Ada King

Большая Удача

1 — Убить свою мать (Арун)

— Ты готов умереть ради меня?

— Я готов убивать ради тебя!

(автор неизвестен)

Удивительно, насколько хрупок человек. Малейшее воздействие на его тело может причинить ему сильную боль, заставить страдать или даже умереть. Мир огромен, и в нем есть силы, неподвластные человеку: опасные природные явления, несчастные случаи и болезни. В конце концов, смерть неизбежна.

Мое имя Арун, и моя мать тяжело больна. Вот уже третий месяц она прикована к постели и почти все время находится в беспамятстве, а в непродолжительные моменты относительно ясного ума совершенно меня не узнает. Законы моей страны разрешают эвтаназию, но я не уверен, дозволяют ли ее мои нравственные принципы.

Моя религия точно запрещает, ведь согласно ей убийство собственной матери — это наитягчайший из грехов. А вот нравственные принципы… С ними все сложнее. Сказано ведь «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой». Если бы я был прикован к кровати вот так, с кучей торчащих из меня трубочек, ведущих к системе жизнеобеспечения, больше всего я бы хотел, чтобы кто-то подарил мне смерть. «Дарящий смерть подобен дарящему жизнь». Откуда эти слова? Не помню, оно и не странно, в последнее время голова варит все хуже. Все из-за стресса, недосыпа и литров залитого в себя кофе.

На что я только надеюсь, просиживая дни и ночи у кровати умирающей матери? Что случится чудо, и она воскреснет? Но так не бывает. Все умирают. Это неизбежно. Каждый родившийся умрет. К тому же доктор сказал, что надежды практически нет, возраст берет свое, болезнь прогрессирует, и я должен принять решение.

Мать повернула голову и промычала что-то нечленораздельное. Напряженно вслушиваясь, я попытался различить слова. Тяжело вздохнув, взял ее холодную шершавую руку. Чего хотела бы она? Лежать вот так в полубреду или освободиться от ставшего обузой тела?

Я верю в реинкарнацию, в то, что мы много раз рождаемся и умираем. Фактически, я просто боюсь совершить грех. Ведь убийство — это грех в любом случае. А грех — это результат невежества и источник страдания. Ни одно живое существо не желает страдать. Даже мазохисты не желают страданий, они просто ищут наслаждения в страданиях.

Господи! Я отчаянно не хочу ее терять. Она самый близкий мне человек. Ну почему именно я должен принимать это решение? Оставить ее в живых и избежать тяжелейшего греха или освободить ее от кошмарного существования? Потерять окончательно. Взять на себя ужасную ответственность…

«Убивший собственную мать попадает прямиком в худший из адов…» Откуда эти слова? Должно быть, из какого-то писания. Сейчас уже не вспомнить, мысли путаются, и глаза болят, хочется спать, но сон все не идет. Я, как старший сын, должен принять решение, но не могу! Это слишком тяжело. Ну почему именно я?!

Чертова наука! Вся эта медицина с ее капельницами, диагностиками и бестолочами в белых халатах совершенно бесполезна! Какой в этом всем прок, если они никак не могут помочь?! А еще доктора, называется! Ходят с умным видом, смотрят в свои бумажки с результатами анализов и не могут ничего сделать.

Думаете, я не говорил о своей проблеме со всякого рода представителями духовенства? Еще как говорил! Большинство из них настаивают на том, что это ее карма и нельзя вмешиваться. Раз ее карма такова, что она должна страдать, медленно умирая, значит, так и должно быть. Она в любом случае должна будет отработать свои грехи хоть в этой жизни, хоть в следующей.

«А как же сострадание?» — спрашивал я. «Как знать, в чем состоит сострадание? — отвечали они. — Может, для нее лучше, если она отстрадает в этой жизни, а не в следующей?» И это их хваленая справедливость? Закон кармы? Будь он неладен! Пусть катится к чертям такая «справедливость»! Тогда же получается, что не следует лечить больных и помогать обездоленным. А то ведь это их карма! Странная логика. Есть в ней что-то мерзкое или как минимум чуждое моим представлениям о нравственности. Гореть мне в аду, ибо я не хочу чтобы страдали те, кого я люблю!

Дверь со скрипом отворилась, и в палату вошел доктор.

— Я принял решение, — тихо произнес я. — Насчет эвтаназии.

2 — Смерть в огне (Шучай)

Великие дела нужно совершать, а не обдумывать их бесконечно.

С тех пор как умерла мать, Арун сам не свой. Ни с кем не общается, никуда не ходит, уехал в загородный дом и все время предается своим аскезам. Говорит, это его путь. Я думаю, он просто пытается избавиться от чувства вины по поводу своего решения об эвтаназии. Все из-за этих дурацких суеверий, которыми он забивал себе голову с самого детства.

Надо жить и радоваться, ведь живем один раз и жизнь коротка! У нас и так немного радостей. Так какой смысл мучить себя еще больше? Что за дурацкий мазохизм? Признаться, я уже потерял надежду вытряхнуть из него всю эту религиозную дурь. Очень жаль, но, похоже, я теряю брата. Нет, тут решительно надо что-то делать, ведь он не только мой брат, но еще и лучший друг!

Но что? Чего я только не перепробовал: в гости, в клубы, на вечеринки вытаскивал, обратиться к психологу уговаривал, даже нашел ему одного. Очень хороший специалист, между прочим! Доходило даже до того, что я платил некоторым этим придуховленным фрикам, чтобы они уговорили его одуматься. Все без толку. Сидит в своем загородном доме и почти ничего не ест. Так и с голоду помереть недолго.

И как такое могло с ним случиться? Я же с детства его знаю как облупленного. Мы с ним всегда были не разлей вода, даже родились в один день, мы же двойняшки — он на пятнадцать минут старше. Пришли в этот мир под одной звездой, так сказать. Некоторые особо «просветленные» товарищи даже утверждали, что мы с ним не одну жизнь вместе, хотя я во все эти реинкарнации не верю.

Вот к чему приводят всякие глупости вроде религий: был нормальный парень и пропал. А все потому что боится возмездия за «убийство» матери. Но какое же это убийство? Эвтаназию затем и придумали, чтобы облегчать страдания безнадежно больных. Да он и сам это понимает, но все равно боится, поэтому и пытается отмолить свои «грехи», будь они неладны. Хорошо еще, что в секту не попал.

А я ведь всегда говорил, что религия к добру не приведет. Все эти религии на одних только страхах и невежестве масс держатся. Боишься смерти? Вот тебе загробная жизнь! Постигла неудача? Это наказание за прошлые грехи! Пожертвуй на храм, и будет тебе счастье. Не знаешь за какие грехи могло такое прилететь? За грехи прошлых жизней, их же у тебя много, ты их просто не помнишь. А какого черта человека наказывать за то, чего он не помнит? Идиотизм какой-то.

Арун говорил, никто никого и не наказывает. Просто человек несет в себе те качества, из-за которых совершил грех, и они приводят его к страданиям, но я решительно не понимаю, как качества характера могут приводить к страданиям. И почему определенные поступки усиливают какие-то качества?

Ну вот как убийство может усилить в человеке жестокость? И как жестокость потом может привести к страданиям? И то, что Арун прибег к эвтаназии, чтобы избавить мать от страданий — это что, тоже жестокость? Приведет к страданиям? Нет, тут в его логике, определенно, есть изъян, и я еще потружусь, чтобы его ему показать. А пока везу ему яблочный пирог, испеченный моей женой, а то он там на одной пшенке совсем исхудал, одна кожа и кости.

Эх, надо было мне принимать решение об эвтаназии, но по закону документ должен подписать старший сын или другой ближайший родственник, если таковой имеется. У нас остались только мы двое. А теперь я еще и брата теряю, самого близкого человека, с которым прошел огонь, воду и медные трубы.

Еще на подъезде к его деревянному дому я увидел поднимающийся в небо столб дыма и вжал в пол педаль газа. Так и есть, неистово полыхая, огонь охватил его дом! Резко затормозив, я выскочил из машины:

— Арун! Арун!!

Выхватив мобильник, судорожно набрал номер пожарной.

— Алло? — раздался в трубке сонный голос.

— Дом горит!

— Где? Адрес.

Черт! У этого сруба нет адреса!

— Назовите адрес, пожалуйста.

— Загородная трасса номер шестьдесят…

— И?

— Здесь нет адреса…

— Тогда куда нам ехать?

Я с размаху бросил мобильник о землю и побежал к дому.

— Арун!

Где же он? Что, если не внутри? Но ведь раннее утро! В это время он всегда медитирует в своей комнате!

— Арун!

— Шучай?! Это ты? — послышалось из дома.

Точно! Он внутри!

Дернув входную дверь, я понял, что она закрыта на ключ.

— Огонь повсюду! Я не могу выйти! — снова раздался его голос.

С разбегу я ворвался в сарай, схватил ближайший топор и побежал обратно. С размаху рубанул дверь. Дверь не сразу, но поддалась и, будучи уже изрядно изрубленной, со скрипом свалилась на пол. Обдало жаром, полыхнуло пламя.

Зажав нос платком, я бросился в пылающий дом.

3 — Мир страданий (Арун)

Мы погибли, мой друг.

Я клянусь, это было прекрасно!

Черная каменистая пустыня простиралась к горизонту, где переходила в красное марево с нависшим над ним дымчатым тяжелым небом. Кое-где возвышались безжизненные деревья, словно изломанными корявыми руками тянулись сухими ветвями вверх к мрачному небу. Душный воздух полнился стонами и плачем.

— Что это за место? — послышалось из-за спины, и, обернувшись, я увидел кого-то очень знакомого. Но кто это? Невозможно понять из-за измазанной сажей кожи и старых лохмотьев. — Где мы?

Я прикоснулся к своему лицу, глянул на ладонь — похоже, я тоже весь в саже и на мне странные лохмотья.

— Шучай? — нахмурился я.

— Да, — кивнул он. — Арун?

— Как мы сюда попали?

— Не знаю. Все, что помню, — это как я бросился в горящий дом, чтобы спасти тебя…

Пронзительный визг сотряс воздух. Содрогнувшись, мы глянули в сторону кричавшего и увидели огромного черного всадника на чем-то вроде дракона. В руках всадник держал длинное копье, которым пронзил насквозь человека в лохмотьях. Несчастный кричал от боли, но оставался в живых, несмотря на то, что копье прошло сквозь сердце.

Подтянув копье к себе, всадник с легкостью поднял добычу и, уложив на круп «дракона», быстро привязал к седлу. Когда он повернул голову, мы увидели его горящие злобным огнем глаза. Его «дракон» выгнул шею с острыми шипами и плотоядно оскалился, после чего сощурил огненные глаза и звучно ударил шипастым хвостом о землю.

Пришпорив чудовище, всадник пустился галопом в нашу сторону. Мы рванули прочь. Топот «драконовых» копыт все приближался! Мы сломя голову неслись по черной каменистой земле промеж мертвых деревьев.

Попадавшиеся на пути заросли больно ранили острыми ветвями и оставляли на измазанной коже кровоточащие раны. Сердце колотилось, чуть не разбиваясь о ребра. В жилах полыхал огонь. При каждом вдохе легкие обжигало изнутри.

Топот копыт совсем рядом! Копье вонзилось в спину. Словно в замедленной съемке железный наконечник «вынырнул» из груди, разбрасывая во все стороны рубиновые капли. Мою кровь.

Я хотел крикнуть Шучаю, чтобы он бежал, но из горла вырвался только хрип. Нет, я не умер! Боги! Почему я не умер?! Всадник потянул меня к себе и уложил на круп чудовища. Словно вещь какую-то! Словно дохлое животное! Крепко привязал за руки к седлу. Чудище поскакало дальше. Кровь струилась по мне, но я не умирал. Как такое возможно?

После того как и Шучая привязали к седлу, мы неслись куда-то бешеным галопом, а я все пытался подтянуться повыше, чтобы не волочиться ногами по камням. Останутся ли у меня после этого ноги?

Кажется, я потерял сознание. А может, и нет. Но все, что я дальше помню — это как мы лежим на земле у копыт чудовища, и всадник кричит кому-то:

— Здесь еще трое!

— Хорошо! Эй вы! Давайте их сюда!

Нас поволокли по каменистой земле. Кажется, кожи у меня уже не осталось. Тело превратилось в сплошную кровоточащую рану. Как я оставался в живых? Живой ли я?

— Мы умерли, — выдохнул я, еле дыша, когда нас наконец бросили лежать. На черном небе ни солнца, ни луны, ни звезд. Это другой, чужой мир. Где же мы?

— Арун? — прохрипел Шучай, лежа рядом. — Это ад?

Я не успел ответить. Подошедший к нам человек в черном ударил меня плетью. Пронзительная боль врезалась в сознание словно молния.

— Вставай! — гаркнул человек в черном, и я вмиг вскочил на ноги, хотя сил, казалось, не осталось.

Подняв таким же образом остальных, он показал плетью, куда следует идти: на фоне пылающего неба высился странный механизм размером с двухэтажный дом. Железные шестеренки крутились в нем, приводя в движение целую систему сложных деталей. К нему тянулась длинная очередь из таких же перемазанных сажей доходяг в лохмотьях, как и мы.

Направляясь вместе с остальными к концу очереди, я мельком глянул на шедшего за нами человека в черном: человек ли это? Он на целых три головы выше нас, широк в плечах и лицо скрыто под капюшоном, как и у того наездника на чудовище. Просунув руку под лохмотья, я нащупал рану на груди, она все еще кровоточила, но постепенно заживала, и сердцебиение ощущалось как обычно. Что же это?

Я оглянулся. Бежать некуда. Повсюду великаны в черном. Подойдя к концу очереди, мы вместе со всеми стали медленно продвигаться к странному механизму. А эти, в капюшонах, внимательно следили за продвижением очереди.

— Ты-то понятно, попал в ад, потому что убил собственную мать, — простонал Шучай, растирая искалеченное плечо. — А я почему? Что я сделал? Я же хотел тебя из огня спасти! За что мне это?

Черт побери, а ведь он прав. При чем здесь он? А все эти люди? Что они сделали? Тоже убили своих матерей? Я окинул взглядом очередь, которая становилась все короче, и вот уже удалось рассмотреть, что же там происходит.

Одно из существ в черном привязывало человека к огромному колесу, а другое приводило в движение механизм с помощью нескольких рычагов. Колесо крутилось, пронося несчастного мимо острых приспособлений, выдирающих из него куски мяса. Человек неистово кричал или стонал от боли, а вырванная из него плоть сбрасывалась в большой котел. Туда же по системе трубок стекала кровь.

Несколько существ в черном сновали рядом и возились около котла, видимо, следя за тем, чтобы все проходило правильно. Работа кипела. Похоже, нелюди что-то готовили из человечины.

— Ну нет! Я туда не пойду! — заартачился Шучай, когда очередь подошла к нему. — Что я такого сделал?! Я ни в чем не виноват!

Нелюдь в черном схватил его за руку и тихо прошипел:

— Мир страданий — лучшее место для духовного развития, ведь только здесь можно быстрее всего избавиться от наихудшей кармы. А значит, попасть сюда — большая удача!

— Ничего себе удача! — взвизгнул Шучай, тщетно пытаясь вырваться и испуганно зыркая на куски мяса в котле. — Не пойду я туда! Не пойду! Я невиновен!

— Я! Я туда пойду! Вместо него! — выкрикнул я.

Нелюдь замер. В злобно огненных глазах появилась искра замешательства и нерешительности.

— Пусть идет! — крикнул ему великан в черном, стоявший у рычагов. — Какая в сущности разница? От перемены грешников качество эликсира не меняется!

Эликсира? Надо же. Я протиснулся поближе к Шучаю. Нелюдь отпустила его, и Шучай с радостью шмыгнул мне за спину. Я оказался перед самым механизмом. Скрипя и покачиваясь на фоне черного неба, надо мной нависало то самое колесо, к которому крепили грешников.

Нелюдь грубо схватил меня за руку и начал привязывать к колесу. Видимо, в аду свои аттракционы. Да не простые, а с функцией изготовления эликсира из грешников. Ну и пусть! Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа! Пусть я отстрадаю за всех!

Колесо двинулось, подняло меня вверх, земля с очередью других несчастных все отдалялась. Внутри холодело, когда хищно изогнутые лезвия все приближались. Пусть! Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа!

Что-то неожиданно треснуло. Колесо встряхнулось и со скрипом остановилось.

— Берегись! — раздалось снизу.

Треск и звуки падения чего-то тяжелого. Что-то разбилось вдребезги. Туго затянутые путы не давали нормально все рассмотреть. Опять раздался треск. На этот раз громче. Я почувствовал, что падаю. Я падал вместе с адским аттракционом. Весь этот механизм рушился, рассыпаясь на мелкие части.

— Спасайся кто может! — кричали внизу.

А я падал вместе с острыми обломками колеса, пока не провалился в темную бездну беспамятства.

4 — Мир наслаждений (Арун)

Сострадание без мудрости — слепое.

Сострадание без действий — лицемерное.

Меня разбудила прекрасная музыка. Открыв глаза, я увидел, что лежу на просторной кровати с балдахином, подушками и одеялами, сплошь расшитыми золотом. Сев в кровати, я опустил ноги на мраморный пол. С изысканных картин на стенах взирали люди в роскошных одеяниях и ярко раскрашенные причудливые животные. Промеж картин к сводчатому потолку тянулись полуколонны, а из стрельчатого окна в комнату врывался прохладный ветерок и мерно покачивал длинные занавески.

Прекрасная музыка доносилась из окна. Поднявшись, я подошел к нему и выглянул наружу. Там на просторной террасе сидела златокудрая красавица и изящными ручками перебирала струны огромной арфы. Около нее на скамейках расположились несколько людей, явно наслаждаясь завораживающей мелодией.

Я направился к двери, но увидел большое зеркало на стене и замер словно вкопанный. С зеркала на меня взирал невероятно красивый юноша с темной шевелюрой и идеальной кожей. Под богато расшитыми шелковыми одеждами угадывалась стать Аполлона. Боги! Неужели это правда я? Все еще не веря своим глазам, я поднес руку к лицу и прикоснулся к щеке, отражение в точности повторило мои действия. Без сомнений, это я. Но как?

Выбежав из спальни, я быстро миновал лестничный пролет и вышел на террасу. Люди, сидевшие на скамейках, все как один были писаными красавцами и красавицами, к тому же облаченными в роскошные одеяния. Златокудрая прелестница, игравшая на арфе, бросила на меня томный взгляд из-под длинных ресниц и ее чувственные губы растянулись в улыбке Моны Лизы.

— Что это за место? — обратился я к сидевшим на скамейке.

Оказывалось, Мир Грёз, как его здесь называли, — это лучший мир для духовного развития. Ведь здесь было все необходимое для счастливой жизни: любые яства материализовались из ниоткуда, стоило только кому-либо возжелать их, прекрасные дома и целые дворцы возводились одним усилием мысли, все люди были невероятно прекрасны и могли предаваться любовным утехам, с кем желали, не опасаясь последствий вроде болезней или нежелательной беременности. К слову, болезней не существовало вообще, как и старости, жить можно было столетиями, пока не надоест. Одним словом, попасть сюда — большая удача.

Жители этого мира постоянно пребывали в состоянии блаженства, наслаждаясь самыми разными развлечениями. Они всегда были крайне доброжелательны ко всем и никогда не упускали возможности доставить удовольствие тем, с кем имели дело. Находясь в состоянии крайнего блаженства, им хотелось делиться счастьем с другими, и они делали все возможное для этого, предаваясь со своими друзьями и возлюбленными самым разным утехам.

Многие из них занимались созидательным трудом, будь то создание прекраснейшей музыки, дизайн превосходных садов с самыми экзотическими растениями или возведение архитектурных сооружений, поражающих воображение своим великолепием. В какое бы мероприятие они ни пускались, источником вдохновения для них всегда было желание сделать приятно другим и принести хоть какую-то пользу.

По прекрасным садам нередко расхаживали разумные фантастические животные вроде белых крылатых львов с синими гривами, пегасов, единорогов или ярко раскрашенных райских птиц. Никто из них не боялся людей и не выказывал никакой агрессии, ведь еда была общедоступна и материализовалась по первому требованию. Некоторые люди то и дело рассекали небесные просторы верхом на пестро окрашенных драконах, а другие постигали искусство левитации, дававшееся им поразительно легко.

Я прожил в состоянии непрерывного восторга несколько дней. Но, наслаждаясь сказочным изобилием, я постоянно чувствовал, будто что-то не так. Пытаясь разобраться в этом, я вдруг вспомнил свои прошлые жизни. Господи, а где же Шучай?!

Вырвавшись из объятий красавицы, я вскочил с кровати:

— Где Шучай?

— Что? — удивленно захлопала ресницами прелестница.

— Шучай, мой брат! Где он?

— Не знаю, — пожала плечами она.

Я выскочил прочь и расспрашивал каждого встречного, но никто не видел моего брата. Где же он? Точно помню, что в той жизни, где мы находились в мире людей, он погиб вместе со мной в горящем доме. Потом ад, тот ужасный механизм с колесом и шестеренками, мы шли вместе… Что же было дальше? Я погиб там? Да, вроде как да, и проснулся здесь. А он? Где он?

Случайные прохожие, завидев меня, подходили и спрашивали, не нужна ли мне помощь, а то очень уж встревоженный у меня вид. «Я не могу найти брата», — отвечал я, после чего они озадаченно переглядывались и только беспомощно пожимали плечами. Так продолжалось, пока один из них не посоветовал обратиться к учителю Готаме. Мол, он ясновидящий, если кто и может помочь, то только он.

Готам жил уединенно в небольшой хижине на Серебристой горе. Левитацию я освоить не успел, поэтому добраться туда мне помог один из драконов. Спешившись, я поблагодарил его, и он улетел прочь. Деревянный дом покосился от старости, но все еще выглядел крепким. Подойдя ближе, я постучал в тяжелую дубовую дверь:

— Учитель Готам?

В ответ только тишина и завывание горного ветра. Ухватившись за проржавевшую дверную ручку, я с трудом повернул ее, и дверь со скрипом отворилась.

— Учитель Готам?

Внутри было темно, тепло и пахло травами. После того как глаза привыкли к полутьме, я увидел юношу, сидевшего в позе лотоса. Кто это? Его сын? Может, ученик?

— Эй, — обратился я к нему.

Юноша все так же сидел неподвижно с закрытыми глазами. От него исходило такое ощущение устойчивости и непоколебимости, что, казалось, ни одна сила в мире не может сдвинуть его ни на миллиметр.

— Извините, — громче произнес я. — Вы не подскажете, где я могу найти учителя Готама?

Подойдя почти вплотную, я внимательно рассмотрел парня: длинные черные волосы спутались и ниспадали до самой земли, правильные черты лица отдавали некоторой сухостью. Возникало ощущение, что он очень далеко. Я провел рукой у него перед лицом: ни одна мышца не шевельнулась, глаза как были плотно закрыты, так и остались. Мда… Я тяжело вздохнул и оглянулся вокруг: дом покрылся пылью и паутиной. Когда здесь в последний раз убирались? Неужели Готам такой неряха?

Пошатавшись по дому еще некоторое время, я вышел наружу: может, Готам где-то рядом? Я прошелся вокруг дома, погулял в окрестностях, устал и, вернувшись, сел на скамейку около юноши. Вот ведь невезуха, и что мне теперь делать? Сомнений быть не может, это точно тот дом, дракон не мог отвезти меня к другому. Значит, придется ждать, когда учитель Готам вернется, наверняка он ушел по каким-то своим учительским делам.

Отдохнув немного, я нашел в дальнем углу метлу и тщательно вымел дом, вытер пыль и вытрепал коврик. Чем бы еще себя занять в ожидании Готамы? Уйти ни с чем я не мог, мне больше не к кому обратиться. Интересно, как там Шучай? Должно быть, он тоже покинул то ужасное место. Притомившись, я прилег на тахте и сам не заметил, как уснул.

Проснулся я оттого, что кто-то тормошил меня за плечо.

— Ну и кто тут у нас? — спросил тот самый длинноволосый юноша, когда я открыл глаза.

Резко вскочив, я сел на тахте и рефлекторно вжался в стену. Юноша насмешливо ухмыльнулся и отошел в сторону.

— Где я могу найти учителя Готаму? — поинтересовался я.

— Зачем тебе Готам?

— Я должен найти своего брата, мне сказали, только Готам может помочь мне с этим.

— Как звали твоего брата?

— Шучай.

— Он в аду.

— Что?! — нахмурился я. — Но почему? И откуда тебе знать?

— Чем тише ты становишься, тем больше можешь узнать.

— И что? Мне не нужны эти заумные абстракции! Я хочу найти брата! Даже если он в аду! Как мне его увидеть?!

— Нельзя так просто взять и попасть в ад.

— Черт побери! Да кто ты такой? Ты ученик Готамы, да? Имя-то у тебя есть?

— Готам.

— Что?!

— Мое имя — Готам.

С минуту я сверлил его взглядом, после чего тише произнес:

— Но… но… каким образом?

— А чего ты ждал? Увидеть глубокого старца? Ты же знаешь, что в этом мире старости нет.

Действительно! Черт, и как я сразу не понял? Вот ведь дурья башка.

— Извините.

— Да ничего, — ухмыльнулся Готам, — тебе повезло, что ты пришел как раз под конец моей медитации. Обычно она длится несколько лет.

— Так вы мне поможете найти брата?

— Я же сказал, он в аду, так просто туда не попасть.

— Что для этого нужно?!

— Сиддхи.

— Сверхспособности?

— Да, — кивнул учитель Готам.

— Как их получить?

— Придется отказаться от чувственных удовольствий.

— Я должен обрести сиддхи! Научите меня как!

5 — Мир голодных духов (Шучай)

Вот и все, и нету Билла, —

Жадность Билла погубила,

Он лежит на дне из ила,

В жизни мало что успев.

Жадность хуже, чем холера,

Жадность губит флибустьера,

— Так каким образом греховыжималка могла сломаться? — прокряхтел худощавый старик, восседая на высоком троне, похожем на обсидиановую скалу.

Присутствующие стояли потупившись: нелюди в черном угрюмо смотрели в пол из темного гранита, что уж говорить о нескольких грешниках, время от времени неуверенно посматривающих по сторонам. А посмотреть тут было на что: готическая архитектура тронного зала давила мрачным великолепием.

— И что мне теперь говорить партнерам? — не унимался князь. — Что они обо мне подумают, если поставки эликсира прекратятся? Я вас спрашиваю! Это вы, шалопаи, можете балду гонять целыми днями, а у меня контракт на несколько столетий!

Допив что-то с железного кубка, он с размаху запустил им в ближайшего великана в черном. Тот только содрогнулся, но сохранил напряженную неподвижность, втянув голову в плечи. Кубок звякнул о пол и покатился, обиженно звеня.

— Мне же теперь из-за вас, дармоедов, неустойку платить придется! Нам тут со дня на день новую партию грешников поставить должны. Легионы Тьмы Ентертеймент работают на совесть! Удобряют людишек лучшими соблазнами, дабы укрепить их во грехе, и поставляют нам самых сочных грешников, а вы что? Халтурщики! Как я теперь партнерам в глаза смотреть буду?! — помедлив немного, он раздраженно добавил: — Где этот ваш Гнусик Задрипович?

В толпе нелюдей началась возня, после чего из нее вытолкнули великана помельче.

— Ах, вот ты где, негодник! — поднял сухой кулак князь. — Ты же у нас главный дармоед! Так отвечай! Как такое могло случиться, что греховыжималка сломалась? Куда твои подчиненные смотрели?

— Все из-за некачественного материала, ваше темнейшество! — затараторил тот. — Эти ваши Легионы Тьмы Ентертеймент поставили нам бракованного грешника!

— Быть такого не может! — сдвинул кустистые брови князь. — В карме ошибок нет! Раз попал сюда, значит, грешен! Значит, было за что!

— А вы сами загляните в кармические записи Аруна!

Князь щелкнул пальцами, и перед ним появился пергамент, водя по нему пальцем, старик прочитал:

— Убил свою мать. Все правильно! За такое полагается ад!

— Так вы в мелкий шрифт загляните, — настаивал Гнусик.

— Убил из сострадания, дабы избавить ее от страданий, пожертвовал своим загробным благополучием ради избавления от страданий близкого человека, развил в себе сострадание…

— Вот я и говорю, ваше темнейшество, — расхрабрился Гнусик, — как из такого бракованного материала грехи гнать? Он же своим состраданием греховыжималку и сломал, негодник! После чего покинул наш мир.

— Но как же так? — округлил глаза князь.

— С тех пор как вы штат сократили и уволили всех, кто был на контроле качества поставляемых грешников, нам подвозят черт знает что! — объяснил Гнусик. — Собственно, поэтому я и привел сюда этих грешников, — он указал на нас, — чтобы вы сами все тщательно проверили и выяснили, нет ли среди них некачественных, а то мало ли что! Они находились ближе всех к греховыжималке, когда она рухнула.

— Вот что, — недовольно засопел князь, тщательно скручивая пергамент с кармическими записями. — Ты мне тут демагогию не разводи! Ты работай давай! И чтобы такого больше не повторилось! Чтобы, когда я с переговоров вернусь, греховыжималка была как новенькая! Не то… — он сделал характерное движение рукой у шеи, после чего спрыгнул с трона, сошел по ступенькам вниз и направился к выходу за троном.

Когда нас вывели из замка, я думал, наконец отдохнем, но не тут-то было. Пришлось таскать доски и железные детали, из которых строили новую греховыжималку. Вот ведь Арун! Вот ведь шустрый! И как он умудрился? Надо же такое, греховыжималку сломать! Гнусик сказал, он сделал это состраданием, но как? Как бы так и мне сострадание развить? Господи! Дай мне сил развить сострадание!

Неожиданно сверху словно что-то распахнулось и воссияло! Выронив доски, я в ужасе закрыл руками лицо.

— Шучай?

— Да, — неуверенно ответил я, открыв один глаз. — А ты кто? Ангел?

В ярком свете сияла не менее яркая фигура неземной красоты. Никак, кто-то из богов снизошел.

— Мое имя Готам, — сообщил пришелец. — И я пришел тебе помочь. Вот тебе волшебная веревочка, садхана называется. Ползи по ней вверх и выберешься из ада.

— Спасибо тебе, добрый ангел! — обрадовался я и ухватился за веревку.

Полз я долго, а веревка все тянулась и тянулась ввысь, терялась в светлом мареве над головой, и чем дальше — тем больше оттуда на меня обильно сыпалось блаженство с пониманием, что человек счастлив настолько, насколько искренне желает счастья другим.

Порой я изрядно уставал, отдыхал немного и продолжал ползти, гнусной затхлости адского мира уже не было и в помине, еще немного, и дополз бы до обители богов. Однако черт дернул меня глянуть вниз: оказывается, я был такой не один! Многие другие грешники ползли за мной по той же веревке! Но она такая тонкая!

— Эй! А ну оставьте в покое мою веревку! Это моя веревка! Уйдите прочь, не то порвете ее!

Стоило мне это произнести, как веревка треснула и оборвалась. С криком отчаяния я рухнул вниз и больно шлепнулся о твердую землю. Придя в себя, я приподнялся и оглянулся: пустынная серая земля тянулась вдаль и тонула в тумане, над головой клубились такие же серые тучи. Что это за мир?

— Что ты наделал, Шучай? — раздался знакомый голос из распахнувшегося над головой лучезарного света. — Зачем ты пожадничал? Веревка садханы тем крепче, чем больше людей по ней ползет! Но своей жадностью ты порвал ее и попал в мир голодных духов! — после этого свет исчез, оставив меня абсолютно одного.

6 — Сиддхи (Арун)

Сострадание правит миром.

Все определяется качествами ума. Какой бы опыт ни проживало живое существо: приятный или неприятный, — все это следствие качеств его ума. Проще покорить весь мир, чем обуздать свой ум, но только это есть путь к свободе. Поток мыслей, чувств и ощущений продолжается вне зависимости от сознательных намерений. Каждое последующее движение ума обусловлено предыдущим, это и есть карма, то есть отсутствие свободы.

Каким бы ни было текущее состояние ума: приятным или неприятным, — рано или поздно оно изменится. Кто может контролировать эти состояния? Кем бы он ни был, это, должно быть, выдающаяся личность. Кто может удержать ум на одном объекте, не отвлекаясь на другие? Поначалу кажется, что это просто, но стоит попробовать, и оказывается, что нет ничего более сложного. Потом кажется, что это скучно, а потом приходит понимание, что только это и есть счастье.

Счастье — это способность концентрировать внимание на одном объекте. Ад — это беспокойный недисциплинированный ум. Способность концентрироваться определяет наши способности в любом занятии, каким бы мы ни занимались. Что может быть важнее развития этой способности? От нее зависят качества ума, а от них — качество жизни и то, в какой мир мы попадем в после очередной жизни.

Открыв глаза, я увидел, что на горизонте забрезжил рассвет. Теплые лучи солнца заполнили пещеру, в которой я медитировал, сидя в позе лотоса. Ко входу в пещеру приближались две фигуры.

— Арун, ты все еще здесь? — поинтересовался мой давний знакомый по имени Кир, после того как вошел в пещеру.

— Мы беспокоимся о тебе, Арун, — звонкий девичий голос принадлежал Эвтерпе — той самой златокудрой красавице, которая умопомрачительно играла на арфе. — Ты оставил развлечения, перестал с кем-либо общаться и остался здесь совсем один.

— Не заболел ли ты? — подхватил Кир. — Может, тебе нужна какая-то помощь?

— Спасибо, у меня все хорошо, — улыбнулся я.

— Но почему ты покинул нас? — продолжала Эвтерпа, садясь на большой камень рядом с выходом из пещеры. — Нам ведь было хорошо вместе, разве не так?

— Конечно, — кивнул я.

— Тогда что не так? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на просиживание в уединении, разве не лучше предаваться развлечениям и веселиться?

Я молчал, и Кир продолжил:

— Это, в конце концов, ненормально, самоизолироваться от общества. Посмотри вокруг: мир существует для наслаждений! Ты молод и красив! Чего тебе не хватает? Почему ты сбежал от мира?

— Друзья, я благодарен вам за заботу, но оставьте меня, пожалуйста. Мне нужно уединение, чтобы продолжать мою садхану.

— Садхану? — нахмурилась Эвтерпа.

— Садхана — это духовная практика, — пояснил Кир. — Я так и знал, он попал в секту! Иначе с чего бы он отказывался от радостей жизни?

— И что тебе дала эта твоя философия? — поинтересовалась Эвтерпа. — Чем она лучше нормальной жизни?

— Мой брат в аду. Благодаря безграничному милосердию моего учителя, я овладел ясновидением и видел его страдания, а также страдания многих других живых существ. Как я могу предаваться увеселениям, зная, что в мире столько горя?

— Ну и что тебе до всех этих неудачников? — фыркнул Кир.

— В этой жизни мне сопутствует удача, а в предыдущей — я был в аду, до того в мире людей, и таким образом сменил бесчисленное множество миров. Сегодня они неудачники, завтра — я или вы. Природа всех явлений — непостоянство. Как я могу быть равнодушным к их страданиям, зная, что на их месте мог быть я или любой из тех, кого я люблю?

— Это их карма! — поднял руки Кир.

— Карма — вещь тяжелая, чтобы сдвинуть ее, нужна недюжинная сила. Собственно, поэтому я и учусь дисциплинировать свой ум — только так я смогу помочь другим избавиться от страданий.

— Это просто безумие, — тяжело вздохнул Кир. — Как можно отказываться от радостей жизни ради какой-то призрачной веры, что так ты сможешь кому-то помочь? Оглянись вокруг! Каким бы длинным ни был наш век, жизнь все равно коротка! Разве ты не понимаешь?

— Понимаю, поэтому я здесь, — кивнул я и, закрыв глаза, продолжил наблюдать дыхание.

Как только мы начинаем работать над собой, мир принимается проверять нас на прочность: а действительно ли ты хочешь духовного развития? Может, ты просто хочешь чувственных наслаждений? Или, может, жаждешь признания и славы? А что, если из-за своей садханы ты потеряешь всех друзей?

Раз потеряю, значит, наши дорожки разойдутся. Вот и все. В любом случае никто ни с кем никогда не будет вечно, а я должен продолжать свой путь. Даже если мои близкие и дальше будут становиться проявлением сил, проверяющих меня на прочность.

В конечном итоге все привыкли к моим «причудам» и больше меня не беспокоили. День сменялся ночью, а я все продолжал свои занятия и наконец укрепился в способности к ясновидению. Так я узнал, что пока я здесь предавался аскезам, Шучай получил наставления учителя Готама и сменил ад на мир голодных духов. Что ж, это несколько облегчало мне задачу.

В один прекрасный день мой ум оказался дисциплинированным настолько, что я обрел способность усилием воли покидать тело. Освободившись от замершего в позе лотоса тела, я сконцентрировался на Шучае и вмиг оказался в туманном мире около маленькой лачуги. Существо, сидевшее в тени, казалось иссохшим и очень худым, словно погибший от засухи куст. Не сразу я признал в нем своего брата.

— Шучай! Ты ли это? — обратился я к нему, но ответа не последовало. И вовсе складывалось впечатление, что он меня не видит.

Предприняв еще несколько тщетных попыток пообщаться с ним, я скрепя сердце вернулся домой. Там, облачившись в тело, я направился к хижине Готама.

Учитель, как всегда, предавался духовным изысканиям в позе лотоса, но, к счастью, в глубокую медитацию пока не погрузился.

— Учитель! — обратился я к нему с порога. — Я медитировал, как вы сказали, и сумел прийти к брату в мире голодных духов, но он меня не увидел.

— Эх ты, — вздохнул Готам.

— Ну а что? Я же только учусь на бодхисаттву!

— Немудрено, что он тебя не увидел, он же голодный дух! Чтобы вступить с ним в диалог, тебе придется изменить качества его ума.

— Менять качества чужого ума? Но как?

— Как ты дисциплинировал свой ум? Подобным образом работай и с ним. Останови поток своего ума и пребывай рядом, так ты познаешь его мысли и сможешь на них повлиять.

— Спасибо, учитель! — выкрикнул я и радостно направился обратно.

— Да подожди ты! — крикнул вдогонку Готам. — Будь осторожен с сиянием!

— С каким еще сиянием?

— Со своим!

— Но у меня нет никакого сияния!

— Есть, как и у всего этого мира, просто ты настолько к нему привык, что не замечаешь. Но для обитателей более низких миров мы выглядим как сияющие существа, и это может напугать их.

— Хорошо, — кивнул я, после чего побежал к своей пещере продолжать медитацию.

7 — Бардо (Шучай)

У щедрого богатство неисчерпаемо.

Я проснулся от нестерпимого голода. Как всегда. Поднявшись, я сел на подстилке из сухих листьев и оглянулся: за выходом из лачуги все так же серел густой туман и безжизненная пустыня. Когда-то я еще пытался понять, откуда в таком засушливом мире туман, а теперь уже даже не пытаюсь. Да и как тут пытаться, если желудок постоянно крутит от голода и жажды?

Выбравшись из лачуги, я, как всегда, направился бродить вокруг в поисках хоть чего-то съестного, хотя и знал, что это бесполезно: сухая каменистая почва почти не родит. Лишь изредка мне встречались небольшие заросли или деревья, но и те безнадежно иссушенные, хоть кору грызи. Я и грыз, а что? Голод не тетка. Только вот от такой «трапезы» потом бывают ужасные колики. И ведь знал давно, что живот будет болеть, но все равно надеялся найти хоть какой-нибудь захудалый кустик. Лишь бы хоть что-то в рот положить. Главное, чтобы до меня его никто не нашел.

А еще говорят, этот мир — лучшее место для духовного развития, ведь здесь нет никаких соблазнов, а значит, не к чему привязываться. То есть попасть сюда — большая удача. Тоже мне удача! Увидев сухие заросли, я присел около них и руками начал раскапывать землю — там могут быть съедобные корешки! Но корешков не оказалось. Эх… Тяжело вздохнув, я поднялся и продолжил свой путь.

Неожиданно я заметил вдалеке что-то, чего никогда ранее не видел. Сколько себя помню, я всегда жил в этом мире сухости и тумана, страдал от голода, но никогда не видел… Белого огня? Из-за тумана сложно понять, но сияло оно словно пламя, только ослепительно белое. Постояв в нерешительности какое-то мгновение, я решил все-таки выяснить, что это, и направился к «огню».

Так и есть, это огонь. Или что-то вроде того. Слишком горячий и ослепительный, чтобы можно было подойти. Что ж, съестного, как видно, здесь нет, так что пойду дальше. Только я развернулся, как неожиданно раздался голос:

— Почему же? Есть!

Что? Кто здесь? Я опасливо заозирался:

— Ты где?

— Здесь, — прозвучало из огня.

— В огне, что ли? — нахмурился я.

— Ну да! Хочешь яблоко?

— Яблоко? — облизнулся я.

Глупость, конечно. Ну какое может быть яблоко в белом огне? К тому же сияющем так ослепительно, что подойти невмоготу. Но мной овладели головокружительные мысли о яблоке. Сочном, вкусном, сладком яблоке…

— Возьми, — произнес голос, и прямо из огня показалась рука, словно сотканная из такого же белого огня. А в руке… Яблоко!

Я бросился к нему, но тут же обжегся и отскочил.

— Не могу! — выдавил я, закрыв лицо руками. — Ты же весь из огня! Я не могу подойти!

— Тебе кажется! Я не из огня. Посмотри внимательнее.

Превозмогая резь в глазах и нестерпимый жар, я вгляделся и правда увидел фигуру человека. Сотканный из ослепительного света, он стоял, держа яблоко, а вокруг него разливался белый свет.

— Кто ты?

— Разве ты не помнишь меня, Шучай?

— Нет, — заверил я, — но кем бы ты ни был, брось мне то яблоко!

Он тут же выполнил мою просьбу, и, поймав яблоко, я начал жадно его есть. Жар, словно расплавленный свинец, разлился во рту, заполнил глотку, и я в ужасе выплюнул. Яблоко оказалось отравой!

— Что ты мне дал? — захрипел я. — Оно несъедобно!

— Качества твоего ума сделали его несъедобным, Шучай.

Клянусь своим желудком, я уже был готов развернуться и уйти, но любопытство победило:

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Мы с тобой когда-то были близки, но ты, похоже, меня не помнишь. Суть не в этом.

— А в чем?

— А в том, как тебе выбраться из мира голодных духов! — светящийся человек сделал несколько маленьких шагов ко мне, и я сжался от усилившегося жара. Почему это сияние такое горячее? Тем временем он продолжал: — Есть только один способ избавиться от твоих страданий — это изменить качества твоего ума.

— Каким образом?

— Тебе следует преодолеть желание владеть и заменить его на стремление отдавать. Как видишь, первое связано с жадностью, а второе — с любовью и доброжелательностью.

— Стремление отдавать? Глупости какие-то, да и что мне отдавать? У меня ничего нет!

— Так у тебя ничего нет, потому что ты не хочешь ничего отдавать. Твое желание не отдавать привело тебя к тому, что тебе и отдавать-то нечего — все, как ты хотел.

— Допустим, — согласился я, превозмогая жар его сияния, хотя все сказанное им казалось каким-то вздором. Стремление отдавать, стремление владеть — что за чушь, в самом деле? Я просто хочу поесть! Это же естественное желание, особенно учитывая, сколько я уже не ел. Но, поразмыслив немного, я спросил: — Что же мне делать?

— Есть много способов развить в себе стремление отдавать.

— Если я разовью это стремление, у меня будет еда?

— Да.

— Вздор какой-то! Мракобесие! Откуда же ей взяться?!

— Неважно. Просто попробуй развить в себе такое стремление, что ты теряешь?

— Действительно, — согласился я, уже почти не щурясь от его сияния. — Что мне терять, если у меня ничего нет? Так что мне делать?

— Для начала тебе нужна благодарность. Когда я бросил тебе яблоко, что ты сделал?

— Начал его есть.

— Да! Ты даже не поблагодарил меня. Почему?

— Я был слишком голоден!

— Благодарность должна быть сильнее голода. Давай попробуем еще раз? — В его руке появилось яблоко, и я от радости забыл обо всем.

— Дай! Дай его мне! — умолял я, протягивая руки и не обращая внимания на жар от белого света.

— Ты не набросишься на него, как ненормальный?

— Нет, нет! Правда!

— Точно? Обещаешь?

— Обещаю! — я тянулся к протянутому яблоку, и свет все больше обжигал мои иссушенные исхудавшие руки.

Он бросил мне яблоко. Как завороженный я смотрел на замедленный полет сочного, блестящего, красного яблока. Судорожно подхватив вожделенный плод, я тут же сунул его в рот, но вмиг спохватился:

— Спасибо, — промолвил я с набитым ртом.

Опять ужасная боль пронзила меня, рот наполнился огнем. Что же это?! Я выплюнул все, что успел прожевать, и упал на колени.

— Ну почему? Почему? — заплакал я, выронив остатки яблока и закрыв лицо руками.

— Потому что нет стремления отдать, — невозмутимо констатировал светящийся человек. — Чем больше ты цепляешься и стремишься ухватить — тем больше это становится источником страданий. Ты сам не замечаешь в себе этого стремления, потому что привык к нему, как рыба к воде. Рыба ничего не знает о воде.

— Что же делать?

— Менять качества ума. Для этого нужна садхана.

Садхана! Это слово казалось смутно знакомым. Где-то я его уже слышал, но никак не мог припомнить где.

— Садхана? — тихо и медленно повторил я, словно пробуя слово на вкус, оно казалось приторно знакомым и приятно теплым.

— Садхана — это духовная практика, — объяснил светящийся человек. — Поменять качества ума возможно только с помощью упорной работы над собой. Как думаешь, почему во многих религиях существует традиция благодарить богов перед каждой трапезой? В некоторых других религиях люди пошли дальше и не только благодарят, но и предлагают свою еду богам, хотя им она не нужна.

— Зачем тогда предлагать? — нахмурился я.

— Чтобы заменить жадность на щедрость. Голод и стремление наслаждаться едой связаны с жадностью, а стремление накормить других — со щедростью. Обладающий щедростью свободен от страданий из-за нищеты или голода.

— Как мне развить щедрость? — Я поднял взор на сияющего человека, его свет уже почти не слепил и не обжигал, лишь обдавал теплом.

— Начни отдавать, хотя бы в уме. Неважно, где совершается подношение: в уме или вживую, важно, чтобы оно совершалось с искренним желанием отдать. Представь яблоко. Хочешь его съесть?

— Ага, — я быстро закивал, сглатывая слюну.

— Представь, что ты отдаешь его.

— Кому?

— Кому-то, кого любишь.

— У меня никого нет.

— Ах да, у тебя же ничего и никого нет. Тогда отдай кому-то из богов.

— Не верю я ни в каких богов, — поморщился я.

— Тогда тому, кто тоже голоден. Ты же не единственный, кто страдает от голода, разве не так? Отдай свое яблоко тому, кто страдает от голода еще больше, чем ты. Если тебе тяжело — помоги тому, кому еще тяжелее, и сам не заметишь, как станет легче.

— И это правда поможет?

— Если будешь ждать, чтобы помогло, тогда нет, — улыбнулся он. — Если тебе нечего отдавать, представь, что у тебя что-то есть, и отдай это. Неважно, сколько ты пожертвуешь, важно, насколько ты разовьёшь в себе стремление отдавать. Если желание отдать что-либо стало сильнее желания насладиться этим — значит, твоя садхана увенчалась успехом.

Сказав так, светящийся человек исчез, а я так и остался стоять там на коленях посреди пустынной туманной земли и в полном недоумении. Что это было, черт побери? Может, у меня от голода начались галлюцинации? Немудрено, когда я последний раз грыз горькую кору иссохшего дерева? Уже и не вспомнить.

Срочно надо найти хоть что-нибудь пожевать, иначе так и правда умом тронуться можно. Я побрел дальше, не знаю уж, как долго я сновал вокруг, но вскоре нашел иссохшее дерево. Интересно, когда эти деревья успевают вырасти, если они всегда мертвые и сухие? Сколько уже обременяю этот мир своим присутствием, а никогда не видел ни единого живого растения, одна мертвечина.

Дерево было не сильно выше меня, зато кора оказалась толстой, к тому же легко отделялась от древесины — как я люблю. Отломив кусок коры и уже собравшись отгрызть от него добрый шмат, я вдруг спохватился: а ведь и правда, что я теряю? Мне же и терять-то нечего.

Ну ладно! Усевшись поудобнее под деревом, я воззрился на кусок коры и представил, как отдаю его кому-то очень голодному. Знавал я тут парочку таковых — те еще прохиндеи! Стоит тебе найти хоть какой-то распоследний корешок, как они тут же изнемогают от зависти! Ну уж нет, им я ничего отдавать не буду! Хм, что же делать? Отдавать-то вроде больше некому.

О! А почему бы не отдать тому светящемуся мужику? Хм, а что, это идейка. Желудок недовольно заурчал. Но я, героически превозмогая ужасный голод, закрыл глаза и представил, что отдаю кору «огненному человеку». Признаться, еле вытерпел все это и тут же набросился на кору: она оказалась на удивление мягкой. То есть почти даже не жесткой и не настолько горькой, как та, которую я жевал в предыдущий раз. Кора как кора. Даже вкусно.

Теперь я проделывал этот ритуал каждый раз, когда находил съестное: садился, закрывал глаза и представлял, что отдаю еду светящемуся человеку. Как ни странно, чувство голода поутихло и соображать стало легче. А однажды я даже нашел яблоко! Оно висело на полуживом дереве, правда, уже изрядно иссохло.

Сорвав с ветки прелестную находку, я сел под дерево и, как всегда, начал представлять, как отдаю яблоко, но услышал чьи-то шаги и открыл глаза. Невдалеке бродил еще один голодный. Понуро свесив голову, он внимательно смотрел под ноги и по сторонам, явно намереваясь найти хоть что-нибудь съедобное.

И тут мне подумалось, я ведь недавно ел, один корешок, конечно, но хоть что-то. А этот несчастный, похоже, очень давно голодает. Аккуратно поднявшись, я направился к нему. Завидев меня издалека, незнакомец остановился и опасливо произнес:

— Чего тебе надо? У меня ничего нет!

— У меня есть! Вот, возьми, — я протянул иссохшее яблоко.

— Что это? — округлил глаза незнакомец.

— Еда.

— Правда? — он бросился ко мне и, резко выхватив несчастный фрукт, тут же начал жадно его поглощать.

Скривившись от омерзения, я быстро направился прочь. Было так гадко и стыдно. Неужели тот светящийся человек видел меня таким же? Таким жадным, мерзким, голодным… Фу! Кошмар!

Тогда я решил, что не съем больше ни кусочка — все отдам, лишь бы избавиться от жадности! Стал я еще более рьяно разыскивать еду: раскапывал корешки, обдирал кору, несколько раз даже находил яблоки и листья на деревьях. Мысленно предлагал все это светящемуся человеку, после чего разыскивал голодных и отдавал им.

Спустя некоторое время исхудал еще больше, порой было очень тяжело, но я упорно держал свой обет ничего не есть. А другие обитатели сего мира смекнули и давай ходить за мной по пятам. Мало того что все отдаю, так еще и везет мне невиданно — постоянно что-то нахожу, может, я заговоренный какой-то? Или шаман? Колдун? Посланник богов? Да хоть бесов! Какая разница, если еду даю?

А я и правда стал все чаще что-то находить: то грибов раскопаю, то ягод в кустах насобираю, однажды и вовсе на живое дерево набрел! Подумать только! Живое дерево! Настоящее! С полной кроной зеленых листьев! Сроду такого не видал! Тут уж мои сородичи и вовсе святого чудотворца во мне признали, сказали, что я воплощение кого-то из богов, и давай на меня молиться. Еле отвадил их от этого.

И еще постоянно расспрашивали, как я обрел такую силу чудеса творить, то есть еду находить. Как я обрел такую силу? Да никак. Ничего я не обрел. Просто развиваю в себе щедрость. Объяснил им как, они тоже начали пробовать практиковать. Ну и про светящегося человека пришлось рассказать, они потом сто раз эту историю пересказывали, и однажды я такое о себе услышал! Будто встретил я мужика, который горел и не сгорал, и сказал он мне, что я помазан для великой миссии, а они все — избранный народ! Мде…

Но вот заботиться о моем народе мне понравилось. Понял я, что неважно, сколько у тебя богатства, главное — есть ли у тебя те, кому его можно отдать. Да хоть в уме. К слову сказать, голод исчез окончательно и чувствовал я себя хорошо, если не считать того, что тело все больше слабело, пока не потерялось насовсем.

Эпилог (Арун)

Никто в этом мире не ангел. Но у каждого из смертных есть свой ангел-хранитель. Тот, кто готов пожертвовать собой ради других, больше, чем ангел…

Каждый поступок усиливает в человеке какое-то качество. Мы настолько увлечены внешним миром, что совершенно упускаем то, какие качества развиваем своими деяниями. А ведь от этого зависит наша дальнейшая судьба.

Когда еще жил в мире людей и у меня была тяжело больная мать, я злился на весь мир из-за того, что никто не мог ее вылечить. В конце концов, разве это справедливо, видеть, как гибнет близкий человек и чувствовать свое бессилие? Я думал, что имею полное право злиться. Но даже если я имел такое право, то что с того? Независимо от того, насколько гнев оправдан, он всегда приводит к страданиям. Мне еще повезло, что, помимо гнева, я успел развить в себе и сострадание, иначе из ада мне было бы намного сложнее выбраться.

Медитируя в уединении, чтобы помочь брату, я неожиданно ощутил большую радость и сразу же понял ее причину: Шучай выбрался из мира голодных духов. Конечно, я тут же погрузился в священный транс, чтобы покинуть тело и направиться к нему.

— Шучай? Чему ты научился в мире голодных духов?

Он несколько смутился и, помедлив немного, ответил:

— Раньше я думал, что страдаю из-за нехватки еды, но благодаря духовной практике понял, что источник моих страданий в моем уме. Дисциплинировать ум очень сложно, но это единственное, что действительно приводит к счастью.

— Я так рад за тебя, Шучай.

— По сути, я ведь постоянно занимался одним и тем же: искал еду, но какая большая разница — искать еду для себя и делать то же для других. В первом случае я был несчастен, потому что постоянно беспокоился о будущем, во втором — я испытывал радость из-за того, что приношу хоть какую-то пользу. Это помогло мне перестать цепляться и чаще находиться в здесь и сейчас.

— Каждый сам привносит смысл в свою жизнь, и ты, несомненно, сумел наполнить свою жизнь смыслом.

— Удивительно, твое сияние больше не жжет и не слепит меня, и знаешь? Кажется, я понял, кто ты.

— Правда? — обрадовался я.

— Да, ты мой ангел-хранитель, разве не так?

Я улыбнулся, а он начал отдаляться, увлекаемый силой кармических ветров.

— Что это? — удивился он. — Куда меня утаскивает?

— Похоже, ты готовишься к рождению в мире людей, но не беспокойся из-за этого, я и дальше буду заботиться о тебе.

— Ты и правда мой ангел-хранитель! — воскликнул он, а потом, немного помедлив, добавил: — Не помню уже, где я мог это слышать, но вроде как говорят, что родиться в мире людей — большая удача.

— Такое говорят о каждом из миров. В какой мир ни приди, всюду скажут, что попасть в этот мир — большая удача. Ведь где бы живое существо ни находилось — это лучшее место для его духовного развития. Так что не так важно, где ты находишься, намного важнее, насколько осознанно ты там находишься.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге