Борт 404

1. Секретная информация

Оранжевое солнце коснулось лохматого края горы, собираясь вот-вот сползти на ту сторону и оставить этот мир в покое до завтра. На часах было без пяти восемь, последний прибывающий самолёт недавно сел, больше работы сегодня не предвиделось, поэтому все потихоньку собирались домой.

Старший диспетчер Кан Тай Ис потянулась, сняла наушник и встала, глядя на табло взлётов и посадок.

«Мирка в небе.»

Её называли Белой Ласточкой, официально — за доставшийся по блату единственный в мире полностью белый самолёт, за глаза — из-за цвета кожи.

«Пусть идут в бездну. Она самая красивая. И летает лучше всех.»

Ночью никто не летал, в сумерках — летали, изредка, самые смелые. Сейчас в небе было три самолёта, два летели на запад, догоняя солнце, один летел на север, самый дерзкий и белый. Запланированное время посадки было указано без одной минуты штраф.

«Как обычно, до последнего.»

На прошлом сеансе связи Мирка сказала, что там горы ниже, поэтому солнце садится позже, так что — никаких рисков.

«Ага, у волшебной ласточки вообще никогда никаких рисков.»

Семья об этом знала, поэтому попустительствовала её смелости, но отец всегда говорил, что она должна думать о других пилотах, которым подаёт пример, а их никакая волшебная сила не защищает, они рискуют всерьёз. Совесть у Мирки была, поэтому она не нарушала правила, но походить по краю никогда не отказывалась.

«Стрелка дёргается.»

Задумавшись, Тай не заметила, как засмотрелась на приборную панель, там была тишина по всем фронтам, как и должно было быть, но.

«Точно дёргается.»

Она села обратно, надела наушник, покрутила настройки, но не нашла ничего, кроме тихого шипения, которое можно было списать на помехи.

Сердце почему-то заколотилось горячо и сильно, как будто ей ответили, громко, отчаянно, просто наушник это не передал.

«Сломался?»

Она вытащила штекер из приборной панели и воткнула в радиоприёмник — музыка играла.

«Исправен. А что сломалось? Что происходит?»

Сердце разгонялось всё сильнее, она не понимала причины и уже начинала нервничать.

Подошла подружка, уже одетая и с сумкой, спросила:

— Таечка, ты идёшь? Что-то случилось?

— Смотри сюда, — она схватила подружку за рукав и потянула ближе, ткнула пальцем в стрелку индикатора эфира: — Видишь?

— Ну… Дёргается, да.

— Да. Дёргается.

Тай немного расслабилась от того, что ей не показалось, села и уставилась на эту стрелку, она дрожала, то часто, то реже, то опять часто. И опять, по кругу, часто-реже-часто, пауза, опять часто-реже-часто.

— Это сигнал бедствия.

— Да ну, — подружка нахмурилась, наклонилась ближе, гипнотизируя стрелку. Помолчала и выдала вердикт: — Она просто дёргается. Просто чуть-чуть, это кто-то на нижнем этаже ходит, наверное.

— Нет, это кто-то терпит бедствие.

— Кто?

— Сейчас выясним, — Тай надела наушник, настроилась на частоту шипения, включила микрофон и сказала: — Ан-Кан диспетчер слушает.

Тишина.

Стрелка продолжала дёргаться, Тай немного сменила частоту и повторила:

— Ан-Кан диспетчер слушает. Кто на линии?

Тишина.

Она плюнула, врубила максимум и сказала сразу на всё небо в рамках досягаемости вышки:

— Говорит диспетчер аэропорта Ан-Кан. Всем бортам, доложить обстановку по требованию. Борт 401, слушаю.

Ответил знакомый голос одного из пилотов:

— Борт 401 на связи, всё штатно.

— Поняла вас, следующий. Борт 405, слушаю.

Ответил голос сестры, весёлый и бодрый, как всегда, когда кто-то рядом с ней нервничал:

— Борт 405 на связи, всё штатно. А что случилось?

— Получаю сигнал бедствия.

— Это не у меня, честно-честно.

— Поняла тебя, счастливого пути.

— И тебе удачи.

«Спасибо, сестрёнка. Теперь я его точно найду.»

Из своего кабинета вышла начальница диспетчерской, возмущённо осмотрела стеклянный зал, где все были такие же обалдевшие от новостей, посмотрела на виновницу этого веселья и прошипела:

— Ты чего шумишь на всех частотах?

Тай указала ей пальцем на стрелку, начальница нахмурилась, Тай постучала по стеклу индикатора с подходящим к концу терпением, и продолжила говорить в микрофон:

— Борт 301, слушаю вас. Борт 301.

— Борт 301 на связи. Одну минуту, не могу говорить сейчас.

— Поняла, жду.

Начальница подошла ближе, нахмурилась, глядя на дрожащую стрелку, медленно кивнула:

— Я обзвоню ближайшие аэродромы, выясню, не пропадал ли у них кто. Работай, как найдёшь, доложишь.

Тай молча кивнула с большой надеждой, начальница ушла, в наушнике раздался голос пилота:

— Борт 301 на связи.

Она переключилась на выделенную линию и ответила:

— Слушаю вас.

— У меня всё штатно, но я вижу помехи на приборах. Ритмичные.

— Сигнал бедствия?

— Да.

«Есть.»

— Спасибо, это всё. Если услышите что-то по радио, доложите сразу.

— Понял вас.

— Счастливо.

Она вскочила, взяла из стопки распечаток чистую карту, прикрепила на светящуюся доску, отметила местоположение Борта 301, взяла циркуль и начертила вокруг него несколько кругов наугад. Взяла из другой стопки кальку с вышками, наложила сверху — в самый большой круг попадала только одна вышка, в горах.

«Чёрт. Ладно, она хотя бы есть, уже хорошо.»

Вернувшись на место, она взяла телефон и набрала номер вышки. Ответил дежурный:

— Ан-Кан телеграф, слушаю вас.

— Ан-Кан диспетчер. Хочу поработать через вашу вышку номер 87, подключите меня.

— Одну минуту. Готово, вы в эфире, до свидания.

— Спасибо. Ан-Кан диспетчер слушает.

Ответил совершенно незнакомый мужской голос, ироничный и злой:

— Ан-Кан? Ого новости.

— Представьтесь.

Он молчал, она пыталась избавиться от странного ощущения, что это чья-то шутка или розыгрыш — пилоты так не разговаривали, их отбирали очень строго, в первую очередь по умению чётко следовать инструкциям и вести себя спокойно всегда. Этого явно никто такому не учил.

— Представьтесь, — повторила Тай, — иначе я не смогу вам помочь.

Он молчал, она повторила:

— Вы слышите меня?

— Слышу. Я не имею права представляться. С кем я говорю?

— Вы говорите с диспетчером международного аэропорта Ан-Кан, вы находитесь в нашем воздушном пространстве. Это приграничная территория, здесь все полёты контролируются. Вы не можете находиться здесь без разрешения воздушной полиции, это опасно.

— Спасибо, я уже догадался, — в наушнике раздался мрачный смех, Тай нахмурилась.

«Он пьян, что ли?»

— Вы не знакомы с протоколом полётов?

— С вашим — нет.

— Когда диспетчер говорит вам представиться, вы должны назвать имя самолёта, этого достаточно.

— А! Так бы сразу и сказала. Борт 404.

— Это вы посылали сигнал бедствия?

— Я посылал.

— Доложите обстановку.

Он опять молчал, она переключила его с телефонной трубки на гарнитуру, села поудобнее и повторила:

— Борт 404, вы меня слышите?

— Слышу.

— Рассказывайте, что у вас случилось. Просто всё, как есть. Я вам помогу, это моя работа.

Он медленно глубоко вдохнул и мрачно сказал:

— Я сбился с курса. В самолёт ударила молния. Все приборы сгорели, треснули передние стёкла. Компас не работает. Ничего не работает. Я понятия не имею, где я.

— Вы в Ан-Канских горах. И грозы там не было уже две недели.

Он молчал, она развернулась вместе с креслом и стала смотреть на карту с вышкой, пытаясь понять, откуда он взлетел. Решила спросить:

— Какой у вас маршрут?

— Это секретная информация.

— Какой груз?

— Это тоже секретная информация.

— Я должна понимать, сможете ли вы его безопасно сбросить.

— Теоретически смогу, он не токсичен и не взрывоопасен. Но он очень дорогой и секретный, я несу за него материальную ответственность, поэтому не хотелось бы его бросать. И очень хотелось бы его доставить по адресу, но если я в Ан-Кане, то это явно не получится.

— Дата и время вылета?

Он вздохнул, она усмехнулась:

— Тоже секретная информация?

— Да.

— Запас топлива?

Он помолчал и сказал ровно, как будто сил на злое веселье уже не осталось:

— Приборы не показывают. Но по ощущениям, баки уже пустые. Вообще. Я не знаю точное время полёта, я какое-то время был без сознания. Наручные часы остановились.

— В Ан-Кане сейчас восемь часов вечера. Двенадцатое августа, если это имеет значение.

— Спасибо, — он тихо рассмеялся, она сказала чуть мягче:

— Время полёта? Примерно. Насколько можно.

— Примерно «мой работодатель мне сильно задолжал».

— Больше двенадцати часов?

— Больше. Сильно.

«Чёрт. Столько даже бешеная Мирка не летает.

Как он туда попал? Судя по голосу, он совсем молодой. Угнал самолёт?»

Фантазировать не хотелось, это было жутко непрофессионально, она схватила карандаш и стала писать на листочке всё подряд, просто чтобы сосредоточиться и систематизировать информацию.

«Перепуганный уставший ребёнок в самолёте без топлива над бескрайними горами. И это мои планы на вечер пятницы, отлично.»

Она резкими движениями чёркала на листочке силуэт самолёта четырёхсотой серии.

«Это серьёзная машина, её не дадут кому попало… Хотя. С тех пор как папа сдвинул минимальный возраст поступления в лётное училище ради Мирки, туда пошли учиться совсем дети. Они впитывают знания как губка и хорошо справляются с маневрированием, но в опасных ситуациях теряются. Ладно, это уже моя задача, чтобы он не терялся.»

Она отложила рисунок, с силой потёрла лицо и сказала в микрофон максимально уверенно:

— Давай для начала тебя найдём. Расскажи мне, что ты видишь.

В наушнике раздался мрачный смех, из-за которого она засомневалась, что он ребёнок, и голос смертельно уставшего человека на грани нервного срыва:

— Бесконечные долбаные горы! Со всех сторон одинаковые. И такие, сцуко, высокие, что как только зайдёт солнце, я стопудово с одной из них познакомлюсь очень близко.

— До заката ещё много времени. И горы одинаковые только для тех, кто никогда там не был. Я знаю эти горы, я найду тебя и направлю. Главное не теряй высоту.

— Спасибо за совет, я бы сам ни за что не догадался.

— Пожалуйста. Обращайся. Я здесь именно для этого.

В эфире повисла пауза, настолько беззвучная, как будто он выключил микрофон, потом опять раздалось шипение и гораздо более трезвый голос:

— Извини.

— Будешь должен.

Он рассмеялся, она улыбнулась и изобразила вальяжный тон:

— Да, это провинция Кан, детка. Здесь никто не останется безнаказанным.

— Я убоялся.

Его голос зазвучал намного лучше.

2. Где у нас случилось

Она развернулась, придвинула поближе доску с картой, сказала предельно серьёзно и спокойно:

— Давай попытаемся визуально определиться. В этом районе есть несколько очень высоких гор, на них храмы. Если ты один из них увидишь, попробуй мне его описать.

— Я один уже видел.

— Как он выглядел?

— Как все цыньянские храмы выглядят. Я не присматривался, думал, меня глючит. Я вылетал из… другого места, там нет цыньянских храмов.

— Попытайся вспомнить, может быть, там была жёлтая крыша или специфические ворота, в форме круга…

Он перебил её:

— Это не храм Золотого в Ан-Кане, я там был, это не он. И не храм Старших в Ан-Чене, я мимо него летал, я бы узнал его крышу.

— Ага.

«Если он был в храме Золотого, то он потомок Драконов. Это хорошо, это поднимает шансы… А в провинции Чен он учился, видимо. Это тоже хорошо, там сильная школа.»

— Как давно ты видел этот храм?

— Не знаю, я без часов. По солнцу тоже не видно, здесь сильный туман. Час назад, два, три, может, больше.

— Ты не менял курс?

— Нет, только пики облетал. Ну, я надеюсь, что нет. Я старался, по ощущениям. Компас не работает, крутится то в одну сторону, то в другую. Мне говорили, что в Ан-Кане много аномальных зон, но что можно целый день по такой зоне лететь, я не думал. Чёрт знает что.

— Понятно. Ладно, тогда сделаем так: ты будешь держать высоту и курс, и внимательно смотреть по сторонам. Если увидишь какие-то особые приметы, скажешь мне. А я попытаюсь выяснить, мимо какого храма ты пролетал. Перерыв пять минут, но я на связи, я тебя слышу, если что, говори.

— Понял, до связи.

Она выключила микрофон, перевернула песочные часы с пятёркой, взяла трубку телефона и увидела начальницу, которая всё это время стояла молча в дверях, как будто не хотела мешать ей работать.

«Она вообще не нервничает. Железная женщина.»

Это была старшая Кан Ми Ран, в её честь назвали Мирку, потому что мама с ней очень дружила, несмотря на разницу в возрасте. Тётя Ми сидела за диспетчерским пультом с момента, когда оторвался от земли первый в этом мире коммерческий самолёт, многие говорили, что ей давно пора на пенсию. Недавно она в очередной раз вернулась из храма Предвечной, на этот раз с короткой стрижкой — пожертвовала волосы богине. Обычно после этого женщины оставляли земную работу и начинали заниматься работой небесной — преподавать бесплатно или помогать в приютах. Тётя Ми уже не первый год интересовалась всякими волонтёрскими проектами, многие хотели на её место, поэтому стояли на низком старте и ждали, когда же старуха уволится.

«Слава Древним, что не вчера. Как же я рада, что она сейчас здесь.»

Осмотрев диспетчерскую, Тай поняла, что они одни — все разошлись по домам, аэропорт — режимный объект, здесь не шатаются без дела. Начальница заметила её взгляд и сказала:

— Я всех выгнала. Как твои успехи?

— Это Борт 404, весь из себя секретный, так что ничего больше не рассказал. Летит над горами без топлива и приборов, я сейчас найду, где он, потом буду думать, куда его посадить.

— Понятно. Я обзвонила соседей, никто никого не терял, гость залётный. Военных я предупредила, в высшие инстанции отчиталась, по нему послали запросы, но пока отметили его как гражданский самолёт в аварийной ситуации, так что его никто не собьёт.

— Спасибо.

— Работай. Если что, зови, я буду у себя.

— Хорошо.

Начальница ушла, напоследок тронув её плечо ладонью, как будто пожелала удачи. Мистических сил у неё не было, но это благословение ощущалось как мощный допинг.

«Я справлюсь. Я опытный специалист, я справлюсь, она уверена в этом, иначе она бы передала эту проблему кому-то получше.»

Она взяла карту горных объектов, наложила на светящуюся доску поверх двух предыдущих карт — в круги от вышки попало восемь храмов, в пяти из них были телефоны.

«Отлично.»

Она достала телефонный справочник, нашла храмы и набрала первый. Ответил юный звенящий голос:

— Храм Золотого крыла, послушник Тай слушает.

«Тёзка. К удаче.»

— Здравствуйте, это диспетчер аэропорта Ан-Кан. У вас там случайно самолёт не пролетал пару часов назад?

— Не, у нас только орлы летают.

— Понятно, спасибо, до свидания.

— Хорошего вечера.

Она набрала следующий номер, ответил знакомый голос, вальяжный до бесячести:

— Храм пустого звона господнего, идите мимо.

— По протоколу надо представляться, дядя Бо, — ласково пожурила она, голос мигом растёкся мёдом:

— Ой, Таечка! Здравствуй, птица моя. А где у нас случилось, что такая радость тебя услышать?

— Самолёт потерялся, дядя Бо. Вы не видели?

— А мы видели, да. Пролетал низенько, прям над нами, на пузе что-то на не нашем написано. Это чей?

— Пока не сядет — мой.

— Что-то ты вообще за своим самолётом очень мало ухаживаешь, выглядит совсем не так красиво, как должен выглядеть самолёт такой хорошей женщины.

— Прям плохо?

— Грязный, рыба моя, как та собака из болота, вся счастливая бежит, уши назад, утка в зубах, репяхи со всех сторон.

— А что на пузе написано?

— Я не понял, но кто понял, тот сказал — «министерство не наших дел» написано.

— А чьих?

— Карнских, однако. Чё здесь забыл — хрен бы кто сказал.

— Интересно рыбы пляшут.

— Вот именно что. Что тебе ещё рассказать, птица моя?

— Расскажи мне предельно точно, как именно он летел, мне нужно направление.

— Вот если от Гиблого Срыва ровненько, как ворона летит, и на нашу крышу, то дальше будет идеально на седьмой порог У-Фэйи.

— Отлично, это то, что я хотела знать. Спасибо, дядя Бо, с меня большая радость, как только, так сразу.

— Ой, да что ты! Какие спасибы?! Но если что, то я всегда за гости, хоть мы туда, хоть вы сюда. Особенно если с Миркой, хай ей чесотка, козе такой.

— Хорошо, я подумаю, что можно сделать. Спасибо, пока.

— Давай, моя хорошая, береги себя со всей силы.

Тай положила трубку, встала к карте, взяла линейку и стала целиться карандашом.

«Кривая линия Гиблого Срыва, безымянный храм дяди Бо, пороги реки У-Фэй, раз-два-три… семь.»

Провела линию, щедро, с запасом, села на место, взяла расчётную линейку, отмерила расстояние и скорость, записала в блокноте время и включила микрофон гарнитуры:

— Четыреста четвёртый, слышишь меня?

— Слышу.

— После храма ты пролетал где-то через час такую гору, похожую на двузубую вилку, её называют Кудрявая Коза, потому что там растительность между пиками такая, кудрявая. Помнишь такую?

— Да, может быть. И что?

— Хорошо, — она перенастроила расчётную линейку и опять приложила к карте, провела пальцем дальше по линии движения самолёта. — Потом справа, на самой высокой горе, было маленькое круглое озеро с голубой водой, и над ним большой белый камень, идеально круглый.

— Я его сейчас вижу.

— Отлично. Мы тебя нашли. — Она поставила на карте отметку с точным временем, выключила микрофон, выдохнула, собралась, опять включила и сказала с улыбкой: — Этот камень называют Жемчужина Дракона, если ты видишь его в первый раз, можешь загадать желание.

Он тихо рассмеялся и сказал с иронией:

— О, великий, не дай мне просрать полтора миллиона и новый самолёт.

— Все переговоры записываются, если что.

— Оу. Спасибо, буду учитывать. Забудь точную цифру, это секретная информация.

— Уже забыла. Сейчас я посчитаю твои координаты, скорость и всё остальное, и продиктую. Тебе есть где записать?

— Сейчас найду. Диктуй.

Она продиктовала, он записал, задумался и сказал:

— То есть, после храма прошёл всего лишь час?

— Может быть, полтора. Но точно не три. Не паникуй раньше времени.

Он помолчал, потом ответил ровно и мрачно:

— Скажешь, когда будет время паниковать.

— Паниковать — не твоя задача. Твоя задача — меня слушаться и самолёт вести. И докладывать обстановку.

— Так точно.

Она убрала линейку, внимательно посмотрела на карту, бросила короткий взгляд на полку, где лежали кальки с разными объектами, которые можно было наложить на карту, отвела взгляд.

Карту аэропортов она и так на память знала, включая все запасные и аварийные посадочные полосы, даже самые засекреченные. Их в этом районе и близко не было.

Внутри появился тяжёлый ком плохого предчувствия, она снова и снова искала глазами на карте хоть что-нибудь, хоть речку, хоть плато, хоть лужу какую-нибудь — без толку, это горы, там не было прямых линий.

3. Надо взбодриться

Тишина в эфире начала давить, Тай ровно сказала:

— Скоро будет река, скажешь мне, когда увидишь.

— Хорошо.

Нужно было что-то делать, чтобы не ощущать эту надвигающуюся катастрофу, поэтому она решила действовать по инструкции, просто потому, что это всегда было хорошей идеей.

— Давай пока определимся с состоянием самолёта и пилота. Рассказывай, как вы там.

— Самолёт… летит. Не на топливе, а на честном слове, но двигатель пока работает, механика тоже слушается.

— Хорошо. А пилот?

— Пилот тоже работает. Пока.

— А потом? — Он молчал, она спросила: — Есть какая-то проблема?

— Спать хочется.

Она задумалась.

— У тебя есть в кабине аптечка?

— Да.

— Родная, от производителя?

— Да. Я уже съел из неё весь сахар, если ты об этом.

— Я не об этом, но продолжай. Что ты ещё из аптечки съел?

— Шоколад, витамины и воду. Воды вообще больше нет, уже давно. И еды тоже.

«Охрененно.»

— Ладно, тогда отставить аптечку. Ты говорил, приборная панель сгорела?

— Она оплавлена. Я не видел, как она горела, когда я очнулся, она уже такая была. Её покорёжило. Стёкла приборов кое-где потрескались, стрелки все лежат. Стрелка индикатора эфира в том числе, даже сейчас.

— А как ты передавал сигнал бедствия?

— Как учили. Сначала. Потом задолбался и просто по микрофону стучал.

— Тоже хорошо. Рация светится?

— Она портативная. И она показывает десять процентов заряда.

— Это много.

— Ага, — он усмехнулся, она прикусила губу и закрыла глаза, пытаясь представить себя на его месте.

«Четырёхсотые — самое лучшее, что вообще сейчас есть в небе. Самое современное, самое надёжное, иначе папа не посадил бы в такой Мирку. Как только выйдут пятисотые, он сразу покрасит один в белый цвет.»

На самом деле, до пятисотых ещё надо было дожить, они были в разработке, а четырёхсотые строились с запасом, чтобы их можно было модернизировать.

«Кстати, да.»

— Четыреста четвёртый, не спишь ещё?

— Потихоньку засыпаю.

— Проведи рукой по краю приборной панели снизу, от себя вправо. Там будет квадратный лючок, он очень плотно сидит, но если ещё глубже рукой провести, в нём есть выемка, можно подцепить ногтем или отвёрткой. Нашёл?

— Сейчас. Да, есть такой.

— Сними крышку.

— Снял. Там провода какие-то.

— Там два провода, толстый не трогай, тонкий размотай, у него один конец вытаскивается. Вытащи его, там на кончике кнопка утопленная, нажми.

— Так… на кончике. Сейчас, он длинный. Ай, чёрт!

Тай рассмеялась, пилот заорал:

— Меня током ударило! Что смешного?!

— Взбодрился?

— Иди в жопу!

— Да ладно тебе, там слаботочка!

— Мне хватило!

— Это провинция Кан, детка, здесь хватит всем.

— Коза.

Он рассмеялся, она сказала с улыбкой:

— На самом деле, если в этом месте есть электричество, значит, не всё потеряно. Аккумулятор исправен, ты сможешь завестись, если заглохнешь. В обход панели провод подкинешь, и всё. Это резервный вывод под будущие приборы, для модернизации самолёта. Та «кнопка», которую ты трогал — это штекер, если он подойдёт к твоей рации, это даст нам ещё сутки связи.

Он усмехнулся, вздохнул:

— Сутки связи — это приятно. Маловато, конечно, но мы потом что-нибудь придумаем. Если повезёт.

— Что значит «если повезёт»?

— Солнце садится.

— По звёздам умеешь ориентироваться?

— Умею. Но их не видно. Пасмурно.

В эфире повисла тишина, Тай смотрела на карту, ощущая, как её начинает тошнить от страха. Закрыла глаза.

В памяти всплыли эти горы, пушистые, зелёные, похожие на куски карамельного мороженого, которые кто-то выстроил в башни до неба, пытаясь уместить в один стаканчик десяток порций, а потом засыпал сверху зелёным сахаром, тоже щедро, как для самого любимого ребёнка. Вершины проплывали под крылом, а они с Миркой сидели вдвоём на одном кресле, и так делать было, конечно же, нельзя, но им сегодня было можно — потому что за штурвалом сидел папа, он знал правила лучше всех, поэтому очень хорошо понимал, когда и как их можно нарушать безопасно. Горы ощущались добрыми, потому что на каждой горе у них были друзья, их везде кто-нибудь ждал в гости, в каждом храме кто-то смотрел в небо и махал всем пролетающим самолётам, потому что здесь не летали плохие самолёты, любой самолёт был своим, родным и хорошим.

«Не могут эти горы его убить. Не в мою смену.»

Открыв глаза, она опять впилась взглядом в линию его курса.

«Гиблый Срыв. Кто туда влетел, тот больше не вернулся. А оттуда иногда вылетают странные приборы и несуществующие животные. Там портал.»

На самом деле, там везде были порталы, Ан-Канские горы состояли из аномалий целиком. Где-то была магическая аномалия, где-то погодная, где-то просто законы физики работали иначе, и никто не мог это объяснить. Маги изучали эти аномалии, иногда к особенно старым и знакомым объектам водили экскурсии, но извлечь какой-то толк из этого беспредела никто так и не смог, кроме местных — они там прятались. Горные жители учёными не были, и магами тоже были не чаще, чем в других местах, но они наблюдали за своими территориями так долго, что успели составить карты и научиться просто не лезть куда не следует, этого хватало.

«И когда за ними приходили чужие войска, которые таких карт не имели, этого тоже хватало.»

Среди горцев ходили байки о том, как во время войны за объединение Цынь в Ан-Канских горах сгинула тысяча воинов императора, с тех пор в эти горы вообще никто не лез, от греха подальше. Власти сделали вид, что никаких монахов-отшельников не существует, монахи сделали вид, что дела мирские их не колышут, и на этом устаканился их обоюдный вооружённый нейтралитет.

«А потом на трон дома Кан взошла отмеченная жрица Предвечной.»

Её называли Золотой Госпожой, потому что она сияла — так было написано в летописях. Но в семье говорили, что она просто была из очень богатой семьи, этот брак поднял влияние дома Кан под небеса, а титулы и регалии эта женщина себе просто купила, потому что посчитала, что так будет удобнее.

«Почему тогда монахи так резко изменили своё отношение к правящей семье?»

Об этом нигде ничего не писали, и даже шёпотом об этом не говорили, это можно было обсуждать только с семьёй или в храмах.

На плече горел огнём след прикосновения ладони тёти Ми, как будто говорящий: ты всё сможешь, потому что ты — почти как я, а я — возлюбленное дитя Предвечной, мы с тобой её прямые потомки, мы наследницы богини, мы сможем всё, если очень захотим.

«Предвечная, дай мне знак.»

На столе зазвонил телефон, Тай подпрыгнула от неожиданности, взяла, прочистила горло и ответила:

— Ан-Кан диспетчер слушает.

— Здрасьте пожалуйста, мать твоя слушает, ты домой собираешься сегодня? Все голодные, одну тебя ждут.

— Ой, ма… — она потёрла лицо, глубоко вдохнула и сказала: — У меня непредвиденная работа, ужинайте без меня.

Мама резко стала серьёзной и понизила голос:

— Что-то случилось?

— Я не знаю, можно ли об этом рассказывать. Самолёт потерялся в горах, не наш. Я его веду.

— Откуда он там взялся, ещё и не наш? У нас все самолёты наши. Даже если не наши, всё равно изначально они наши. А ну, номер его мне, я сейчас выясню, чей он.

— Борт 404.

— Так его в Карн продали.

— Да?

— Да, их же все пять сдали одновременно, Миркин задержался на неделю из-за покраски, остальные все вовремя выпустились, тогда парад был, помнишь?

— Да, я была там.

— Ну вот. Они пролетели строем, с Миркой во главе, она на старом своём была, на четыреста четвёртом был друг её, этот, кудрявый, как его?

— Я поняла.

— Да. И они потом отмечали у нас, этот друг говорил, что четыреста четвёртый купили прямо там, после парада приходили его смотреть, он летал с покупателями. Сказал, богатые карнцы, рожи протокольные. Разговаривали про горы, у них там тоже есть горы… Ну как — «горы», фигня, а не горы, если уж говорить начистоту, но они думают, что это горы. И они хотели их изучать с самолёта, фотосъёмку делать, выясняли, как там окна открываются, куда фотоаппарат просунуть. Наивные.

— Почему наивные?

— А потому что хрен им. Там же сама-знаешь-кто чудила в своё время, ты поняла.

— Да, я помню.

— Ну вот. Она там наставила всяких дел, чтоб туда не совался кто не следует. А у них магов нет по этому профилю, а какие есть, те против неё идти отказываются. И эти рожи протокольные решили своими силами.

— Дорешались.

— Ну да, получается. Если он полетел туда горы фотографировать, а прилетел сюда убиться.

Внутри стало нехорошо от этой простоты, Тай сказала:

— Не хотелось бы.

— А где он сейчас?

— В районе храма дяди Бо.

— А высота?

— Он смог рассмотреть Жемчужину Дракона.

— Ну всё, песец ему. Там негде сесть, там даже мягко упасть некуда.

Тай молчала, мама вздохнула и сказала печально:

— Тебя премии лишат, если он убьётся?

— Вряд ли.

Опять повисла тишина, Тай почему-то решила сказать:

— Он говорит по-цыньянски. Без акцента.

— Так не бывает, чтобы без акцента.

— Ну, значит, с нашим акцентом.

— Он канец?

— Я не знаю. Он сказал, что не имеет права представляться.

— Слушай… Я знаю, кто это. Я не уверена, но я сейчас выясню.

— Скажи без уверенности.

— Мне кажется, это тёти Бэйкин внук. Младший. Они у неё все учились, но никто толком не научился, кроме одного. Зато этот один так хорошо учился, что его пригласили по обмену в Карн. И он там остался, говорил, очень хорошие условия. Он учился в Ченской Воздушной Академии, и какой-то рекорд поставил, его портрет до сих пор там висит в холле, неучи табличку с его именем трут на счастье перед экзаменами.

Тай тихо рассмеялась, покачала головой:

— А это ты откуда знаешь?

— Тётя Бэй хвасталась.

— Понятно. Ладно, идите кушайте, не ждите меня. А я буду думать, как этого рекордсмена посадить по-человечески.

Мама молчала, как-то так напряжённо, как будто видела ту же карту с теми же безысходными отметками. Это молчание ощущалось обнадёживающе, каким-то таким сладким дежавю, как будто сейчас вокруг серость, но стоит только открыть дверь, и за ней будет ждать праздник, и всё изменится.

«Сейчас-сейчас, уже почти. Жди. Ещё чуть-чуть жди…»

Она опять закрыла глаза, погружаясь в воспоминания — вверху небо, внизу горы, в руках штурвал, на пассажирском сидении мама, которая самолёт никогда не водила, потому что умела летать и без него. Она подпрыгивала в кресле от предвкушения того, что сейчас покажет, вертелась и выглядывала во все окна, и говорила: «Уже почти, чуть-чуть ещё осталось, держи курс. Ещё чуть-чуть. Ещё. Вот здесь вот, прямо над проломом, разворачивайся плавненько… Всё, отпускай! Чувствуешь? Ну?! Чувствуешь-чувствуешь?! Он сам поднимается! Это из-за пролома, там горячий воздух. Классно?»

— Охрененно, — медленно выдохнула Тай, распахнула глаза и жадно уставилась на карту. — Ма, я знаю, как я его посажу! Я его подниму, и он дотянет до нормальной полосы! Я его над Серым Разломом подниму, максимально, и он дотянет!

— Ай, молодца! Я в тебе не сомневалась. Давай, трудись, я тебе пришлю что-нибудь покушать. Если что, звони, я не буду тебя отвлекать.

— Хорошо, спасибо. Давай.

Она положила трубку и включила микрофон гарнитуры:

— Четыреста четвёртый, слышишь меня?

— Да.

— Разворачивайся.

***

4. Божественная механика

— В смысле «разворачивайся»?

— Ты реку уже видишь?

— Ещё нет.

— Тогда Жемчужину Дракона помнишь, где видел?

— Да.

— Вот на неё разворачивайся, а оттуда я тебе скажу, куда двигаться.

— Разворачиваюсь, — его голос звучал недовольно, она решила спросить:

— Что-то не так?

— Здесь, мягко говоря, тесновато.

— Какая у тебя высота?

— Могу деревья потрогать.

Её в пот бросило от этой новости, она потёрла лицо и сказала максимально уверенно:

— Сейчас наберём высоту.

— Я, вообще-то, пытаюсь экономить остатки топлива.

— Я подниму тебя без топлива, на восходящих потоках.

— Где ты их возьмёшь?

— К востоку от Жемчужины Дракона есть место, где расплавленная подземная порода выходит на поверхность, очень сильно прогревая всё вокруг, из-за этого там ничего не растёт, это место видно с высоты, его называют Серый Разлом, там один камень и пепел.

— Я не видел ничего такого.

— Я видела, я знаю эти горы. Я тебя проведу.

— Блин, каким образом? У меня даже компаса нет.

— Сейчас я найду тебе компас, дай мне минуту. Сейчас. Двигайся к Жемчужине.

— Хорошо.

Она развернулась к карте, взяла карандаш и черкнула произвольную дугу от его текущего местоположения, через Жемчужину, к Разлому. И поняла, что там проще десять раз убиться, чем найти путь.

«Он правда не найдёт Серый Разлом своими силами. И подняться повыше, чтобы увидеть серую линию глазами, он тоже не сможет, он экономит топливо.

Сориентировать его по телефону — задача со звёздочкой, я сама толком не знаю ориентиров для самолётов, я там летала следом за мамой, а мама ориентируется по приметам, которые человеческий глаз не рассмотрит, и по ощущению ветра в крыльях. Это не повторить.»

Она опять закрыла глаза, представила лобовые стёкла своего старенького сто восьмого, папа любил его за надёжность и предельную лёгкость в управлении, а мама говорила, что он просто везучий — эту машину благословляли все подряд, от святых до шаманов, потому что у них всех на этом самолёте летал кто-то любимый и очень важный. Тогда это было в диковинку, дома двери не закрывались от гостей, постоянно кто-нибудь просился в тестовый полёт, и папа всех брал — он не делал тайны.

«Он делал рекламу.»

Они сильно разбогатели на самолётах. Семья Кан исторически только то и делала, что разорялась, а потом выкручивалась каким-нибудь очень неожиданным путём, поднимаясь до неба, чтобы через время опять растерять всё.

«До неба, да. Мне очень надо.»

За лобовыми стёклами было только оно, небо, по-южному синее, всё в замысловатых облаках столбами, похожих на Ан-Канские горы. Тай сидела в кабине одна, в первый раз в жизни, а мама сидела за диспетчерским пультом, одновременно выныривая из-за ближайшего плотного облака — она умела находиться сразу в двух местах.

«Мне бы так.»

Огромная птица поравнялась с самолётом, голос в наушниках спросил:

— Дочь, ты как?

— Нормально.

— Пошалим?

— Давай.

— Делай как я.

Птица обогнала самолёт, на пробу качнула крыльями, Тай нажала на педали по очереди, повторяя движение. Птица качнулась сильнее, заваливаясь на крыло и закладывая плавный вираж, Тай повторила его в точности, сказала в микрофон:

— Теперь ты делай как я.

— А ну, жги.

Тай повторила то же самое, только в другую сторону, птица отразила её движение. Это ощущалось божественно, как высшая власть над материальным миром — сотворить чудо без магии.

«Механика даётся всем одинаково.»

Так папа говорил. Он родился без дара, но с такими мозгами, что унаследовать хотя бы часть этого благословения было огромной удачей. И она унаследовала — ей легко давалась любая учёба, она могла разобраться в любой работе, хотя чудес не показывала особо ни в чём. Чудес все ожидали от сестры — Мирка даже родилась эпично, в пустыне под дождём, ей двух дней отроду не исполнилось, а ей уже поклонялись, дали местное имя Приносящая Дождь.

«Все ожидали, что Мирка взлетит. А Мирка ждать не любила, это не в её характере, сидеть и ждать чудес. Если ей нужно чудо, она берёт его в свои руки. И у неё всё получается, это фамильное, у нас у всех всё получается. Я, наверное, просто слабо хочу.»

В одном поколении обычно была только одна птица. Когда у Мирки проявился дар удачи, все окончательно уверились, что взлетит она.

«А вот хрен там. Это буду я.»

Тай открыла глаза, вцепившись взглядом в карту, как будто она была шахматной доской, на которой шансы так себе, но ставки до небес.

«До небес.»

Опять закрыла, представила лобовые стёкла, мысленно рванулась сквозь них, туда, к птице, которая летала на другой механике. Они обе были птицами, они кружились, выписывая спирали…

На столе зазвонил телефон, вырывая её из объятий упругого воздуха обратно за стекло, птица осталась в открытом небе, а Тай вцепилась в воображаемый штурвал — так тоже было хорошо. Они всё равно летели, две птицы, железная и волшебная, и мир вращался вокруг них двоих. Мама смеялась в наушниках, сидя далеко на земле, и одновременно кружилась птицей прямо напротив.

«Я тоже так смогу. Сегодня — смогу.»

Телефон зазвонил опять, она на ощупь взяла трубку:

— Ан-Кан диспетчер слушает.

Раздался голос дяди Бо:

— Что-то мне неспокойно, Таечка. Как там самолёт наш грязнючий?

— Дядя Бо, зажги мой алтарь.

— Ох, птица моя. Ты решилась?

— Мне очень надо. Он там один не сможет.

— Я сыграю для тебя на барабане.

— Спасибо.

— Давай, моя хорошая, погода отличная, ветер просто песня.

«Песня.»

Она положила трубку, опять подняла и на ощупь набрала дом, продолжая видеть перед глазами лобовое стекло, за которое ей очень нужно. Ответил мамин голос:

— Дом Кан.

— Ма, мне нужно много удачи.

— Что ты удумала уже?

— Первый вылет.

— Здрасьте.

— В форме птицы.

— А. Ого.

— Да. Иначе он не найдёт Разлом.

— Ну да… Хорошо. Удачи. Я позвоню всем нашим, попрошу тоже.

— Спасибо.

— Если не получится, забей, я сделаю.

— Получится.

— Я просто сказала. На всякий случай.

— Я поняла. Спасибо.

Мама молчала, Тай ждала непонятно чего, потом спросила тем же напряжённо-весёлым тоном, которым с ней разговаривал пилот четыреста четвёртого:

— Будут какие-то советы?

— Да ну, какие с меня советы? Я сама не умею. Летишь как летится, и всё. Сядь поудобнее, чтобы ничего не затекло.

Тай фыркнула:

— Спасибо. Так и сделаю. Давай.

— Давай.

Она положила трубку, открыла глаза, посмотрела на карту — четыреста четвёртый к Жемчужине гораздо ближе, чем храм дяди Бо, если она хочет поймать его там, ей стоит поторопиться.

«Летишь как летится, и всё, да? Так просто.»

Она села поудобнее, откинувшись на спинку и положив руки на подлокотники, опять закрыла глаза, на этот раз представляя не самолёт, а храм. У неё был личный алтарь, у всех членов семьи они были, даже у тех, у кого не было дара, дядя Бо говорил, так не бывает, чтобы совсем не было, у всех есть, просто спит до поры.

«Пора вставать. Нас ждут великие дела.»

5. Просто песня

По коже прокатилось вибрирующей горячей волной мамино благословение, в темноте закрытых глаз оно сверкало белым и голубым, как молния. Почти сразу следом прокатилось благословение маминого брата, оно было теплее и темнее, отливая медью. Подключился кто-то ещё, и ещё, она уже перестала их узнавать, их стало слишком много. В груди застучал барабан дяди Бо, глухой и старый, как сами горы, и такой же вечный.

«Алтарь горит.»

Она раньше не умела это ощущать, но Мирка описывала ей это чувство — как будто у тебя под одеждой кот, свернулся и греет, только не под одеждой, а внутри. Жар поднимался из груди вверх, до самой макушки и выше, куда-то в бесконечное небо, лёгкий и гибкий, как дым.

Тёплая ладонь тёти Ми на плече опять проявилась приятной надёжной тяжестью, на миг показалось, что тётя действительно тихо подошла и взяла её за плечо, Тай даже глаза приоткрыла, чтобы убедиться, и увидела тётю в дверном проёме, она стояла там молча и смотрела на неё. Одними губами сказала: «Удачи», Тай чуть улыбнулась и закрыла глаза.

По коже опять прокатилось жаром мамино благословение, ещё сильнее, плотная волна как будто сжала в объятиях и отступила, оставляя приятную горячую тяжесть на втором плече.

Она их почти видела, в одинаковых позах за своей спиной, тётя Ми и мама, их ладони на её плечах. Потом показалось, что это не они, это две руки одной женщины, такой же сильной, но гораздо более старой.

«Здравствуй, возлюбленное дитя.»

«Здравствуй, Предвечная. Я уже и не надеялась тебя когда-нибудь услышать.»

«Я всегда с тобой говорила. Просто ты не слушала.»

«Прости.»

«Ничего страшного, это всегда так происходит.»

Богиня смеялась, её смех катился радужными волнами благословения по всей вселенной, Тай улыбалась.

«Расправь плечи, возлюбленное дитя.»

Тай расправила, это было тяжело, но приятно. Вдохнула поглубже. Богиня спросила:

«Что тебя сегодня радует?»

«Ветер. Он просто песня.»

«Так лови его.»

«Да. Сейчас.»

Она понятия не имела, что делать, и не делала ничего, поэтому ничего не происходило. От этого напряжения становилось тяжело, она как будто натягивала лук, на котором нет стрелы, и не получала ничего, кроме усталости.

«Ты хочешь о чём-нибудь попросить, возлюбленное дитя?»

«Пусть она будет посветлее. Как можно более светлой, чтобы её легко было рассмотреть в сумерках сквозь треснутое лобовое стекло.»

«Хорошо. Так и будет.»

«Спасибо.»

Она продолжала напрягаться, пытаясь сделать что-то такое, чего никогда не делала, и ничего не получалось, как будто у неё не было чего-то, что для этого нужно.

«Предвечная, что я делаю не так?»

«А что ты делаешь?»

«Я как будто натягиваю лук, а стрелы нет.»

«А лук есть?»

Тай задумалась. Решила, что лука тоже нет.

«Если лука нет, кто его натягивает?»

Богиня не ответила, Тай решила, что это потому, что ответ очевиден — никто. Лука нет, его никто не натягивает.

«То есть, меня тоже нет. Приплыли.»

Она задумалась о том, кто же тогда есть, и услышала барабан дяди Бо — дядя точно был, он всегда был самым несомненным из людей. У дяди был барабан, он был тяжёлый как наковальня, но его звук был настолько лёгким, что разлетался на все горы. Он не мог летать, по очевидной причине, но он мог мечтать о полёте, и его мечта звенела и звала. Не ответить на этот зов было тяжелее, чем ответить, и она ответила, нацелившись на него всем тем, что от неё оставалось.

«Стрела — это я. Мне не нужен лук, я могу лететь сама по себе.»

Темноту закрытых глаз залило сверкающим белым, она рванулась куда-то вверх, глубоко вдыхая и понимая, что не дышала уже очень давно, возможно, никогда. Ударила крыльями по упругому воздуху, заворачивая клубами дым над алтарём. Посмотрела вниз — на площади перед храмом старый толстый монах танцевал как молодой, размахивал тяжеленным барабаном, смеялся и кричал в небо:

— Лети, моя птица! Ты моя птица, это ты, я знал!

Он радовался так, как будто это был его праздник.

Она покачала ему крыльями, как делала на самолёте, и развернулась в сторону Жемчужины Дракона.

Небо выглядело не так, как должно было.

Тай сначала задумалась, потом приняла как факт, что небо никому ничего не должно, и стала лететь как летится, строго по заветам предков, может быть, не очень великих, но по-своему житейски мудрых.

Из-за ближайшей скалы вынырнула знакомая птица, Тай мысленно улыбнулась — мама, проверяет, что всё в порядке. Она приветственно качнула крыльями, потом осмелела и сделала мамин любимый пируэт, но сразу поняла, что сделала это не как мама, а как делала на самолёте.

«Птица, которая летает как самолёт — очень странное, должно быть, зрелище. И не особо красивое.»

Ещё секунду об этом подумав, она решила, что это ерунда, и пообещала себе больше себя не оценивать. Случайную глупую мысль смахнуло встречным ветром куда-то в прошлое, Тай посмотрела на горизонт — солнце почти село.

«Четыреста четвёртый прилетит к Жемчужине раньше меня. Блин.»

Мама крутанулась в воздухе, привлекая внимание, изобразила абсолютно самолётное движение «следуй за мной», Тай улыбнулась и кивнула. Мама нырнула за ближайшую скалу, через секунду выныривая далеко впереди.

«В небе тоже есть порталы. Птицы их видят. Поэтому небо ощущается иначе.»

Об этом она тоже решила пока не думать, а просто следовать за тем, кто опытнее. Аккуратно повторила движение, ощутила волну мурашек от портала, вынырнула рядом с мамой, осмотрелась — участки «не такого неба» были повсюду, она бы тоже смогла ими воспользоваться, если бы знала, куда они ведут.

«На это нужно время. Которого у меня нет, конечно же, поэтому — позже. Но обязательно.»

Мама убедилась, что Тай прошла портал, опять пригласила за собой и нырнула в следующий, потом ещё и ещё раз, пока не вынырнула прямо над Жемчужиной. Они немного покружили над горой, осматриваясь, заметили самолёт, мама изобразила прощальный пируэт и исчезла, как будто нырнула в очередной портал, хотя портала там не было.

«Этому ты тоже меня научишь, ма.»

6. Следуй за птицей

Тай осторожно приземлилась прямо на Жемчужину, попыталась рассмотреть своё отражение в воде озера, но не успела — в наушниках раздался далёкий, как будто из другой жизни, голос пилота:

— Ан-Кан, слышишь меня? Я вижу Жемчужину.

Она собралась, осторожно отделяя человеческий голос от птичьего тела, и ровно ответила:

— Слышу тебя, четыреста четвёртый. Птицу на камне видишь?

— Нет.

— Ладно, — она с силой оттолкнулась и ударила крыльями плотный воздух, сразу поднимаясь повыше, чтобы точно не свалиться, на потеху Древним Богам и незнакомому пилоту. По воде озера раскатились пересекающиеся круги, стихли, отразили небо, стремительно удалились. Она спросила: — Теперь видишь?

— Вижу, — в его голосе было напряжение и непонимание, Тай сказала:

— Следуй за птицей. Увидишь Серый Разлом — скажешь.

— Как он выглядит?

— Длинная узкая полоса голого камня и пепла. Если пролететь идеально над трещиной, можно увидеть оранжевую расплавленную лаву внизу.

— Ого.

— Из трещины поднимается горячий воздух, ты его почувствуешь. Тоже скажешь мне.

— Хорошо.

Она полетела в нужную сторону, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что он следует за ней. Заметив, что он облетает горы по более широкой дуге, чем она, Тай увеличила птицу до размеров самолёта, чтобы чувствовать его габариты, ей тоже так было легче и привычнее.

Пилот поражённо рассмеялся в наушнике, тихо сказал:

— Эта птица… Это то, о чём я думаю?

— Я не знаю, о чём ты думаешь, но лучше бы тебе об этом молчать.

— Я понял. Круто. Я слышал о таком, но никогда не видел.

Она улыбнулась и протянула вальяжно, как самая центральная птица в этом небе:

— Это провинция Кан, детка. Здесь реальность превосходит слухи.

Пилот рассмеялся, Тай ощутила, что парит от облегчения не только душой, но и всем сознанием — он не потерялся, он не упал, они даже придумали выход.

Теперь нужно было переходить к следующему этапу, но ей дико не хотелось — там будет сложно, она знала это, и хотела отдохнуть от расчётов хотя бы минуту, зависнув в здесь и сейчас.

Здесь было красиво, хотя и непривычно — на закате она здесь раньше не летала. У самолётов не просто так были ограничения по времени и дальности полётов — горы не прощали ошибок, даже самые добрые и родные горы бывали гостеприимными исключительно в лётную погоду, при хорошей видимости.

Сейчас она ощущала на перьях солнце, последнее, прощальное, и даже оно всё чаще скрывалось за пиками, резко погружая в темноту и холод. Потом они вылетали из тени на свет, и опять становилось тепло, но это было временно, Тай не могла перестать об этом думать.

Пилот в наушнике сказал:

— Ещё орёл. Вон там, справа. Нет, два орла.

Тай посмотрела в ту сторону, увидела птиц, ровно сказала:

— Это свои. Здесь чужих не бывает.

— Хорошо, если так. Долго ещё?

— Ты устал?

Он мрачно рассмеялся и не ответил.

Впереди показалось серое пятно, орлов в небе стало ещё больше, Тай насчитала пятерых, пообещала себе задать маме парочку вопросов по этому поводу. Сказала пилоту:

— Четыреста четвёртый, видишь Разлом?

— Ещё нет. Куда смотреть?

— Чётко впереди, серая линия.

— Не вижу… А, всё, вижу! Да, длинная полоса, к востоку.

— Давай теперь чётко вдоль этой полосы. Скажешь, когда почувствуешь, что тебя поднимает.

— Хорошо.

Она поднялась выше и полетела чуть позади него, чтобы не влиять на воздушные потоки. Стала рассматривать самолёт.

«Прав был дядя Бо, он действительно грязный.»

Самолёт выглядел плохо, через правое крыло к кабине шёл ветвистый выгоревший след, похожий на корень дерева, габариты справа не светились, краска пошла пузырями широкой полосой через крыло к кабине. Шасси выглядели хорошо, закрылки двигались нормально и одинаково, мотор гудел ровно, механика вообще не вызывала вопросов.

«Папенций фигню не делает.»

Внутри расцветала гордость за семью, за их общее дело, по коже катились волны чужих благословений, и она тоже решила попробовать.

«Удачи, четыреста четвёртый.»

— Я поймал поток! Обалдеть, какой он мощный!

Тай улыбнулась, потом собралась и спросила:

— Классно?

— Да не то слово! Хоть двигатель вырубай вообще.

— Если ты уверен, что заведёшь его потом, глуши.

— Заведу. Я уже подкинул твой запасной провод к зажиганию, всё сработало.

— Хорошо, глуши.

— Есть.

Самолёт перестал гудеть, но продолжил со свистом рассекать воздух, Тай немного послушала, убедилась, что никаких посторонних металлических шумов нет, и сказала:

— Ладно. Двигайся вдоль пролома, набирай высоту. Дойдёшь до конца — разворачивайся и обратно точно так же, продолжай набирать, пока сможешь. А я пойду выясню, где у тебя допустимый потолок. Если что, я тебя слышу, всегда.

— Хорошо. Я понял. Давай.

Она в последний раз посмотрела на самолёт и закрыла глаза, открывая их уже за пультом диспетчерской. Рядом стояла тётя Ми и улыбалась так, как будто у неё тоже сегодня праздник, Тай улыбнулась ей, но сказать ничего не успела — телефон зазвонил.

— Ан-Кан диспетчер…

— Дочь!!!

Тай рассмеялась, мама на том конце верещала как маленькая девочка, которой подарили сто тысяч пони одновременно:

— Дочь, ты такая красивая!

— Правда?

— Такая белая, как Жемчужина Дракона, и блестящая! Я в жизни не видела такого орла! Все орлы разные, но твой это что-то!

— Ты много видела?

— Полно.

— Так говорят же, что один в поколение?

— Брешут.

— Зачем?

Мама вздохнула, сказала спокойнее:

— Они не любят светиться, но если надо, могут.

— И ты им сказала, что сегодня надо, — Тай попыталась изобразить в голосе усталую укоризну, мама кокетливо мурлыкнула:

— Им просто было интересно посмотреть. Не каждый день, знаешь ли, новый орёл взлетает. И я тебе могу гарантировать, они не пожалели. Кумушки уже понесли новости, завтра вся Империя будет знать, с нас точно теперь праздник.

— Я за.

— Я вообще всегда за.

Повисла тишина, полная предвкушений, которые очень страшно случайно спугнуть.

7. Крутой подгон

Тай усмехнулась:

— Всё?

— Работать надо, да? — шмыгнула носом мама. — Ладно. Не буду отвлекать. Это ты мне позвонила или я тебе позвонила?

— Ты мне. Но я тоже собиралась. Дай мне папу, вопросик есть.

— «Папу», «папу»… — изобразила недовольство мама, — одного папу всем надо. Как удачи — так мама, а как всё получилось — так всё, мама не нужна. Хоть бы спасибо сказала!

— Спасибо.

— Выклянчила, наконец-то!

— Ты мне слово вставить не дала!

— Даю! Вставляй.

— Спасибо, ты мне очень помогла.

— Пожалуйста. На тебе папу твоего. Понастроили себе самолётов и ходят вокруг них, радуются. Уже и крыльями помахать времени нет. На! Дочь от тебя хочет что-то.

В трубке раздался шорох, потом папин голос:

— Привет, Тай. Мама говорит, у тебя всё получилось. Ну, поздравляю. Теперь можно и без самолёта летать.

— Я буду летать на каждом самолёте, который ты построишь.

Он рассмеялся, рядом фыркнула мама, папа сказал:

— Ты что-то хотела спросить?

— Да. Я веду четыреста четвёртый, он без топлива и без приборов, поэтому я его над Серым Разломом решила поднять повыше, чтобы он потом с этим запасом дотянул до нормальной полосы.

— Хороший план.

— Я хочу узнать, насколько высоко он может подняться.

— Насколько сможет.

— У них же есть потолок?

— На бумаге — есть, но по факту — самолёт выдержит гораздо больше. Гораздо. Тут надо на пилота ориентироваться, а не на машину.

— В смысле? А почему ты Мирке вечно напоминаешь про потолок тогда? Она самый лучший пилот вообще в мире, и ты ей каждый раз говоришь, и на лекциях всем молодым пилотам напоминаешь выше потолка не подниматься?

Папа тяжко вздохнул и ответил таким тоном, каким обычно говорил под тяжёлым маминым взглядом:

— Я тебе не говорил этого, хорошо? Это секретная информация, для взрослых.

— Окей…

— Молодым запрещают летать на большой высоте не потому, что там как-то иначе летается, а исключительно потому, что они оттуда возвращаются с соплями. Там холодно. В кабине есть печка, но она рассчитана так, чтобы поддерживать комфортную температуру в рамках экономической эффективности. Если поставить обогреватель мощнее, самолёт будет тратить больше топлива, перелёт станет дороже, вся доставка подорожает, бизнесу это не выгодно. Плюс, чтобы поднять эффективность этой печки, придётся теплоизолировать салон сильнее, что поднимет стоимость самолётов, что опять приведёт к подорожанию всего цикла. Это чистая экономика. С инженерной точки зрения, четырёхсотая серия может подниматься до уровня обледенения. Если у твоего пилота нет приборов, он может смотреть на иней на корпусе снаружи. Если хотя бы одно различимое пятно намёрзло — пора снижаться. В кабине в этот момент минус, но драконы греются внутренним пламенем, им хватает энергии на час-полтора полёта, обычно они там дольше и не сидят, тесты сделали и вниз.

— В смысле «обычно»?! И часто вы там летаете?

— Дочь… — он тяжко вздохнул, телефон щёлкнул, переключаясь на громкую связь, голос мамы сообщил:

— Если ты скажешь об этом Мирке, я покажу твоему будущему мужу твои детские фотографии на горшке, прям сразу, только он приземляется — я уже с альбомом нараспашку бегу.

— Мама… С чего ты вообще взяла про будущего мужа?

— А с чего он сюда припёрся?! Аж через Гиблый Срыв летел, бедненький, так хотел тебя услышать. Кстати, я выяснила, я была права, это тёти Бэйкин внук.

Папа оживился:

— Серьёзно? Который?

— Джунчик, младшенький. Помнишь, он на фестивале с мечом выступал, ты сказал, меч больше него, а он справляется. Мощный такой кабанчик был, щекастенький.

— Да когда это было, сто лет назад, ты думаешь, я помню? У неё все внуки уже выросли давно. Сколько ему сейчас?

— Он на два года старше Тайки. Я уже всё про него выяснила, рост-вес, вкусы, увлечения, опыт, отношения с родителями, где учился.

Тай вставила:

— В ченской академии он учился, это и я уже выяснила.

— Подожди, — вдруг озарённо ахнул папа, — «Джунчик» — это Сун Джун Ги, из-за которого пятнадцать самолётов списали?

— Что?!

— Да-да-да, — захихикала мама, — ты вспомнил его?

Тай нахмурилась:

— Что это за история?

Папа понизил голос:

— Они не распространяются об этом. Но, по слухам, он на спор крыло у самолёта сломал, в воздухе, и на одном крыле сел. И когда его попытались обвинить, что он заранее как-то самолёт испортил, он взял другой такой же самолёт и повторил это. Они нашли ошибку в аэродинамике и отозвали все самолёты этой серии. А так как свободных пятнадцать самолётов у ченцев не было, а деток учить на чём-то надо, они закупили наши. Мы сделали годовую прибыль за один месяц.

Мама довольно протянула:

— Крутой подгон от будущего зятя, скажи?

— Мама! Хватит.

— А что? Ты думаешь, это случайность? Такого не бывает, дочь. Спроси его, как он туда попал, в Гиблый Срыв этот. Спроси-спроси, а то есть у меня некоторые подозрения, которые я пока не буду рассказывать, но когда точно выясню, я им там всем устрою.

— Кому — им?

— Не скажу. Это взрослые дела.

Тай вздохнула, папа протянул с предвкушением:

— Тая, если его уволят, завербуй к нам, а?

— Почему это его уволят?

— Да просто так. Какая бы ерунда ни случилось, виноват будет пилот. Это же Карн. У них в прошлом году поезд пропал, уволили кладовщицу — не уследила, бессовестная. За поездом. Потом через месяц обратно приняли, потому что кладовщиц дефицит.

— М-да…

— Ага. И по Четыреста четвёртому им запрос отправили, они молчат. Я не удивлюсь, если они от него открестятся, типа нет у них такого пилота, вчерашним числом уволился, и груз такой у них никогда по накладным не проходил, это всё его личная инициатива, пусть выкручивается сам. Они обожают так делать.

— Понятно. Ладно, я тогда говорю ему, чтобы набирал максимально.

— Да, за самолёт пусть не боится, — уверенно сказал папа, усмехнулся: — Четыреста четвёртый он не сломает, я гарантирую это. Пусть греется только хорошо, он взрослый уже, его точно учили. Как посадишь его, позвони мне.

— Хорошо.

— Кушай там давай! — встряла мама, — я отправила, уже вот-вот доставят.

— Спасибо. Ма, — Тай собралась, потёрла лицо и решилась: — Скажи мне главное.

— Он не женат, и дамы сердца у него нет.

— Это не главное.

— А что тогда главное?!

— Вы с папой дадите ему политическое убежище?

— Зачем?

— Если его карнские начальники захотят на него повесить порчу груза и самолёта, для него будет лучше в Карн не возвращаться.

— Я согласен, — весело заявил папа, — и убежище, и работу, всё дадим.

— Тебе лишь бы работа, — прошипела мама, раздался звук шлепка и смех, потом мамин голос, поддельно несерьёзный: — Дочь, ты знаешь, дом Сун у нас всегда был в фаворе. Они нам и так по гроб жизни должны, ну будут должны ещё чуть-чуть, переживём. Тёти Бэйкиного внука я точно в обиду не дам. Может, не через убежище, но как-нибудь выкрутимся. Не думай об этом, это взрослые дела. Занимайся своими, там, сажай куда-нибудь жениха своего, тоже пусть покушает что-нибудь и спать ложится. А завтра видно будет.

— Хорошо, спасибо. Я ещё позвоню.

— Давай, до связи.

8. Взрывоопасные намёки

Тай положила трубку, посмотрела на хихикающую тётю Ми, которая держала в руках обеденные коробки с гербом дома Кан, тётя сказала шёпотом:

— Матушка вас уже поженила? — Тай закатила глаза, тётя захихикала сильнее, изобразила суровое лицо: — Ты зря ершишься, она чует такие вещи.

— И вы туда же?!

— Ну а как тут удержаться? — тётя отошла поставить коробки на журнальный столик в углу и обернулась, снимая китель: — Пойдём покушаем.

— Сейчас, я пилоту два слова скажу и приду.

— Хорошо, я накрываю.

Тай включила микрофон и сказала:

— Четыреста четвёртый, слышишь меня?

— Слышу.

— Как твои успехи?

— Как по маслу.

— Отлично. Не мёрзнешь ещё?

— Понемногу начинаю.

— Я связалась с конструктором твоего самолёта, он сказал, ты можешь подниматься до уровня обледенения. Ты уже иней на корпусе видишь?

— Ещё нет.

— Когда увидишь, лучше прекращать набор высоты. До этого момента — ориентируйся на своё самочувствие.

— Я понял.

— Всё, давай, перерыв пять минут. Но, если что, я всегда на связи.

— Хорошо, давай.

Она выключила микрофон, перевернула песочные часы и посмотрела на тётю Ми, которая уже сидела на диванчике и ждала её за столом. Тай указала ей на провод гарнитуры, виновато улыбнулась и развела руками. Тётя вздохнула, встала и подтащила накрытый столик к пульту вплотную, взяла себе стул от соседнего пульта, села и взяла палочки:

— Приятненького.

— Спасибо, вам тоже.

Тай взялась за еду, стала быстро закидывать куски в рот и механически жевать, изо всех сил стараясь не смотреть на карту с отметками. Мысли метались от Разлома до аэропорта, одного, другого, запасного, ещё не построенного. Каждый раз выходила цифра, плохо совместимая с жизнью простого человека из плоти и нервов.

«Ему нужен какой-то перевалочный пункт. Как мама сказала, поспать, покушать. Заправиться.»

— Кирайское озеро, — тихо сказала тётя Ми, Тай замерла, подняла на неё круглые глаза и стала жевать быстрее, чтобы задать все свои вопросы, тётя улыбнулась и добавила: — Он дотянет до Хай-Фэня, если не уснёт и не врежется в Старший Хребет в темноте, но Хай-Фэнь контролируется не нашими, ему просто могут не разрешить посадку. Это ты ему на слово поверила, что у него гражданский груз, а в Хай-Фэне военная база, четырёхсотая серия — это самый большой грузовик на данный момент, если набить его взрывчаткой под завязку и рвануть возле ангара — половина провинции останется без военных самолётов, обнажится участок границы, которого хватит на полноценное вторжение. Я уже узнавала, мне намекнули, что не примут его.

— Намекнули?

— Дали понять. Я сказала, что в кабине младший наследник семьи Сун, они сделали вид, что не в курсе, кто там сидит в кабине карнского самолёта, пересёкшего границу без разрешения. Может быть, если бы он был старшим или единственным наследником, они бы задумались, но на младшего всем плевать, их два десятка. Фэньцы собьют его, а потом сделают вид, что это не они, это он сам взорвался. Они семьи Сун не боятся, они вообще никого не боятся, ты знаешь, что там за люди.

Тай вздохнула и посмотрела на карту.

— До озера тоже далеко.

— Зато это наше озеро. И если он взорвётся при посадке, никто не пострадает. Кроме него. У него парашют есть, кстати?

— Он не идёт в комплекте. Я не спрашивала. Сомневаюсь.

Она ещё помолчала, быстро доела, встала и приложила расчётную линейку к карте — до озера было три часа полёта, по самым оптимистичным прикидкам.

«Он уже спать хочет. А на озере разметки нет. Хотя, там и врезаться не во что.»

— Да, озеро — хороший вариант. Спасибо.

— Обращайся. Именно для этого я здесь.

Тай улыбнулась, понимая, что тётя её цитирует, потому что слушала её переговоры — это не новость, она слушала всё небо, всегда. Она не умела летать, но направляла полёты мастерски.

«И не только полёты.»

Тётя посмотрела на неё с большим сочувственным пониманием, но промолчала обо всём понятом, вежливо сделав вид, что здесь всё максимально штатно. Тай отвела глаза:

— Ладно, пойду работать. Спасибо.

— Иди, я уберу. И передам матушке твоё спасибо за ужин.

Тай благодарно улыбнулась и развернулась к пульту, включая микрофон:

— Четыреста четвёртый, как прогресс?

— Нормально.

— Лёд есть?

— Пока нет, — прозвучало как-то не очень оптимистично, она промолчала. Посмотрела на тётю, которая закончила собирать коробки и ушла к себе, жестом показав, что она всегда на связи, кивнула ей и спросила пилота:

— Что-то не так?

Он помолчал, потом неохотно признался:

— Засыпаю.

— Как ты обычно с этим справляешься?

— Никак не справляюсь, у меня обычно не бывает необходимости с этим справляться, я соблюдаю режим дня и не нарушаю правила полётов.

— Какой ты примерный.

— Да, я такой. Сама законопослушность.

— Ладно, давай тогда поговорим. Расскажи историю. Что-нибудь невероятно законопослушное, не знаю… Например, как ты одним сломанным крылом списал пятнадцать самолётов.

Он рассмеялся:

— Ты уже выяснила?

— Слухи ходят. Это после этого случая твой портрет на доске почёта студенты трут на удачу?

Он рассмеялся сильнее, вздохнул:

— Не, это после другого случая, портрет был раньше. За крыло меня наказали, и сказали, что портрет снимут, но младшекурсники его украли на всякий случай, и потом обратно повесили, когда скандал утих. Меня тогда хотели даже лицензии лишить, но ректор не позволил. Он классный мужик, на всю башку отбитый, но очень умный. Нихрена не боится. Старый, как говно мамонта, а глаза горят точно как у Андерса де’Фарея, как будто он вчера родился и для него каждая мелочь чудо.

— Ты знаком с Андерсом де’Фареем?

— Да, этот самолёт для исследований купили, в Карне тоже есть места, куда сложно телепортироваться. В багажнике приборы, для Андерса. Там всё секретное, я сам ничего не знаю, но Андерс ждёт этот груз. Надо доставить.

9. Упругая деформация

— Доставим. Я придумала, кстати, куда тебя посадить.

— Правда?

— Что тебя так удивляет?

— Я посмотрел карту. Ближайший аэропорт — Хай-Фэнь, но даже до него я вряд ли дотяну. Я вырубаюсь уже сейчас.

— Всё плохо?

— У меня даже мотор не гудит. Меня как будто в гамаке — качает, качает… Какие-то тени за окном проплывают периодически, то люди, то звери, то чудовища всякие. Чудовища бодрят, кстати, — он нервно рассмеялся, Тай посмотрела на карту, на часы, с усилием изобразила оптимистичный тон:

— Рассказывай историю. Как ты попал на доску почёта?

— Да там скучно. Сдал маневрирование на высокий балл, самый высокий за всю историю школы. Там оценка считается по формуле, сумма баллов за фигуры, минус сумма штрафов за ошибки, и это всё делится на время от взлёта до посадки. Рекорд по высшему баллу за фигуры без единого штрафа уже давно установлен, поэтому новые рекордсмены борются за уменьшение времени. А это очень сложно, потому что и так на пределе каждый элемент, там до меня было много пилотов, они все постарались. Каждый находил свой способ сделать какой-то элемент чуть-чуть быстрее, все что-то изобретали, обкатывали, а потом, ясное дело, после экзамена, когда все эту фишечку увидели, все начинают ею пользоваться, и преимуществ она больше не даёт. Эти вещи накапливаются, когда до тебя была целая череда пилотов с фишечками, изобрести своё всё сложнее. Но я изобрёл.

— Что ты придумал?

— Я увеличил скорость вращения за счёт развесовки. Ченские самолёты лёгкие, и большая часть веса сосредоточена в центре, внизу, крылья почти ничего не весят. Чтобы завалить самолёт на крыло, надо нормально так подождать. Ну или придать ускорение за счёт какой-то сторонней силы.

— Например?

— Я протащил с собой в кабину блин от штанги.

Она ахнула и рассмеялась, он довольно протянул:

— Да, весело было. После этого ввели новое правило: нельзя брать с собой на экзамен тяжести. Пилотов теперь перед посадкой взвешивают.

— Как ты его пронёс?

— На пузе под свитером, ремнём прижал. Он плоский, его не видно. Типа я просто такой пухлый, поправился. На двенадцать килограмм.

Она рассмеялась сильнее, спросила:

— И что ты делал с ним?

— Да что только не делал. Внутри кабины им размахивал, из окна высовывал. Это ерунда вроде бы, но это даёт доли секунды, которые складываются в выигрышную секунду итога. Я долго тренировался, мы и вдвоём тренировались с другом, один за штурвалом командует, второй по самолёту ползает, работает живым весом.

— Снаружи ползает?

— Ну конечно, толку от него внутри?

— Ты заставил друга ползать по летящему самолёту?

— Не заставил, а вежливо предложил. Он бы обиделся, если бы я предложил кому-то другому раньше него.

— И как эффект?

— Отлично. Если хорошо привязаться, то можно на краю крыла стоять под углом, там длина плеча увеличивается на метр, а сила за счёт веса вообще кратно растёт.

— Ну понятно тогда, почему у вас крылья ломаются.

Он рассмеялся:

— Нет, крылья не потому.

— А почему же тогда?

— Крыло было изначально неправильно построено.

— Как ты это понял?

— Услышал. Ченские самолёты из фанеры, у них каждый манёвр звучит, такой… как будто у корабля звук. Ты плавала на кораблях? На парусных, из дерева.

— Случалось.

— Они тоже звучат, даже если они идеально построены, каждая доска имеет структуру, неоднородную и неповторимую, но если отслушать тысячи досок, то уже интуитивно на опыте чуешь, какой звук норма, а какой… не такой. И фанера ченская тоже звучит, не как чистое дерево, но похоже. И у неё тоже есть нормальный звук, в рамках упругой деформации, а есть звук, который уже на разрыв, он отличается, если один раз понял его, то потом никогда не спутаешь ни с чем.

— Где ты умудрился отслушать столько досок?

— Так в академии. Мы же их строили, там учат не только пилотов, но и конструкторов. Точнее, всех пилотов обязательно прогоняют по курсу разработок, а инженеров обязательно учат летать, даже если они больные насквозь и им всё нельзя, их обкалывают стимуляторами, обвешивают амулетами и всё равно на учебном самолёте катают, за вторым штурвалом, но хотя бы пару раз обязательно. Ректор говорит, что нельзя построить самолёт карандашом и бумагой, его надо строить руками, глазами и внутренним ухом, чтобы… ощущать, короче. Он крутой препод. Я с ним сильно ругался несколько раз, прямо на занятии. Когда я в первый раз почувствовал вот это, хрупкий момент в крыле, от которого… седеть начал, наверное. Так звучит смерть, её голос узнаёшь, даже если никогда до этого не слышал. Представь, что ты сидишь на дереве, так высоко, что крыши видишь сверху, и ветка под тобой так хрусь. И ты ниже, ниже. Только это не ветка, это под облаками, оттуда мягко упасть не получится. Я тогда подумал, что это один самолёт такой неисправный, или бракованный, взял другой самолёт, повторил манёвр — там точно так же. И вот тут становится по-настоящему страшно, уже не только за свою шкуру, но и за всех, кто в небе. Я знал, что мне не поверят без доказательств, а доказательство может быть только одно. Но я очень люблю жизнь, и расставаться с ней ради доказательства своей правоты не захотел, поэтому спросил у ректора, как действовать, если у самолёта в полёте отломается крыло. Он сказал, что это невозможно в принципе, там всё рассчитано и проверено миллион раз. А я настаивал и долбил его, чтобы он объяснил, как всё-таки выкручиваться, если крыло одно. Он долго мне рассказывал, что я фантазёр и занимаюсь ерундой, и трачу его время зря, потому что учиться не хочу. Но я его додолбил. Он потом признался, что просто не знал, что мне ответить на этот вопрос, он не задумывался об этом. Но когда я его заколебал, он всё-таки сел, потратил вечер на расчёты и нашёл способ, как посадить самолёт без одного крыла. И рассказал моей группе на следующем занятии, ехидно, но доступно. Я потом к нему подошёл и сказал, что крыло отломаться таки может, я это чую, и я это докажу. Он сказал, что я не смогу. А я смог.

10. Крупное хулиганство

— Охренеть.

— Я охренел заранее, когда в первый раз этот хруст услышал, и чтобы выхренеть обратно до состояния покоя, мне было позарез надо самому себе доказать, что я не умру, если ситуация всё-таки упрётся в единственный логичный финал. Такое ожидание — это очень страшно, а я не люблю сидеть и бояться, поэтому подтолкнул ситуацию к финалу сам.

Он замолчал, она с усилием выдернула себя из пугающей фантазии о хрусте в крыльях деревянного самолёта где-то под облаками пустыни Чен-Сун, собралась и сказала:

— Когда оно всё-таки сломалось, что ты почувствовал?

Он самодовольно рассмеялся, она тоже начала смеяться, он сказал:

— Грандиозных размеров облегчение!

— Ты оказался прав?

— Я оказался готов. В этом прелесть. Я заставил лучшего авиаконструктора провинции заранее просчитать мои успешные действия в этой ситуации, я их вызубрил и отработал заранее, нужно было просто не ошибиться, а не ошибаться я умею. Я не считаю эту посадку своей заслугой, я просто выполнил по бумажке план, составленный гораздо более понимающим человеком. Это очень приятно, работать по хорошему плану, который точно получится. Это вообще не страшно.

— Вы потом поговорили с ним?

— Конечно. Его вызвали, собрали комиссию, они там обломки крыла изучали несколько дней. Я всё это время под домашним арестом сидел, на меня дело хотели завести, но не могли определиться, за что.

— Хм… А действительно, какая это может быть статья?

— Пытались измену родине пришить, дискредитацию армии, порчу казённого имущества и хулиганство.

— Ну ты хулиган, — протянула Тай, пилот рассмеялся, продолжил рассказывать:

— Потом ректор ко мне пришёл, сказал, что отмажет меня от любых преступлений, если я ему ещё раз подробно всё объясню. Я предложил ещё один самолёт сломать, а он бы летел рядом в другом самолёте и всё видел вблизи. Он сказал, что сядет в мой самолёт, и если я не смогу его нормально посадить на одном крыле, он мне зачёт не поставит.

Тай расхохоталась как больная, пилот изобразил шмыганье носом:

— Было сложно, но я смог. Самый нервный зачёт в моей жизни.

— Да… Жесть. Мне папа сказал, что ты сломал самолёт, но не сказал, что в самолёте с тобой был твой ректор! Я бы не смогла.

— Так, подожди… «Папа»?

Тай замерла, прикусив язык, пилот протянул:

— Эту историю засекретили, со всех причастных взяли подписку о неразглашении, знают только члены комиссии по расследованию инцидента. В комиссию входили все топовые авиаконструкторы империи, в том числе, главный инженер «КанМоторз». Ты сказала, что связалась с конструктором четырёхсотой серии… Это не так просто, вообще-то. Он твой отец?

Тай молчала, пилот озарённо ахнул:

— Я знаю, кто ты! Ты старшая сестра этой, как её… Долбанутой.

— Фильтруй эпитеты.

— Да, это ты, Тень Ласточки Кан! Мы с тобой на Фестивале Клёнов фонтан подожгли! Ты помнишь?

— Не помню, я маленькая была, но мне рассказывали, — Тай вздохнула, её задолбали этой историей, ни одно застолье в доме Кан не обходилось без воспоминаний о том знаменательном дне, причём каждый помнил эту историю по-своему, даже Мирка что-то помнила, а Тай умудрилась забыть. — Я Тень Ласточки, да, она Ласточка, а я её тень, она летает, я на земле, слежу за ней и ловлю, когда она пытается упасть. И фонтан подожгла она, а я дала ей по шее, как обычно. И меня наказали.

— Нас двоих наказали. Все дети бегали по рядам и обжирались печёными яблоками на палочках, а мы с тобой фонтан мыли.

Тай вдруг вспомнила этот день так отчётливо, как будто он был вчера — закопчённый фонтан, в который одна долбанутая Ласточка вылила целое ведро ароматического масла, и подожгла, потому что ей показалось, что это будет очень красиво. Сама она в этот момент стояла на вершине фонтана, и о том, как будет спускаться, думать не планировала.

«Я действительно это забыла. Это было настолько страшно, что мой детский мозг просто защитил меня от этой памяти.»

В данный момент мозг решил, что он уже взрослый и пуганый, так что беречь нечего, и вывалил на неё эту память лавиной, подробно: поздний вечер, шум фонтанов и отдалённая музыка, детский смех в торговых рядах. И Мирка зовёт её, весело, с гордостью, лохматый чёрный силуэт на фоне тёмно-синего неба, царица горы, фонтан оседлала и прыгает там, вся в предвкушении прекрасного.

Потом Мирка вылила масло в фонтан, прямо себе под ноги, оно полилось по фигурным ярусам вниз, невидимое в тёмной воде, Мирка чиркнула спичкой и пропищала: «Тайка, смотри!»

Память вспыхнула рыжим пламенем со всех сторон, Тай опять ощутила этот ужас, который превратил её в стрелу, умеющую летать без импульса от тетивы. Три уступа фонтана — три шага вверх, потом три шага вниз с Миркой на руках, и в следующую секунду она уже макает её с головой в декоративный канал, вокруг водяные лилии качаются, и белые волосы Мирки плывут в воде, потом прилипают к её возмущённому лицу, когда Тай вытаскивает её и орёт: «Бестолочь!», отвешивая звонкий подзатыльник.

«Я слишком часто била её в детстве по голове. Так что ничего удивительного, что у неё беды с башкой.»

— А тебя за что наказали? Ты же ничего не поджигал.

— Я поджёг павильон. Когда твоя долбанутая залезла туда и заорала, мы с тобой рисовали мелом на плитах, там много детей было. Но они все разбежались, когда вспыхнуло, а ты рванулась туда, её спасать. И пока ты карабкалась на фонтан, ты собрала своим подолом кучу масла, а потом побежала с ней на руках к каналу, а на тебе платье горело.

— Я этого не помню.

— Я зато помню. Я снял с себя халат и стал сбивать с тебя пламя, он тоже загорелся, я его бросил и снял рубашку, и продолжил. И так нас взрослые и нашли — ты свою дуру макаешь башкой в канал, лупишь и орёшь на неё, я в нижней рубашке твоё платье горящее тушу, а рядом павильон горит, куда я халат свой бросил. Мелкая ревёт, её сразу забрали и унесли успокаивать, потому что деточка испугалась, а на нас стали орать, что мы безответственные и вон что устроили. Ты никого не слушала и продолжала своей дуре орать, что она дура, у меня возможности вставить слово не было. Потом нас отправили переодеваться, вручили тряпки и заставили мыть фонтан. Я пытался с тобой говорить, но ты всё время молчала, и я перестал лезть. Вспомнила?

Тай задумалась, в памяти ворочались какие-то неясные тени ощущений, запах подсыхающих хризантем и ладана, отдалённый шум фестиваля, который им больше не светит…

Пилот шмыгнул носом, она резко переключила внимание и спросила так бодро, как будто никаких воспоминаний здесь не было:

— Замёрз?

— Да, — неохотно признался пилот, она скомандовала:

— Грейся драконьим пламенем.

— Эм…

— Что?

Он долго молчал, как будто думал, что соврать, потом обречённо признался:

— Я не особенно хорош в этом.

— В смысле?

— Я лучше поэкономлю силы, пока могу.

Прозвучало подозрительно неуверенно, Тай прищурилась:

— Четыреста четвёртый? А ну, скажи мне громко и чётко: «Я умею пользоваться драконьим внутренним пламенем».

11. Драконье пламя

Он медленно глубоко вдохнул, помолчал и выдохнул. Тай хлопнула себя по лбу и простонала:

— Да ты издеваешься надо мной?! Серьёзно? Ты же потомок Драконов, ты был в храме, каким образом так получилось, что тебя не учили?

— Меня учили…

— Но?

Он молчал и шмыгал носом, Тай закрыла глаза, опять погружаясь в безграничное удовлетворение от макания бестолочи дурной башкой в канал, вынырнула из воспоминаний и сказала ровно, предельно деловым тоном:

— Тест на драконье пламя ты проходил?

— Да, тест положительный. Но управлять им я не умею.

— Ты пытался хотя бы?

— В храме… не получилось, а после храма не было необходимости.

— Ладно, я поняла тебя. Сейчас сделаем. Сейчас, — она открыла глаза, осматриваясь и фиксируя себя на рабочем месте, взрослой и сильной, умеющей выражаться цензурно. Потёрла ладони и опять закрыла глаза, обращаясь к пилоту: — Ты можешь себе позволить закрыть глаза ненадолго?

— Могу, я всё равно ничего не вижу.

— А как ты ориентируешься?

— По ощущению. Я уже третий круг наворачиваю, подъёмная сила слабеет.

— Слабеет?

— Я думаю, следующий круг будет последним. На этой высоте поток рассеивается и остывает, толку продолжать нет.

— Я поняла. Хорошо, тогда готовься к дальнейшему полёту. Скажешь, когда закончишь круг, я тебя сориентирую по направлению.

— Хорошо.

— Терять высоту ты не будешь, у тебя впереди Старший Хребет, его не перескочить на малой высоте, возможно, придётся завести двигатель. Готовься находиться в текущих условиях ещё несколько часов.

Он мрачно хмыкнул, но ничего не сказал, Тай скомандовала:

— Закрой глаза.

— Закрыл.

— Можешь не отчитываться по каждому шагу, говори только тогда, когда что-то не получается.

— Хорошо.

— Закрой глаза и ощути своё дыхание. Источник драконьей силы в груди, за сердцем, и ещё два поменьше в ладонях, их включать нельзя, иначе ты расплавишь штурвал. Представь, что у тебя руки жгутами перетянуты, туда кровь не идёт, и вниз к ногам не идёт, она циркулирует между сердцем и лёгкими, очень быстро. Сердце разгоняется, лёгкие тоже дышат быстрее, источник в груди разгорается, как керосиновый фонарь, его зажгли спичкой, а потом выдвигают фитиль всё сильнее, и пламя становится больше. Оно нагревает кровь, кровь бежит по лёгким кругами, нагревая всю грудь. Делай.

Он молчал, она напряжённо ждала, потом он сказал с усталым разочарованием:

— Ничего у меня не получается.

— Правда? А сопли течь перестали.

Он усмехнулся, она сказала:

— Медленно подними ладонь и прижми к шее.

— Чёрт!

Тай рассмеялась с облегчением, пилот сказал:

— Рука ледяная, что смешного?

— Это не рука ледяная, это шея нагрелась. Можешь погреть руки об неё, по очереди. Можешь попробовать немного ослабить жгуты на руках, чтобы туда тоже пошла горячая кровь…

— Ай!

— Я сказала «немного»! Как будто кран приоткрыл так, чтобы капало, а не струёй текло.

— Поздно! Ты могла раньше сказать?

— Это ты сильно шустрый. Можешь с ногами то же самое сделать, только по чуть-чуть. И можешь открыть глаза. Заодно скажешь, светится ли узор на руках.

— Ничего не светится.

— Это хорошо. Если светится, это очень большая сила, новичок с ней не справится. — Она выпала из образа, расслабившись от облегчения, и спросила прежним братанским тоном: — Как так получилось, что ты этого не умеешь? Это первое, чему учат в храме!

— Да учили меня! Я просто был не в состоянии учиться.

Она ахнула и замерла, боясь задать следующий вопрос, чтобы не получить ответ. Но он всё равно сказал:

— Я изначально не хотел в этот храм, я не верю в это всё.

— Ты же видел зрелых драконов, они у вас на каждом празднике выступают, ты глазам своим не веришь?

— Да видел я… Ну и что? Это выглядит как обычная магия, ничего сверхъестественного они не делали, это любой маг может, даже слабенький стихийщик или вообще иллюзионист.

— Иллюзионист, серьёзно?!

— А что? Так и есть. Я же младший наследник, никому нет до меня дела, со мной индивидуально не занимались, тест провели и рукой махнули, типа годится, для ритуалов хватит, и всё. Нас и в храм насильно загнали.

— Это нельзя делать.

— Ну, не прямо насильно… Нам пообещали неделю отпуска, оплачиваемого. Сказали, типа турпоход — природа, рюкзаки, палатки, рыбу половим. Десять человек наследников, мы редко встречаемся все вместе, идея потусить неделю как в детстве нам понравилась, и мы пошли в этот поход. Шашлыки пожарили, выпили чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть. Каким-то образом заблудились на прямой дороге, потеряли вещи, потеряли друг друга, вымазались как свиньи. Приползли в храм измотанные до смерти, еле шевелились. И там было вообще не до духовных учений, мы максимально филонили и со всех занятий сбегали. Нам предложили выбрать себе программу мероприятий, мы выбрали то, где меньше шевелиться надо. Нас посадили медитировать, мы уснули. Проснулись посреди ночи, пошли грабить столовую. Нас поймали, наказали, мы ещё полдня водопад чистили, устали как собаки, опять на день в отключке. И так всю неделю. То одно, то другое. Сараи порушили, осла потеряли… Когда мы уходили, настоятель перекрестился, хотя он атеист. Достали мы его. Не надо было вообще туда ехать, говорят же, что нельзя заставлять тех, кто не хочет. Из-под палки оно всегда так, ни уму, ни сердцу.

Тай медленно глубоко вдохнула, иронично спросила:

— Сейчас не из-под палки?

— Сейчас по необходимости.

— Получается?

— Да. Стёкла запотели.

— Рукавами только не вытирай.

— Поздно.

Она шёпотом ругнулась и закрыла лицо руками, он рассмеялся, вздохнул и сказал серьёзно:

— Всё, это максимум, выше уже не будет. Командуй.

12. Королевский завтрак

Тай развернулась к карте и спросила:

— С какой ты сейчас стороны? Где начинали?

— Да, я закончил полный круг.

— Хорошо. Ты хоть что-нибудь видишь?

— Ничего.

— Тогда возьми на десять градусов правее линии Разлома, там ещё минут двадцать никаких ориентиров не будет, потом увидишь справа тонкую такую острую гору, её называют Гнилушка, у неё в середине пещера светится зелёным. Скажешь, когда увидишь.

— Хорошо.

— Ты лучше себя чувствуешь?

— Да, пожалуй.

— Тогда рассказывай.

— Давай я лучше помолчу чуть-чуть, с пламенем потренируюсь. Обещаю не засыпать, я взбодрился.

— Как хочешь. Если что, я всегда на связи.

— Хорошо.

Его микрофон щёлкнул, отключаясь, Тай выключила свой, но наушник не сняла, посмотрела на часы, на карту, взяла трубку телефона и набрала караван-сарай. Ответил вальяжный голос, исполненный осознания, что кто понял жизнь, тот не спешит:

— Кан Ки-Рай приёмная, слушаю вас.

— Ан-Кан диспетчер, здравствуй, дядя Хан.

— Ой, Таечка! — голос ускорился и исполнился готовности услужить. — Здравствуй, цветик, как твоя жизнь?

— Напряжённо, дядя Хан. Никак с работы не уйду сегодня.

— А что случилось?

— Есть необходимость посадить на дозаправку самолёт, на ваше озеро.

— Ой, страсти какие! Сейчас? У нас телепортиста нет совсем.

— Он сядет вечером, переночует там, утром улетит.

— А, тогда успеем. Сколько ему нужно?

— Полный бак, четырёхсотая серия.

— Ой, боги! Это не Мирка там?

— Нет, Мирка в порядке, она уже должна была сесть в Кан-Чене. Это иностранный гость.

— Стесняюсь спросить, но кто платит за этого гостя?

— Дом Сун. Отправьте им счёт, если они засомневаются, подождите сутки.

— И что будет через сутки?

— Секретность снимется.

— А! Вон как. Хорошо, так и запишу. Что ему отгрузить ещё, болезному? Водички, наверное?

— Да, у него ничего нет. Воду, чай, плотный завтрак. Выберите там, что у вас есть свежего.

— Кофе, может быть?

— Не надо, ему потом ещё час лететь. Лучше чай хороший, есть «Туманный рассвет»?

— Найдём. — Дядя скрипел карандашом, сопел, чесал за ухом, потом сказал: — Финики привезли вчера божественные, так и называются, «Дар богов», положить ему? Очень сладкие, чистый рай.

— Положи. И мне положи, он мне передаст.

— Записал. Так вы встретитесь потом, значит?

— Да. Я надеюсь.

Дядя прокашлялся с ноткой смущения, как будто застал молодых людей за вот этими всеми молодыми делами. Тай дико смутилась, понимая, что он почуял что-то в её голосе, о чём она сама пока задумываться не хотела.

— Халвы положить? — в голосе старого лиса сквозил хитрый прищур, Тай заулыбалась и так же хитро протянула:

— Неужели есть опять моя любимая?

— Конечно, нету! Разобрали всю мгновенно, но лично тебе я отложил.

— Ой, какой ты предусмотрительный весь, дядя Хан.

— Я такой, да, могу подумать. Так что, положить?

— Положи. Пусть без самолёта взлетит, на чистом восторге.

Дядя рассмеялся, вздохнул:

— Я понял, соберу как для себя, любимого. И пожалуй, сам поеду, хоть посмотрю на него раньше всех. А то всем интересно, что это за дикий птиц такой, за Таечкой нашей прилетел аж из Гиблого Срыва.

— Все уже в курсе?

— Да, мне мамка звонила твоя. Я и сам сходил глянул одним глазком. Красивая ты птица, Тая. Сдуреть можно, какая красивая.

— Спасибо.

— Давай, пойду паковать ему караван. Может, позвоню ещё, если вопросы будут.

— Хорошо, я буду здесь.

— Давай.

Он положил трубку, она посмотрела на часы, тоже положила трубку и развернулась к карте. Отметила его маршрут, провела приблизительную линию между Серым Разломом и Кирайским озером, нахмурилась — линия проходила через самые длинные зубы Старшего Хребта, там даже опытные пилоты при идеальной видимости летать опасались. Изменчивая погода швыряла самолёты неизвестно откуда берущимися порывами ветра, перепады температур создавали туман, который на такой высоте очень быстро мешался с ниспадающими с вершин облаками, маскируя горы под облачные столбы.

«Интересно, это из-за небесных порталов? Наверное, да.»

Она подозревала, что орлы ими пользовались, судя по их умению перемещаться по горам с нереальной скоростью, но те порталы, которые она успела рассмотреть у Жемчужины, были совсем маленькими, самолёт в них не пройдёт.

«Было бы здорово протащить его через портал.»

Её глаза автоматически стали искать на маршруте безлюдный участок, где можно было бы оставить самолёт, перехватив пилота орлом.

«Он просто откроет дверь и выпрыгнет, а я его поймаю. Сяду в ближайшем храме, позвоню родителям, его заберут. А железо пусть горит, ничего страшного, построим новый.»

Храмов вдоль маршрута было полно, а вот безлюдных участков становилось всё меньше по мере приближения к цивилизации. Старший Хребет был самой высокой горной цепью Ан-Кана, и самой обжитой — туда провели электричество ещё на заре эпохи, свободная экономическая зона привлекла бизнес, хорошие зарплаты и горный воздух соблазнили специалистов, за которыми сразу же подтянулась инфраструктура, через время расцветая до уровня туризма. Хребет был покрыт рабочими посёлками весь, даже при огромной удаче, бросить там самолёт — это преднамеренное массовое убийство.

«Если бросать, то сейчас. Пока ещё есть возможность найти незаселённый участок.»

13. Никто никому не должен

— Четыреста четвёртый, слышишь меня?

— Слышу.

— Как тебе идея выйти из самолёта на спину волшебному орлу, который отвезёт тебя в комфорт и цивилизацию?

— А самолёт?

— Упадёт.

— Нет.

Он молчал, она подождала ещё каких-нибудь аргументов, ровно сказала:

— Как видимость?

— Гору с зелёной пещерой вижу.

— Хорошо, — она отметила на карте прогресс, — ещё что-нибудь видишь?

Он промолчал, она ровно повторила:

— Ещё что-нибудь видишь?

Он долго молчал, потом сказал ровно и обречённо:

— Я не дотяну до Хай-Фэня. Максимум до У-Фэйи, попытаюсь сесть на воду.

— Ты карту высот открывал? Горные реки текут в ущельях, и они только на карте прямые, вблизи там ни одной ровной линии. И максимальная ширина У-Фэйи между шестым и седьмым порогом меньше размаха твоих крыльев. А четырёхсотому ты крыло в воздухе не отломаешь, он крепкий.

— Есть другие варианты?

— Кирайское озеро.

— Ты сдурела, женщина?

— Ты не в курсе, что такое Кирайское озеро?

— Я в курсе. Это здоровенная сухая равнина, которая раскаляется на солнце как сковородка.

— Ты не досидишь там до солнца, взлетишь на рассвете.

— У меня топлива не хватит на взлёт.

— Я пришлю. У меня есть там знакомые, они к утру как раз доставят.

Он помолчал, потом нервно усмехнулся:

— Ты бы подождала, пока я сяду, потом заказывала. А то заплатишь, а оно не пригодится.

— Какой ты рачительный.

— Меня так воспитывали. Если ты вынужден принимать угощение от дамы, хотя бы постарайся, чтобы она не потратила лишнего.

— Меня тоже так воспитывали, поэтому никаких угощений от дам, за твоё топливо заплатит твоя семья, я просто оформлю заказ.

Он рассмеялся:

— Ты уже и семью вычислила?

— Конечно, мне уже всё донесли. И твоим работодателям уже донесли, где ты, но они пока не ответили. Ты можешь им что-нибудь передать, если хочешь.

— Да. — Он помолчал и продолжил очень серьёзно: — Передай им, что Андерс был прав во всём. Скажи, груз в порядке, всё по плану. Ну, в допустимых рамках. Отправь это сообщение, если я сяду. Если не сяду, ничего не отправляй, и распорядись никого не подпускать к обломкам. Мои работодатели приедут соберут их, они даже в виде обломков очень важны.

— Я записала.

— Спасибо.

Он опять начал смеяться, она возмущённо прошипела:

— Что смешного?

— Ты серьёзно оформила моё топливо на мою семью?

— Конечно. Если бы это был наш самолёт, авиакомпания заплатила бы, такие вещи покрываются страховкой. А заправлять карнский самолёт мы не обязаны, бесплатно, а платно нельзя — мы же как бы все секретные, кому высылать чек, непонятно. То есть, я могу заплатить только из своего кармана. А зачем мне вгонять человека в такие долги? У тебя и без долгов проблем хватает. Поэтому я выставлю счёт лично тебе, твоей семье, раз уж я имени не знаю, оно же секретное. А ты уже со своими работодателями рассчитаешься. И не будешь «вынужден принимать угощение от дамы», и никто никому ничего не должен, красота же?

— Никто никому не должен?

— Именно так.

— Я, конечно, рад, но не от всей души. Ну ладно, я придумаю что-нибудь другое.

— Тебе нравится быть в долгах?

— Это иногда удобно. Не нужно искать повод зайти.

— Самолёт посадишь в Ан-Кане, зайдёшь журнал подпишешь.

Он рассмеялся, замолчал, потом спросил серьёзно:

— А если я не смогу взлететь? Если сяду, но не взлечу, что тогда делать?

— Бросишь самолёт на озере и уйдёшь с караваном, который привезёт тебе топливо. Тебя заберут телепортом из караван-сарая. С самолётом будут разбираться власти и твои работодатели. Я запрещу туда садиться и ходить пешком мимо него, ничего с ним не случится. Он нагреется, но четырёхсотая серия нормально переносит такие температуры, на этом озере проводили испытания, в том числе и четырёхсотой серии. Если ты считаешь, что твой груз не выдержит эту температуру, я отправлю за ним караван. Груз можно распределить на небольшие коробки, чтобы его увезли верблюды, он не одним куском?

— Можно, он в ящиках. Надеюсь, это не пригодится.

— Если не получится увезти груз, я пришлю туда мага, он установит магический щит от перегрева. Будет дорого, но если твой груз того стоит, твои работодатели заплатят.

— Да, заплатят, конечно. Так и сделаем.

Повисла тишина, Тай гипнотизировала карту, пилот медленно дышал, Тай сказала подначивающим шёпотом:

— Не спать.

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О секретных вещах. Сяду — расскажу.

— Хорошо. Но лучше думай о финиках.

— Что? — он рассмеялся, Тай улыбнулась и торжественно объявила:

— Называются «Дар богов». Пробовал?

— Да, конечно, они у нас растут.

— Я не пробовала, привезёшь мне.

— Обязательно, через недельку.

— Завтра. Тебе их доставят на завтрак, к чаю. Прямо на Кирайское озеро привезут, тебе чуть-чуть и мне чуть-чуть.

Он рассмеялся, вздохнул и спросил почти шутливо:

— Как думаешь, какова вероятность моей успешной посадки?

— Сто процентов.

— Эй, ты даже не задумалась!

— Поверь, я только об этом и думаю, с восьми часов. Это самый лучший план. Если не хочешь рисковать, то брось самолёт и пересаживайся на орла, это самый безопасный вариант для тебя. Пока ещё есть возможность найти безлюдный участок, через полчаса такой возможности уже не будет. Думай сейчас.

— Я влечу на полтора миллиона.

— Жизнь дороже.

Он помолчал, потом сказал:

— Если бы вариантов не было, я бы бросил. Но пока вариант есть, я хочу попробовать сохранить самолёт. Бросать в горах исправную машину с грузом, чисто из страха неудачно приземлиться — это позорная слабость. Я никогда так не поступал, и начинать сегодня не собираюсь.

— Как хочешь.

Они оба молчали, стало так тихо, что Тай услышала шаги тёти Ми в коридоре, она вошла и включила свет. Тай резко зажмурилась, открыла глаза и осмотрелась — в огромных стёклах диспетчерской отражался пустой зал, снаружи была темнота.

Тётя посмотрела на неё с напряжённым сочувствием, вышла и закрыла дверь.