Богатырь без плана или Устав против Воды

Глава 1. Пророчество

За тяжёлыми, окованными железом дубовыми дверями царской палаты стоял такой гул, словно там заперли разъярённый пчелиный рой. Шёл военный совет. Данька, воровато оглянувшись по сторонам, на цыпочках прокрался по тёмному коридору и прижался ухом прямо к замочной скважине. Парня туда, хоть он и был царским сыном, не пустили.

«Толку от него, только под ногами путаться будет», — мысленно передразнил Данька старшего воеводу, шмыгнув носом.

Сейчас за закрытыми дверями решалась судьба всего царства. На пороге стояла «склизкая» беда, и Даньке непременно всё нужно было знать.

— ...вспучилась, государь! — раздался из палат испуганный голос дозорного. — Черна, как дёготь, и кипит, точно варево в котле! Древняя Печать на Калиновом мосту треснула, кровью исходит! Вода из берегов прёт, а в той воде... водяники! Зелёные, глаза как плошки! Тащат всех на дно прямо в кольчугах, а мечи их не рубят — проходят насквозь, будто через болотную жижу! Ползаставы в омуты утянули!

Удар царского кулака по дубовому столу заставил звякнуть серебряные кубки, а Даньку — отпрянуть от двери.

— Молчать! — рявкнул Царь. Его раскатистый бас вибрировал от яростного бессилия. Он всю жизнь воевал со степняками да кочевниками — с понятным, земным врагом. А против магии Нави его разум пасовал, но он не сдавался. — Отступать некуда! Завтра на рассвете старшая дружина разворачивает боевые порядки прямо на берегу Смородины-реки. Встать железной стеной! Печать на мосту держать любой ценой!

— Да как её держать-то, батюшка-царь?! — вклинился дребезжащий голос престарелого воеводы. — Вода железо не слушает! Кольчуги от этой сырости ржавеют за часы, кони в тумане слепнут и в трясину бродят! Уставы против водяной чумы не писаны! Надо мост жечь и к детинцу отходить, пока нас всех в омут не прибрало!

— На поклон идти надо, договариваться с омутом! — подал голос из угла разодетый в парчу боярин. — Послать дары Водяному Царю! Живы останемся, государь! Навь — сила древняя, её упрямством не перешибить!

— Молчать, предательская сыть! Встать насмерть, я сказал! — рычал Царь. — Кто пядь земли водяным тварям отдаст — самолично голову срублю!

Данька медленно отстранился от двери.

«Понятно, — царевич поправил сползающий наплечник. — Половина собралась героически помереть, остальные — пойти в предатели».

Пока в палатах продолжали яростно греметь кубками и спорить о боевых порядках, он, бурча на неповоротливый плащ, поплёлся в библиотеку.

Данька выглядел как отрок, которому по ошибке выдали тяжёлые доспехи воина. Невысокий, с копной непослушных русых кудрей, которые вечно лезли в его синие глаза, царевич вовсе не чувствовал себя избранным героем и сейчас больше всего на свете хотел отсидеться в тихом углу терема, подальше от этой надвигающейся жути.

Драться Данька не любил. Ему претила сама мысль о том, чтобы часами колотить по чучелу или убивать живых людей, пусть даже в битве. Но — «надо». Царь-отец спуску не давал, поэтому к своим годам он, зевая на уроках, кое-чему да выучился. И всё-таки носить латы для него было крайне неудобно: плащ вечно цеплялся за кусты, а меч сковывал движения.

А ещё Данька обладал одной суперсилой, которая была вдобавок и его главной бедой — у него никогда не было плана. Абсолютно. Мозг Даньки не был забит богатырскими уставами и не поддавался привычной логике.

Он мог в разгаре битвы поинтересоваться у занёсшего над ним топор разбойника, не сильно ли болит пораненное ухо, авторитетно советуя приложить к нему тёртый лопух, и, пока тот переваривал полученную информацию, отправить его к праотцам. Или посреди осады вообще отвлечься на застрявшую в заборе козу, вытащить её под стрелами, а потом обнаружить, что именно в этом месте стена подкопана и вражеские лазутчики уже лезут внутрь. Он выкидывал такие финты, которых никто во Вселенной — от Царя-папочки до Тёмных Сил — просто не мог себе представить.

Библиотека в самом дальнем крыле замка походила на каменный колодец. Огромные стеллажи уходили под самый потолок, где в узкие бойницы пробивался хмурый свет. Воздух здесь пах сухим пергаментом, мышиными гнёздами и вековой копотью масляных ламп. Парень перебирал пыльные фолианты, обтянутые свиной кожей, но на их страницах не было ничего, кроме скучных родословных да старых налоговых записей.

Данька с силой захлопнул очередную бесполезную книгу, отчего в воздух взметнулось серое облако. Нужного совета нет, волшебных рун тоже, а они были ох как необходимы!

«Если водяную нечисть выпустила треснувшая Печать, то обычным мечом её обратно не загнать. Тут нужно действовать в обход, — рассуждал он, торопливо шагая по гулким переходам терема. — А кто знает ответ? Тот, кто с этой силой испокон веков на "ты" — Лесная Колдунья!»

Царевич поправил опять сползший наплечник и выглянул в решётчатое окно, выходящее на парадный двор. Оттуда доносился грозный рёв труб, конское ржание и тяжёлый топот сотен сапог. Данька затаил дыхание, глядя, как старшая дружина уходила защищать рубежи Яви, где, не щадя жизни, уже стояли дозоры, сдерживая выползающую из омутов скользкую нечисть.

Прямо под окном библиотеки спешно выстраивалась княжеская стража да наспех собранное городское ополчение. Эти оставались стеречь детинец — последний рубеж обороны. Измотанные воеводы громогласно выкрикивали приказы, распределяя ратников по крепостным стенам.

Попасться страже на глаза означало немедленно отправиться в свои палаты под арест. Для них Данька был лишь непутёвым царевичем, которого в разгар военной тревоги нужно запереть на три замка. На всякий случай, от греха подальше.

Шмыгнув носом, он ловко вылез на карниз и замер, уцепившись пальцами за шершавую кладку. Затем бесстрашно перемахнул через трёхметровый пролёт и приземлился на скат крыши конюшни. Скатившись по пологому навесу, он прыгнул на толстый сук раскидистого дуба, росшего у самой крепостной стены. Листва надёжно скрыла его от задравшего голову стражника.

Ещё один соскок — и парень оказался у потайного слухового окна нижней башни. Стража на заставе у главных ворот в этот момент яростно спорила, выдержит ли дубовая обшивка речной таран, и беглеца никто не заметил. Данька юркнул в проём и через минуту уже спускался по крутому склону прямо к замковому рву.

Он протопал по лесной чаще уже с пару вёрст, то и дело путаясь в длинном плаще и чертыхаясь на забивающуюся в сапоги сухую листву. Логика у царевича была железобетонная: «Раз Колдунья лесная, значит, и искать её надо в лесу».

Внезапно из густого малинника донёсся истошный девичий визг. Данька рванулся напролом, мечом расчищая себе дорогу. На поваленном стволе берёзы, подобрав подол расшитого рунами платья, сидела рыжая девчонка. На её курносом носу задорились веснушки, а карие глаза с ужасом, словно там стоял сам Кощей, смотрели вниз. На сухом листике сидел крошечный паучок.

Данька вздохнул, убрал меч, аккуратно пересадил паука на лопух и протянул девчонке руку:

— Ты чего орёшь? Давай помогу, слезай.

Та мгновенно вернула себе гордый вид. Однако, спрыгивая, девчонка тут же споткнулась о корягу и плашмя рухнула прямо перед Данькой.

— Нормально! — хохотнул он. — Сказал же — давай помогу.

Рыжая вдруг зашипела, как рассерженная гадюка, и резко вскинула руку. Из-под земли выстрелили толстые корни папоротника и крепко обвили сапоги Царевича, привязав его к месту. Воздух вокруг её ладони заискрился мелкими светляками, а веснушки на носу грозно подпрыгнули.

— Ты кто такой?

Парень удивлённо похлопал синими глазами, посмотрел на свои зажатые корнями ноги, потом на девчонку:

— Я... я Колдунью ищу.

— Зачем?

И Данька простодушно объяснил, что Древняя Печать трещит по швам, а Погань болотная вот-вот прорвётся в этот мир. Рассказал, что Смородина-река почернела, водяники тащат витязей на дно и мечи их не рубят. А главное — что он подслушал военный совет у закрытых дверей и понял: некоторые воеводы ради собственного спасения готовы совершить клятвопреступление и открыть ворота детинца навьей рати. И поэтому он ищет Колдунью, которая поможет навести порядок.

— Ты нашёл, кого искал. Я Малаша — Лесная Колдунья.

— Чё-то ты не похожа на Колдунью, — Данька с сомнением разглядывал девицу.

— Ты тоже не богатырь, — хмыкнула она. — Твоя Печать лопнула, я могу тебе помочь. Но на мне лежит Проклятие Омута, которое наложили мои родные сёстры. Любое моё заклинание, сотворённое против водяных, обернётся против меня самой. Если помогу тебе, проклятие заберёт мою плоть. Я утеку в Смородину-реку прозрачной пеной.

— А что же делать? — огорчился царевич. — Ты знаешь других колдуний?

— Знаю. А ещё я знаю, что они тебе не помогут. Они на Тёмной стороне. Зачем им идти против себя?

Её голос вдруг зазвучал как далёкий раскат грозы над вековым бором, мгновенно утратив девичьи ноты. Воздух вокруг потяжелел как перед грозой. От неуклюжей девчонки не осталось и следа — перед царевичем стояла грозная фурия. Глаза её стали бездонными тёмными омутами, а рыжие волосы взметнулись вверх, словно живые языки пламени.

— Разлом просто так не закрыть! — её голос вибрировал от скрытой мощи. — Придётся пройти нелёгкий путь. Нужно добыть Кровь Дракона и Звёздное Перо, без которого эту кипящую лаву не удержать. А ещё, чтобы запереть Калинов мост и спечь Печать, понадобится Молот Сварога.

Колдунья сделала шаг вперёд.

— Я помогу тебе, Богатырь! Но с условием! У твоего отца есть Венец Вещего Олега, — корни папоротника у ног Даньки сжались ещё сильнее. — Он защитит мою жизнь, не дав раствориться в Нави, когда я сотворю Заговор Печати! Дай мне нерушимую клятву, что принесёшь мне Венец!

Данька ужаснулся. Венец! Отдать ей Венец.

Это была не просто золотая корона с драгоценными камнями, а грозное оружие власти, выкованное Первыми Волхвами из упавшей с неба Багровой Звезды. Навья магия, заточённая внутри Звёздного железа, обладала невероятными свойствами: пока венец покоился на голове государя, тот оставался абсолютно неуязвимым, а его разум был холодным и острым, как лезвие меча. Он даровал Царю абсолютный контроль над войсками. Под его сиянием витязи на заставах напрочь забывали о страхе, боли или сомнениях, превращаясь в монолитный контур обороны.

Но плата за это величие была безжалостной. Стоит снять венец, и заточённая магия тут же заберёт своё обратно: государь на глазах превратится в немощного старика, а его хвалёная армия ослепнет, потеряв последнюю волю к сопротивлению.

— Получается, я предам отца! — выдохнул Данька.

В кудрявой голове царевича закружился яростный вихрь. Украсть Венец он никак не мог.

— Да куда вы лезете?! — вдруг возмутился он.

Данька, пыхтя от усердия, принялся отчаянно рубить сжимающие его ноги корни. Во все стороны полетели ошмётки листвы и древесного мяса.

— Клянись, Царевич! — потребовала Колдунья,папоротник сжался ещё крепче. — Принеси Венец, иначе Навь поглотит твоё царство!

— Нет, — твёрдо произнёс Данька. — Не стану я Венец воровать. Отец под ним, может, из последних сил всю Явь держит, а я приду и сниму? Чтобы застава пала и водяники людей в омуты утащили? Нет. Я другой путь найду!

Малаша вздохнула, поправляя подол расписного сарафана. Времени у неё оставалось совсем немного. Если Печать рухнет, её коварные сёстры затопят мир мёртвой водой, а сама она растворится в Смородине-реке.

Она махнула ладошкой, и зелёные корни послушно скрылись под землёй.

— Фуф... — Царевич, потеряв опору, покачнулся и едва не улетел носом в кусты малинника.

— Пойду я с тобой, горе-богатырь, — хмыкнула Колдунья. — Пропадёшь один. До Чернолесья путь неблизкий, пешком три пары сапог истоптать можно. А у нас и одной версты в запасе нет.

— О том не беспокойся! У меня как раз созрел план! — радостно заявил Данька. — Ну, не план... так, мыслишка! Тут недалеко лесная застава нашей стражи. Так мы там двух коней и... одолжим, а как дело сделаем — вернём!

Вскоре, крадучись сквозь густые заросли орешника, они выбрались к тыльной стороне бревенчатого загона заставы. Данька ужом проскользнул мимо сонного дозорного, который увлечённо изучал узор на кружке с квасом в своей руке.

Царевич перемахнул через изгородь, ласково потрепал по гриве гнедого жеребца и тихо вывел двух осёдланных коней через потайную калитку.

— Тебе подсобить? — шёпотом поинтересовался Данька, глядя, как Малаша примеривается к седлу.

— Сам не свались, — фыркнула она и коротко ударила пятками в бока лошади.

Кони дружно уносили спасителей Яви прочь от княжеского терема. Впереди, застилая горизонт серой удушливой гарью, их ждали Выжженные земли Чернолесья...

Часть 2. Змеиное урочище

Почти три дня скакали они вглубь пепельной пустыни. Пахнущий мятой и сосновой смолой бор окончательно сменился гнетущим, мёртвым маревом. Вокруг висел едкий дым, от которого нестерпимо першило в горле, а солнце казалось лишь блёклым, багровым пятном сквозь плотную завесу гари.

Земля здесь была мертва, выжженная ещё во времена прошлых Навьих войн, и под копытами коней хрустел лишь жирный чёрный пепел. Ни единой травинки, ни одного живого куста не попадалось на их пути — только обугленные, скрюченные скелеты деревьев, похожие на тянущиеся к небу руки грешников. Колдунья всегда держалась рядом, стараясь прятать свои начинающие таять от Проклятия Омута пальцы в рукава походного платья.

— Сюда! — Малаша резко осадила коня и указала рукой на зловещий провал впереди.

Они подошли к самому краю разлома, где располагалась заброшенная каторжная шахта. Рудник давно забросили, и теперь он походил на гигантский склеп. Истлевшие бревенчатые подпорки загонов обрушились, ржавые вагонетки на перекошенных рельсах вросли в пепел, а сам вход в подземелье зиял непроглядной пустотой, от которой веяло могильным холодом и острым запахом серы.

Спешившись, они оставили испуганно храпящих коней у входа и начали медленный спуск. Наскоро скрученный Данькой факел нервно колыхался, выхватывая из кромешной тьмы шершавые, сочащиеся влагой стены. Царевич шёл первым, крепко сжимал рукоять меча и напряжённо вглядывался вперёд. Вдруг сквозь мрак шахты на него в ответ уставились два огромных, горящих расплавленной магмой глаза.

— Малаша, держись позади, — прошептал на всю пещеру Данька, стараясь, чтобы собственный голос не дрожал.

Царевичу было страшно до жути, но он храбро приближался, вытянув перед собой руку с факелом и пытаясь рассмотреть поднимающегося узника. Крадясь к нему, Данька умудрился наступить на край своего длинного плаща и запутался в полах. Меч тут же выскочил из пальцев и с издевательским грохотом полетел по каменному полу шахты, а сам богатырь растянулся в пыли, глядя на своё оружие, замершее у самых кандалов пленника. Его взгляд скользнул вверх и замер.

На Даньку огненными глазами смотрело само Величие, закованное в тяжёлые цепи. Царевич, словно онемев, прилип к Дракону взглядом. Смага был прекрасен. В его хищной стати не было ничего человеческого — это была порода Вещих ящеров, рождённых из самого сердца Первородного пламени. Под нефритовой кожей пульсирующими багровыми реками бежал лавовый огонь.

Драконий жар, запертый внутри живой плоти, разрывал его изнутри. Кипящая кровь плавила вены, его лёгкие горели, а каждая клетка тела неистово требовала свободы и чистого ветра, которого он не видел уже четверть века. На месте некогда могучих крыльев, способных поднимать его к самому солнцу, остались лишь страшные рваные шрамы, из которых до сих пор струился сизый дым. Смага не просто был пленён, он был навеки лишён неба.

— Я знаю, зачем ты пришёл, царский сын, — губы Величия скривились в ухмылке. — Принёс мне очередную людскую благодарность. Ты пришёл меня убить.

Дракон впился в Даньку таким взглядом, что заставил его сердце пропустить удар. В глазах пленённого Бога плескалась ненависть всех древних богов, когда-либо преданных человечеством. Это была первородная бездна обиды и боли. Царевичу показалось, будто под ним проснулся вулкан, и раскалённые добела куски лавы полетели прямо в грудь, насквозь прожигая кованые латы. Он осторожно потянулся за мечом, быстро схватил рукоять и отпрянул назад, тяжело дыша.

Вдруг сзади надрывно заговорила Малаша. В неверном пламени факела её рыжие волосы казались багровыми, а глаза лихорадочно блестели.

— Перед тобой не чудище поганое, царевич, — её голос дрожал от вековой праведной злости. — Смага — Великий Дракон. Он последний, понимаешь? Последний выживший из своей великой, благородной расы. Несколько веков назад, когда земля Русская горела от прошлого Навьего лиха, его предки, крылатые исполины, встали за людей живым щитом. Они бились до последней капли крови, до единого истребив себя в той лютой битве, но спасли человечество. Подарили вашим дедам право жить, пахать землю да растить детей под мирным небом. Расы спасителей больше нет — остался только он. Но память людская оказалась короткой да трусливой.

Малаша указала на страшные шрамы на лопатках титана.

— Двадцать пять лет назад на Царство напали дикие драконы-людоеды из заморских земель, — продолжала колдунья. — Твой отец со своей дружиной тех тварей прогнал, а Смагу... Смагу, который жил тогда в Чернолесье и зла никому не желал, ваши воеводы выследили и ни за что заковали в эти кандалы под землю. Заживо крылья срубили топорами. Они бы его убили. Да только силы у них такой нет!

Даньке стало невыносимо стыдно за весь свой княжеский род. Каждое слово Малаши впивалось как оса, а шрамы на спине прикованного Бога жгли глаза. А ещё он отчётливо понимал: если сейчас освободить Дракона, тот разорвёт его на части и камня на камне не оставит от заставы. Этот огненный шторм не пощадит никого. Смага ненавидел его род слишком долго, слишком праведно, чтобы прощать.

И в то же время ему очень и очень нужна была кровь Дракона. Кровь была единственным способом во всей Вселенной, что могло «сварить» и на веки вечные запереть треснувшую плиту Древнего Заклятия. Она являлась той самой обжигающей способностью противостоять леденящей болотной сырости и была необходима Даньке как рубеж обороны — неземное пламя, готовое спечься с камнем, запереть омутную нечисть в подземных чертогах и спасти всё царство от великого разорения.

Данька перехватил рукоять меча обеими руками, яростно закричал и, размахнувшись от самого плеча, с силой опустил тяжёлый клинок прямо на кованое звено цепи, державшей запястье титана. Раздался оглушительный скрежет, от которого заложило уши. По тёмной шахте брызнул веер ядовито-зелёных навьих искр. Даньку отбросило назад так, что булатный меч вырвался из рук и вонзился в кучу пустой породы. На толстом звене цепи не осталось даже царапины — лишь тускло мигали багровые руны.

— А ты забавный, — Смага рассмеялся, и из его рта выплыла струйка дыма. — Думаешь, будь это обычное железо, сидел бы я здесь четверть века? Эта сталь заговорена на моей же крови, царевич. Она питается моим жаром и держит намертво.

Дракон резко подался вперёд, насколько позволяли натянувшиеся до звона цепи. Пол шахты содрогнулся. Величие нависло над парнем, обдав его волной нестерпимого зноя так, что у Даньки затрещали и пошли пузырями кожаные ремни на доспехах. Смага хищно оскалился, обнажая ряды нефритовых зубов, между которыми плясали живые языки пламени.

— Ну… Что дальше, Богатырь? — голос Смаги пополз по подземелью, как отголосок землетрясения. — Биться станешь?

Данька вздохнул, шмыгнул носом и... вогнал клинок обратно в ножны. Латы на его груди обиженно звякнули.

— Не стану я с тобой драться, Смага, — сказал царевич, делая шаг прямо в дышащий лавой зной. — Мне тебя не победить, да и проку в этом мало. Мне за весь наш род так стыдно, что аж тошно! Обида твоя праведная, только Явь это не спасёт. Вот ведь как, Смага! Погань болотная Смородину-реку осквернила. Если Разлом откроется, Навь сожрёт и наши терема, и вообще всё живое прахом пойдёт!

Царевич шагнул ещё ближе.

— Мне нужна твоя кровь, Смага. Я прошу тебя помочь. Пойдём с нами на Калинов мост. Не ради людей, которые память потеряли, а ради земли этой, ради неба, о котором ты мечтаешь! Пошли с нами. Один я эту нечисть обратно в омуты никак не загоню.

Царевич повернулся к Малаше. В его глазах горело решение сильнее ярости Величия. Колдунья всё поняла без слов. Она сделала шаг вперёд и замерла, зная, какую цену сейчас заплатит. Вздохнув, Малаша решительно прижала свои ладони прямо к раскалённым кованым звеньям, сковывавшим Смагу.

В ту же секунду Проклятие Омута столкнулось с заговором Звёздного железа. Магия Колдуньи ледяной волной ударила по лавовому пламени оков. Ядовитое шипение заволокло всё вокруг густым белым паром, пахнущим болотной сыростью. Багровые руны вдруг испуганно мигнули и навсегда погасли, а цепи тут же потемнели и покрылись глубокими трещинами.

Данька выхватил меч из кучи породы и с размаху обрушил его на остывшие звенья. Оковы рассыпались, превратившись в груду серой окалины. Он решительно смотрел на Смагу. Огненные всполохи в зрачках титана дрогнули, сменившись удивлением. За четверть века в подземной темнице Дракон слышал от людей только проклятия, страх и приказы. Но чтобы человеческий отрок признал вину отцов...

Обескрыленный Дракон сделал свой первый шаг на волю. Он переступил через осколки цепей и подошёл к обессиленно осевшей на колени Малаше. Его пылающий магмой взгляд упал на ставшие полностью водяными руки Колдуньи. Проклятие Омута забрало добрую часть её плоти.

— Ты так в него веришь? — голос Дракона гудел пламенем.

Малаша горько ухмыльнулась бледными губами и тихо выдохнула:

— А разве у нас есть выбор, Смага?

— Есть. И мы его уже сделали.

Смага развернулся и уверенно направился на выход из шахты. За ним из последних сил поспешила Малаша. А позади них, шумно чертыхаясь, путаясь в длинном плаще и то и дело спотыкаясь об острые камни, плёлся довольный Данька.

Дело было сделано! Кровь дракона у него была. Да, она была внутри Смаги, который сейчас шагал впереди, но для Даньки это не было главным. «Перо добудем и достанем.», — весело думал царевич, перебираясь через очередной валун.

В полумраке пещеры он в очередной раз зацепился за обломок гранита и намертво застрял полами плаща в расщелине. Парень отчаянно пытался его вытащить, громко звеня мечом о камни на всю шахту. Последний Дракон подошёл вплотную к застрявшему царевичу, немного понаблюдал за сим нелепым действием, и из его рта вдруг вырвалась короткая, точечная струя пламени, поджигая плащ прямо на парне.

Данька испуганно взвыл, моментально вспыхнув. Он за долю секунды скинул с себя горящий кусок ткани, отбросил его в сторону и ошарашенно уставился на титана.

Смага наклонил голову набок. Огненный отсвет в его зрачках стал холодным и строгим.

— Если палкой своей ещё раз за что-нибудь зацепишься, — подземным гулом прошелестел дракон, — я и её спалю. Вместе с руками.

Так Даню в княжеском тереме ни один суровый воевода не воспитывал. Царский сын покорно шмыгнул носом, поправил портупею и молча, правильно перехватил рукоять оружия. Меч ему больше не мешал. Никогда.