Боль, которую ты причиняешь себе сам

Пытка №1 - Сломленный мальчишка

Толщина стен была такой, что слегка приглушала звуки, доносящиеся из соседних комнат, но не обрезала их полностью. Шум был достаточно громким, чтобы его попросту игнорировать, но в тоже самое время разобрать отдельные слова или фразы удавалось с большим трудом. В основном это были крики, стоны, проклятия и слабые молитвы… А что ещё надеялся услышать молодой Олливар, оказавшись в пыточном застенке?

После тягостного забытия его пробудил особо пронзительный вскрик. Глаза юноши явно не желали раскрываться, но он заставил себя это сделать, и тут же пожалел об этом, ибо теперь не мог сбежать обратно в страну грёз, не мог искать в ней защиту от навалившейся со всех сторон жуткой и такой безжалостной реальности. Он находился в одной из камер признания, и в первую очередь пожалел о том, что его не убили там, под сценой главного театра Империи. Нужно было оказывать большее сопротивление, нужно было добровольно броситься на меч гвардейца, избегая участи пленника. Но тогда Олливар был готов сражаться за свою жизнь, а в итоге только обрёк себя на более страшную судьбу.

Он оглядел место, о котором слагались самые мерзкие истории. Пыточные практики давно вошли в число любимых инструментов власти Императорской Длани, они помогали эффективно управлять массами и в большом количестве перерабатывали несогласных и искореняли малейшие сорняки опасного инакомыслия.

И на этот раз в качестве этого сорняка выступал сам Олливар и ещё десятки других участников заговора, кричавшие в соседних комнатушках.

Помещение было крохотным, чуть более чулана для хранения швабр, половых тряпок и вёдер, и его стеснённая геометрия наравне со звуками чужих страданий уже начинала оказывать на пленника давление, заставляя Олливара съеживаться. Четыре стены, низкий потолок, пол, одна дверь, два факела, пара необычайно жёстких стульев и между ними стол. Удивительно, но нигде не наблюдалось никаких пыточных инструментов, однако в дальнем углу стояла раскрасневшаяся жаровня, и угли внутри неё переливались оранжево-багровым светом, и этот, казалось бы, обычный предмет ежедневного обихода внезапно заставил Олливара покрыться холодным потом. Он повторно пожалел о том, что не был убит. Пышущий обжигающим жаром металл служил предвестником скорой и очень мучительной боли.

Олливар был гол, и его влажная кожа покрылась мурашками, уже в этот момент он понял, что не сможет сдержать секрет заговорщиков. Он не вытерпит и подведёт всех остальных. К собственному удивлению, юноша обнаружил, что ни на руках, ни на ногах нет ни цепей, ни верёвок… Он был совершенно свободен, палачи по какой-то причине не стали привязывать его к стулу, он мог спокойно встать, дойти до массивной и безусловно запертой двери, а может спрятаться за ней с зажатым в руках стулом или жаровней… Олливар имел возможность напасть на пыточных мастеров, но к тому моменту все героические мысли оставили его, он понимал всю невозможность побега из застенков, даже если он выберется из камеры, то будет делать дальше?

Он был сломлен и уничтожен ещё до того, как началась пытка.

Свесив голову на грудь, Олиивар обнаружил висящие на его шее амулеты Трусливых богов. Значит, проклятые имперские дознаватели не посмели к ним прикоснуться! Значит, в их душах, порабощённых новым богом, остались ещё страх и уважение к божествам предков! Значит, не всё ещё потеряно, и если амулеты при нём, то вместе с ним в тело Олливара входит сила и мудрость Трусливых…

В этот момент открылась дверь, отсекая исполненные надеждой мысли мальчишки. Внутрь вошёл человек в просторной коричневой мантии. Это был высушенный и костистый мужчина среднего возраста с короткими седыми волосами, на первый взгляд вид его не вызывал никакого суеверного страха или отвращения, но за первым взглядом всегда следует второй, обнажающий истинную сущность вошедшего. Олливар почувствовал, как кожу его вспороли ножи, и лезвия пробежались по натянутым нервам, он моментально обмочился, а пальцы интуитивно обхватили вырезанный из дерева амулет… До этого он и не представлял, насколько жёсткой может быть судьба к проигравшим.

Это был не палач, не пыточный практик и даже не наставник. К Олливару пожаловал сам мастер-дознаватель, один из Двенадцати. Шесть горизонтальных порезов пересекали его правую щёку, столько же шрамов виднелось и на другой стороне лица. Олливару приходилось слышать истории о тех людях, что поступили на службу к Двенадцатиликому, но встретиться с ними вживую ему ни за что не хотелось. Пять Императорских Перстов держали в своём подчинении множество устрашающих личностей, но не было среди более безумных и жестоких слуг, чем Дюжина, примкнувшая к Порядку.

Тем временем человек в коричневом добрался до стула и мягко на него опустился. Первым делом он аккуратно устроил на столешнице свою левую руку, которую до этого придерживал правой. Любящие матери не столь бережно обращаются со своими детьми, как этот дознаватель со своей мёртвой рукой. Олливар пялился на абсолютно белую кисть, уложенную ладонью вверх и напоминающую противного паука с закостенелыми суставами. Лишь после этого вошедший поднял голову и впервые глянул на сидящего перед ним юного заговорщика.

Его тусклый взгляд пробежался по лицу пленника, скользнул ниже и задержался на деревянных амулетах. Губы дознавателя разошлись в широкой, совершенно неправдоподобной улыбке, и Олливар окончательно уверился, что перед ним один из Двенадцати, когда сумел разглядеть его зубы. Старый шаман в родной деревне Олливара, наставляя юношу перед путешествием, говорил о том, что слуги Двенадцатиликого обязаны вкусить дюжину запретных вещей, отчего из облик начинает терять человеческие черты, а зубы становятся прозрачными. Да, под тонкими губами дознавателя поблёскивали словно сделанные из кристально чистого льда клыки.

— Здравствуй, Олли. — Первым заговорил дознаватель, откидываясь на спинку стула и пожирая удивлённый взгляд мальчишки. — Ведь так тебя называл старик шаман? И все прочие друзья, которые сейчас находятся в соседних камерах? И которым туда только предстоит отправиться.

Не было смысла спрашивать, откуда ему это известно. Примкнувшие к Порядку разгрызают людские мысли, как орехи. Их знания выходят далеко за пределы человеческого понимания. Олливар пытался сопротивляться, но его подбородок самопроизвольно совершил слабый кивок.

— Моё имя не принесёт тебе никакой пользы, но мне так нравится произносить его, что я всё же представлюсь. Я — Малсер, твой личный дознаватель. — Раздвинувшиеся губы раскрыли ещё несколько прозрачных зубов. — Первое признание в этой комнате совершу я, а потом уже предоставлю эту возможность тебе. В том заговоре, который вы надеялись провернуть, для меня нет никакой интриги, я знаю все имена, которые сейчас скрываются в твоей голове. Я узнаю, все другие имена и подробности из голов других заговорщиков. Для меня это не более, чем развлечение. Но ваша попытка сильно разозлила всех без исключения Императорских Перстов, и они решили привлечь к расследованию мастеров-дознавателей. И я не могу отказать себе в удовольствии проведения допросов. Конечно, я могу получить все ответы прямой сейчас, просто повелев тебе их произнести, но это испортит всё представление. Поэтому давай притворимся, что ты обычный пленник, а я — просто палач, я хочу, чтобы ты сам рассказал мне обо всём, что будет представлять интерес. Это сделает твою жизнь чуточку длиннее, а мою — самую малость забавнее.

Олливар не повёлся на этот располагающий к беседе тон. Он знал, что в мастере-дознавателе осталось очень мало от человека, и не верил ни единому произнесённому слову. Пленник боялся грядущей боли, приближающийся конец жизни внушал ему парализующий ужас, однако заговорщик нашёл в себе силы на то, чтобы отрицательно качнуть головой. Увы, на большее его стойкости уже не хватило.

Малсер равнодушно принял отказ юноши, в определённой степени он к этому уже привык, поначалу все строили из себя неприступные крепости, но следовало лишь слегка ковырнуть, чуть надавить и покалечить, как во всех без исключения просыпался талант красноречия. Несмотря на обретённые способности, некоторые вещи он привык делать по старинке.

— Неужто поклонник Трусливых богов внезапно нашёл в себе храбрость? — Хохотнул Малсер и слегка прихлопнул по столу ладонью правой руки. — Или ты надеешься на их защиту? Думаешь, они придут к тебе на помощь и вырвут из моих когтей?

Мастер-дознаватель резко подскочил и перегнулся через стол, пальцы его правой руки протянулись к висящим на шее мальчишки амулетам. Шаман говорил, что оберег заряжен на защиту, что Примкнувшие к Порядку не сумеют выдержать прикосновения к нему, что Дюжина будет его бояться… Сейчас Малсер притронется к реликвии прошлого, и его палец обуглится. Сейчас тело Примкнувшего содрогнётся от корчей, и боги предков накажут его за предательство… Олливар даже слегка подался вперёд. Если он очистит этот мир от одного из Дюжины, то его судьба не будет такой уж незначительной…

Пальцы мастера-дознавателя сомкнулись на амулете, а потом сорвали его с шеи юноши. Ничего не произошло. В руках Малсера лежал обычный кусок деревяшки с древними письменами, чья священная сила давно исчерпала себя.

— Ты правда думал в то, что сможешь причинить мне вред? — Ехидно поинтересовался мастер-дознаватель. — И помышлял о том, что можешь меня убить? Только глупые люди могут по-прежнему верить в Трусливых богов. И я вижу, что после себя они оставили трусливый народ, верящий в старые и несбыточные сказки. Вы молитесь тем, кто оставил вас, а мы пользуемся истинной мощью, заключённой в Двенадцати Ликах Порядка, и все ваши попытки заранее обречены на провал. Даже, если бы вам удалось осуществить задуманное и убить пять Перстов, то это ни в коей мере не сказалось бы на власти Дюжины. Вам не свергнуть новый миропорядок, а правители Империи не играют здесь никакой роли. А теперь, я всё же хочу приступить к допросу.

Олливар не успел ничего сообразить, и уже в следующее мгновение его окутало полное оцепенение. Шаман учил его сопротивляться, но даже изнурительные тренировки не могли ничего противопоставить силе Примкнувшего к Порядку. В некоторых местах их называли Ломателями Воли, и Малсеру потребовалось всего полмгновения, чтобы полностью подчинить себе тело Олливара. Заговорщик сидел неподвижно, и лишь прихоть мастера-дознавателя позволяла ему дышать и видеть.

— Вставай, мой храбрый заговорщик, и дойди до жаровни. — В этих словах не звучало приказа, но противиться им не было ни единой возможности. Сам Малсер немного отодвинулся назад, чтобы иметь лучший обзор.

Взгляд Олливара сосредоточился на одной точке, он не мог его никуда отвести, он не мог совершить ни единого движения, кроме тех, которые ему позволял Ломатель Воли. Ноги услужливо зашаркали по шероховатому полу, руки замерли вдоль тела. С каждым шагом жар становился всё сильнее. Пленник смотрел в стену прямо перед собой и не мог видеть того, что его голые бёдра остановились всего в каких считанных сантиметрах от раскалённой металлической стенки.

— Очевидно, я разрешаю тебе чувствовать боль. — Проговорил Ломатель. — А теперь возьми уголь в свою руку.

Олливар повиновался. Кожа заскворчала, когда он погрузил ладонь внутрь жаровни, подхватил крупный кусок пламенеющего угля и зажал его между пальцами. Внутри своей головы пленник завопил от боли, но рот его оказался плотно сомкнутым, дрожь не прошла по его телу, он продолжал стоять ровно, удерживая в дымящейся ладони уголь. Если бы он мог оторвать взгляд от стены, то заметил бы, как уголь всё глубже входит в его плоть, как быстро прикипает кровь и чернеют ногти, но Олливар мог смотреть только вперёд и захлёбываться никому не слышными криками.

Малсер некоторое время любовался этой немой сценой. Боль мальчишки вышла наружу, она заполняла камеру, выплёскиваясь через рану. Дознаватель с нарастающим удовольствием заметил, что Олли был девственником в вопросах боли, ранее он не испытывал ничего сильнее царапин и слабых ударов. От этого его страдания приобретали особый привкус разрушенной неприкосновенности.

— Говори, что ты должен был сделать. Какова была твоя роль?

Рот пленника обрёл свободу, и первым делом из него вырвался сдерживаемый крик. Олливар орал как никогда в жизни, а уголь продолжал пожирать его замершую на месте ладонь.

— А-а-а… Подпалить шнур… я должен был… зажечь фейерверк… сделать так, чтобы все подготовленные хлопушки взорвались… Аррр… Нас было несколько парней… самые молодые, самые маленькие, потому что под сценой мало места… Нужно было проползти и всё зажечь, а потом убегать… Но мы не успели… не успели…

— Замолчи. — Повелел Ломатель, получая истинное удовольствие от происходящего. Внутри него просыпалось давно позабытое людское возбуждение, дразнящий вкус обволакивал его ротовую полость. В комнате стало тихо, лишь угли шипели внутри жаровни. — Знаю, что вы не успели, к тому моменту ваш заговор уже не был тайной. Мне кажется, этот уголь уже успел остыть. Брось его и возьми другой рукой новый.

Пальцы Олливара сами разжались, а здоровая рука зарылась в горячую кучу. Если бы он мог кричать и плакать, это принесло бы мимолётное облегчение, он мог только ощущать боль и не имел сил, чтобы её терпеть. Подчинённое чужой воле тело превратилось в камеру пыток. Теперь понятно, почему мастер-дознаватель не принёс с собой никаких инструментов. В них не было необходимости.

Кожа, мышцы, сухожилия становились пищей ненасытного жара, обе руки Олливара оказались насквозь пронзёнными болью, а он продолжал пялиться в стену. Его глаза заприметили бегущую сверху вниз трещину, ему хотелось забиться в неё, укрыться в ней, свернуться в комок и никогда больше не открывать глаз.

— А теперь я бы хотел услышать другие имена. Кого ты вспоминаешь сейчас? Кто встаёт перед твоим внутренним взором? Кто ещё участвовал в вашем заговоре Трусливых? Говори, Олли.

Как и в прошлый раз, слова в глотке перемешивались с криками. Не знай Ломатель ответов заранее, ему бы пришлось приложить усилия, чтобы отличить одно от другого.

— Там был мой брат Эрмес… И другие дети из нашей деревни… Я не знаю имён… мы не говорили… там был старик с кривыми глазами… на его телеге в тот день мы доставили фейерверки… телега была с крытым верхом и высокими бортами… недовольный старик с отвислыми усами и бородкой… был ещё кузнец, он готовил острые куски металла… я больше не знаю… не знаю никого… ничего…

— Закрывай рот. — Казалось, Малсер весьма доволен результатом. По крайней мере, он продолжал улыбаться, и его зубы ловили отблески чадящих факелов. Ломатель Воли бережно поправил левый рукав и погладил свою мёртвую ладонь. — Да, тебе выпала слишком ничтожная роль, чтобы сказать мне больше. Моё время слишком ценно, знаешь ли, меня ждут другие пленники, которым есть, что мне поведать, но всё же я уделю тебе ещё немного внимания, а раз твой рот отныне бесполезен и не способен принести мне пользы, то какой в нём смысл? — Ломатель считал себя весьма изобретательным и в некоторой степени даже творческим. — Зачерпни полные пригоршни углей и пихай их себе в рот. Жуй, глотай и пихай дальше… И да, когда будешь выполнять мою последнюю просьбу, повернись лицом ко мне, чтобы я мог за этим наблюдать.

С совершенно бесстрастным выражением лица Олливар опустил искалеченные руки в жаровню, а потом поднёс к своим губам обжигающие угли и стал есть.

Пытка №2 - Старый дурак

Асаману с самого начала не нравилась эта затея. Она дурно пахла и грозила неприятностями, а он, как человек благоразумный, старался всю жизнь держаться подальше от того, что имело дурной запах и грозило неприятностями. Да, в большинстве случаев это означало зарыть голову в песок и не высовывать ей до той поры, пока опасность не пронесётся мимо, и это примитивное, но действенное правило позволило ему дожить до пятидесяти лет, а после этого он совершил главную ошибку в своей жизни. Главную и, по всей вероятности, последнюю.

И зачем он тогда повёлся на разговоры болтливых старух и рыдающих женщин? Почему позволил себя увлечь опасными слухами и ложными надеждами? Он повёл себя словно пятнадцатилетний любовник, не могущий устоять против чар обольстительницы, а не как увидевший жизнь мужчина, остывший к соблазнам.

Неужели он не помнил беззаботное детство и те истории, которые ему рассказывали родители о Трусливых богах? Неужели он забыл блеск радуги и высокие шпили главного храма? Неужели поступь Имперского вероисповедания выдавила из него все остатки прежних божеств?

И не зря же их прозвали Трусливыми! Боги, убегающие без оглядки! Они предпочли без боя удалиться прочь, уступив своё место Порядку-В-Двенадцати-Лицах и тирании Имперских Перстов! Они бросили своих почитателей… И как после этого он, Асаман, позволил убедить себя в том, что Трусливые решили вернуться? Шаманы и провидцы наперебой рассказывали об открывающимся им чудесных видениях, людям приходили пророческие сны, появлялись самопровозглашённые герои, называющие себя избранными. И на волне этих небывалых потрясений Асаман — «старик с кривыми глазами» — поверил в свои самые сокровенные и почти забытые мечты.

Заговор ширился и зрел, по всей Империи происходили стычки, нападения, закулисные войны, но его затянуло в самую гущу событий, ни много, ни мало он принимал участие в покушении на Императорскую Длань. Такому возрастному человеку, как он следовало догадаться, что тем самым он подписывает собственный приговор.

Задумка была проста и изящна, дерзка и отчаянна, и его участие сводилось лишь к тому, что он привезёт к театру ложный фейерверк, а потом исчезнет, испарится, заляжет на дно и будет ждать, пока дым их заговора уляжется. Просто одна поездка из кузни до задней двери театра, просто перевезёт ещё один груз по улицам столицы… Старый дурак, погрязший в сказках. Эта затея изначально дурно пахла.

Сидя в допросной комнате, Асаман постепенно приходил к выводу, что в сложившихся обстоятельствах у него есть всего один вариант. Он назовёт известные ему имена, выдаст всех, кого только сумеет вспомнить, и дальше будет отрицать свою вину, перекладывать её на чужие плечи и говорить, что не имел ни малейшего представления о том, что находилось внутри его телеги. Сомнительно, что палачи поверят ему, но Асаман надеялся хоть немного облегчить свою участь за счёт других людей.

Его обступали близкие стены, пахло мочой, напротив его стула лежала толстая доска, на которой покоились его ступни. О её предназначении он не имел ни малейшего представления. Асаман вздрагивал всякий раз, когда его соседи по несчастью подавали голос. В основном срывающийся, захлёбывающийся и повизгивающий… Он отчётливо разобрал, как кто-то произнёс: «Пожалуйста», но едва ли эта просьба тронула палачей в черных колпаках.

В коридоре послышались шаги, звякнул поворачивающийся ключ и дверь медленно повернулась на петлях. Не дожидаясь, пока пыточный практик переступит порог, Асаман начал выкрикивать заготовленные фразы:

— Я всё вам расскажу… Отвечу на все вопросы… Я не должен был здесь оказаться, это ошибка, но я готов оказать всю помощь, которая только будет в моих силах… Я готов…

Он так не сумел договорить, потому что факелы высветили фигуру вошедшего. Двенадцать шрамов на щеках сказали Асамну всё. Пришло время вновь верить в сказки, но не в те красивые истории о Трусливых богах, а в жуткие слухи о слугах Двенадцатиликого. Но как такое возможно? Заговорщики считали, что вся Дюжина отвлечена волнениями на границах! Доверенные люди доносили информацию о том, что Ломателей в столице нет! Знай Асаман наперёд, что ему предстояла встреча с одним из них, он бы предпочёл взорваться вместе с фейерверками или проглотить их наполнение, или броситься под колёса своей телеги… Всё, что угодно, но не эта встреча!

Старик отпрянул как можно дальше, вжался в спинку стула, и тот задрожал вместе с ним. Затылком он почувствовал стену. Деваться было некуда, из этого кошмара невозможно было сбежать.

— Конечно, расскажете, когда я вам позволю. Конечно, ответите, когда я захочу услышать ваши ответы. Конечно, должны были оказаться именно здесь, и в этом нет никакой ошибки. Не сомневаюсь, в вашей помощи и даже в какой-то мере настаиваю на ней. — Мастер-дознаватель без всякой спешки добрался до свободного стула и одарил сидящего перед ним пленника пытливым взором. — У тебя, в самом деле, кривые глаза, мальчишка сумел описать тебя одной только фразой. А сейчас некоторое время помолчи.

Челюсти старика стянула неведомая сила, он силился разлепить губы и даже дёргал себя за бороду, но рот оставался сомкнутым. Он в ужасе воззрился на Ломателя Воли, чьё искусство уже успело прикоснуться к нему. Малсер уселся напротив него, немного поёрзал, выбирая более удобное положение на стуле, его левая рука, как и в прошлый раз, мёртво лежала на столешнице.

— Если у тебя возникнет необходимость обращаться ко мне, зови меня Малсер, — мастер-дознаватель на секунду задумался, — лучше милорд Малсер, так будет куда приятнее. Однозначно ты удивлён моим вниманием к моей персоне, очевидно, что ты напуган до самой смерти, которая случится довольно-таки скоро. Ну, заговорщик, думал, что я застрял на границе? Шепну тебе по секрету, там я и мои братья управились слишком быстро. — Он сверкнул стеклянными зубами. — Это на тот случай, если ты по-прежнему пребывал в неведении той судьбы, что стряслась с вашими людьми, которым вы доверили отвлекать нас. Твоя судьба тоже довольно печальна, но уже это зависит от того, с чьей стороны мы будем на неё смотреть. Хочешь что-нибудь сказать?

Напряжение в нижней части лица сразу спало, Асаман попытался сразу заговорить, но ему помешал приступ сухого кашля.

— Милорд! Я не хотел в этом участвовать! Они лишь использовали меня! Я бы сам никогда не поднялся против справедливой и такой гуманной власти Императорской Длани… Позвольте мне доказать это…

Его слова становились всё тише, в этот момент он готов был раскрыть свою грудь и продемонстрировать беззащитное сердце. Асаман прекрасно понимал, что его единственная надежда в самом жестоком предательстве. В переходе на сторону врага. В сдаче без малейшего сопротивления.

Не дав ему договорить, Малсер лениво махнул рукой, будто отгоняя от себя надоедливых мух. Мизинцем подвижной руки он поковырял сначала в одном ухе, потом — в другом. После чего осмотрел ноготь и поскрёб им по столешнице.

— Лесть забивает уши. — Констатировал он. — Особенно та её часть, в которой нет ни капли искренности. — Улыбка вызвала движение лицевых мышц, которые несколько переменили геометрию двенадцати горизонтальных шрамов. — Давай-ка я тоже так попробую. Я тоже не хотел участвовать в этих допросах. Пять Перстов лишь используют меня для этой грязной работы. Сам бы я никогда не стал причинять вред таким безвинным и миловидным заговорщикам. — Малсер аж скривился, как будто запихнул в рот целый лимон. — Звучит фальшиво. Поэтому оставим лесть за пределами этой комнаты. Ты виновен, Асаман, про тебя мне рассказал один мальчишка, и ещё парочка пленников упомянула твоё имя. Ты участвовал в большом преступлении против блага всей Империи, такие вещи глупо прощать и также глупо надеяться на это прощение. Его не будет. Преступление — это беглец, а наказание — сорвавшаяся с поводка гончая, которая неминуемо его настигает. И твоей персональной гончей оказался я.

Стараясь не тревожить покой левой руки, Малсер принялся рыться в одном из карманов свой мантии. Через некоторое время он извлёк оттуда связку каких-то спиц, которую выложил на стол между ними, потом его ладонь скользнула в другой карман, и рядом со спицами лёг небольшой молоточек.

— Вы будете меня пытать? Зачем? — Взвизгнул Асаман. — Я готов рассказать всё и без этого! Я назову имена! Десяток! Пару десятков имён! Я скажу всё, что мне известно… Только прошу…

— Молчащим ты мне нравишься больше. — Буркнул Малсер, и пленник в тот же момент заткнулся. — Пытать тебя? — Искренне удивился мастер-дознаватель. — Нет, в этом нет необходимости, ты сделаешь это сам, а я внимательно выслушаю тебя, может быть, даже попрошу повторить некоторые моменты. Иначе, какой смысл в пытке, если это не приносит удовольствия?

Безмолвный Асаман наблюдал за лежащими на столе предметами. Безусловно ими можно причинить боль, в противном случае стал бы сам мастер-дознаватель приносить их в пыточный застенок? Единственную надежду Асамана разорвали в клочья, никто не собирался с ним торговаться, да и чего стоило ожидать от этой твари, застрявшей в человеческом облике? Ему следовало придерживаться своего правила и не высовывать голову из песка, но, как часто бывает, мы осознаём ошибки лишь по факту их свершения.

— Мы поступим следующим образом. — Голос Малсера звучал совершенно спокойно, словно жизни пленников были для него пылью, которую требовалось смахнуть. — Ты, кажется, собирался куда-то бежать? Боюсь, мне придётся пресечь эту попытку. Я принёс тебе десять гвоздей и один молоток, а тебе придётся прибить свои ноги к доске, что лежит перед тобой. Да, я хочу, чтобы ты забивал гвозди прямо в суставы, знаешь в то место, где у людей палец соединяется со ступнёй. А попутно я буду задавать тебе вопросы. Вот примерно так.

Асаман хотел было воскликнуть, возразить бросить на колени и в последней молитве обратиться к слуге Двенадцатиликого. Он запоздало подумал, что может предложить тому свою душу, но рот его не размыкался, да и всё остальное тело больше не подчинялось ему. Старик был полностью окутал волей Примкнувшего к Порядку. Истории об их способностях не врали. Ещё одно откровение, которое пришло к нему слишком поздно.

— Бери гвоздь и приступай. Начни с мизинца на левой ноге, а потом переходи к следующему. Вбивай как можно глубже, чтобы шляпка гвоздя едва выглядывала поверх твоей кожи.

Асаман стал свидетелем того, как его руки вытянулись вперёд, правая взяла молоток, левая — гвоздь. Ему никогда раньше не приходилось видеть таких изящно тонких гвоздей, они не шли ни в какое сравнение в теми заострёнными стержнями, которыми он прибивал крышу своего дома.

Он склонился к доске, установил гвоздь у основания мизинца и, как следует, прицелился. Молоток описал короткую дугу и ударил точно по шляпке. Резкая, проникающая боль вонзилась в его ногу, но внешне Асаман даже не дрогнул. Правая рука продолжала ритмично подниматься и опускаться, всякий раз вгоняя гвоздь чуточку глубже. Он почувствовал, как металл прошёлся по кости, а потом острый кончик упёрся в дерево. Едва ли треть гвоздя к тому моменту успела войти в его плоть, поэтому он продолжил работать молотком. Асаман всегда умел пользоваться своими руками, определённо у него был талант к столярному и плотницкому ремёслам.

Когда шляпка гвоздя достигла его окровавленного мизинца, он остановился. Ощущение было странное, будто от него начали отрывать кусок, но остановились на середине процесса. Он чувствовал боль в пальце и одновременно с этим очень плохо чувствовал сам палец. Описать это было сложно, да он и не пытался, потому как в первую очередь хотелось кричать и осыпать проклятиями этого мерзавца с его остекленевшей улыбкой.

— Асаман. — Ласково позвал его Малсер. Старик поднял голову. — Смотри на мою левую руку. — Выглядящие мёртвыми белыми пальцы пришли в движение и сомкнулись. — Твоя боль в этом кулаке. Хочешь, чтобы я её отпустил?

Невероятно, это было волшебством, но едва только белые пальцы сжались, как боль оставила ногу Асамана. Гвоздь по-прежнему разрывал его сустав, и кровь вытекала на толстую доску, но старик не испытывал никакого дискомфорта. Шея его на короткое время стала свободной, и он сразу замотылял ею в разные стороны.

Нет! Конечно, он не хочет, чтобы мастер-дознаватель отпускал боль! И Асаман выполнит любую просьбу. Быть может, его хотят только припугнуть, быть может, он отделается лишь одним пальцем, и на этом его мучения прекратятся?

— А кто бы ответил иначе, да? — Подмигнул ему Малсер, и это был первый раз, когда его веки пришли в движение. — В этой комнате твоя боль принадлежит мне. Я могу переливать её из одной части твоего тела в другую, могу выпить её, могу полностью избавить тебя от неё. (При этих словах Асаман услужливо закивал головой). И вот мы приблизились к первому вопросу: так как тебя использовали заговорщики? Что ты делал для них против своей воли?

Притихшая боль избавила его от необходимости крика. Асаман даже выдвинул свою голову немного вперёд, собираясь поделиться известным его мучителю секретом.

— Их привлекла моя повозка. Она большая и с крытым верхом. К тому же я знал улицы, знал город, часто ездил по нему. — Слова лились из него фонтанирующим потоком, они опережали друг друга, стремясь раньше прочих попасть в уши мастера-дознавателя и выложить ему все подробности заговора. — Мне нужно было довезти бочки до задней двери театра, я даже не знал, что они в них положили…

Явная ложь не прошла незаметной для Ломателя Воли, его белые пальцы дрогнули и слегка раскрылись.

— Ты начинаешь огорчать меня, Асаман. Бери следующий гвоздь и принимайся за безымянный палец. — Чуть постанывающий старик взял тонкий стержень и стал прилаживать его к своей ноге. — Что было в тех бочках?

Боль постепенно просачивалась в его тело обратно. На самом деле, она никуда не исчезала, она всегда была с ним, просто Ломатель Воли позволил ему поверить в этот обман. Просьба мастера-дознавателя вынуждала его отвечать на вопрос, но на этот раз ему приходилось бороться со стонами.

— Неправильные фейерверки. Они их подменили, хотели убить Перстов… О-о-ох…

Тонкий гвоздь легко пробил кожу и стал пробираться в сочленение меж двух костей. Руки Асамана совершали уверенные движения, но металлическая шляпка была небольшой, и голова молотка несколько раз промахивалась мимо неё. Первый такой удар пришёлся на ноготь безымянного пальца. Второй пришёлся на фалангу и немного покривил гвоздь.

Ломатель Воли пристально наблюдал за ним. Боль этого человека была похожа на патоку и приятно дразнила особо чувствительные рецепторы Малсера. Он давно приучил себя смаковать это наслаждение и растягивать его на долгое время. Он слишком быстро расправился с мальчишкой, но успокаивал себя тем, что впереди его ждало ещё огромное количество пленников. Такого обильного пира не бывало со времён Великой Чистки, когда Двенадцатиликий Порядок только восходил на вершину пантеона и воспламенял людские души гневом и мощью.

Всё искусство заключалось в том, чтобы впитывать в себя их боль постепенно. Чем больше он её выпивал, тем меньшее количество мучений оставалось в их телах, следовало соблюдать баланс и отчасти жертвовать своим аппетитом, потешаясь над их страданиями. В конечном итоге мастер-дознаватель обязательно высосет их досуха, но ничто не мешало перед этим ему как следует насладиться процессом.

Белые пальцы на столе разгибались всё сильнее, один их вид напоминал Асаману раскрывающийся бутон уродливого цветка. Сейчас в стороны разойдутся все лепестки, и из сердцевины вырвется безжалостная агония. Рот его оставался подвижным, и в те моменты, когда он не стонал и не давился криками, старик до крови закусывал губы.

Два гвоздя намертво соединили доску с плотью, но Малсера такой результат не мог удовлетворить.

— Криво вбил. — Он удостоил ногу пленника ленивым взглядом. — Вся шляпка перекосилась. В следующий раз придётся выдёргивать и забивать снова. Бери третий гвоздь и приступай к среднему пальцу. И говори, откуда ты должен был привезти неправильные фейерверки.

Ломатель Воли вдохнул ещё немного боли и на этом решил остановиться, перед ним лежало ещё довольно большое количество тонких гвоздей, не было смысла лишать этого человека целый гаммы острых ощущений.

— От кузни рыжего кузнеца! — Асаман молол языком, пришпиливая свою ногу третьим гвоздём. — Огромный ублюдок с бородищей по пояс! Живёт на окраине Малого города, возле старого кладбища! Это он начинял неправильные фейерверки! А-ах… — Внутри его ноги что-то хрустнуло, хлюпнуло, и палец выгнулся в сторону. — Я больше ничего не знаю… Умоляю, прекратите это…

Это была далеко не первая наводка на рыжебородого кузнеца, и в данный момент он дожидался своей очереди в одной из соседних камер. Вполне возможно, что он слышал стенания страдающего старика.

— А кто отдавал приказы кузнецу? Кто командовал вашим замыслом с неправильными фейерверками? — Белая ладонь изогнулась так, как будто в ней лежала невидимая чаша.

— Не знаю… Не знаю… мне не говорили. Да я и не хотел знать, о, боги, лучше убейте меня, я ничего больше не скрываю…

Не требовалось выворачивать наизнанку запуганную и бледную душонку этого человека, чтобы убедиться в правоте его слов. Ломатель видел, что старику действительно больше нечего сказать. Владелец большой и крытой телеги отыграл свою жалкую роль, но на столешнице рядком ожидали ещё семь длинных гвоздей. Праздник боли был только на пути к своему кровавому апогею.

— Умоляю, отпустите меня… Я рассказал всё…

— И у тебя хватает наивности умолять меня, одного из Дюжины? Скажи мне, Асаман, а твои Трусливые боги отвечали на молитвы, когда ты обращался к ним? Они протягивали к тебе свои сияющие руки? — Очевидный ответ был написан на измученном лице старика. — И если они были немы и глухи к твоим молитвам, то почему ты решил, что я — служитель Двенадцатиликого — снизойду до милосердия? Посмотри на меня! Я не дорожу своим телом, я добровольно принёс его в жертву, так с чего я должен жалеть твоё? Я выжму из тебя все соки, покажу непритворную боль, а затем высосу тебя до капли. И при этом ты будешь кричать в полный голос. Продолжай забивать гвозди.

Пальцы мёртвой руки окончательно расправились и легли, недвижные, как прежде. В голове Асамана взорвался нарывающий пузырь, окутывающий его восприятие. Ничто более не сдерживало боль. Она просторным потоком вливалась в его нижнюю конечность, пульсирующий прибой нарастал с каждой новой волной, жгучие судороги крючьями вцепились в его прибитые пальцы и раздирали ногу на части.

Как и было велено, Асаман кричал в полный голос. Его избавленная от дрожи рука подхватила новый гвоздь, и в скором времени в ступне открылись четвёртые багровые врата, ведущие во владения, где правит боль.

Пытка №3 - Одурманенный кузнец

Чтобы обуздать кузнеца потребовалось пять пыточных практиков, и даже с таким численным перевесом им с трудом удалось защелкнуть на его шее металлическое кольцо. Рыжеволосый великан оказался прикован к стене. Длина цепи практически полностью обездвижила его, он не мог повернуть голову, но продолжал размахивать руками и ногами, пока хоть один из практиков оставался в зоне поражения. Им пришлось убрать стулья и отодвинуть стол в дальний конец комнатки. После этого они удалились, потирая ушибы и тихо между собой переговариваясь. Пленник остался ждать прихода мастера-дознавателя в полуподвешенном состоянии, не распрямляясь в полный рост и не имея возможности присесть.

Вошедший Малсер сразу сумел определить причину повышенного буйства огромного кузнеца. Его чуткий нос защипало от едкого запаха перетёртой бесноватой травы, судя по тому, что он видел, здоровяк не только проглотил несколько пучков зелени, но и как следует, натёр ей своё мускулистое тело. Кузнец ответственнее многих подошёл к вопросу заговора, видимо, он не исключал, что события могут пойти вразрез с оговоренными планами. И заранее подготовил своё тело к такому повороту. Бесноватая трава притупляла ощущения, глушила эмоции, затуманивала голову. Области её применения простирались от лёгкого обезболивающего до галлюциногенного наркотика. В некоторых армиях солдат перед боем специально окуривали дурманным дымом бесноватой травы, чтобы те не чувствовали ранений.

Следовало отдать должное смекалке кузнеца, он учёл многое. Но никак не то, что пытать его будет один из Примкнувших к Порядку.

Едва за Малсером закрылась дверь, как кузнец принялся размахивать своими кулачищами, все удары проходили мимо цели, но здоровяк и не думал останавливаться.

— Прекрати. — Негромко произнёс Ломатель Воли, и руки кузнеца мигом повисли вдоль мощного торса.

Использование бесноватой травы немного подпортило Малсеру настроение. Принявший траву человек плохо воспринимал боль, и та имела неправильный вкус. Выражаясь человеческим языком, это походило на кусок мяса, поверх которого кто-то разместил совсем неуместный здесь соус. Было досадно осознавать, что придётся отложить в сторону такой многообещающий образчик людского тела и вернуться к нему несколько позже. Да, следовало дать здоровяку выветриться, пусть протрезвеет и обнаружит себя по-прежнему живым. Тогда-то Малсер и нанесёт ему повторный визит.

Впрочем, некую порцию удовольствия он собирался получить уже сейчас.

— Для начала, я попросил бы тебя не моргать. — Ломатель Воли не стал садиться на стул. Он не думал, что на долгое время задержится в этой камере.

Веки кузнеца дрогнули, но не сомкнулись, глазные яблоки ещё имели свободу вращения, интересно, как скоро они высохнут настолько, что станут причинять ему боль?

— Я уже успел познакомиться со многими твоими приятелями-заговорщиками, и со всеми сыграл в вопросы-ответы. Для тебя у меня тоже есть парочка интересных вопросов. Мне сказали, что именно ты заряжал неправильные фейерверки, подскажешь, что ты засыпал внутрь их?

Язык кузнеца с трудом поворачивался внутри ротовой полости, речь выходила невнятной, но сквозь туман дурмана Ломатель мог улавливать проблески живого сознания.

— Я положил в них гвозди, острые обрезки металла, кусочки свинца, мелкие иглы. Те маленькие вещи, которые после взрыва принесут большое количество жертв и тяжёлых ранений.

Малсер, уже успевший получить представление о замысле заговорщиков, поразился их отваге. Им без проблем удалось пронести в театр целую коллекцию неправильных фейерверков, мальчишки разместили их под сценой, и каждый был готов поджечь фитиль. Никто из них даже не догадывался, что им не хватит времени убраться из-под сцены, те самые мальчишки-поджигатели должны были стать первыми жертвами неправильных фейерверков.

Малсер попытался вообразить, сколько боли можно было бы высосать из первых рядов театра, если бы взрыв всё же осуществился. Нашпигованные металлическим крошевом тела валялись бы среди развороченных кресел и источали бы знатный аромат. Бескрайний бассейн восхитительных смертей, в который так и хотелось погрузиться с головой. Картинка была настолько заманчивой, что Ломатель Воли почувствовал укол сожаления. Во имя всех Ликов! Стоило допустить гибель всей Императорской Длани ради такого пиршества! Однако к этим мыслям он сможет вернуться позже, сейчас ему следовало приступить к разделке кузнеца.

Из просторной мантии он достал деревянную грубо сработанную ложку. Её даже близко не подносили к шлифовальному кругу, а потому вся она пестрела зазубренными занозами. Малсер помахал ложкой перед немигающими и жутко зудящими глазами кузнеца.

— Оближи её, как следует, а потом скажи, кто приказал тебе засыпать внутрь фейерверков металлические обрезки.

Рыжебородый покорно выпростал вперёд свою лапищу и заграбастал в неё ложку, которая смотрелась сущей безделушкой в окружении его волосатых пальцев. Кузнец распахнул рот, вывалил наружу длинный и покрытый травяным налётом язык и яростно стал облизывать ложку.

Он проводил языком по выпуклой и по вогнутой сторонам, он остервенело лизал ручку, и после каждого прикосновения в его тело впивалось всё большее количество заноз. Под рыжими взъерошенными усами появились ещё одни, состоящие из тонких деревянных игл, глубоко входящих в губы и дёсны. Сам язык стал напоминать истыканного червяка, покрытого кровавой слизью.

Ломатель Воли исследовал пленника и вынужден был признать, что нутро кузнеца отзывается только ложной болью. Бесноватая трава ограждала его от истинной. Кое-где удавалось прощупывать островки чувствительности, но те были слишком малы, чтобы зацепиться за них и выдернуть на поверхность сознание кузнеца.

— Я получил приказание от графа Монетного Распорядителя. От него получали указания и все другие участники заговора. Он предложил идею, разделил её на задачи, назначил ответственных.

Подумать только, Монетный Распорядитель! Этот титул впервые за последние несколько суток всплыл среди Императорских застенков. Кузнец оказался птицей куда более высокого полёта, чем предполагалось изначально, раз знал того, кто организовал попытку покушения в театре. Этот здоровяк скрывает в своем теле достаточное количестве секретов, однозначно Малсер нанесет ему визит в будущем, кузнец представлялся завидным собеседником и перспективным источником боли.

Нужно только правильно подготовить его к следующей встрече. Желая насладиться мясом, люди прибегают к маринаду, страждущие до боли Ломатели Воли прибегают к несколько другим приёмам предвкушения. Жертву следует выдержать некоторое время в болевом состоянии. Дать ей напитаться собственным страхом.

— Перед нашим расставанием я бы хотел посмотреть на то, как ты выковыриваешь свои глаза этой ложкой. Будь осторожен и постарайся не повредить глазное яблоко.

Успевшие просохнуть глаза кузнеца уставились на неотвратимо приближающуюся к ним ложку. Здоровяк решил начать с правой стороны. Первым делом он попытался подлезть под глаз с дальнего от носа конца. Ложка оказалась довольно толстой для столь кропотливой работы. Пришлось повращать её в нескольких направлениях, прежде чем она проскользнула в открывшуюся щель между глазом и черепом. Кузнец стал проталкивать её дальше, правый глаз уставился в низкий потолок. Вот уже практически вся ложка была заполнена глазом, оставалось только слегка надавить…

Используя надбровную дугу в качестве точки опоры и орудуя ложкой по принципу рычага, кузнец постепенно выдавливал собственный глаз из черепа. Вездесущие занозы искололи его застывшие веки, какие-то из них проникли и внутрь головы. Тихий хлопок и чавкающий звук, дерево скребёт по кости, а освободившийся глаз повисает на толстом нерве и, подобно уродливой слезинке, скатывается на щёку.

— Да, превосходная работа. — Хвалит его Малсер. — Ты настоящий мастер этого дела. А теперь давай второй, я хочу посмотреть на твои пустые глазницы.

И кузнец повторяет акт членовредительства, как будто это ярмарочный фокус. Он не корчится, не строит рожи, лицо его сосредоточено, он полностью погружён в процесс и сконцентрирован на точном выполнении полученных инструкций. Где-то внутри него начинают просыпаться отголоски боли, заставляющие Малсера трепетать от пьянящего предвкушения. В таком большом теле можно уместить много сочных страданий, и они успеют в полной мере закипеть, когда он наведается к ослепшему кузнецу через несколько суток. А до той поры пусть стоит в своей камере с вывалившимися глазами и маринуется в собственных предположениях.

Пытка №4 - Первый и последний заговорщик

Граф Арлет сидел, обхватив больную голову дряхлыми пальцами. Бремя Монетного Распорядителя наделило его немалой усталостью, но даже оно не состарило его так сильно, как события последних дней. На его грязных щеках были видны дорожки от слёз, но сами слёзы уже давно успели высохнуть.

Когда открылась дверь, он поднял голову. На его лице не было испуга или удивления, лишь безграничное смирение — единственное чувство, оставшееся с ним до самого конца. Старый аристократ увидел свою судьбу по другую сторону стола, и та улыбнулась ему прозрачными зубами.

— Малсер-дознаватель, Одиннадцатый из Двенадцати, лично пришёл за мной.

Тихо звякнула принесённая Ломающим Волю железная банка, потом прошуршала коричневая мантия, когда он устраивал свою руку на столе, скрипнул стул.

— Я польщён тем, что ты, граф, узнал меня и выделил из числа прочих братьев. — Злые глазёнки дознавателя встретились с усталым взором человека. — Может быть, ты знаешь что-то ещё? Что рассказывают обо мне люди?

Граф Арлет тяжело вздохнул. Судьба давала ему маленькую отсрочку, и, как всякий обречённый, он не собирался от неё отказываться.

— Ты один из тех, кто отринул старых богов и принял милость Порядка В Двенадцати Лицах. Отказался от человеческого в пользу ужасного. Променял дар жизни на грех бездушия. Умертвие, продавшее душу чёрной бездне. И одной рукой ты кормишь демонов. — Граф кивнул в сторону неподвижных белых пальцев. — Говорят, что каждый из вашей проклятой Дюжины обязан возвыситься в двенадцати пороках. Я слышал, что в месте, куда не ведут дороги живых, вы приносите двенадцать клятв и такое же количество нарушаете. Молнии опаляют вашу плоть и раскрывают тайны откровений. — Графу нельзя было отказать в смелости, но Малсер лишь смеялся его словам. — Вам нет места под солнцем.

Зловещий хохот дознавателя до краёв наполнил маленькую камеру пыточного застенка. Ему вторили крики из соседних комнат, где-то загремели цепи, и на самом границе слышимости великан-кузнец рыдал пустыми глазницами.

— А у тебя неплохо получается излагать истории. Тебе следовало стать бардом или менестрелем. — Малсер оскалил льдистые зубы. — Позволь же мне ответить взаимностью и поведать то, что мне стало известно о тебе. Твоя безупречная служба Империи длилась целых двадцать лет, а потом печально оборвалась в тот день, когда ты решил возглавить заговор не столько против Императорской Длани, сколько против Порядка. Признаюсь, я сполна оценил шутку. Устроить взрыв во время представления о том, как Двенадцатиликий изгнал Трусливых богов и занял пустой трон пантеона — это очень символичный жест. Правда, так и не воплощённый в реальность. Подмена фейерверков — весьма изобретательный способ массовых убийств, надеюсь, ты не будешь против, когда я позаимствую эту твою идею и найду ей другое применение? — При этих словах страх разлился по лицу графа. Он только что вложил в руки невероятно сильного врага новое оружие. — Покушение на жизнь Перстов, измена Империи для меня эти вещи не представляют интереса, но зачем? Зачем ты пошёл на это и утянул за собой огромное количество в общем-то невинных людей? Вся их кровь исключительно на твоих руках.

Что оставалось делать старому графу? Скрывать было уже нечего, весь тщательно продуманный план разлетелся от порыва ветра, принесённого Ломателями Воли.

— Люди задыхаются. — Просто ответил граф, глядя исключительно в щель между досками столешницы. Ему не хотелось снова встречаться глазами с дознавателем. — Над народом стоят пять Императорских Перстов, над ними — ты и одиннадцать твоих братьев, а выше вас только Порядок. И в нём нет ничего благого. Только холод непроглядной ночи, хруст костей и жестокость без края. С тех пор, как ушли Трусливые боги не закончилась ни одна война. Поля усеяны телами, но даже мёртвых иногда поднимают из забытья, чтобы они продолжили сражение. Мы живём в вечном страхе… Это неправильно… Раньше такого не было… Наши дети не знают иной жизни, только боль и грязь…

— И ты серьёзно думаешь, что Трусливые боги вернутся? — Малсером овладевало дикое веселье. — Убийство Перстов ни к чему бы не привело, мы бы выбрали новых правителей, принесли соответствующие жертвы и укрепили бы трон Порядка.

— Я уже ни о чём не думаю. Я просто верю. Верю в богов моей юности, которые оживляли землю весной и укутывали её одеялом снега зимой. А взрыв мог бы стать первой ступенью нашего возрождения. Мы и так слишком долго боялись поднять головы.

Речь старого графа ни единым словом не затронула то, что отныне заменяло Малсеру душу, Ломатель лишь насмехался над наивными словами ничтожного человечка.

— Не зря же из прозвали Трусливыми, граф! Если к этому моменту они ещё не умерли от страха, то я бы назвал их Глупыми. У тебя останется ещё некоторое время, чтобы бросить им вслед молитвы, но уверенно заявляю, что оно оборвётся завтрашним утром, когда тебе предадут смерти на главной площади столицы как изменника Империи и главного заговорщика. Только не думай искать утешения в смерти, его там не будет. Потому как я распорядился, что перед собственной смертью ты успеешь увидеть казнь каждого члена твоей семьи…

Граф Арлет дёрнулся, словно его спину огрели кнутом. Он вскинулся, уперев руки в столешницу, подался вперёд, нависая над дознавателем, а тот всё также сидел на месте и кончиком языка проводил по острым клыкам.

— Нет… Нет… Ты врёшь, паршивый ублюдок… Врёшь… — Монетный Распорядитель почувствовал, что не может шелохнуться. Все мышцы обратились в дерево, он понял, что попался в ловушку Ломателя.

— В отличии от людей я довольно часто говорю правду. — Малсер положил пальцы правой руки на крышку железной банки и слегка постучал по ней, изнутри донеслось неприятное щебетание. — Ты думал, что будет достаточно разделить семью на три части и отправить в дорогу через разные ворота? Это был твой самый лучший план по спасению дочерей, сыновей и жены? Признаюсь, это в некоторой степени увеличило удовольствие от погони, но ни в коей мере не усложнило задачу моим братьям. Да-да, именно они шли по следу… И это касается не только твоих близких. Все виновные приведут на смерть безвинных. Это будет обильная жертва безоговорочному торжеству Двенадцатиликого Порядка.

— За что? — Едва слышно спросил граф, окончательно раздавленный масштабом катастрофы, которую он принёс людям.

— За трусость ваших богов. — Ответил ему Малсер. — За храбрость ваших заговорщиков. Будешь ли ты после этого молиться богам своей юности, которые допускают такое?

Стало тихо, как в могильном склепе. Малсер позволил графу опуститься на стул, он уже чувствовал, как внутри бывшего Распорядителя разрастается боль. То страдала разрываемая на части душа, настал черёд присоединить к ней и тело.

— Раз твой приговор уже вынесен и смерть определена, то остаётся всего один вопрос, ответ на который меня интересует. — Да, это знание Ломатель Воли не мог почерпнуть даже в голове графа. — Какое количество боли ты вытерпишь?

С этими словами он подтолкнул банку по направлении к безвольным рукам графа.

— Для тебя, главный из заговорщиков, я приготовил что-то особенное. Отвинчивай крышку и засовывай внутрь руку.

Арлет наблюдал за тем, как его пальцы быстро сняли крышку и пролезли внутрь широкого горлышка. Изнутри что-то копошилось, слышалось щёлканье, потрескивание и жужжание. Он почувствовал скользкое прикосновение.

— Хватай одного из них за хвост и вытаскивай. — Малсер говорил так, будто напутствовал юного ученика. — Держи крепко, чтобы он не вырвался.

Пальцы графа сомкнулись на твёрдом уплотнении, влажное создание сопротивлялось, но он уже крепко держал и не собирался отпускать. Вслед за его кистью из банки появился длинный мерзкого вида червь, агрессивно подёргивающий свободным концом. При более внимательном осмотре становилась заметна пара тонких отростков, извивающихся во всех направлениях. Если граф держал это создание за хвост, то с противоположной стороны должна была находиться голова и тут же имелся круглый, жадно чавкающий рот, беспрестанно смыкающийся и размыкающийся…

— Их называют костоглодами, и нетрудно догадаться, чем они в основном питаются. — Малсер не замечал уродства червя. Он увлечённо наблюдал за его резкими движениями. — Они выгрызают целые туннели внутри костных образований и наносят жуткие травмы, которые никогда не удастся залечить. Этого я достал из тела одного солдата, пришлось упаковать труп в железный ящик, но оно того стоило. Он обосновался в рёбрах, там у него было устроено логовище, но и другие кости оказались изрезаны его идеально круглыми тоннелями.

Тонкие отростки червя ни за что не могли зацепиться, их длины не хватало для того, чтобы обхватить удерживающие их пальцы, однако существо не оставляло попыток добраться до своей новой жертвы. Не исключено, что оно уже успело почувствовать аппетитные кости.

— Положите его на свой ноготь, граф, и приготовьтесь почувствовать приход боли. Держите крепче, чтобы он не выскользнул. И давайте обойдёмся без криков. Хочу насладиться этим зрелищем в тишине.

Граф послушно опустил скользкое существо поверх своей второй руки. Два щупальца крепко обвили третью фалангу указательного пальца, и круглый рот присосался к ногтю.

— Насколько мне известно, ногтевая пластина не передаёт боль, но под ней…

Граф превосходно представлял, что под ней находится изумительно чувствительная и мягкая кожа, до которой уже успел добраться червь. В один момент он сточил ноготь, запустил внутрь образовавшегося отверстия отростки и стал постепенно затягивать себя внутрь. Существо выжирало центральную часть кости, постепенно углубляясь всё дальше. Оно даже не заметило, как прогрызло сустав насквозь и двинулось дальше.

Граф видел, как всё большая часть костоглода погружается в его палец. Плотный хвост червя дрожал, но то были не конвульсии выброшенной на берег рыбы, а восторг хищника, добравшегося до желаемой добычи. Если бы боль сводила с ума, то Арлет давно бы лишился рассудка, однако вместо этого его наполняла какая-то до жути отрезвляющая боль, он чувствовал каждое шевеление червя внутри себя, каждый грамм съеденной костной ткани когтём впивался в его нервы, но те решительно отказывались рваться.

Длины червя хватило на то, чтобы добраться до пястной трубчатой кости. После этого прозвучала невнятная команда Ломателя Воли.

— Вытаскивай его обратно и клади на следующий палец!

Малсер без всякого стыда капал слюной на свою мантию и грязную столешницу. Такого восторга ему вкушать ещё не приходилось. Все предыдущие пленники не шли ни в какое сравнение с цветущим на пальцах графа букетом первосортных страданий. Эта боль граничила с блаженством, и, если ради этого нужно было принести и нарушить дюжину клятв, а также превратить своё тело в жертву, то Малсер был готов сделать это вновь… Воистину велик Двенадцатиликий, если дарует своим последователям блаженство божественного вкуса!

Арлет за хвост вытянул костоглода, бросил полный ужаса взгляд на указательный, такой опустошённый палец и поднёс червя к следующему ногтю.

Пытка не кончалась на протяжении длительного времени. Сначала он умолял Трусливых богов, потом стал их проклинать, и только в самом конце ему открылась на удивление простая истина. Трусливые боги были намного мудрее тех людей, что не сумели вовремя сбежать.