгодится».

— Мы не рабы, — спокойно ответил ему Костя. — Ищи себе других.

Купец ушёл злой. А мы в тот день остались без работы, но никто не роптал. Все понимали — лучше голодать один день, чем снова стать подстилкой для богатых.

Это было тяжело. Но это давало чувство собственного достоинства. Чувство, которого у меня никогда раньше не было.

К концу четвёртого месяца я уже писал песни.

По вечерам, после работы, я садился в подвале с гитарой и сочинял. Песни получались злые, честные, про нашу жизнь.

Про то, как эльфийские лорды собирают непомерные налоги с трущоб.

Про то, как городская стража избивает нас просто за то, что мы плохо выглядим.

Про то, как богатые дети из верхнего города приходят в наши кварталы просто «поглумиться» над «отбросами».

Одна из первых песен называлась «Не чейные».

Я пел её тихим хриплым голосом под тяжёлые аккорды:

Мы — нечейные дети этого мира,

Нас рожали в грязи, хоронили в канаве.

Мы таскаем мешки, мы гнём спины до боли,

а они сверху смотрят и называют нас «плебс».

Но в нас есть огонь, что они не потушат,

В нас есть ярость, что они не сломают.

Мы встанем вместе — и этот мир дрогнет,

Потому что мы — братство. Мы — новый шанс.

Когда я впервые спел её перед всеми в пятницу, в подвале наступила мёртвая тишина.

А потом начался настоящий ураган. Орки стучали кружками по столам, гномы кричали, люди свистели. Саня просто встал и обнял меня.

— Это сильно, брат. Очень сильно.

В тот вечер я понял — музыка может быть оружием. Не мечом. Не магией. А словами.

А потом случился тот самый день.

Пятница. Я шёл мимо букмекерской конторы «Золотой Клык» — местного аналога тотализатора. Контора была грязная, прокуренная, полная отчаянных людей, которые пытались сорвать куш на спортивных боях между орками и людьми.

У меня в кармане лежала всего одна золотая монета — всё, что осталось от последней зарплаты.

Я зашёл просто так. Из любопытства. Посмотрел на доску со ставками. Один бой казался совсем уж неравным — молодой орк против опытного бойца-тролля. Все ставили на тролля.

Я подумал: «А почему бы и нет?»

Поставил свою единственную золотую монету на орка. Наугад. Даже не знал толком, как его зовут.

Потом сел в углу, заказал кружку самого дешёвого пойла и стал ждать.

Бой шёл долго. Я уже почти допил кружку, когда в контору вбежал мальчишка-посыльный и заорал:

— Орк выиграл! Нокаутом в последней минуте! Коэффициент один к девяноста!

Я замер.

Потом медленно достал из кармана свою квитанцию о ставке.

Тринадцать миллионов пятьсот тысяч алмазов.

Я потерял дар речи. Руки задрожали так, что квитанция чуть не упала на пол. В ушах звенело. В голове было только одно:

«Это невозможно. Это сон. Сейчас проснусь — и снова буду нищим».

Но это был не сон.

Я выиграл огромные деньги.

И в этот момент передо мной встал самый главный вопрос в моей жизни:

Что теперь делать?

Остаться в братстве и отдать почти всё в общак?

Или взять деньги и уйти — начать новую жизнь где-нибудь далеко от этих трущоб?

Я вышел из конторы на улицу и долго стоял, прислонившись к грязной стене. Сердце колотилось как бешеное.

А потом я принял решение.

Я вернулся в братство.

Глава 3. Тринадцать с половиной миллионов

Я шёл обратно в здание братства, а в голове всё ещё звенело.

Тринадцать миллионов пятьсот тысяч алмазов.

Это была не просто большая сумма. Это было состояние. На такие деньги можно было купить небольшой дом в верхнем городе, открыть своё дело или просто исчезнуть и жить где-нибудь на южном побережье, не думая о работе до конца жизни.

В кармане у меня лежала квитанция, которую я сжимал так сильно, что бумага начала рваться по краям.

Когда я вошёл в общий зал, там уже собрались почти все. Костя сидел во главе стола, как всегда. Саня чистил кинжал, Олег точил свой топор. Ещё человек десять наших ребят пили чай и тихо разговаривали.

Все повернулись ко мне.

Я, наверное, выглядел как привидение — бледный, с расширенными глазами.

Костя сразу почувствовал, что что-то не так.

— Что случилось, Иван?

Я подошёл к столу, положил квитанцию перед ним и сел на стул. Руки дрожали.

— Я выиграл, — сказал я хрипло. — Тринадцать с половиной миллионов.

В зале наступила мёртвая тишина.

Саня первым встал, подошёл и взял бумагу. Его жёлтые глаза расширились.

— Святые предки… — прошептал он. — Это правда.

Олег отложил топор и просто уставился на меня. Костя взял квитанцию, долго смотрел на неё, потом поднял взгляд на меня.

— Сядь нормально, — сказал он спокойно. — И расскажи всё по порядку.

Я рассказал. Как зашёл случайно, как поставил единственную золотую монету наугад на слабого орка, как бой закончился нокаутом и как я чуть не потерял сознание в той вонючей конторе.

Когда я закончил, никто не прыгал от радости. Все понимали, что это значит.

Это был момент истины

Костя долго молчал. Потом встал, подошёл к окну и посмотрел на тёмную улицу.

— Такие деньги меняют людей, — сказал он тихо. — Я видел, как они ломают даже самых сильных. Тринадцать миллионов — это не просто куча алмазов. Это свобода. Или клетка. Всё зависит от того, как ты ими распорядишься.

Он повернулся ко мне.

— У тебя есть ночь. До завтрашнего утра. Подумай. Если решишь уйти — никто тебя не осудит. Заберёшь свои деньги и начнёшь новую жизнь. Мы не будем тебя держать.

Я кивнул.

— А если останусь?

Костя посмотрел мне прямо в глаза.

— тогда оставайся с деньгами или можеш вложить их в то что вогруг тебя. Мы построим новый корпус, купим нормальный инструмент, откроем свою мастерскую и, может быть, даже свою таверну. Остальные десять процентов — твои. Делай с ними что хочешь.

Он положил мне на плечо свой тяжёлый протез.

— Но если останешься — останешься по-настоящему. Станешь одним из основателей. И будешь нести ответственность за всех нас.

В зале стояла тишина. Все смотрели на меня.

Я думал всю ночь.

Ночь я провёл на крыше нашего здания.

Сидел, смотрел на огни верхнего города, где жили те самые «привилегированные» — чистокровные эльфы, богатые люди, гномьи кланы. Там горели магические фонари, играла тихая музыка, а здесь, внизу, воняло помоями и отчаянием.

Я думал о том, как меня всю жизнь давили.

Как стража избивала нас просто за то, что мы плохо одеты.

Как сборщики налогов забирали последнее, оставляя семьи без еды.

Как «высшие» плевали нам под ноги и называли «нечейными ублюдками».

И как здесь, в этом старом здании, я впервые почувствовал, что я не один.

К утру я принял решение.

Когда все собрались в зале, я встал и сказал:

— Я остаюсь.

По залу прошёл тихий вздох облегчения.

Я достал квитанцию, подошёл к Косте и положил её перед ним.

— Девяносто процентов — в общак. Десять процентов оставляю себе. Но только с одним условием.

Костя поднял бровь.

— Я хочу создать свою группу. Играть в трущобах. Петь то, что мы все чувствуем. И чтобы братство меня в этом поддерживало.

Костя посмотрел на меня долгим взглядом. Потом впервые за всё время широко улыбнулся.

— Договорились.

Он взял квитанцию и поднял её над головой.

— Братство! Сегодня у нас появился новый шанс. И этот шанс принёс нам Иван.

В зале раздались крики, стук кружек и настоящий рёв. Меня хлопали по плечам, обнимали. Саня чуть не задушил меня в объятиях, Олег просто крепко пожал руку.

В тот день мы стали чем-то большим, чем просто рабочим домом.

Следующие две недели прошли как в тумане.

Деньги пришли быстро — букмекерская контора не посмела кинуть такого крупного победителя. Особенно когда Костя лично пошёл с нами забирать выигрыш. Один взгляд на его алмазный протез и седые волосы заставил управляющего конторы побледнеть и выдать всё без вопросов.

Мы сразу начали тратить.

Купили новое здание по соседству — старый склад, который перестроили под спальни и мастерские. Купили нормальные инструменты, материалы, даже небольшую кухню. Впервые за долгое время у нас появилась настоящая еда — не только похлёбка и хлеб.

Но самое главное — я начал писать песни всерьёз.

Каждый вечер после работы я сидел в новом подвале с гитарой. Пальцы болели, но я не останавливался.

Я писал про то, что видел каждый день:

Про матерей, которые работали на фабриках по 16 часов и всё равно не могли прокормить детей.

Про парней, которых забирали в долговую тюрьму за три медяка.

Про то, как «добрые» лорды из верхнего города устраивали охоту на «отбросов» ради развлечения.

Одна из первых серьёзных песен получилась особенно жёсткой. Я назвал её «Добрые люди».

Я взял за основу старый мотив, который слышал в детстве, но полностью переписал текст:

Они говорят: «Мы добрые люди»,

А сами давят нас тяжёлым сапогом.

Улыбаются, когда мы в грязи по уши,

И называют это «божьим судом».

Они говорят: «Терпите, нечейные»,

Ведь вы родились, чтобы гнуть спину вечно.

Но в наших сердцах уже зреет пламя,

И скоро мы встанем. И будет вам вечно.

Когда я впервые сыграл её полностью перед всеми, в подвале было так тихо, что слышно было, как капает вода с потолка.

А потом начался настоящий взрыв.

Через месяц после выигрыша мы дали первый настоящий концерт.

Не в подвале. А прямо на улице, в самом сердце Трущобного Квартала.

Я собрал группу. Назвали её просто и жёстко — «Нечейные».

Я — вокал и гитара.

Саня — второй гитарист и бэк-вокал.

Олег сел за самодельную ударную установку из старых бочек и металлических пластин.

Ещё двое наших ребят взяли бас и флейту (флейта звучала неожиданно жёстко в нашем стиле).

Мы играли панк-рок. Грязный, злой, честный.

Когда мы начали играть «Добрые люди», вокруг собралась огромная толпа. Сначала просто любопытные. Потом — те самые отбросы, про которых я пел.

Они стояли в грязи, в рваной одежде, с синяками и шрамами — и кричали каждое слово вместе со мной.

Я видел слёзы на глазах у старой орчанки.

Видел, как молодой парень с татуировкой на лице сжимает кулаки и кричит «Мы встанем!».

В тот момент я понял — музыка работает.

Она находила отклик в сердцах точно таких же, как я когда-то.

Но чем громче мы играли, тем сильнее нас начинали ненавидеть «сверху».

Сначала пришли предупреждения от городской стражи. Потом — прямые угрозы от местных лордов. Особенно от Владыки Северного Квартала — могущественного высшего эльфа по имени лорд Вариэль.

Они говорили, что мы «разжигаем смуту среди низших рас». Что наши песни — это призыв к бунту. Что братство нужно закрыть, а нас всех отправить в каменоломни.

Костя только улыбался своей жёсткой улыбкой и говорил:

— Пусть попробуют.

Но давление росло.

Мы знали, что скоро будет серьёзный удар.

И он случился именно на том концерте, который должен был стать обычным.

На концерт, который всё изменил.

Глава 4. Дочь Владыки

К тому моменту наши концерты уже перестали быть просто вечерними посиделками в подвале. Мы превратились в настоящее явление Трущоб.

Каждую пятницу и субботу в заброшенном дворе старой кожевенной фабрики собиралось по триста-четыреста человек. Орки, люди, гномы, каджиты, даже несколько гоблинов и тёмных эльфов. Все стояли плечом к плечу в грязи, в дыму факелов и дешёвых курительных палочек. Воздух был тяжёлым от запаха пота, дешёвого алкоголя, жареного мяса и ярости.

Мы называли это место «Яма».

Я стоял на самодельной сцене из старых ящиков и досок. Гитара в руках уже не казалась мне просто инструментом — она стала продолжением моей злости. За спиной висел потрёпанный чёрно-красный флаг с символом братства — чёрной ладонью на фоне разорванной цепи.

Группа «Нечейные» уже звучала плотно и зло. Олег превратил свои бочки и железки в настоящую ударную машину, которая грохотала, как молот по наковальне. Саня выдавал быстрые, колючие риффы на второй гитаре. А я орал в самодельный усилитель, сделанный одним нашим гномом-умельцем из старого магического кристалла и жестяной трубы.

В тот вечер мы начали с самой жёсткой песни — «Сапог».

Я закрыл глаза и заорал первые строки так, что голос сорвался на хрип:

Они ставят сапог нам на горло с рождения,

Говорят: «Это порядок, это ваша судьба».

Мы рождаемся в грязи, умираем в молчании,

А они в своих башнях пьют вино и смеются в глаза!

Толпа взорвалась. Люди поднимали кулаки, орки били себя в грудь, кто-то начал скандировать «Не-чей-ны-е! Не-чей-ны-е!». Я чувствовал, как энергия толпы вливается в меня, как будто я стал проводником всей накопленной за годы боли и унижения этого района.

Мы играли уже почти час. Пот лил с меня градом, рубашка прилипла к телу. Голос охрип, пальцы на гитаре кровоточили, но я не останавливался.

И именно в этот момент она появилась.

Никто не заметил, как она вошла в «Яму».

Позже я узнал, что она просто забрела случайно. Её звали Лиэра. Дочь лорда Вариэля — того самого высшего эльфа, который уже два месяца пытался закрыть наше братство.

Она была одета не по статусу. Простой тёмно-серый плащ с капюшоном, который она низко надвинула на лицо. Видимо, хотела просто посмотреть на «диких отбросов», о которых все в верхнем городе шептались с презрением и страхом.

Она стояла в самой гуще толпы. Никто не обращал на неё внимания — все были слишком погружены в музыку.

А я в этот момент начал играть новую песню. Ту самую, которую написал всего три дня назад.

«Добрые люди».

Я взял первые аккорды — тяжёлые, медленные, почти траурные. Толпа мгновенно затихла. Даже самые пьяные и буйные замолчали.

Я начал петь. Голос был низкий, надломленный, но полный силы:

Они говорят нам: «Мы добрые люди,

Мы даём вам работу, мы даём вам закон».

А сами считают нас грязью под ногами,

А сами бросают нас в яму, как сломанный нож.

Они улыбаются, когда мы в цепях,

Они молятся, когда мы в крови.

Но в наших глазах уже горит огонь,

Который однажды сожжёт ваши башни из слоновой кости.

Я пел и смотрел в толпу. И вдруг мои глаза остановились на ней.

Она стояла неподвижно. Капюшон немного сполз, и я увидел её лицо — тонкое, идеально красивое даже по эльфийским меркам, с огромными серебристыми глазами. По её щекам текли слёзы.

Она не вытирала их. Просто стояла и слушала.

Когда я дошёл до припева, она уже плакала открыто. А когда я выкрикнул последние строки:

Мы — нечейные дети, но мы не сломлены!

Мы встанем из грязи и скажем вам «нет»!

Ваши добрые лица — всего лишь маски,

А мы — настоящие. И мы ещё живы!

…весь двор взорвался криком. Люди обнимались, кто-то плакал, кто-то кричал так, что голоса срывались.

А она продолжала смотреть только на меня.

После концерта она не ушла.

Когда толпа начала расходиться, она осталась стоять у самой сцены. Капюшон был откинут. Её длинные серебристые волосы блестели в свете факелов.

Я спрыгнул вниз, вытирая пот со лба. Подошёл ближе. Мы стояли друг напротив друга — грязный, потный панк в рваной кожаной куртке и идеальная высшая эльфийка в дорогом, хоть и простом плаще.

— Ты написал это? — спросила она тихо. Голос у неё был мягкий, но с внутренней силой.

— Да. Три дня назад.

— Эти слова… они правда про нас? Про тех, кто живёт в башнях?

— А ты как думаешь?

Она опустила взгляд.

— Я никогда не знала, что здесь так… — она запнулась, подбирая слово. — Так больно.

Я горько усмехнулся.

— А мы знали, что вам там, наверху, плевать. Теперь ты тоже знаешь.

Она молчала долго. Потом подняла глаза.

— Меня зовут Лиэра. Я дочь лорда Вариэля.

Я не удивился. Уже понял это по её внешности и манере держаться.

— Иван, — ответил я. — Просто Иван. Нечейный ребёнок.

Она неожиданно протянула мне руку. Я пожал её. Рука была тонкая, холодная и очень мягкая. Моя — грубая, в мозолях и свежих ссадинах от струн.

— Можно мне прийти ещё? — спросила она.

— Приходи. Только не в таком плаще. Здесь быстро поймут, кто ты. И могут не так понять.

Она кивнула, натянула капюшон и растворилась в темноте переулков.

Я долго смотрел ей вслед.

Не знал тогда, что эта встреча изменит всё.

На следующий день давление усилилось.

В здание братства пришли трое стражников в форме лорда Вариэля. Они принесли официальное предписание: «Братство “Нечейные дети” подлежит немедленному закрытию за разжигание социальной розни и пропаганду бунта среди низших сословий».

Костя прочитал бумагу, потом спокойно порвал её на глазах у стражников и бросил обрывки им под ноги.

— Передайте своему лорду, — сказал он холодно, — что мы не нарушаем никаких законов. Мы работаем, кормим себя и не просим милостыни. А если он хочет войны — он её получит. Но не от нас. От тех тысяч, кто теперь приходит на наши концерты.

Стражники ушли, пообещав вернуться с большим отрядом.

В тот же вечер мы собрали совет.

Костя, я, Саня, Олег и ещё пятеро самых старших.

Атмосфера была тяжёлой. Все понимали — если нас закроют, большинство снова окажется на улице. Кто-то вернётся в тюрьму, кто-то — в канаву.

Я сидел молча, пока не выдержал.

— Есть один вариант, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Дочь Вариэля. Лиэра. Она была вчера на концерте. Плакала. Я видел. Она… прониклась. Может, если она поговорит с отцом…

Костя долго смотрел на меня своим тяжёлым взглядом.

— Ты готов поставить на это всё наше будущее?

Я кивнул.

— Готов.

Она пришла на следующий концерт.

На этот раз без капюшона. Просто в простой серой одежде, которая всё равно выглядела слишком чистой для наших мест. Толпа косилась на неё, но никто не трогал — все видели, что она пришла слушать.

Мы играли особенно жёстко. Я посвятил одну песню «тем, кто смотрит на нас сверху и не видит людей».

После концерта она подошла ко мне сама.

— Я поговорила с отцом, — сказала она тихо. — Это было… тяжело. Он в ярости. Говорит, что ты отравляешь умы. Что твои песни — это яд.

— А ты что сказала?

Лиэра посмотрела мне в глаза. В её серебристом взгляде было что-то новое — решимость.

— Я сказала ему, что если он уничтожит вас, то уничтожит последнюю надежду тысяч людей, которые наконец-то почувствовали, что они не мусор. Я сказала, что если он закроет братство — я уйду из дома. Навсегда.

Я опешил.

— Ты серьёзно?

— Более чем. Я видела, как ты поёшь. Я видела глаза этих людей. Я… — она запнулась, но потом продолжила тише: — Я влюбилась не только в твои песни, Иван. Я влюбилась в то, во что ты веришь.

Между нами повисла тяжёлая, неловкая тишина.

Я не знал, что ответить. Она была дочерью самого могущественного лорда в округе. А я — бывшим зеком, панком из трущоб.

Но в тот момент это не имело значения.

Через четыре дня лорд Вариэль неожиданно отозвал все обвинения.

Братство было официально узаконено.

Городской совет даже выдал нам грамоту, признающую «Нечейных детей» благотворительным и трудовым союзом низших сословий. Это было неслыханно.

Говорили, что Лиэра три дня и три ночи спорила с отцом. Кричала, плакала, приводила доказательства, показывала ему записи наших песен, которые тайком записала на магический кристалл. В конце концов она поставила ультиматум: либо он узаконит братство, либо она отречётся от семьи и уйдёт жить в трущобы.

Лорд Вариэль сдался.

Когда Костя зачитал официальную бумагу перед всем братством, зал взорвался криками радости. Люди плакали, обнимались, кто-то открыл бочку с крепким элем.

Костя подошёл ко мне, положил свой алмазный протез мне на плечо и сказал так, чтобы слышали все:

— Сегодня у нас появился настоящий герой. Иван не просто выиграл деньги. Он выиграл будущее для всех нас. Отныне ты — моя правая рука. Второй человек в братстве.

Все зааплодировали.

Я стоял и смотрел на них — на своих братьев и сестёр, на тех, кого мир когда-то выбросил на помойку.

А в углу зала, скромно завернувшись в плащ, стояла Лиэра и улыбалась мне сквозь слёзы.

В тот момент я понял, что новый шанс — это не только про меня.

Это про всех нас.

Глава 5. Правая рука

Прошло четыре года.

Я сижу на том же старом ящике возле столба, где когда-то увидел объявление, и дописываю последние страницы этой книги. Чернила давно закончились, поэтому снова пишу простым карандашом. Руки уже не те — мозоли стали постоянными, пальцы огрубели от струн и тяжёлой работы. Но я продолжаю.

Сегодня особенно холодно. Ветер гуляет по трущобам, несёт запах мокрого камня, дыма и вчерашнего дождя. Молодой орк, которого я видел в начале пролога, уже давно ушёл в сторону здания братства. Я не окликнул его. Пусть идёт своим путём, как когда-то пошёл я.

Я переворачиваю страницу блокнота и продолжаю писать. Потому что именно эта глава — самая важная.

Глава о том, что произошло после того памятного концерта и после того, как лорд Вариэль официально признал наше братство.

После той ночи, когда Костя объявил меня своей правой рукой, всё изменилось очень быстро.

На следующий день ко мне в комнату постучали рано утром. Это был сам Костя. Он выглядел так, будто вообще не спал.

— Вставай, Иван. Сегодня твой первый день как второго человека в братстве.

Я встал, быстро умылся холодной водой и спустился вниз. В большом зале уже собрались все старшие — Саня, Олег, ещё шестеро самых проверенных ребят. На столе лежали карты города, списки заявок, бухгалтерские книги и несколько мешочков с алмазами.

Костя кивнул мне на место справа от себя.

— С этого дня ты будешь заниматься тем, чем раньше занимался только я. Распределение работы. Контроль за общаком. Переговоры с заказчиками. И самое главное — защита наших людей.

Я сел. Чувствовал себя странно. Ещё полгода назад я чистил картошку и таскал мешки, а теперь сижу за одним столом с легендой трущоб.

Костя посмотрел на всех нас тяжёлым, но тёплым взглядом.

— Братство больше не просто приют для отбросов. Теперь мы — сила. У нас есть деньги, есть здание, есть репутация. И есть враги. Много врагов. Поэтому с сегодняшнего дня мы меняем правила игры.

Он повернулся ко мне.

— Иван, ты будешь моими глазами и ушами на улицах. Ты знаешь наших людей лучше, чем я. Ты знаешь, что они чувствуют. Используй это.

Я кивнул.

Так началась моя новая жизнь.

Следующие полгода были самыми тяжёлыми в моей жизни.

Я работал по шестнадцать–семнадцать часов в сутки. Утром — обход всех наших объектов, проверка, как идут работы. Днём — переговоры с заказчиками. Многие из них раньше относились к нам как к мусору, а теперь вынуждены были вести дела с «правой рукой Кости». Некоторые откровенно бесились. Особенно высшие эльфы и богатые купцы-люди

Один из них — толстый торговец зерном по имени Маркель — однажды прямо сказал мне за столом переговоров:

— Не привык я вести дела с бывшими зеками и уличными панками. Ты должен быть благодарен, что я вообще с вами разговариваю.

Я посмотрел на него спокойно и ответил:

— А я не привык вести дела с теми, кто наживается на голоде трущоб. Но я здесь. И ты тоже. Так что давай по делу, или я ухожу.

Он побагровел, но сделку подписал. После этого случая слухи о том, что со мной лучше не спорить, разлетелись быстро.

Вечерами я продолжал писать песни и играть с группой. «Нечейные» уже стали настоящей легендой трущоб. На наши концерты теперь приходило по тысяче человек. Мы играли не только в «Яме», но и в других районах. Песни становились всё жёстче и честнее.

Я написал тогда одну из самых важных своих вещей — «Правая рука».

В ней я обращался к самому себе и ко всем, кто когда-то был на дне:

Ты думал, что сломан. Ты думал, что кончен.

Ты думал, что мир уже поставил на тебе крест.

Но вот ты стоишь — с гитарой в мозолистых руках,

И тысячи голосов кричат твоё имя в ответ.

Это не чудо. Это не милость богов.

Это просто цена за то, чтобы снова стать собой.

Теперь ты — правая рука. Теперь ты — опора.

Теперь ты должен нести этот груз за всех нас.

Каждый раз, когда я пел эту песню, в зале наступала особенная тишина. Даже самые отчаянные орки и гоблины слушали, опустив головы.

Лиэра стала появляться всё чаще.

Сначала тайно — приходила на концерты, стояла в стороне, слушала. Потом начала помогать. Приносила лекарства для наших больных, книги для тех, кто хотел учиться читать, даже деньги из своего личного сундука.

Её отец, лорд Вариэль, после того случая сильно изменился. Он больше не пытался нас уничтожить, но и не помогал. Просто наблюдал. Иногда присылал стражу «проверить порядок», но уже без злобы.

А Лиэра… она влюбилась по-настоящему.

Мы начали встречаться тайно. Ночью, на крыше нашего нового здания. Она приносила хорошее вино, я — свою гитару. Мы говорили часами. Она рассказывала, как жила в золотой клетке башни, как её с детства учили презирать «низших». Я рассказывал, как рос в канаве, как сидел в тюрьме и как чуть не сломался.

Однажды ночью она сказала мне:

— Я никогда не думала, что смогу полюбить человека из трущоб. А теперь не представляю жизни без тебя и без всего этого.

Я ответил честно:

— А я никогда не думал, что дочь владыки будет сидеть со мной на грязной крыше и пить дешёвое вино из моей кружки.

Мы оба засмеялись. А потом впервые поцеловались под холодным ночным небом трущоб.

Это было красиво. И очень по-нашему.

Тем временем братство росло как на дрожжах.

Мы открыли свою кузницу, где работали лучшие гномы. Открыли школу, где наши старшие учили молодых читать, писать и работать руками. Открыли даже небольшую лечебницу — Лиэра помогла найти целителя, который согласился работать с «отбросами».

Алмазы, которые я выиграл, закончились не быстро. Мы тратили их очень осторожно, но умно. Каждый новый проект сначала обсуждался на общем собрании. Никто не решал за всех.

Костя всё чаще оставлял меня главного.

Однажды он сказал мне после тяжёлого дня:

— Знаешь, Иван… пятьсот лет назад я был точно таким же, как ты. Злой, потерянный, готовый в любой момент сорваться. А теперь смотрю на тебя и вижу, каким я мог бы стать, если бы не встретил того старого гнома.

Он положил свой алмазный протез мне на плечо. Алмазы ярко блестели — теперь их было уже больше двухсот.

— Я горжусь тобой, сынок.

В тот момент я впервые за многие годы почувствовал, что у меня действительно есть отец. Не по крови. По духу.

Но мир не бывает только светлым.

Чем сильнее мы становились, тем больше появлялось тех, кто хотел нас уничтожить.

Появились новые враги — объединение богатых купцов и нескольких эльфийских домов, которые видели в нашем братстве угрозу своей власти. Они начали давить через налоги, через стражу, через подставные обвинения.

Однажды ночью на нас напали. Двадцать наёмников в масках ворвались в здание, когда все спали. Они хотели сжечь всё и убить Костю.

Мы отбились. Я лично сломал руку одному из них своей гитарой. Саня дрался как настоящий демон, Олег размахивал своим топором так, что стены дрожали. Костя… Костя был страшен. Его алмазный протез работал как настоящее оружие — он проломил череп двоим за несколько секунд.

После той ночи мы стали ещё сильнее. А я понял, что быть «правой рукой» — это не только честь. Это постоянная ответственность за жизни сотен людей.

Сегодня, четыре года спустя, я дописываю последние строки этой главы.

Братство теперь занимает уже четыре больших здания. У нас больше трёхсот постоянных членов. Мы помогаем сотням каждый месяц. Наши концерты собирают по две-три тысячи человек. Песни «Нечейных» поют даже в других городах.

Костя всё ещё руководит, но всё чаще говорит, что скоро передаст всё мне полностью.

Лиэра живёт с нами. Отец в итоге принял её выбор. Иногда даже приходит на наши концерты — стоит в стороне, в простом плаще, и слушает.

А я… я до сих пор иногда прихожу к этому столбу.

Сижу, пишу, вспоминаю.

Смотрю, как очередной молодой парень или девчонка останавливается у объявления, читает его дрожащими губами и делает первый шаг к новой жизни.

Я никогда не окликаю их.

Просто улыбаюсь про себя и продолжаю писать.

Потому что теперь я точно знаю:

Новый шанс существует.

Даже для таких, как мы.

Даже для нечейных детей этого жестокого, но всё-таки живого мира.

Я закрываю блокнот.

Ветер треплет страницы. Где-то вдалеке слышны первые аккорды — ребята уже настраивают инструменты к сегодняшнему концерту.

Я встаю, отряхиваю куртку и иду к ним.

Потому что моя история ещё не закончена.

Она только начинается.

Эпилог

Я стою у того же столба.

Объявление уже новое — мы сами напечатали их сотню штук и развесили по всему району. Молодой орк, которого я видел в начале, уже давно внутри. Я знаю, что сейчас Костя или Саня наливают ему первую миску похлёбки и говорят те же слова, что когда-то сказали мне.

Я кладу блокнот в кожаную сумку, которую мне подарила Лиэра.

На обложке простыми, но твёрдыми буквами написано:

«Братство. Нечейные дети. Новый шанс».

Я улыбаюсь краем рта, поправляю гитару за спиной и иду в сторону «Ямы», где сегодня будет большой концерт.

Мир всё ещё жесток.

Но теперь у нас есть голос.

И этот голос больше никто не заставит замолчать.