Брат меньшой

Глава 1

Брат меньшой

Взошли толпой, не поклонясь, Икон не замечая; За стол садятся, не молясь И шапок не снимая. На первом месте брат большой, По праву руку брат меньшой, По леву голубица Красавица-девица.

А.С. Пушкин, «Жених»

Баяли, крепостицу на реке Устюжке поставили еще до царя Иоанна Васильевича, при великих князьях Московских – оборонять народ православный от язычников-черемисов. Которые черемисы почитали здешнюю землю своей исконной, и ходили на русские грады войной. Вокруг пограничной крепостицы стали, как водится, лепиться те, кто делал все потребное в крепости – кожевенники, кузнецы, гончары, и прочая мастеровщина. Место вдобавок, как сказано, было у реки. Построили перевоз, а где перевоз, там и торговля. Так и вырос на бойком месте город Устюжск. Его люди порою путают с Великим Устюгом, но тот сильно севернее.

Во время великого нестроения в русской земле ляхи сюда не дошли. Сторонники самозванца ( теперь уж не помнили, какого) вместе с черемисами, да эрзянами, да чувашами хотели были город взять, да местные купцы и мастеровщина снарядили ополчение, и побили вражин.

Теперь же времена настали мирные, и Устюжск процвел пуще прежнего. Нельзя сказать, конечно, что была полная благодать. Городовых стрельцов не убирали из Устжска – черемисы-язычники, что медведям кланяются и деревам молятся, хоть и покорились нынче московским царям, нет-нет, да и сбивались в шайки и набегали на русские деревни и села. Да и свои разбойнички, что по лесам таились и на дорогах озоровали, по правде говоря, были ничем не лучше.

По этой причине старец Алипий, священник при Параскевском монастыре, и трясся в телеге, запряженной низкорослой кобылой. Трясся не от страха, и даже не от холода, потому как весна была в разгаре. Дороги здесь были неровные, даже широкие торговые пути, а это от главного тракта уходила в сторону.

Как-то некий благочестивец, потерявши всю семью при моровом поветрии, землицу свою отписал обители святой Параскевы. Любая обитель рада угодьями прирастать, да только тот надел невелик был, и от монастыря далече. Так что до недавних лет пребывал он в запустении. И лишь года три как, надел стали обрабатывать. Выжгли деревья и кустарник, какими здесь все заросло в годы запустения. Но прежде, чем можно было бы здесь пахать и сеять, землю предстояло расчистить. А земля вокруг Устюжска не то, что на юге, порою кажется, что камней она рождает больше, чем ржи и овса. Ежели город и благополучен , то за счет торговли и ремесел. И работать на земле – занятие неблагодарное. Ну, крестьянам того не избежать, такова их участь, особливо с тех пор как отменили Юрьев день. Но ежели кто в ином сословии родился, никто в земле копаться не пойдет, разве только епитимью такую наложат.

Дом прежнего хозяина сгорел еще допрежь того, как надел решили расчистить. Видать,гулящие молодцы решили грабануть усадьбу, ничего ценного не нашли, да со злости и подпалили.

Позже монастырские крепаки сложили здесь кой-какую избу да сараюшку.

Их и увидел отец Алипий, когда телега выкатилась из леса. Ни хлева, ни даже бани, без какой ни одно жилище на Руси не обходится. Ни к чему здесь это. Старец распряг лошаденку, привязал к ограде. За избой забрехал пес, но священник знал, что его здесь не тронут.

Неподалеку от дома, привязанная к колышку, паслась коза, единственная скотина, если не считать пса, которая здесь обреталась. Козу выделил монастырь, а бродячий Серко сам прибился.

Обойдя избу и примыкавший к ней огород, куда тщетно стремилась прорваться коза, старец увидел поле. Там кто-то склонился над землей, выворачивая мотыгой камни и старые корни. Потом скрюченная фигураразогнулась, и стало видно, что это женщина.

Землю пахать – не бабье дело, их полевые труды – косить да жать. Однако же до пахоты пока не дошло. Вот закончит урок, положенный обителью, тогда пришлют сюда крепостных, или продадут землицу. А пока пускай трудница Наталья надел расчищает.

--Будь здрава, с божьей помощью , -- сказал отец Алипий.

--И тебе, отче, не хворать, -- отозвалась она хриплым от усталости голосом.

Была она росту высокого, а худоба делала это еще заметнее. Лицо темно от загара и ветра, руки грубы от работы. Дета в холщовую некрашенину, коса убрана под платок - обычный платок, монашеский апостольник еще заслужить надо.

Отец Алипий вздохнул. Он помнил, какой Наталья была три года назад – если не первая красавица в Устюжске, то она из первых. Как говорится, кровь с молоком. Как пойдет по улице с подружками - все залюбуются. И не только лицом и статью взгляды влечет – нарядом камчатным, сапожками сафьяновыми, монистами и кольцами височным – купеческий старшина дочку баловал, подарков не жалел.

А теперь – чучела чучелой, любая деревенская девка ее затмит. Что делается – не нам судить, то Господь решает.

--По делу приехал, отец Алипий?

Она, видать, уж разглядела, что никакого припасу в телеге нет, а просто так разговоры разговаривать отец Алипий времени не имел.

--Есть такое.

--Тогда пойдем в избу, нечего середь поля торчать, ворон пугать.

Они прошли в избу, черную, курную – а какая еще здесь могла быть? Отец Алипий уселся за выскобленный стол. Трудница поставила перед ним плошку козьего молока. Только ему налила. День был не постный, видно больше ничего не было.

Прожитие ей монастырь поставлял, да порой позабывал про это. Так что кормилась трудница с огорода, репой да брюквой, да молоком козьим, да рыбу в близлежащей речушке ловила и грибы собирала. Жировать не приходилось, но покамест с голоду не померла.

Старец помолчал, выпил молока. Потом еще некоторое время молчал, не поднимая головы. Взгляд его упал на руки той, что сидела напротив – шершавые, огрубелые, мозолистые. А раньше, поди, и не знала иного труда, чем вышивать на пяльцах шелковые лазоревые цветы.

А промолчала бы в свое время, может, и сейчас бы рукодельем тешилась. Хотя , по правде сказать, ее скорей, и в живых уж не было, и даже могилки бы ей не досталось.

Что делать? Любая слава о бабе иль девке – дурная слава, будь она холопка, купеческая дочь или боярышня. Так издавна повелось – на глаза не суйся, рта не раскрывай, что не видно тебя и не слышно. А эта раскрыла, да еще как! Жениха своего обличала, на глазах честного народа устюжского, купеческих старшин, да губного старосты с со свитою!

И нужды нет, что жених тот оказался завзятым душегубом, о чем на допросе признался, выдал всю подноготную, и вскоре был смертию казнен. Ославила себя Наталья, купеческая дочь,и весь дом свой – кто такую замуж возьмет, ни краса, ни приданое не помогут. Одна ей дорога – в монастырь, да и там призадумались, принимать ли такую. Зналали она дурное про жениха – так почему не донесла, кому следует, а дожидалась пира помолвочного, что всенародно уличить? Гордыня то, грех тяжкий. А гордыню надобно обламывать.

Пусть сперва трудницей побудет, урок выполнит. Сумеет - можно в белицы принять, а там и великий постриг совершить.

Наталья на это согласилась – а что ей оставалось, когда охальницей, и даже ведьмой кличут, не в омут же головой. Так и трудилась с тех пор, камни и корни корчуя. А то, что ведьмой кликали, может, оно и к лучшему. Ежели девка иль баба одна живет, даже и в деревне – ой, худо. И ограбят, и похуже что. А тут боятся людишки стороной обходят. Болтают, что нацепи у нее волк сидит и ей верно служит. Отец Алипий знал, что это неправда, но люди верили.

--Что задумался, отче? Сказывай, с чем приехал.

Была бы она постарше, могла бы как ведьма у молодца в сказке спрашивать: «дело пытаешь иль от дела лытаешь?» Только Наталья не Баба-Яга, ну, покамест, а старец Алипий не добрый молодец, ну, уже. Он давно живет, многое знает и об жизни понимает. Если б не он, может, Наталью и саму бы на правеж поволокли. Но отцу Алипию сразу не понравилось, что жених тот уговорил купеческого старшину отпустить дочку любимую, единственную, после рукобития и помолвочного пира. А венчанье мол, будет в поместье родовом, когда у родителей благословение получит. После купец Степан Афанасьевич на себе волосья рвал – мол, бес попутал, ровно околдовал кто. Может и околдовал. А скорее всего, подарки дорогие при сватовстве глаза затмили.

Вот старец Алипий и уговорил губного старосту допросить того жениха, и попутно выяснилось, что в последние года по всем у краю девицы пропадали безвестно. Ну, пропадали так пропадали. Девки деревенские пойдут в лес по ягоды – нет-нет, одна не вернется. Дело простое - волки загрызли ( хотя какие волки в ягодную пору?), леший заморочил, или злодей какой татарам или ногайцам продал. А бывало, в семьях побогаче, к дочерям молодцы сватались, вроде честь по чести – сватов засылали,подарки слали, и потом, вот так же,после рукобитья, без венчания увозили. Устюжский край большой, девок в нем много, и не так часто они пропадали, чтоб власти тем занялись. А тут в самом Устюжске такое приключилось.

Что ж , допросили того жениха, а тот на дыбе так соловьем запел, что у дьяков с целовальниками чуть глаза на лоб не вылезли. Был отец Алипий на месте, куда Наталья указала. Какое там поместье отеческое - пепелище осталось. Как узнали душегубы, что вожак их в застенке, атак и подпалили свое гнездо. А как покопались в пепле да золе, такое нашлось, что отец Алипий за сердце схватился. А отдышался, тут же к епископу Никодиму побежал. А тот уж дело в свои руки взял. Хоть шайка и разбежалось, вожак их некрепок оказался, указал, где схроны их да убежища. Подняли тут не только тех, кто губному суду служил, но и стрельцов городовых, и боевых холопов, что были у монастырей и дворян . Похватали тех злодеев, и с тем дело и кончилось.

То есть так думали.

Отец Алипий глянул в плошку, допил последний глоток молока, и спросил:

--Ты дщерь, сказывала – сколько народу в шайке той было?

--Дюжина, -- устала сказала трудница. Не в первый раз спрашивали ее об этом.

Старец покривился. Нет бы семеро или десяток, а то непременно 12, ровно апостолов или колен Израилевых. Вот повелось так у разбойников, со времен прославленного атамана Кудеяра.

Был тот Кудеяр, сказывают, старшим сыном великого князя Василия, того, что Устюжскую крепостицу основал. Приворожила князя литовская чародейка Елена Глинская, и чтоб жениться на ней, сослал он благочестную супругу Соломонию в монастырь. Там она и родила сына, крещеного Юрием. А как подрос тот Юрий, ушел в лес, собрал ватагу из 12 удальцов , и принялся разбойничать. И назвал себя Кудеяром, ибо научился он чернокнижию и был кудесником.

Елена же родила сына Ивана, которого позже прозвали Грозным, и который позже первым был венчан на царство, в обход старшего брата.

Дальше много всякого разного рассказывают. Одни бают, что Кудеяр, чтоб вернуть себе царство, привел на Русь татар из Крыма, и Москву сжег, а Иван бежал, и если б не воевода Воротынский, что при Молодях тех татар разбил, пало бы царство Московское. Иные же говорят, что раскаялся Кудеяр в грехах своих, распустил ватагу и в монастырь ушел. С тех пор во всех краях те атаманы, что гордыней пыжатся, тщатся подражать Кудеяру.

Но эта дюжина была скорее чертовой, вожак же их был не из тех, что каются и постриг принимают.

--Стало быть, вожака ты указала, девять душегубов потом поймали. А двоих не нашли, как не искали. Решили, сгинули они в лесах и болотах.

--Выходит, нет?

Старец вздохнул.

--Ты сказала, при вожаке был тот, кликал он братом меньшим.

--Верно. Был такой, и по всему – главный его помощник.

--И среди тех, кого стрельцы и холопы изловили, ты его не опознала.

--Сам знаешь, отче, что так и было.

Снова последовало молчание, и трудница прервала его.

--Стало быть, опять.

--Преосвященный сказал – доносят из сел, что снова пропажи начались. Теперь шутки со сватовством оставили, пропадают не столь девки, сколь дети – не совсем малые, те при материном подоле, а те, которых уже к работе приставили, или сами по озорству в лес да поле убеждали Сама знаешь, поначалу, как обычно судили – звери загрызли. А потом охотники в бору нашли идола, кровью обмазанного, а перед ним кострище, а в кострище том кости. Не звериные и не птичьи.

--Новое святилище,значит, устроили. --Это был не вопрос, а утверждение.

Отец Алипий был мрачен.

Всем известно, что черемисы медведю кланяются, за предка его почитают, в рощах своих жертвы приносят. Вот только то жил среди них, а таковых немало, говорят – нет у них в заводе человеческих жертв. Бычков, коз, овец режут, а кто победнее – курей. Хоть язычники они злостные, храмов не строят, деревья чтут, верят, что ихние ложные божки там живут.

Другой бы кто испросил стрельцов у воеводы, а то и к патриарху воззвал – собирать рать супротив язычников. Но не таков был Никодим, епископ устюжский. Сперва думал, потом делал. В ту историю с женихом он вникал, на допросы ходить не брезговал. И после сказал отцу Алипию – не черемисы то были, и не мордва с чувашами. Правда теперь их с лица от природных русаков не отличишь, за сотни лет народы меж собой женились и перемешались. Но все же от отцов благочестных известно, что во зле упорствующие в кереметей верят – это черемисы, да авам-матерям поклоняются, это мордва. А здесь совсем другое. Сами они твердят, что держатся они веры русской исконной, которую Владимир Красно Солнышко извел.

Но преосвященный в это не верил. Больше полутысячи лет с крещения прошло, всех тогдашних волхвов, что и впрямь идолов человечьей кровью радовали, под корень извели. А то, во что нынешние злодеи верят, откуда-то из других краев пришло. Может, из-за Большого Камня, где пермяцкие племена, несмотря на труды святого Стефана , до сих пор живут в дикости, иные говорят, и чудь сохранилась, что в прежние времена здесь обитала, да под землю ушла. А может, из степи,там помимо татар и ногайцев, всякие племена гуляют. Пришли их суеверия в наши края аки моровое поветрие, и подобно тому, как болезнь тело уродует, так это суеверие – души. И если природных язычников еще можно наставить на путь истинный, и веру христову обратить, как делал праведный Варнава Ветлужский, что еще до татарского разорения Евангелие на черемисский язык перевел, то пораженные этим извращением души – только жечь, подобно тому как гнойный нарыв каленым железом выжигают. Так говорил епископ Никодим, и старец Алипий ему верил.

--Не вывели мы тогда всех лиходеев, вот нарыв снова и воспалился. Похоже на то, что брат меньшой прежнего вожака новую шайку сколотил, и вновь по нашим краям жертвы ищет.

--А я здесь при чем?Ежели воеводе и губному старосте людишек не хватает, пусть в Разбойный приказ отпишут, то их дела.

--Говорили мы о том и с преосвященным, и с матушкой игуменьей. Попросить, чтоб отписали, конечно, можно. Да только если разбойный приказ людей своих пришлет, они что же, по лесам рыскать будут? Нет, трясти начнут жителей, кого в пособничестве заподозрят, и градских, и сельчан, а злодеи-то и уйдут. Как вода сквозь решето.

--Намекаешь, отче, что и меня на дознание потащат?

--Это наверняка. Ты всех злодеев в лицо видела. И кто поручится, что на всех показала?

--Ты по этой причине беседы со мной водишь?

--И по этой также. Я-то верю, что ты правду молвила, и епископ с игуменьей тоже верят. А смекаешь ли, кто еще об этом помнит? – Прежде, чем трудница ответила, старец продолжил: -- Те злодеи, что бежать смогли. И веришь ли, что они зла не затаили и отмстить не хотят?

--Что ж раньше не отомстили? Три года минуло.

--Полагаю, первые года в других краях укрывались. Потом вернулись, да заняты были тем, что шайку сколачивали. А как сил поднабрали, так и о тебе вспомнят.

--И ты приехал предложить мне укрыться в стенах монастырских? – По голосу Натальи было слышно, что она не верит в то, что говорит.

--Покинуть этот надел я тебе и впрямь прикажу, потому как обитель на тебя другой урок налагает. Найди злодеев, укажи нам, и сможешь принять честное пострижение, покой обрести в стенах обители.

--Что же мне, одной по лесам блуждать, по чащобам, куда губные служители сунуться стращаться?

--А тебе как будто впервой. И почему одной? Пес этот зря что ли здесь обретается?

--И все-то ты знаешь, -- отче, -- вздохнула трудница.

--Не все. Оттого к тебе и приехал. Ступай, дщерь, отсюда, и Серко забирай. Благословляю.

Глава 2

Преосвещенный Никодим ошибался. Не с востока и не с юга пришла та вера, что его страшила, а с запада. Оттуда, где леса и болота походят в берегам холодного Волынского моря, рождающего солнечный камень. Не чудь, а жмудь звался тот народ, что почитал исконных богов. Пошли на него войною рыцари, которых в здешних краях называли псами, и то для псов оскорбление. Огнем и мечом насаждали они свою веру, народ же жмудский , именующий себя жемайтами, крепко держался своих богов, принося им в жертву и монахов, что пытались болтать о своем Белом боге, и рыцарей- крестоносцев, и купцов, польстившихся на богатства жемайтов. Долго тевтоны не могли одолеть противников, из века в век длились войны, но присоединились к тевтоном ляхи. А к ним и те, что веру свою предал , и стали называть себя литвинами, и жили в великим княжестве Литовском. Пересилили они тех, кто верен был прежней вере, литвины заняли их землю, и стали большими католиками, чем ляхи и тевтонцы.

Что делать? Верным оставалось бежать в Московию – там немцев и ляхов ненавидели, а католиков считали врагами рода человеческого.

Но лучше не стало. Оказалось, что для православных литвины ничем не лучше ляхов, и разбираться, как они веры, никто не стал.

Всех литвинов они считали колдунами, даже великую княгиню свою Елену, и все зверства сына ее Иоанна объясняли тем, что в жилах его текла литовская кровь.

Поэтому пришлось уходить в леса, и там собираться в где веру,соблюдали и обычаи поддерживались.

Так, по крайней мере, сказывал брат большой. Нет, он не сам из прежних краев сюда пришел, а деды его, а может, прадеды.

Находились увы, в общинах и отступники. Одни убегали, чтоб покреститься, другие, что еще хуже,говорили, что нынешний обычай ничего общего с прежней верой не имеет, извратили его , искорежили, в Жемайтии хоть псов- рыцарей на кострах и жгли, а монахам головы проламывали, а все же все не так было.

Тут деды и отцы и поняли, от кого такие мысли пошли дурные, кто их сыновьям в головы вбивает.

Как водится, все зло от баб.

Своих-то не осталось у тех, кто в Московию ушел. А чтоб род продлить, исконные обычаи передать, приходилось брать местных.Уводом или сватовством для вида. Те поначалу охотно шли, особенно после Смуты, мужиков-то повыбило. А кто послабее, к бабам своим стал прислушиваться, бывало и такое, что вместе с ними общины покидали. Таких догоняли и убивали. А обычай завели вот какой. Совсем без баб в общине, конечно нельзя, но нужно, чтоб их было гораздо меньше. Со временем поняли – хватит и одной. Братья есть братья, должны делиться, иначе какие ж они братья. И сыновей, который рожала сестра для братьев, общими считали, не доискивались, кто чей. Если ж бракованная была, девчонок рожала, топили и ее , и девчонок.

Когда сестра уже не могла рожать, превращалась в бабку, тогда отпускали ее. В родную деревню такая бабка возвращаться стыдилась, ей ладили землянку или избенку в лесу, где она и доживала свой век. Но бывало так, что к ней забредали охотники, или какие еще гулящие люди, и она рассказывала им о том, где жила раньше.

Из-за этого братьям порой приходилось покидать прежнее пристанище и искать новое. Не всегда можно было брать с собой образ предка. На новом месте делали иной. А пока не было образа, предок гневался.

Поэтому баб, которые стали негодны, прекратили отпускать, и отдавали предку – тому, кому кланялись братья, и говорят, целые племена и народы. Но те народы почитали разных богов, а братья только Предка. Ведь без него и мира бы не было.

Да, творцом был не он. Когда не было ни земли не людей была только праматерь утка, что плавала по воде, что весь мир заливала. Снесла утка четыре яйца. Два потонули, а два утка носила у себя на спине. Вылупились из яиц две селезня. Тогда утка нырнула и достала со дна щепоть земли,что по воде расползлась, истала миром земным. А иные говорят, не так все было - взлетела утка, опросталась в воду, и из того, что на воду упало, мир земной и получился. Сама же утка померла, на этом все сходятся. Селезни же достали со дна два яйца потонувших, и сотворили каждый из них себепо миру, небесный и подземный. И стали они богами-хозяевами, небесным и подземным.

Не было тогда на земле ни лесов, ни рек. Людей тоже не было. Но подземный хозяин расцарапал себе грудь, и из капель крови его появились женщина, из них Подземный и стал брать себе жен.

А Небесный хозяин породил из себя Предка – он бог, он может.

Однажды увидел Предок с небес девку, что из крови Поземного родилась. Захотел пошалить с ней и спустился с небес. Узнал про то Небесный хозяин, разгневался, и запретил Предку возвращаться.

В отчаяньи Предок, коти свои вонзил в землю и принялся рвать ее и скрести. Ибо был он велик и силен. Оттого что порвал он землю когтями, полилась по канавкам вода, появились реки и озера, а вокруг выросли леса.

От той девки, из-за которой первого Предка с небес изгнали, повелись на земле первые люди. Стали они между собой жениться, заселили землю. Но не все дети первого предка человеческий облик имели, иные были с виду такими же как предок, только ростом менее и не столь сильный. Брали они себя в жены человечьих девок, от них и повелись нынешние братья. И были они сильнее, умнее, отважнее и красивей обычных людей, ибо текла в них кровь первопредка, порождения солнца. Но поскольку плодились они от баб, что рождены были из крови Подземного хозяина, воплощения зла, то принуждены были стареть и умирать. Если только Предок силой сердца своего не поделится, может старший из братьев в этом мире задержаться.

А баб и девок следует Предку отдавать, ибо мясо их нежнее мужского. То же и детях людских сказано, ибо весь их род грязью замаран, от старых обычаях отошел, и жалеть их незачем.

Так говорил брат большой, что вырастил нынешнего главу братства, тот, что силой и красой превосходил всех, что видеть меньшому приходилось. Девки за ним как привязанные шли. Именно он затеял большею частью не похищать их из деревень, или когда за грибами и ягодами в лес уходили. Сватался, приданое брал большое. При нем братство расцвело, забогатело, жили, не хуже бояр каких - именье одного боярина они тогда и заняли. Лошадей завели, всем на зависть, одевались в кафтаны нарядные , шапки собольи, порты дорогие и сапоги сафьянные. Перстни носили драгоценные, их из приданого брали либо с девок снимали. Особо ценили те, что с безыменных пальцев, всем известно, что таковой палец с миром иным связан.

Такое кольцо брата старшего и погубило. Была девка, видно, Подземным хозяином меченая, распознала она кольцо с безымянного пальца, что брат старшой с жертвы снял, уж неведомо как . Не польстилась она на красоту старшего брата,- а был он хорош собой, словно девкам медом намазан, не зря дали ему прозвание Шулеп, медовый пряник. Да видать, не любила девка пряников, выдала старшого властям городским. Может, ее б не послушали, кликушей объявили, да вмешался какой-то поп, что к епископу был вхож, а там уж и епископ вцепился в дело, аки пес злобный. Не только старшего брата в губную избу на пытки повлекли, по всему уезду пошла облава. Пришлось место насиженное бросать, разбегаться , благо захоронки были. Но не помогло, наши те захоронки, почти все братья были пойманы, и муку приняли.

Только меньшой брат, которого Шулеп более всех холил и лелеял, да еще один брат, прозванием Шутила, уцелели, потому как далеко ушли, к Большому Камню. А как отдышались, решил младший завет старшого исполнить, новое братство собрать. Не сразу сладилось, края были чужие, люди неведомые. Но все же собралась ватага дружная, которым по сердцу были учения , идущие от древних обычаев. А младший брат стал для них старшим.

Звался он в братстве Невидим. Имя, понятно было, не истинное, а истинное должен был знать лишь тот, кто его нарек, а его уж на свете не было.

Не хотел Невидим скрывать братство свое в парме и тайге непроходимой, и в горах Большого Камня, тянуло его в прежние края. Там города и селения были, из которых добыча в руки текла, но не столь густо они были заселены, чтоб скрыться было нельзя. Повел он новое братство ближе к Устюжску. И поначалу все ладно складывалось. Правда, подобающего жилья, чтоб не только всем вместе разместиться, н6о и святилище устроить, пока не нашлось. Сами братья жилья не строили, не подобало это им, то дело для простых людишек. А братья брали те жилища, откуда прежние обитатели сбежали, либо повымерли. Порою и силой захватывали.

Но то было раньше, когда во главе был Шулеп , а до него – его предшественники. Теперь сил еще не набрались, а пустующие избы, хоть и находились, были либо слишком малы для святилища, либо слишком близко к поселениям. Поэтому образ предка в лесу поставили. Там и жертвы приносили. Но ровно проклял кто – как раз во время жертвоприношения набегли охотники с самострелами, и с собаками, никак отбиться было нельзя, хорошо хоть, все братья живыми ушли.

Пришлось вглубь леса уходить, новый образ ладить. И жертвы пока подходящей не нашлось. Не иначе, Предок гневался. Потому Невидим пришел к нему один, поклониться и мольбу вознести. Он понимал, что не так силен, как старший брат, и догадывался в чем причина.

Людишки, в которых кровь Подземного хозяина брала верх, из-за гнусной натуры своей , мясо предка ели, ежели удавалось его убить. Братьям это было настрого запрещено. Однако ж для старшего из братьев допускалось исключение. Он мог убить воплощение предка, и поступить с ним, как с жертвой – вырезать его сердце и съесть. Тогда сила и отвага предка переходили к старшому, а сам старшой переходил под прямое покровительство первопредка, сына солнца, не замаранного кровью Подземного хозяина.

Вся сложность таилась в том, что братьев с младенчества воспитывали в почтении к Предку, и когда лесное его воплощение им встречалось, даже у тех, кто вошел в силу, рука не поднималась его убить. Только великие герои смогли сделать это. Шулеп вот сумел. Меньшой этого не видел, он тогда еще мальцом был совсем, а в старших ходил другой из братьев. Шулеп, как вернулся из леса, съевши сердце предка, вызвал того на смертный бой, и сам стал главою братства. А Невидим потом часто просил старшого рассказать, особливо перед сном, как тот причастился силе Предка.

И теперь, вставши на колени перед образом, который пришлось спешно вырубать из павшего ствола, он умолял Предка послать одно из лесных его воплощений, чтоб он Невидим,также мог причаститься и приобщиться, и во всем уподобиться старшему брату.

--Не о том ты молишься, -- говорит брат Шутила, неслышно появившийся на поляне. Шутила – единственный, кто выжил из прежнего братства, он знает Невидима сызмальства, и ему нынешний старшой позволяет то, чего не спустил бы никому другому. – То есть молишься ты о верном, но есть дела, которые исполнить надо немедля.

Невидим нехотя отводит глаз от деревянного образа,фигура Предка словно отпечаталась на дне его глаз.

-- Ты о чем, брат?

--Или ты забыл, по чьей вине прежний старшой и прочие братья были злой смертью умучаны?

Слышно, как Невидим скрипнул зубами. Как можно такое забыть ?

--Она в монастырь ушла,а монастырь брать мы покамест сил не имеем… о том и молюсь…

Невидим прав – Параскевская обитель окружена мощными стенами. Их возвели сразу после Смуты, и ломать их можно только пушками, каковых у братства не имеется.

--Мы думали так. Но я в город пробрался, поспрошал кое-кого. Говорят, эту девку по злобности даже и в монастырь не взяли, отослали работы работать в дальний надел. И она там одна.

Невидим приподнимается легко, прикладывает руки к груди, еще раз кланяется предку.

--Славную весть, принес ты мне , брате. Скликай ватагу, идем на охоту. Будет Предку жертва, а брату поминанье! Тогда и на моление мое прежнее отклик будет.