Бледная Погань

Глава 1

Загудела вся деревня: дочка старосты пропала! Ещё до зари вышла красавица Божена с туеском по ягоды, да ни к обеду, ни к закату не вернулась. Люд до поздней ночи в роще глотки драл – без толку. Разбрелись мужики по домам, один Кий, младший брат Божены, ещё искал. В тот год он вышел из отрочества, и отец ему доверял, как взрослому. Вот и направился Кий к границе рощи – Еловой Балке. За ней чёрной стеной высился Старый Бор, ещё времена Страшной зимы помнящий. Деревенские в Бор не ходили, нечего, мол, там живым делать, а сама Балка давным-давно заговорена Белой Ратью, и никакая нечисть или духи лесные не могли её перейти и до жилья людского добраться.

Дно Балки было усыпано сухими иглами. Не без опаски Кий спустился и вдруг ощутил, как похолодало. Словно взаправду границу миновал между миром живых и мёртвых. Но не отступил: сердце звало его в чёрный лес.

Мать умерла, когда Кию было четыре года, и, силясь вспомнить её лицо, он представлял лишь Божену. Сестрица взяла на себя заботу о брате, хоть и не сильно старше была, а Кий рос шебутным, изводя и отца, и соседей. И только Божена на него голоса не поднимала, на всё отвечала лаской. Со временем Кий успокоился. Хоть семья старосты и была самой богатой в небедной деревне, но шибко легко тогда никому не жилось. То неурожай, то скотина захворает, то ещё какая напасть пострашнее. Волей-неволей за ум возьмёшься.

Несколько раз Кий хотел повернуть назад, но заставлял себя идти во мрак леса. Благо, летняя ночь светлая, луна стояла полная. В Бору тишь. Если в роще ухнет сова или крикнет тетерев, то за Балкой будто и нет никого. Говорят, нечисть любит на разные голоса подразнить или попугать путников, но здесь не отвечала даже на человечьи крики.

Наконец дошел Кий до поляны, на другой стороне которой клубилась тьма. Посреди поляны лежала девушка и стонала. Кий подбежал к ней и обмер: Божена только по лицу и узнавалась.

Кию всегда казалось, что сестрице подходит имя Чернава: глаза – антрациты, а коса чернее воронова крыла. Одевалась Божена ярко, даже дом покинула в красном сарафане и с синей лентой поперёк лба. А теперь и глаза, коса, и вся ткань на теле посерели, будто пеплом присыпанные. В правой ладони Божена сжимала кинжал, острие которого алело от крови, а от локтя до запястья левой руки тянулся шрам, бледный, как и вся кожа, но заметный.

Что случилось, Кий не до конца понимал, но поднял над головой Божены тяжёлый камень: знал, как обращаться с нечистью. Стоял минуту, другую, уже и руки затряслись, а всё взгляд отвести не мог от слёз сестры. Она никогда не плакала, хотя Кий догадывался, что и ей бывает горько. Бабья доля тяжелее мужицкой, и уже Кий должен был опекать сестру, а не она его.

Опустив камень, Кий помог сестре подняться, а кинжал забросил туда, где царила непроглядная мгла. В ином случае бы оставил: весь серебряный, рукоять витая, в навершие янтарь вставлен. Можно дорого продать, но взятое из проклятого места принесёт лишь несчастья. У края поляны остался и раздавленный туесок.

Божену едва ноги держали, она шагала медленно и часто падала, а через Балку Кий её и вовсе нёс на руках. В роще ощущалась настоящая, тёплая летняя ночь. Уже светало. С первым петушиным криком Кий и Божена добрались до дома.

Измученный бессонной ночью староста выскочил на порог и застыл, как накануне Кий. Никто ни о чём Божену не спрашивал. Лишь краем глаза Кий приметил, что потускнела краска на разрисованных ставнях.

До полудня вести разлетелись по всей деревне, и самые любопытные уже тянули шеи над оградой старостова дома. Отец Божене велел не выходить, чтобы люд успокоился, да куда уж – сильнее только раззадорил их.

– Эй, голова, что с дочкой-то приключилось? Видели её поутру, а теперь прячешь? Чай, козы не доены, вода не ношена, теперь Кий у тебя за бабу? – расхохотался один, да как завопит: это Кий к нему подошёл со спины и огрел по хребтине палкой.

– Поделом тебе, дурень! Меньше болтать будешь! – прорычал староста.

Неделю народ глазел, вторую, а Божена выходила в платке расписном и в шали, чтоб кос видно не было.

– На парко тебе? – спрашивали её, а она молчала.

Но что бы ни надела – всё на ней бледнело, и примечали это добрые соседушки.

– Верно говорю, – услышал как-то Кий чужой разговор у пруда, где частенько рыбачил, – не ошиблись те, кто её сразу по возвращению заприметил. Бледная Погань она теперь!

Без всяких раздумий вскочил Кий, забыв про клёв, кинулся на клеветника и все зубы ему выбил. Еле растащили.

Божена промывала ссадины брата, закатав рукава, и шрам её видно было хорошо. Поперёк него – много-много стежков, словно кто-то сшивал кожу. Мерзкое, злобное «Бледная Погань» въелось в душу. Кий пристально посмотрел на сестру.

­– Скажи, что случилось с тобой тогда?

Поджав губы, она ушла, бросив своё дело.

На дверях соседей появились обереги, у кого простенькие, из отпугивающих нечисть трав, а кто-то разжился и дорогими. Старосту подозрительный люд совсем заел. Он похудел и постарел, забыл, как улыбаться, только Кия одергивал, чтобы ни на кого не кидался, а то ещё забьют до смерти в ответ.

На исходе лета нагрянули сваты. Кий узнал жениха: тот, молодой для торговых дел, но ушлый, как бывалый купец, проезжал через деревню пару месяцев назад. Голова русая, кудрявая, косоворотка алой нитью расшита, кушак парчовый, а сапоги кожаные. Красив да богат, разом сердца всех девиц украл. Кий подозревал, что и сестры тоже. Она как услышала, кто сватается, в обморок упала, еле Кий её растряс. Сел на её сундук с приданым и думает, как Божену показать. Все наряды её давно цвет потеряли, и сама невеста как неживая. Делать нечего – привёл.

Смотрел жених, смотрел на неё.

­– Где Божена? – спросил.

– Вот, – Кий показал на сестру. Очень ему хотелось съязвить, но сдержался.

– Ты тут за старшего теперь? Отец хвор, отсюда слышно, как хрипит. И не мудрено, раз в доме Бледная Погань поселилась!

Не успел жених опомниться, как Кий схватил его за грудки, и оба вылетели в сени. Подскочили молодцы купца, оторвали Кия да с двух сторон его кулаками, а он вывернулся, выскочил во двор да как заголосит, чтобы не только любопытные за забором слышали, а вся деревня:

– Люди! Что вам моя сестра сделала дурного, что вы её мерзостью эдакой кличете?! Хоть одному из вас она беду привела?!

– Отец твой задыхается, – ответил купец, отряхивая косоворотку, будто на ней пыль осела. – Сначала ваш черёд, потом и за других возьмётся.

– Ах ты тварь! – прохрипел Кий, но молодцы схватили его под руки, не давая кинуться.

– Ты мне скажи, горячая кровь, где кинжал мой серебряный с янтарём? Сестре твоей бледной оставлял, как зарок. Продал, небось?

– Лежит твой кинжал за Еловой Балкой в Старом Бору на поляне! Ищи, коль нужен!

– Добрый человек, там злая нечисть водится, сгинешь, – влез в разговор сосед, но купец лишь под ноги плюнул, развернулся и ушёл, а его молодцы ещё напоследок Кию всыпали, и никто слова поперёк не молвил.

Битый Кий стоял во дворе долго, все любопытные уж разбрелись. Только когда небо заалело перед закатом, вернулся в дом.

Сестра омыла его ссадины, смазала синяки пахучей мазью, а Кий на Божену и не смотрел. Прислушивался, как отец дышит.

– Ты этим кинжалом в Бор пошла себя убивать, – сказал, наконец, Кий, и повернулся к Божене. – Правильно понял?

Та опустила взгляд. Под глазами Божены давно лежали тени, которые в свете угасающего солнца казались ещё глубже.

– Данияр в начале лета приезжал. Сказал, что сразу я ему приглянулась. Вы с тятей тогда на охоту ушли, а Данияр пролез ко мне ночью, ну и…

Кий поморщился.

– Он мне кинжал оставил, мол, вещь дорогая, вернётся за ней и возьмёт меня в жены. А я места себе не находила. Решила у подружек тайком вызнать, как оно бывает, а те и рассказали про богатых и ветреных парней, которые в каждой деревне девиц совращают, а потом от них откупаются. Молодцу-то что, наоборот, гордость, а мне с позором жить. А если понесла…

Слёзы катились по щекам, но Божена не вытирала их. Всхлипывая, она продолжала:

– Я решила, что незачем вам делить со мной позор. Ушла в Старый Бор, где, думала, никто искать не станет, да рассекла руку. И вдруг стало мне так холодно и страшно, как никогда раньше. Из темноты леса на меня поползли упыри, безногие, безрукие, безглазые, да так много, словно целое кладбище разворошили! А я бежать не могу, силы уходили с кровью. И тогда закричала, и на крик явилась она. Мгла.

– У мглы есть имя, – произнёс Кий, сжав кулаки.

– Её привлёк мой страх, а я что угодно готова была отдать, лишь бы выжить, лишь бы не истечь кровью и не быть растерзанной упырями. Она забрала моё дитя и всех моих потомков до конца времён. «Коли боишься, что в утробе твоей обитать будут черви одни, приду к тебе снова, и тогда заключим нерушимый договор».

Кий молчал. Он понял, что до той поры, как узнал эту историю, ещё мог назвать себя счастливым.

– Руку мою она зашила нитью тумана, а краски моего тела забрала, чтобы насытить упырей, а те, обманутые, расползлись по могилам. Так я и лежала, пока ты меня не нашёл.

На миг Кию показалось, что хорошо бы сестру ударить хоть той же скалкой и череп проломить, но не мог он на слёзы её перестать смотреть. Слуги Мораны не плачут так, чтобы рвалось сердце.

– Дура ты! Жизнь себе сломала! Не пустобрехом твой Данияр оказался, а если бы и оказался, уж придумали бы чего! Не веришь?

Он взял её за плечи и поднял так, чтобы взгляды их встретились. Божена дрожала.

– Не веришь?

– Я теперь каждую ночь один сон вижу: столпы огня до небес, а потом пепел и снег всю землю заметают. Даже время застывает, и живого никого не остаётся.

– Всё было уже: и огонь до небес, и зима без конца. Тятька рассказывал. И ничего, люди всё выдержали. Заболтать меня вздумала? Так веришь али нет?

Она уже ничего произнести не смогла, лишь кивнула.

С той поры деревенские и говорить со старостовой семьёй перестали, дом стороной обходили, да и то хорошо, что не заглядывали. Кое-как подготовили Кий с отцом запасы, Божена за порог боялась выйти. Староста держался, пытался работать, как прежде, но чуть потрудится – задыхается, а как услышал, что люд нового старосту выбирает – совсем занемог, лежал больше, чем ходил.

«Как заберут отцово место – пожгут нас всех. Зима народ пугает хлеще всякой нечисти, коли будет лютой – обвинят Божену», – подумал Кий. И снова ему захотелось огреть сестру, избавиться от беды, но вместо того скалкой ударил себя за дрянь в голове.

Сидел как-то Кий у окна, смотрел на первый снег. Отец ему с полатей:

– Чего спать не идёшь?

– Слежу, как бы с огнём к нам не сунулись, – сдуру ответил Кий.

Утром отец был уже мёртв. Хоронили Кий и Божена его одни, никто проститься не пришёл.

Зима выдалась теплой и короткой. Люд не озлобился настолько, чтобы своих осиротевших соседей заживо спалить.

Ни одна скотина за зиму не околела, Кий, не будь Божена седой да бесцветной, и думать забыл бы про Бледную Погань. От зари до зари он охотился да дрова рубил, чтобы до весны продержаться, а то и без злого умысла сгинешь.

Весной весь мир налился яркими красками, только изба старосты стояла бледной тенью от самой себя, хотя прежде была яркой, расписной. Одуванчики во дворе и те выросли блеклые, и солнце не могло заставить их пожелтеть. Кий не выдержал.

– До сих пор, что ли, упырей краской поят вместо крови? – спросил у Божены.

Та замерла с лучиной в ладони. На засыхающую берёзку сестрица походила.

– Не знаю.

– От отца много денег осталось. Позову Белую Рать, чтобы они упыриные гнездовья зачистили да Балку укрепили.

Вдруг лучина погасла сама собой. Во мгле Кий видел лишь силуэт Божены.

– Да как же… они и меня убьют тогда!

– Не убьют! Ты же не нечисть! Не бывает никаких Бледных Поганей, это люди придумали по своему скудоумию. А так хоть Морана тебя терзать перестанет, и ты снова зарумянишься, и дурни вокруг заткнутся!

***

В ту ночь сердце Божены билось часто-часто, из-за чего она не могла заснуть. Ворочалась с боку на бок, да не выдержала, спустилась из горницы к брату. Тот спал не на полатях, а на лавке, как привык давно, чтобы вскочить быстро, случись чего. Божене захотелось погладить его по щеке, но она не стала тревожить его покой. Кий тоже побледнел и поседел в свои-то юные годы. Ни одна девка за него не пойдёт, проходит бобылём до смерти, и род их угаснет.

– Сам ты дурень, Кий, – тихо произнесла она, – чего не заколол, когда в руке кинжал сжал? Чего скалкой не забил? Мучаешься со мной.

– Я от смерти тебя оградила, и теперь никакая сила не тронет, пока я не велю, – услышала Божена над ухом женский голос, похожий на шелест.

Божена поднялась и отступила на шаг, к стене. Что-то со звоном упало на пол.

– Ты забыла это в моём лесу. Упыри без языков остались, когда кровь с него слизывали, до чего манила их. Никакая краска так сладка не бывает. А имя твоё новое мне нравится, станешь подле моего трона Бледной Поганью! – невидимая гостья засмеялась, и смех её напоминал скрип двери.

– А если не соглашусь? – робко спросила Божена.

– Как же – не согласишься? Ты смерти испугалась настолько, что жизнь отняла у всех своих потомков ради себя! Ты уже моя! Но я предложу тебе ещё больше! Бытие, сродни божьему, и даже когда мир сгорит и остынет, ты будешь жить! Не веришь? Как не поверила полюбовнику, осквернив его дар? Как брату не поверила, солгав перед его очами?

– Я Кию не лгала, – Божена покачала головой.

– Но и я тебя не обману, ты же знаешь. Только один удар – и годы брата станут твоими! Я заберу его тело и скормлю упырям, и они проспят в земле до новой Страшной зимы, а бледный след больше не будет тянуться за тобой.

Теперь Божена поняла, что бросила её под ноги гостья. Кинжал.

– Человечий век короток, но из многих лет я сотку твою бесконечную жизнь. А народы сгинут в горниле войн. Ты всё видела. Не жалей никого из них, люди не стоят жалости.

– Брат меня пожалел…

– Пожалел? Сама заметила, что он едва сдерживался, чтобы не убить тебя, и лишь я ему не дозволяла! Решай же. Чары Балки не так крепки, как ты думаешь, и за твоей ещё теплой кровью придёт моё воинство! Дрожишь ведь, боишься! Подними кинжал, чуть себя пересиль и ударь – всё!

Божена смотрела на клубящуюся темноту, вышедшую из подземного царства на зов самоубийцы. Что-то внутри жгло огнём, и это был не страх.

– Не ударю. Уходи.

– Ты умрёшь навсегда! Прахом рассыплешься! Не будет тебе светлого Ирия, не искупишь ты так свою вину!

– Уходи, – Божена пересилила себя и шагнула к темноте, а та с шипением рассеялась. Только кинжал остался на полу. Значит, не привиделось.

Заголосил петух. Слишком рано, как показалось Божене. Может, это тьма увела за собой ночь.

Кий завозился во сне, и Божена-таки погладила его по волосам, чувствуя, что это её последнее прикосновение к брату.

Ей захотелось выйти в сени, вдохнуть полной грудью. Божена давно не ощущала ничего, кроме страха, а сейчас с неё как кандалы сбросили. Спустившись во двор, она прошлась босыми ногами по влажной от росы траве, а потом и вовсе закружилась, в стороны расставив руки. Подол сарафана стал мокрым. Взгляд её упал на бутон одуванчика. Из зелёного кокона выбивались жёлтые лепестки.

– Спало моё проклятие, – произнесла Божена и пальцами провела по разгоревшимся щекам.

***

Когда Кий выскочил за порог, солнце уже стояло над верхушками деревьев. Божены нигде не было. Её следы в серой пыли обрывались резко, словно прямо с земли сестрица по незримым ступеням поднялась к воротам зари, в края, где нет людской злобы. В края, где Кий надеялся однажды отыскать Божену.