Благословенные Таном

Святым словом

Слепы и глухи, на волю Тана уповаем лишь,

Смиренно и с молитвой принимая ниспосланные испытания

И не противясь им.

Ибо все исполняется по Слову Его.

Завет Тана, Испытание Сотворенных

422 г. Р.Э., Приграничье

Взрыв. Темное стекло стен будто взорвалось изнутри, осыпая осколками всех, кто оказался поблизости. Иллиав инстинктивно вскинул руки над головой в защитном жесте, по едва слышно звенящему Покрову застучали камни, и все вокруг заволокло пылью. Когда камнепад прекратился, Фалве Ию очень ясно осознал, что если бы не Покров, то лежать ему сейчас расплющенным под грудой темных осколков проклятых стен.

— На волю Тана уповаю, — прошептал он, сосредоточившись и ощущая, как привычное тепло в груди становится все сильнее, Покров напряженно гудел, но вес камней был слишком велик, чтобы вот так запросто их сдвинуть. Рука Иллиава стиснула фибулу в виде десятилучевого солнца — вечного символа Пресветлого Тана — он не обращал внимание на то, что острые лучи царапают пальцы, лишь чувствовал, что тепла становится все больше. Кровяная капля медленно побежала вниз, окрашивая золото алым. Ослепленные и невежественные, через боль и кровь идем мы к Тебе и лишь на волю Твою уповаем. Укажи мне путь, яви свой свет. В какой-то момент тепло обернулось болью, будто где-то внутри взорвалось маленькое солнце. Вспышка обожгла глаза даже сквозь сомкнутые веки, гудение Покрова из напряженного стало торжествующим, а в следующую секунду он развернулся, словно крылья, небрежно стряхивая с себя всю груду камней, ставшую сейчас лишь досадной помехой. Мир снова заполнил грохот.

Когда пыль немного осела, а Фалве Ию проморгался достаточно, чтобы внимательно рассмотреть происходящее вокруг, он с кристальной четкостью осознал — выбираться из завала было очень-очень плохой идеей. Нет, худшей идеей в его жизни. Последнюю мысль Иллиав постигал уже в полете, всем своим весом, помноженным на вес полного доспеха, впечатываясь в стену. Черненое лезвие деймского копья, как бабочку, пригвоздило его к камням, без труда пробив кольчугу, а лица коснулось чужое дыхание. Фалве Ию очень четко видел, как тонкие хищные ноздри затрепетали, впитывая запах его крови. Копье в ране чуть дернули, медленно и с чувством поворачивая.

Мир вокруг затуманился от боли. В ушах все еще звенело — взрыв и падение стены порядком его оглушили. Иллиав не мог толком ни осознать происходящее, ни понять — кричит он или нет, благословляет или проклинает. Весь мир сузился до вязкой пульсирующей боли и медленного движения копья. Пальцы бессильно скребли по стене, обламывая ногти о холодный, неподатливый камень. Сколько это продолжалось? Секунду или целую вечность? Под руку попался крупный осколок, ладонь инстинктивно сжалась вокруг него, дернулась вперед, и Фалве Ию никогда в жизни не сказал бы, что именно вело его в это мгновение.

— Благословенен будь! — осколок с силой врезался в лицо дейм, заставляя того со злым шипением отшатнуться. Тепло на мгновение затмило боль, позволяя Иллиаву сосредоточиться на происходящем вокруг. Покров снова вспыхнул вокруг него, отталкивая противника как можно дальше. Дейм грациозно изогнулся в воздухе, приземляясь на ноги, по его лицу текла кровь. Фалве Ию отчаянно дернулся, понимая, что все, что он выиграл — это мгновение отсрочки. Копье прочно застряло между камнями, не давая ему сдвинуться ни на дюйм. Он попался, действительно попался, как завязшая в паутине муха. Иллиав панически вскинул голову, встречаясь глазами со своим противником, и на него снизошла очень простая по своей сути мысль: химеры — не страшные, и нет смысла бояться высоких черных стен, даже поднимающиеся клубки теней или тела бывших товарищей, поворачивающие оружие против тебя — сущая мелочь, по сравнению с подернутой пленкой не то наслаждения, не то безумия темнотой глаз, счастливой улыбкой на окровавленном лице и формирующимися теневыми когтями на руке. Нет ничего страшнее дейм.

Никогда в своей жизни Фалве Ию Иллиав не был так близко к собственной смерти: время словно замедлилось для него, и каждая секунда растянулась в вечность. Обычно говорили, что в такие мгновения вся жизнь проносится перед глазами, а в голову лезут сплошь возвышенные мысли, полагалось молиться, прощаться с близкими людьми и умирать с проклятием или именем любимой на устах.

— Дсанг! — все мысли, которые возникли в это мгновение у Фалве Ию, уместились в одном коротком слове и отчаянном желании жить. Солнечный луч, случайно коснувшийся темных стен, вспыхнул белой молнией, окончательно раскалывая уцелевший участок стены, который мгновенно обрушился на замершего в его тени дейм.

— Ой… — Иллиав почувствовал, как по камням пробежала дрожь, рванулся вперед, забывая и о ране, и о преследующей его боли — ужас разделить одну могилу на двоих с дейм оказался сильнее. Копье неожиданно легко выскользнуло из щели между камнями, и Фалве Ию с отвращением отшвырнул его в сторону. Сердцебиение его постепенно успокаивалось, вспышка, дававшая ему силы последние минуты, уходила, оставляя только усталость, боль и слабость от кровопотери. Кое-как прижав к боку ткань рубахи, Иллиав, спотыкаясь, медленно побрел вперед — он выбрался из самой жуткой передряги в своей жизни и не собирался умирать, будучи всего в нескольких сотнях шагов от спасения. Вот только думать так оказалось намного проще, чем сделать. Мысли становились все путанее, а шаги медленнее и тяжелее. В голове проносились воспоминания, слова давно ушедших дней казались более реальными, чем мир вокруг. Он цеплялся за них, силясь найти то, ради чего стоило сделать еще один шаг. Я не могу умереть, Аю. Я еще не увидел на тебе мантии Первого Иерарха. Ты мне обещал, помнишь? Не могу же я позволить тебе не выполнить обещание. Мир подернулся какой-то пеленой, небо то и дело норовило обрушиться на землю и поменяться с ней местами, а Фалве Ию все брел и брел вперед, видя перед собой только невысокую фигуру в темно-серых одеждах, которую он силился догнать, но никак не мог.

1.1. За оградой

И когда настал черед воды,

одарила она Сотворенных великою жаждой

проникать во все сущее и касаться его.

Завет Тана, Песнь Сотворящая

386 г. Р.Э., Провинция Фа (бывший вассалитет Фаах)

Когда-то давно замок высился на холме в полном одиночестве, гордый и неприступный. Но постепенно окрестные деревни подбирались к нему все ближе и ближе, прилеплялись вплотную к крепостным стенам и норовили прорваться внутрь. Под бременем мирных лет стены ветшали, замок перестраивался, постепенно превращаясь из рыцаря в придворного кавалера, а затем, следуя моде, в церковного иерарха. Теперешние стены, окружавшие буйный по северным меркам сад, защищали обитателей замка в большей степени от любопытных глаз, чем от стенобитных орудий, а за ними раскинулся большой шумный город.

Младшего отпрыска семейства Фалве всегда притягивал замок. Вернее, даже не он сам — мертвый камень, к огорчению отца, никогда не представлял для мальчишки интереса — а связанный с ним ореол таинственного и неизведанного. Он совершенно не представлял, какая она — жизнь за оградой. Представителей семьи Фаах редко видели в городе, но встречали с неизменной почтительностью: старики еще помнили времена, когда, кроме причастия Тана, клялись своей кровью служить Фаах. Вассалитет одним из последних отказался от старых, освященных временем обычаев, а волю Тана, как говорили совсем уж шепотом, принял лишь после того, как десятилучевое солнце воссияло над шпилями дома Фаах. Старая Тае иногда, смеясь, говорила, что это не Тан принял Фаах под свою руку, а Фаах пригласили его в свой дом как гостя. Но как такое могло быть, Фалве не понимал — ведь Тан был всегда, а его свет оберегал Иерархию, так же, как солнечный свет берег посевы от зимних холодов. Но заглянуть за ограду от этого менее интересно не становилось.

Подходящее место Фалве приметил еще весной, когда сквозь обнаженные ветви деревьев разглядел, что часть стены осыпалась аккурат там, где к ней так удачно наклонялись эти самые деревья. Правда, чтобы воспользоваться находкой, пришлось подождать, пока деревья не оденутся листвой, чтобы не оказаться на виду у всей улицы за своим далеким от подобающего занятием. И пусть большую часть его занятий отец подобающими не находил в принципе, в данном и конкретном случае Фалве и сам боролся со смутным внутренним ощущением того, что заглядывать за заборы — неправильно. Но любопытство оказалось сильнее. И вот, дождавшись, пока взор Тана обратится на противоположную сторону улицы, Фалве подобрался к росшему практически вплотную к стене дереву и с ловкостью кошки забрался наверх. Несколько осторожных шагов по наклоненной ветви, и мальчик спрыгнул на оказавшуюся точно под ним стену, взмахнул руками, ловя равновесие, и едва удержался от вскрика, когда из-под ног посыпались камушки, но, слава Тану, обошлось. Фалве опустился на колени и, вытянув шею, наконец-то заглянул за вожделенную ограду. Осталась самая трудная часть задуманного приключения — рассмотреть хоть что-нибудь интересное.

К разочарованию Фалве, сад казался совершенно пустынным, а сам дом за деревьями виден был ничуть не лучше, чем из города. Мальчик недовольно засопел, досадуя на то, что приключение рискует оказаться и в половину не таким интересным, как планировалось. Вдруг до его слуха донеслось вполне отчетливое «Н-да». Фалве замер, приникнув к стене, но более ничего не услышал, впрочем, списывать все на разыгравшееся воображение и волнение не хотелось совершенно — намного интереснее предположить, что где-то совсем рядом есть нечто, чего он пока не видит. Медленно и осторожно Фалве сдвинулся по стене к предполагаемому источнику звука. Старый камень чуть крошился под пальцами, добавляя ситуации волнительный оттенок риска.

Дерево, а вместе с ним быстрый и безопасный способ покинуть стену, отдалялось, но Фалве, увлеченный своим поиском, не обращал на это внимания. Вот внизу ему померещилось какое-то движение, он вытянулся вперед, уцепившись за ветку росшего в саду вишневого дерева, и наконец-то увидел: внизу, как раз под выбранным им для опоры деревом сидел человек. Фалве отпрянул назад, опасаясь, что его заметят, и тогда совершенно точно влетит, причем не только от отца, но, всмотревшись внимательнее, понял, что видит ребенка не старше себя самого, а это значительно меняло дело.

Мальчик сидел на скамье под вишней, а на коленях у него лежала книга. Палец водил по строчкам, иногда слишком сильно нажимая на них и отчерчивая ногтем черту, за этим следовал недовольный фырк и резкий переворот страницы. Вряд ли это зрелище надолго удержало внимание Фалве, но вот на очередной странице острый взгляд заприметил нечто яркое и необычное: большая, во весь лист цветная гравюра, на которой сияющий рыцарь с клинком в руках низвергал пышущего огнем змея. Фалве прищурился, желая рассмотреть подробности, вытянул шею вперед, и тут ветвь, на которую он опирался, надломилась, из-под ног стремительно посыпались камни, мальчик неловко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и полетел вниз.

Падение получилось сколь коротким, столь и звучным. От удара о землю выбило дух, но все-таки Фалве повезло: приземлиться на мягкую, недавно взрыхленную клумбу не в пример приятнее, чем на камни ухоженной дорожки, что проходила всего парой метров левее.

— Это любимые мамины цветы, — незнакомый голос раздался практически у него над ухом. Фалве повернул голову на звук и увидел, что ранее виденный им мальчик отложил свою книгу и теперь стоит над ним, скрестив руки на груди, и кривит губы в той самой до ужаса неприятной гримасе, которая появлялась при виде него у всех благородных господ, захаживающих в лавку отца.

— Я у мамы тоже любимый, — отозвался он, мгновенно поднимаясь на ноги и изо всех сил стараясь не кривиться от боли и дышать как можно осторожнее.

— Сочувствую. — Фалве с величайшим любопытством проследил за тем, как одна идеально очерченная бровь приподнимается, придавая лицу еще более пренебрежительное выражение. Он попробовал тоже пошевелить бровью, но получалось исключительно обеими сразу.

— Долго тренировался или это как ушами шевелить? — заинтересовался Фалве явлением. — И почему сочувствуешь?

— Я? Что? — собеседник открыл рот, сбился с фразы и внезапно совершенно беззвучно рассмеялся, — не знаю как тебе, а цветам не везет — им не дают расти так, как вздумается: постоянно обрезают, рассаживают и пересаживают. По-моему, на дальней клумбе, к которой мать не ходит, они чувствуют себя намного лучше. Цветут точно пышнее.

— Мне повезло больше, — Фалве попытался примерить мученическую жизнь цветов на себя и в итоге решил, что его в целом никто никуда особенно «пересаживать» и «подрезать» не стремится. — Фалве, — после секундного раздумья представился он и решительно протянул руку. И тут же подумал, что сделал это совершенно зря, и жест так и останется без ответа — с таким нечитаемым выражением лица на эту самую несчастную руку уставились. Фалве тоже посмотрел, но ничего ужасающего не нашел: рука как рука, с кое-где обломанными и грязными ногтями и сбитыми костяшками.

— Как несложно догадаться — Фаах, — рука, коснувшаяся его, была уже и бледнее ладони Фалве, но в глаза ему бросилось совсем другое: совершенно чистые и идеально ровные ногти, каких он и у сестер не видел, не то что у других мальчишек.

— Ам… правда? — спустя секунду на Фалве снизошло, на кого же он все-таки свалился. Встретить вот сразу наследника семьи Фаах он точно не рассчитывал, по правде сказать — вообще не рассчитывал.

— А ты не знал, в чей сад лезешь? — бровь опять совершила свой занимательный маневр.

— Знал, но вдруг врешь, — запальчиво выдал Фалве, но тут же совершенно самостоятельно убедился в том, что нет — не врет. Он очень сомневался, что сын кухарки может на раз выдать такой взгляд, что хочется провалиться сквозь землю на месте и немедленно: тут или фамильный талант нужен, или годы упорных тренировок.

— Не вру. Зачем ты здесь? Собрался что-нибудь украсть?

И если в первую секунду Фалве своих подозрений во лжи устыдился, то в следующую всякое чувство вины его оставило, сменившись искренним и горячим гневом: так его еще никто и никогда не оскорблял.

— Я — не вор, — раздельно произнес он, чувствуя, как щекам становится жарко от злости: об этом своем качестве, заливаться краской мгновенно по поводу и без оного, Фалве знал превосходно, и ситуацию оно делало только неприятнее. — И знаешь, что за такие подозрения бывает?

— Ну, а что мне, по-твоему, полагалось подумать? — Фаах демонстративно окинул его взглядом с головы до ног, и Фалве тут же вспомнил и о том, что рубаха на нем принадлежала старшему брату и была едва перешита матерью под его размер, и о дырках на коленках, и даже о ссадине на носу. Фалве зло сощурил глаза, плавно перенес вес с одной ноги на другую и резким движением выбросил руку со сжатым кулаком вперед: сейчас он мало что соображал, но очень сильно хотел стереть эту усмешку, ударить побольнее. Вот только совершенно не ожидал, что такой простой удар достигнет цели, а противник даже не подумает уклониться. Фаах с таким ошеломленным видом смотрел то него, то на собственную руку, которой вытер кровь с разбитой губы, что Фалве вдруг подумал, что драться до этого изнеженному наследничку не приходилось ни разу. Это наполняло душу какой-то злой радостью.

Но уже спустя мгновение противник неловко замахнулся, стараясь зацепить его, а Фалве, имея за собой немалый опыт уличных драк, с легкостью уклонился, насел, сокращая дистанцию, вовсю пользуясь еще и тем, что был на полголовы выше и тяжелее. Повалить на землю более мелкого и совершенно неумелого Фааха оказалось неожиданно легко.

— За слова отвечать надо! Извиняйся, — запальчиво сказал он, уже уверенный в своей бескомпромиссной победе. Мальчишка под ним как-то странно дернулся, изворачиваясь, а в следующую секунду впился зубами в неосмотрительно оказавшуюся слишком близко к его лицу руку.

— Ай! — больше от неожиданности Фалве отшатнулся, ослабляя хватку, и противник тут же вывернулся из захвата. — Что ты кусаешься, как девчонка?!

— Если хочешь победить — хороши все средства, — Фаах попытался самодовольно улыбнуться, но с разбитой физиономией и растрепанными волосами это выглядело совершенно неубедительно. — Тьфу, — он недовольно сплюнул и оглянулся по сторонам, — ты, надеюсь, ничем не болен? А то подхвачу заразу какую-нибудь.

— Нет, — Фалве хотел оскорбиться еще раз, но рука болела слишком уж сильно — укус вышел глубоким, до крови, да и чужая разбитая физиономия грела душу.

— Держи, — в поле зрения вдруг возник белоснежный платок, — руку перевяжи, что ли.

— А… мм… спасибо, — Фалве с некоторым замешательством уставился на протянутый предмет, но раздумывать долго он не привык, потому тут же занялся перевязкой. Не то чтобы это ему требовалось, но раз уж дают, то почему нет? — А сам? — запоздало уточнил он.

— У меня еще есть, — Фаах вернулся на скамейку и достал еще один платок, прикладывая его к разбитой губе. — Так зачем ты сюда полез тогда?

— Просто так, — Фалве пожал плечами и плюхнулся на скамейку рядом.

— Просто так ничего не бывает, люди всегда все делают зачем-то.

— Да ладно! — Фалве рассмеялся, — а кошку, например, ты зачем гладишь?

— Кошку? — Фаах на мгновение задумался. — Ну, может быть, я хочу ее похвалить? Или хочу послушать, как она будет мурлыкать. Разве не так?

— Так, — Фалве никогда не смотрел на это таким образом. Изъянов в новой для себя точке зрения он не находил, но все же чем-то ему не нравился мир, в котором все делалось зачем-то, а не от сердца. — Тогда получается, что я захотел увидеть то, что находится за оградой.

— Значит любопытство, — Фаах кивнул, будто только что узнал для себя нечто важное, — и как, увидел?

— Да как-то нет.

— Вот и отлично. Потому что тебя здесь быть совершенно точно не должно. И я не собираюсь выгораживать тебя и объяснять, откуда ты тут взялся. Так что, будь добр, — Фаах махнул рукой на стену, видимо, предлагая покинуть сад тем же путем, каким он сюда забрался. Фалве пристально на нее посмотрел и, к своему разочарованию, понял, что все далеко не так просто: достаточно подходящих деревьев, чтобы перебраться с них на стену, с этой стороны не росло.

— Я бы с радостью, но не получится. Я на нее не залезу.

— Как-то ты же сюда попал.

— Там дерево было, тут — нет.

— Это плохо, — Фаах недовольно нахмурился, запуская пальцы в волосы. Фалве подумал, что он их сейчас растреплет еще больше, но вместо этого Фаах буквально в пару движений вернул своей прическе тот идеально ухоженный вид, который она имела до их непосредственного знакомства. И тут можно было только завистливо вздыхать: с его собственной шевелюрой матушка не могла справиться даже с помощью воды и гребня. — Прямо сейчас я тебя вывести не смогу — у входа сейчас не протолкнуться, все куда-то носятся.

— А что-то случилось? — тут же любопытно уточнил Фалве.

— Да ничего особенно — госпожа Фаах Тае решила осчастливить мир еще одним представителем семейства. И по этому поводу развели столько беготни, сколько и рота солдат произвести не может.

— Это же вроде радостное событие? — неуверенно уточнил Фалве, ибо как раз радости он в голосе собеседника не услышал.

— Фалве. У меня уже есть три сестры. А теперь их будет четыре. Это раз. И я ненавижу всю эту суету — это два. Развели концерт! Как будто первый раз! Уж к четвертому-то надо было придумать какую-то четкую систему действий, — под конец фразы Фаах практически шипел.

— Не понимаю, но сочувствую, честно, — сам Фалве был младшим, потому большая часть того, о чем говорил Фаах, его не затронула, но вид у того уж больно сочувствие вызывал. — И ты здесь, мм, прячешься? — осторожно предположил он.

— Скорее, избегаю излишней суеты и волнения, — чопорно поправил Фаах, — отец закрылся в кабинете, ему хорошо.

— А ты тут читаешь? — Фалве вспомнил, что именно привело его к столь своеобразному знакомству, — неужто ничего поинтереснее не нашлось? — сам он питал равно глубокое отвращение что к чтению, что к письму: и то, и другое прочно прививал младший иерарх их прихода, что обучал всю улицу грамоте. Голос у него был на редкость нудным, а объяснения сплошь запутанными, поэтому лично на Фалве он обладал поразительно усыпляющим воздействием.

— Что может быть интереснее? — Фаах оскорбленно фыркнул и прижал к себе книгу. — Ты, наверное, просто читать не умеешь! — торжествующе заключил он.

— Умею, но разве там пишут что-то интересное? Хотя гравюра красивая была, — справедливости ради заметил он. — Или ты картинки смотришь?

— Еще как пишут, — Фаах лишь крепче прижал книгу к груди, отсаживаясь подальше. — Картинки — ерунда. У меня в голове интереснее выглядит.

— Да? И что же? — Фалве прищурился. Ему и в самом деле было интересно узнать, что же такое было на той картинке.

— Тебе же не интересно.

— Интересно. Ты расскажи, чтобы интересно было.

— А не много ли хочешь? — Фаах прищурился, совсем как отец Фалве, когда торговался с особо ушлыми клиентами.

— Тебе жалко, что ли? — Фалве отвернулся, с недовольным видом сдувая со лба челку, — все равно тут сидеть, пока у вас суета не закончится… Что хоть на той картинке было?

— Там про то, как Четвертый Иерарх Даарх Ою Саммарт дракона убивает, — Фаах вздохнул, сдаваясь, и принялся листать книгу, открывая на той странице, где была обсуждаемая гравюра.

— Странное у него тут лицо… как будто животом мучается, — внес ценный комментарий Фалве, — у нас в соборе на витраже он лучше выглядит. Представительнее. Так значит, об этом тоже в книжках пишут? — истории про Иерарха Саммарта ему всегда нравились, вот только в тех книгах, что их заставляли читать ничего подобного не было.

— Пишут. И не только про него, — Фаах вдруг улыбнулся, — ты беседы Сестры Мае и Иерарха Саммарта знаешь?

— Нет. Расскажешь?

— Сам читать будешь. Смотри сюда. И гравюры там хорошие…

1.2. Снег

Никогда не оставляйте за спиной недовольных и живых Фаах.

Народная мудрость севера.

386 г. Р.Э., сад поместья Фаах, провинция Фа

Зима в этом году подкралась ненавязчиво, неумолимо отвоевывая себе кусочки светового дня и тепла. Запорошила снегом улицы, укрыла пожухлую листву, основательно скрепила коркой льда водоемы, ясно показывая — пришла надолго.

Людей на улицах с каждым днем становилось все меньше, все старались проводить как можно больше времени в светлых комнатах у теплого очага. Очень правильные и разумные желания. Фаах всегда искренне их придерживался, но сегодня вопреки обыкновению решился навестить сад. В последний год он проводил тут чуть ли не больше времени, чем за все предыдущие годы разом, но, что на улице можно делать зимой, не представлял совершенно. Холод как-то не способствовал приятному времяпрепровождению.

Тонкий серп Белой Луны, отчетливо видимой в это время года и днем, совершал свой медленный путь от горизонта к горизонту, расцвечивая снег причудливым переплетением желтых и зеленых огней. Пожалуй, зимнее небо — это единственное, что действительно стоило внимания. Если бы не холод… Фаах зябко повел плечами: все же наблюдать за этими переливами через высокое окно библиотеки было не в пример приятнее, хоть и видно далеко не так хорошо, как сейчас.

Внезапно на самой периферии сознания мелькнуло странное ощущение. Будто разноцветные лучи, танцующие на снегу, внезапно обрели вид нитей в его голове и нити эти настойчиво и тревожно дергали куда-то в сторону. Словно предупреждали о чем-то. Фаах замер, ловя непонятное ощущение, а потом дернулся в сторону, запоздало вспоминая, что нечто подобное уже чувствовал однажды, как раз тогда, когда старшая из сестер пыталась подставить ему подножку у дверей столовой. Блеклая желтая нить перед глазами внезапно ярко вспыхнула болотно-зеленым, наделяя осознанием, что выбор он сделал, и выбор этот от идеала весьма далеко. Впрочем, последний факт Фаах осознал после того, как в лицо ему прилетел солидный ком снега.

— Фалве! — отплевываясь от обжигающе холодного снега, выдохнул он, безошибочно определяя того единственного человека, который мог организовать такую пакость наследнику Фаах.

— Ваше светлость никогда не играла в снежки? — Фалве задорно улыбнулся, скатывая свежевыпавший снег в подобие шара и определенно намереваясь отправить импровизированный снаряд вслед за первым.

После того, как Фаах на свою голову показал Фалве лазейку в старой крепостной стене, чтобы тот «в прямом смысле не валился на голову в самый неподходящий момент», спокойно погулять в саду удавалось исключительно редко. Самым сложным обычно бывало нейтрализовать излишне любопытных сестер, но в данном случае холод определенно являлся союзником.

— Бессмысленное занятие, — Фаах пренебрежительно фыркнул, краем глаза продолжая следить за обходящим его по дуге Фалве, а заодно выгадывая момент для того, чтобы обзавестись собственным снарядом. Второй снежок пролетел мимо, перед глазами вспыхнула красная нить, и Фаах наклонился к земле, собирая в ладони снег и буквально чувствуя, как утекают мгновения. Пальцы немели от холода, но в груди разливалось дразняще-горячее ощущение азарта: успеть первым, выиграть так и не озвученное соревнование.

Уже начав распрямляться, Фаах развернулся совершенно не в ту сторону, что планировал изначально, резко бросая снежок практически себе за спину. Левее. Красная нить вспыхнула золотым, а холодный снаряд уверенно разбился о лоб не успевшего уклониться Фалве.

— Что-то непохоже, что ты в них играть не умеешь, — попасть в излишне быструю и вертлявую цель оказалось не так-то просто. Фаах подозрительно легко уклонялся, но обдумать эту мысль толком у Фалве никак не получалось: слишком много внимания приходилось уделять тому, чтобы вывести снеговую баталию хотя бы в относительно равные условия.

— Было б что уметь, — раскрасневшийся и тяжело дышавший Фаах изо всех сил старался сохранять надменный вид, но получалось откровенно плохо. Фалве явно видел, что временный противник выдыхается, но брать кого-то измором было попросту неинтересно, лихая кавалерийская атака ему была значительно больше по душе. Благо он уже приметил преотличный сугроб, а уклониться от целого Фалве оказалось не в пример труднее, чем от летящего по прямой снежка.

— Это было нечестно! — пытающийся выкарабкаться из сугроба Фаах окончательно растерял все запасы высокомерия и выглядел именно тем, кем и являлся: крайне недовольным ситуацией мальчишкой.

— Как ты говоришь, главное — результат! — Такое положение вещей неизменно грело Фалве душу, настолько, что он, непростительно расслабившись, отвернулся от «поверженного противника». Расплата настигла его мгновенно: непередаваемое ощущение скользнувшей за шиворот ледышки невозможно с чем-то перепутать. И удержаться от вопля тоже никак невозможно.

— О да, главное — результат, — Фаах улыбался настолько самодовольно, что Фалве захотелось сунуть его в сугроб головой еще раз и прикопать там.

1.3. Как утро встретишь...

388 г. Р.Э., провинция Фа

— … и сказано было: взгляните на мир и услышьте, как я зову его». Послушались Сотворенные, и открылось им сущее во всей полноте своей. Лишь собственного имени не услышали они. «Кто мы?» — вопросили Сотворенные и услышали: «Лишь вам ведомо».

Мерный голос младшего иерарха Тарве Лаю доносился будто издалека. Фалве вслушивался в него, и ему казалось, что он медленно плывет в каком-то тягучем горячем мареве. Глаза его закрывались, голос все отдалялся и отдалялся.

— Не спать! — резкий окрик, сопровождаемый ударом длинной линейки по затылку, заставил Фалве открыть глаза и встряхнуться. — Вот же ниспослал Тан злосчастье скудоумное! — привычно завелся иерарх, разом проходясь и по дурной привычке спать на уроках, и по полному отсутствию тяги к знаниям сего «нерадивого отрока». И все бы ничего, только ругался Тарве Лаю не менее занудно, чем читал Завет, а потому Фалве и сам не заметил, как глаза его опять закрылись.

— Вон! — обретший неожиданно высокие ноты голос Тарве Лаю ударил по ушам, Фалве открыл глаза и отшатнулся: красное от гнева лицо младшего иерарха отнюдь не напоминало благообразные лица, изображаемые на гравюрах, и скорее подошло бы какому-нибудь замшелому еретику.

— А? — Фалве недоуменно хлопнул глазами, все еще пытаясь осознать происходящее.

— Вон отсюда! — Тарве Лаю сопроводил свои слова звонким щелчком линейки по столу, и Фалве сам не понял, как вымелся из небольшого домика, в котором проходили занятия.

Он мрачно посмотрел на захлопнувшуюся дверь и от души пнул косяк. Весеннее солнце припекало так, будто наступила уже середина лета, и совершенно не настраивало на скучное сидение за партой. Но все же Фалве предпочел бы вернуться в класс: Тарве Лаю обязательно пожалуется отцу, и ему непременно влетит. Фалве тихо вздохнул и потер ухо, которое заныло, будто предчувствуя грозящую выволочку. Он не виноват, что у Тарве Лаю такой занудный голос. Или что он способен даже самую интересную историю превратить в скукоту, под которую и сам Тан уснул бы. Когда что-то рассказывал Фаах, у Фалве сна ни в одном глазу не было. Он тоскливо посмотрел в сторону особняка, чья крыша виднелась из-за деревьев, и снова вздохнул: выловить сейчас Фааха было никак нельзя, тот страдал на своих бесконечных занятиях, которых на один день приходилось больше, чем нормальному человеку положено за неделю. А ведь он когда-то еще завидовал. Как и все городские мальчишки, Фалве был убежден, что жители особняка за своей оградой ленятся целый день напропалую, но теперь фразы приятелей вроде «вот бы мне быть лордом» вызывали у него исключительно смех. Уж он-то лордом точно быть не хотел. И если против фехтования или верховой езды Фалве не возражал, то бесконечные уроки этикета, или танцев, или — о Тан! — каллиграфии повергали его в настоящий ужас. Но все-таки вряд ли Фааха хоть кто-то из учителей осмеливался назвать идиотом или бить линейкой по пальцам. Фалве еще раз уныло пнул дверь и побрел вниз по улице: день откровенно не задался.

Как утро встретишь, так и день проведешь. Смысл старинной пословицы Фалве осознавал, бестолково таращась в темноту вечернего сада. Начавшийся с перебранки с младшим иерархом день закончился скандалом с отцом, и Фалве вдоволь наслушался причитаний о том, какой у него ветер в голове и как он позорит семью почтенного Фалве Раю своим непотребным поведением. Фалве дергался на каждое резкое слово, сопровождаемое тихими всхлипами матери, и чувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и резкое, такое, что еще немного и не удержать даже кончиками пальцев. Он смутно помнил, как медленно, будто все конечности стали деревянными, повернулся, вышел на улицу, а потом бежал так, словно за ним гналась целая свора собак, долго, пока вечерний холод прогнал такой пугающий его до судорог жар. Возвращаться назад не хотелось. Вечерний город же с каждым часом выглядел все более незнакомым и вызывал неясную тревогу, и Фалве сам не понял, как оказался возле знакомой ограды. Вот только на той стороне его точно никто не ждал. Но все-таки сад выглядел… более подходящим для ночевки, чем городские подворотни.

Фалве поудобнее свернулся на резной скамье и попытался задремать, но вместо сна в голову лезли сплошь дурные мысли, перебиваемые смутными воспоминаниями обо всех ночных тварях, которые только водились в рассказываемых вечерами страшилках. Фалве слепо таращился в темноту, пытаясь различить там хотя бы смутные очертания знакомых деревьев, и вслушивался в окружающие звуки, которые с каждым мгновением казались ему все более пугающими, поэтому, когда в поле его зрения оказалась белесая фигура, он не заорал только потому, что отнялся голос: вместо вопля из горла вырвался только придушенный хрип. Он взмахнул рукой, пытаясь хоть как-то защититься, и вжался в спинку скамьи.

— Ну и что ты тут делаешь? — чуть раздраженный и такой знакомый голос Фааха в этот момент показался ему лучшей музыкой на свете. Впрочем, Фалве тут же насторожился и сощурился, пытаясь тщательнее рассмотреть того: все же явление наследника Фаах в таком месте и в такой час показалось очень подозрительным событием.

— Ночую, — Фалве все еще не избавился от своих неясных сомнений, — а вот ты что здесь делаешь?

— Вообще-то это мой сад, — напомнил Фаах с таким ехидством в голосе, что всякие сомнения в его личности увяли на корню. — Мне… показалось, что… В общем, я должен был прийти сюда и все. Теперь вижу зачем.

— О, — протянул Фалве, во все глаза уставившись на друга. Старая Тае не раз говорила, что все Фаах что-нибудь да видят, правда, обычно добавляла к этому что-то вроде «только не всем это приносит счастье», но для него это казалось чем-то очень далеким. А Фаах был вот он, рядом. Если не врал конечно.

— Пойдем, здесь холодно, — Фаах зябко повел плечами, — замерзнешь ведь.

— Не пойду, — Фалве мотнул головой. То, что на улице совсем не летняя погода, он чувствовал очень отчетливо, но все же опасался закончить и без того отвратительный день еще хуже, чем начал. — Не хочу еще с тобой поругаться.

— Почему ты должен со мной ругаться? — Фаах сунул руки в рукава и вообще выглядел еще более замерзшим, чем Фалве себя чувствовал.

— Я сегодня со всеми ругаюсь. Ну знаешь, как утро встретишь...

— Твое сегодня уже закончилось, — Фаах пренебрежительно фыркнул, — а встречать новое на холоде...

Фалве кивнул и поднялся со скамьи, раз сегодня было уже другое, то согласен идти куда угодно, лишь бы в тепло. А еще был очень благодарен Фааху за то, что тот не стал ни о чем его спрашивать. Или хотя бы решил отложить расспросы до более удобного места.

Стоило им ступить на аллею, как вокруг сомкнулась совсем уж непроглядная темнота. Фалве сделал шаг, другой, запнулся о какой-то булыжник и налетел на идущего впереди Фааха, который вышагивал с таким видом, будто вокруг белый день.

— Осторожнее! Не видишь, куда идешь что ли? — мгновенно взвился тот.

— А ты как будто видишь! Тут темно как… как я не знаю где! — Фалве, которого уже изрядно потряхивало от холода, с трудом подавил рвущееся с языка ругательство. Матушка всегда была чрезвычайно щедра на подзатыльники, когда кто-то из сыновей осмеливался позволить себе лишнего в ее присутствии, и всегда приговаривала, что при дамах надо за языком следить. Фаах, конечно, на даму не походил ни чуточки, но «следить за языком» в его присутствии получалось как-то само собой.

— Вижу, — Фаах как-то неопределенно хмыкнул и выкинул такую штуку, что Фалве опять усомнился в реальности его существования: протянул руку, цепко схватил за локоть и потащил за собой. И это недотрога-Фаах, державший всех на почтительном расстоянии от себя с талантом кошки, спасающейся от излишне ретивой малышни!

Особняк вынырнул из темноты как-то неожиданно — света в окнах не было, но спутать эту громаду с чем-то еще никак нельзя. Фаах к высоким дверям не пошел, а стал забирать куда-то левее.

— Мы что, прямо туда пойдем? — Фалве вдруг почувствовал себя на редкость неуютно.

— К тебе домой, уж прости, не провожу, — выражения лица Фааха в темноте видно не было, но Фалве печенкой почувствовал уничижительный взгляд.

— А если кто-нибудь…

— Никто. Все, пойдем. Вон там окно открыто.

«Мне никто никогда не поверит», — с каким-то благоговейным ужасом думал Фалве, переваливаясь животом через высокий подоконник, а потом на цыпочках следуя за Фаахом. Тот передвигался с такой непринужденностью, будто шел по главной улице в городе, но при этом ухитрялся не издавать никаких лишних звуков. Они поднялись по высокой лестнице, при этом Фалве украдкой посматривал по сторонам и откровенно ежился: пролеты украшали высокие портреты, и с каждого на них смотрели беловолосые лорды с высокомерными лицами. Достаточно, чтобы почувствовать себя маленьким и на редкость неуместным. За лестницей последовали какие-то комнаты, снова двери и комнаты, пока Фалве не стало казаться, что они блуждают целую вечность.

— Все, — Фаах закрыл тяжелую дверь и оперся на нее спиной, — нагулялись. Можно и поспать немного. Но я бы порекомендовал вначале умыться. Вон там, — и он кивнул Фалве на неприметную дверь. — Сейчас лампу тебе зажгу.

В слабом свете ночника комната казалась еще огромнее, чем в темноте. Взгляд Фалве скользил по резным ножкам кровати, высоким шкафам, как по линейке расставленным книгам.

— Это… твоя комната что ли? — немного растерянно спросил он.

— Спальня, — поправил Фаах, — там еще есть гардеробная, гостиная и столовая. Лишних гостей не будет, не думай. А прислуга здесь убирается только после полудня. Так что можешь отсыпаться спокойно.

— Кгхм, — Фалве хотел еще что-то сказать, но перечисление выдуло из его головы все мысли, — и… не побоишься пустить меня на свои шелковые простыни?

— Льняные! Как вообще можно спать на шелке? Он холодный! — Фаах демонстративно закатил глаза и фыркнул. — Но персонально для тебя могу поискать. Как только приведешь себя в порядок.

— Иди ты, — Фалве обиженно фыркнул и поплелся умываться. Если бы не раздирающая внутренности тревога, это можно было посчитать одним из лучших его приключений.

Вокруг было тихо. Слишком тихо. Фалве перевернулся на другой бок и покрепче зажмурился, стараясь наконец уснуть, но тишина давила на виски, и чем сильнее он прислушивался, тем больше ее становилось. На мгновение Фалве померещилось, что он остался один — совсем один в огромном холодном доме. Он дернулся, завозился сильнее и… получил подушкой по затылку.

— Ты уймешься или нет уже? — размеры кровати были достаточно велики, чтобы с чистой совестью кричать с противоположного ее края, но Фаах говорил громким свистящим шепотом, заставляющим подозревать, что на гербе его вместо куниц следовало рисовать змей. Или там все-таки были ядовитые шипящие куницы? Фалве бы не удивился.

— Нет. Как ты тут спишь вообще? — он навыком виртуозного шипения не обладал, потому предпочел просто подвинуться поближе, чтобы разговаривать было удобнее.

— Нормально сплю. Что тебя не устраивает? Отсутствие шелковых простыней? — второй подушки у Фааха не было, а то она точно прилетела бы Фалве в лоб.

— Ты меня так ни о чем и не спросил, — Фалве и сам не мог сказать, чувствовал он при этом больше облегчение или обиду, но мысли упорно вертелись вокруг странностей.

— По-моему, ты не горишь желанием что-то рассказывать. Но если что — исповедуйся, сын мой, — Фаах величественно взмахнул рукой, а Фалве невольно хихикнул, подивившись про себя обилию кружев на манжетах батистовой ночной сорочки. Такой, наверное, и у сестры не было. С сорочек мысли его перекинулись на исповедь и младших иерархов. Готовности рассказывать все в подробностях Фалве за собой так и не ощутил, но спросить все же рискнул.

— Вот скажи, я совсем идиот, да? — Фалве точно знал, что врать Фаах не будет, а допроситься от него доброго слова было сложнее, чем у иного скряги денег, потому в вердикте особенно не сомневался. Но почему-то все равно спрашивал.

— Нет, — Фаах отозвался без колебаний.

— Почему? — Фалве глупо хлопнул глазами и тут же мысленно себя обругал — если до этого у Фааха и могли остаться какие-то сомнения, то теперь уж точно все.

— Потому что дружить с идиотом я бы не стал, — наставительно заметил Фаах, а самодовольное выражение лица Фалве представил сам, даже не глядя. — Нет, ты, конечно, временами совершенно несносен, а глупостей в твоей голове хватит на целый паладинский полк, но идиотизм — это другое.

— Ну спасибо, — Фалве почесал нос, пытаясь переварить сказанное. Он смутно ощущал, что ему только что наговорили целый ворох гадостей, несмотря на то, что в идиотизме все-таки отказали. — Тогда почему все так… неправильно?

— А правильно — это как? — лениво полюбопытствовал Фаах.

— Ну… как у людей, — Фалве нахмурился, собирая в кучу все отцовские аргументы, и сам не заметил, как вывалил на Фааха все свои дневные приключения. Тот слушал внимательно, периодически хмыкал, но неожиданно гадостей не говорил и смеяться не пытался. Потом он говорил что-то еще, но Фалве слышал его уже сквозь наконец подступающий сон и почему-то был уверен — тут линейкой его никто будить не будет и точно не прогонят за то, что уснул в середине какой-то прочувственной речи.

— Фалве? Ты… ты спишь что ли! — Фаах тихо и зло зашипел, сообразив, что вся риторика ушла в совершеннейшую пустоту. — Послал Тан... чудо природы.

На знакомом обороте Фалве практически проснулся, но на «чуде» только довольно засопел. Быть «чудом» в отличии от «злосчастья» он был вполне согласен.

1.4. Мечта

«Взгляните на мир и услышьте, как я зову его».

Послушались Сотворенные, и открылось им сущее во всей полноте своей.

Лишь собственного имени не услышали они в общей песне.

«Кто мы?» — вопросили Сотворенные и услышали: «Лишь вам ведомо».

Завет Тана, Диалоги

388 г. Р.Э., Провинция Фа

Солнечные лучи свободно проходили сквозь высокие окна, причудливо дробились в мелких витражных стеклах, превращали пол в причудливую разноцветную мозаику. Белый, золотой, красный — три цвета переплетались и повторялись, отражались на стенах и одеждах людей, собравшихся в главном соборе провинции Фа.

Ежегодный праздник имянаречения всегда собирал много любопытствующих: не только дети, достигшие возраста наречения и их родители, но и множество зевак, которым было интересно, какую же судьбу предрекли своим отпрыскам отцы и матери.

Фалве понятия не имел, чего ему ждать от этого дня. Временами ему казалось, что вся эта огромная толпа собралась здесь исключительно для него, и от этого начинали дрожать колени. Стоило только подумать об этом — и в голове все путалось и терялось. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что если в этом году людей и больше, чем обычно, то исключительно потому, что церемонию проходит наследник Фаах. С точки зрения Фалве, смотреть тут было совершенно не на что, но это он за последние два года успел насмотреться на Фааха, и точно мог сказать, что ничего хорошего от будущего лорда ждать не следовало: одна его привычка с высокомерным видом говорить людям гадости так, будто это единственная и непреложная истина, чего стоила. Нет, Фалве охотно признавал, что если отбросить лишнее высокомерие и укоротить ядовитый язык, Фаах становился практически… нормальным, и с ним всегда было интересно. Вот только, если убрать и то, и другое, то это уже не Фаах получится, а неизвестно кто. И этот неизвестный уже не будет так цеплять и выводить из себя каждым жестом или словом, и самому Фалве вряд ли захочется прыгнуть выше головы, но доказать, что при всей своей неумолимой логичности, Фаах не прав по самой сути. Они играли в эту странную игру уже два года, и Фалве не помнил, чтобы хоть одна игра затягивала и увлекала его настолько, что играть не становилось скучно даже спустя столько времени.

Церемония началась с самой ожидаемой публикой ее части, то есть с Фааха. Конечно же, семья Фаах могла провести церемонию во внутреннем храме поместья и вряд ли хоть кто-нибудь им возразил. Насколько знал Фалве, в абсолютном большинстве провинций именно так и делали, но Фаах традиций придерживались тщательно, поэтому их наследник точно так же ожидал начала вместе со всеми. Правда, это не помешало практически мгновенно образоваться вокруг Фааха пустому пространству, будто кто-то провел невидимую черту, через которую другие мальчишки переступать не спешили. Рискнувшие уже нарвались на пару нелицеприятных замечаний в свой адрес, и теперь, кажется, только общая торжественность происходящего удерживала их от безобразной драки. Фалве предпочел наблюдать за всем со стороны, уж больно забавным выходило зрелище: будто стайка собак вокруг забравшейся на дерево шипящей кошки. Правда, если бы драка состоялась, вмешаться все-таки пришлось. Но обошлось.

— Фаах Аю, — услышал Фалве со своего места голос Старшего Иерарха, который будто эхом отразился от стен собора, устремившись куда-то вверх, наверняка прямиком к Тану, чтобы тот отметил в своих бесконечных свитках еще одного Фаах. Хотя у Тана, должно быть, имелись с ними изрядные трудности: среди Фаах была пропасть носящих имя «Аю», по одному на поколение минимум, как тут не путаться? Зато Аю перед церемонией совершенно не волновался, точно зная, кем именно выйдет из стен собора.

А вот Фалве понятия не имел, что же для него выбрал отец: вспоминая же имена двух его старших братьев — ждать можно чего угодно. Пока он поднимался по ступенькам на помост, думать получалось только о том, как бы не споткнуться в самый неподходящий момент, но стоило сделать первый шаг по алому с золотистым узором ковру, как волнение будто смыло солнечным светом, который, как показалось Фалве, вдруг стал ближе, обернулся вокруг и согрел теплом, изгоняя дрожь и стирая лишние мысли. В этот момент он был совершенно уверен, что все сложится ровным счетом так, как должно быть. Но если бы кто-нибудь сказал Фалве, что к Старшему Иерарху он идет с почти таким же самоуверенным видом, как Фаах, доброжелатель рисковал бы обзавестись фингалом.

— Фалве Ию, — солнечный свет на мгновение свернулся плотным коконом вокруг него, будто пытался защитить от возможной опасности, а потом раскрылся, развернулся вокруг и рассыпался искорками глубокой спокойной радости, свернувшись напоследок теплым огоньком где-то в груди. Ию пока не знал, что именно это означает, но был твердо уверен — с именем ему повезло.

* * *

— Не повезло тебе, — за день солнце отлично прогрело резной каменный бортик одного из трех больших фонтанов поместья Фаах, и сидеть на нем было чудо как хорошо.

— Это почему же? — Ию вскинул голову, настороженно глядя на собеседника. Если Фаах Аю соизволил открыть рот, то обязательно скажет гадость — это он знал совершенно точно.

— Потому что человека с именем Фалве Ию не могут не ждать неприятности, — озвучил ожидаемую гадость Фаах Аю, но видя искреннее недоумение на лице собеседника, с мученическим видом закатил глаза, — вот же темень необразованная на мою голову!

— В фонтане утоплю, — очень дружелюбно пообещал Ию и чуть сместился так, чтобы удобнее было осуществлять означенную операцию. Аю поболтал в воде рукой и, видимо, сочтя ее холодной и для купания неподходящей, снизошел до объяснений.

— Смотри. Имя — это судьба, верно? Вот отец и выбрал тебе… судьбу. Ию — это Претендующий. Кто-то, кто находится не на своем месте и пытается занять для него изначально не предназначенное. И двухбуквенное имя. Ты хоть раз слышал, чтобы у кого-то из семей «лве» было меньше трех букв в имени?

— Не слышал, — не согласиться с очевидным трудно. С такого ракурса Ию свое имя точно не рассматривал, но Фаах Аю всюду искал подвох и второе дно.

— Вот. А вместе это что дает? Неприятности, — с победным видом заключил Аю и усмехнулся, — потому что от тебя всегда будут ожидать, что ты прыгнешь выше головы.

— А ты думаешь, не смогу? — Ию вскинулся мгновенно, чувствуя разгорающуюся обиду. — Вот возьму и стану… — кем именно он собирался стать, Фалве Ию еще не думал, поэтому быстро перебирал варианты, выбирая что-нибудь достаточно серьезное, но относительно достижимое, — гранд-рыцарем! И мы посмотрим, кто там на что претендует.

— Ой, замахнулся, — Фаах Аю звонко расхохотался и вцепился в бортик фонтана, чтобы не упасть, — почему сразу не Первым Иерархом?

— А зачем мне Первый Иерарх? — Ию пожал плечами: собственная идея нравилась ему все больше. Он уже представлял себя совершенно взрослым в бело-золотых доспехах и, непременно, на такой лошади, что просто ух! Последних Фалве Ию просто обожал, но собственных лошадей у Фалве не было, поэтому практически всю сознательную жизнь он смотрел на них издали. Пожалуй, это было самой интересной частью нарисованной перспективы.

— Ну коне-е-ечно, — насмешливо протянул Аю, вырывая его из сладостных грез, — какой тебе Первый Иерарх, ты даже семинарию не закончишь. И не поступишь. Но в солдаты возьмут, да, — он окинул крепкую фигуру Ию оценивающим взглядом, — на границах солдаты всегда в цене. В качестве пушечного мяса. И гранд-рыцарями они не становятся.

— Ты! — Ию резко выдохнул, сжимая кулаки и пытаясь облечь в слова весь клокотавший в груди гнев, иначе подозревал, что попросту прибьет окончательно зарвавшегося Фааха, — злоязычная высокомерная гадина! А я гранд-рыцарем буду, так и знай. И в семинарию поступлю, — Фалве наклонил голову вперед, ощущая, что гнев никуда не желает деваться, наоборот, словно подпитываясь от него, в груди разгорается странное тепло, какая-то часть его души, до того скрытая где-то глубоко внутри, подсказывала, что нельзя дать этому огню разгореться. Никак нельзя. Фаах Аю говорил что-то еще, судя по выражению лица — не менее высокомерное и неприятное, и Ию нестерпимо захотелось смыть это ненавистное выражение с его лица в самом прямом из всех возможных смыслов. Быстрое, слишком быстрое даже для него самого движение, сильный толчок, и вот он уже перегнул Аю через бортик и с чувством макнул головой прямо в холодную воду фонтана. Фаах пытался как-то освободиться и отпихнуть его, но несомненное физическое превосходство не позволяло это сделать. Шум крови в ушах затихал, гнев куда-то уходил. Ию разжал руку и блаженно улыбнулся, наблюдая за тем, как Аю отплевывается от воды, убирает прилипшие к лицу волосы и выглядит… практически нормально.

— Ию, за утопление наследника Фаах тебя четвертуют на месте, — задумчиво сообщил Фаах Аю, с авантюрным упрямством усаживаясь обратно на бортик.

— А ты представь, с какой историей ты войдешь в ваши семейные хроники. И во-первых, не утопил же, хотя хотелось, а во-вторых, тебе полезно — сразу на человека стал похож и разговариваешь нормально, — Ию уже успокоился и чувствовал, что палку все-таки перегнул, но при этом откуда-то точно знал, что сдавать его Аю не побежит. Хотя бы потому, что знает — сам нарвался и спровоцировал, как та кошка, нагло прогуливающаяся перед носами у собак. Вот только цепи могут оказаться недостаточно прочными, а дерево — слишком далеким.

— Ага, то есть теперь тебя не устраивает моя манера речи, — как ни прискорбно, но высокомерный вид возвращался к Аю быстрее, чем солнце успевало высушить воду, стекающую с его волос, — против смысла ты ничего не имеешь?

— Еще как имею. Сказал же — стану.

— И в семинарию поступишь? — Фаах Аю даже волосы прекратил отжимать и посмотрел прямо в глаза Ию неожиданно серьезно и напряженно.

— Да, — запальчиво ответил Ию, еще не осознавая, что только что собственными руками захлопнул за собой дверь капкана.

— Вот и отлично. А то я боялся, что мне там будет скучно. К тому же, — Аю прищурился, подставляя лицо лучам заходящего солнца, — путь от иерарха к гранд-рыцарю несколько вероятнее и короче, чем от солдата.

— Ты специально! — Ию почувствовал, что внутри опять начинает закипать злость, вот только какая-то совсем другая: от нее почему-то хотелось рассмеяться. — Провокатор!

— С тобой это слишком хорошо работает, — Аю улыбался слишком довольно для человека, которого несколько минутами ранее пытались утопить в фонтане, — пойду я… а то холодно. И помни — ты мне обещал!

Ию несколько мгновений сверлил взглядом спину Фаах Аю, пытаясь понять, почему нельзя просто спросить или попросить. Но это была какая-то особенная фаахская логика, которую он решительно не понимал. Внезапно Фалве Ию вспомнил, что не спросил кое-что важное.

— А все-таки, что означает это «Аю»?

— Первенствующий. Не сложно догадаться, правда? — Аю обернулся и развел руками.

— То есть всегда впереди и соответствовать?

— А что остается делать, — Фаах отвернулся, и выражения его лица Ию не видел.

— И подставлять всем спину, да? Потому что если впереди, то все остальные — позади…

— Именно.

Фалве Ию почесал нос, обдумывая сказанное. Худая и костлявая спина наследника Фаах совершенно не казалась ему серьезной преградой для кого бы то ни было. К тому же, если смотришь вперед, нет возможности обернуться и посмотреть, что же происходит сзади. Если бы там кто-то стоял, все было бы намного проще и надежней.

1.5. Тайны

388 г. Р.Э., особняк Фаах

Что-то было не так. Чувство это, смутное и неоформленное преследовало Фаах Дае уже давно, но она никак не могла понять, что его вызывает. Дае ловила странное ощущение, раскладывала по мысленным коробочкам все, что происходило вокруг нее, искала тайну, внимательнее присматриваясь к родителям и прислушиваясь к разговорам слуг, но оказалось, что слушать надо совсем не их. Тайна была до безобразия очевидной.

Единственным мероприятием, собиравшим все семейство Фаах в одном месте, являлся обед. Целесообразность этого бабушка со свойственным ей мрачноватым юмором объясняла необходимостью «хоть раз в сутки пересчитаться, а то вдруг я умру и не заметите». С точки зрения Дае, не заметить, как бабушка Тсае умрет, было никак нельзя, ей казалось, что после этого дом сразу станет пустым и бесхозным. Бабушка на это заявление только хохотала и раз за разом повторяла, что таких мелочей дома не замечают: им нужно что-то посущественней вроде землетрясений и камнепадов. Но как бы то ни было — традиция совместных обедов блюлась свято.

Разговоров за столом не вели. Дае быстро скользила глазами по лицам, стараясь угадать, кто в каком настроении, что делал с утра и что будет делать потом. Бабушка восседала в своем кресле с легкой небрежностью, позволяя себе опираться на подлокотник и положить на твердое сидение подушку. «Прелесть старости в том, что ты можешь позволить себе делать, что вздумается, и слыть просто эксцентричной старухой», — мысленно повторила Дае любимую фразу бабушки. Сидеть на жестком стуле ей было неудобно, но она изо всех сил старалась не ерзать. Временами Дае очень мечтала быть «эксцентричной старухой» и поставить вместо стула мягкое кресло. Или хотя бы подложить подушку. Но до этого оставалась еще целая вечность, а потому Дае только крепче сцепила зубы и вежливо улыбнулась.

Рядом с ней Аю беззвучно положил на стол приборы и поднялся:

— Отец, леди, — он легко кивнул всем и неторопливо пошел к выходу из столовой. Все как всегда. Все… неправильно? Дае крепче сжала вилку, стараясь скрыть пробежавшую по пальцам дрожь. Уходя, Аю даже не посмотрел на нее. Не коснулся, предлагая составить компанию. Как всегда — в последнее время. Как никогда не было раньше. Когда она успела оказаться для него в одном ряду с остальными сестрами?

Во всем большом доме было всего три места, где гарантированно можно отыскать Фаах Аю в любое время суток. Так было всегда. Но сейчас Дае последовательно обошла библиотеку, собственную комнату Аю и заглянула в малую гостиную, где брат любил читать, и не нашла его. Дае нахмурилась и прикусила губу, осознавая, что у Аю появилось еще одно место, о котором она не знала. Понимание это для нее было новым и весьма… неприятным. Конечно, у них обоих всегда хватало тайн друг от друга, но они оба всегда могли понять, что скрывает второй, рассчитать возможности из безусловного знания привычек и мыслей. Дае понятия не имела, где сейчас искать брата. Можно было подождать пару часов и прийти в синий кабинет, где у них обоих проходили занятия, но Дае хотела видеть Аю прямо сейчас.

— Где наследник Фаах? — она задала этот вопрос Телаю, старшему из слуг, чьей основной негласной обязанностью являлось обеспечение безопасности семьи. «Ты можешь прятаться от отца, сестер, меня, если надоем. От кого угодно, но всегда позволяй Телаю знать, куда ты пошла». Временами Дае это казалось очень глупым, но в тот единственный раз, когда она пренебрегла правилом — бабушка не пожалела рук и самолично выпорола строптивую внучку, не доверив это дело никому другому. Аю, насколько она знала, на подобном не попадался ни разу. Или Дае об этом не знала — сама она о полученном наказании не распространялась. Телаю, сохраняя на лице выражение почтительности, внимательно ее рассматривал. Дае стиснула зубы, осознавая, что ответ слуга знает, но сейчас решает — говорить или нет. Приказать она не могла, да и не стала бы — иначе какая будет гарантия, что он не позволит кому-то из семьи узнать, где она, когда ей этого не захочется?

— В саду, — точного места Телаю не назвал, лишь обозначил направления поисков. Но и этого было достаточно, чтобы Дае застыла на месте, не обращая внимания на отразившееся в оконном стекле глупо-удивленное выражение своего лица. Она никогда не замечала за братом тяги к природе. Ей и в голову не пришло бы искать его в саду. Дае подобрала юбку и решительно направилась к выходу из крытой галереи.

Сад стараниями их матери являлся местом, где можно было прятаться до скончания века, но Дае надеялась, что сможет почувствовать брата, если окажется достаточно близко. Сворачивая на очередную аллею, она размышляла о том, что возможно в текущей ситуации есть и некоторая доля ее вины — последние роды матушке дались тяжело, она совсем забросила домашние дела, а Дае с удовольствием вживалась в роль хозяйки поместья под чутким руководством бабушки. Ей было совсем не до Аю. Совместные ночные посиделки как-то незаметно закончились, она не подходила сама, но и Аю не делал ни малейшей попытки восстановить прежнюю ситуацию. Дае нахмурилась, осознавая, что в последнее время и не видела брата вне совместных занятий. Он точно что-то скрывал.

До слуха Дае донесся невнятный шум, она остановилась, а потом, подняв юбку чуть ли не к бедрам, как могла тихо скользнула вперед, надеясь, что высокие кусты окажутся не слишком колючими и веток в волосы она не насобирает.

— Не спать, — Аю бесцеремонно ткнул Ию пальцами в лоб, заметив, что глаза у того практически закрылись, и он того и гляди носом ткнется прямо в раскрытую книгу.

— Я не сплю, я думаю! — Ию тут же вскинулся и заморгал, прогоняя из глаз мутную сонную пелену.

— С закрытыми глазами? — Аю постарался вложить в голос весь скепсис, на который был способен.

— Я напряженно думаю, — Ию поднял ладонь в защитном жесте и, явно предчувствуя, что Аю найдется что сказать по поводу его альтернативного метода мышления, примиряюще улыбнулся. Улыбка эта представляла для Аю настоящую загадку: он никак не мог понять, что она так меняет на простоватом лице Ию, что он сам с трудом удерживается от того, чтобы не улыбнуться в ответ, а все раздражение куда-то исчезает. Такие улыбки надо запретить законодательно. Вот как только он станет лордом Фаах — так сразу.

— Давай еще раз, — Аю перевернул страницу, возвращаясь к тому месту, на котором, как ему показалось, Ию начал засыпать.

— Да не могу я! — ровные ряды букв без картинок вгоняли Ию в настоящую тоску и сон. Аю уже давно заметил, что если в тексте были какие-то иллюстрации или хотя бы орнаменты на полях — дело шло лучше. Ию, конечно, на все это отвлекался, но хотя бы не засыпал. К сожалению, далеко не все книги имели соответствующе оформленные издания. Да и Аю сомневался в том, что в семинарии кто-то будет учитывать подобные особенности.

— Ты сам попросил помочь, — ровным голосом напомнил он причины, по которым тратил свое свободное время на то, что сидел под вишней на чужом камзоле (скамейки Ию чем-то категорически не нравились, но Аю все равно не мог понять, как согласился на подобное непотребство) и безуспешно пытался впихнуть в пустую голову Фалве Ию хоть какие-то полезные вещи. Несмотря на пустоту, означенная голова его усилиям сопротивлялась виртуозно.

— Но не издеваться же! — Ию перевернулся на спину и теперь рассматривал его сквозь пальцы с самым страдальческим выражением лица.

— Я не издеваюсь, я просто слежу за тем, чтобы кое-кто сдержал слово, — Аю вздернул подбородок и отвернулся, стараясь погасить опять вспыхнувшее раздражение. — Тебе не холодно? — спросил он спустя мгновение. Все же сам Аю, одетый как полагается, сидел не на голой земле, тогда как Ию, пожертвовав камзол на удобства друга, валялся на траве в одной рубахе.

— Не-а, мне хорошо, — Ию со вздохом взял книгу и с мученическим видом уставился на строчки. — Скажи правду: тебе просто нравится командовать и третировать меня.

— О, какое умное слово уже выучил, — Аю весело усмехнулся и тут же коварно прищурился, — если хочешь, можем переключиться.

— Не-не, — Ию резко замотал головой и вцепился в книгу, как будто Аю пытался ее отобрать, — давай еще раз. Я не буду спать, честно.

— Чем тебя так не устраивают задачки? — метод работал безотказно, но все же Аю не мог не поинтересоваться.

— Они глупые, — тут же отозвался Ию, — так как там написано — не бывает, — он категорично рубанул рукой в воздухе.

— Они абстрактные, — Аю закатил глаза, понимая, что сейчас они опять вернутся к давнему спору о теории и практике: Ию решительно не запоминал и не понимал вещи абстрактные и теоретические, ему все нужно было к чему-то приложить, понять, зачем это нужно вот прямо сейчас.

— Аю, не ругайся словами, которых я не знаю, — Ию шутливо пригрозил ему книгой и вдруг замолк, резко принимая сидячее положение. — Тш-ш! — он поднял руку, всматриваясь куда-то в темноту кустов. — Кто там? Выходи! Топаешь как конный отряд.

Аю не услышал ничего подозрительного и хотел уже одернуть в очередной раз отвлекшегося Ию, как кусты зашевелились, и к ним с видом королевы вышла Дае. Картину королевского облика портили разве что листья в белокурых волосах, да зацепившаяся за юбки ветка, благодаря которой эти юбки задрались намного выше, чем приличествует девочке из хорошей семьи.

— Прекрасное зрелище, — Аю окинул сестру взглядом, последовательно задержавшись на каждой детали выявленного беспорядка, — уверен, сестра Лае будет рада узнать, в каком виде ее воспитанница расхаживает на людях, — он старался подпустить в голос как можно больше яда, заставить Дае защищаться и оправдываться прежде, чем она сообразит, что защищаться тут нужно как раз ему. Нужно поставить Дае в такое положение, чтобы ей и в голову не пришло выдать его. Но сбить Фаах Дае с толку никогда не было простой задачей.

— Не менее прекрасное, чем восседающий на тряпках наследник Фаах, — Дае демонстративно сморщила нос, — не говоря уже о компании. Моя, видимо, тебя устраивать перестала? — она сбилась с высокомерного тона, и сейчас в голосе сестры Аю не слышал ничего, кроме обиды. Опасно, очень опасно.

— Вы одинаковые, что ли? — пока Аю лихорадочно соображал, как половчее вывернуть слова Дае, Ию со свойственной ему бесцеремонностью влез в диалог. Он с искренним любопытством рассматривал Дае, переводил взгляд на Аю и обратно, и выглядел при этом настолько комично изумленным, что Аю пришлось приложить изрядные усилия, чтобы удержать лицо и самым глупым образом не засмеяться — этого Дае не простила бы им при любых условиях.

— Как видишь. Ию, знакомься, Фаах Дае — моя сестра. Дае, позволь представить тебе моего друга Фалве Ию, — по всем правилам этикета последовательность представления была иной, но Аю нарочно изменил ее, проводя невидимый знак равенства положений. Намек, который без труда должна была прочитать Дае, и который никогда не поймет Ию. По тому, как холодно вспыхнули глаза Дае, суть она уловила прекрасно. Оставалось надеяться, что этого будет достаточно, чтобы хоть немного удержать ее в рамках.

— Фаах Аю! Где ты раздобыл это бесцеремонное, невоспитанное создание! — от возмущения на щеках Дае вспыхнул едва различимый румянец, и она притопнула ногой. От этой дурной привычки ее совместными усилиями отучали матушка, леди Тсае и сестра Лае, но стоило Дае немного вспылить и потерять контроль, как все возвращалось на круги своя.

— Долгая история. И вряд ли она будет интересна столь занятой леди, как Фаах Дае, — отозвался Аю, вполне откровенно наслаждаясь представлением и одновременно пытаясь не забыть о неприятностях, которые сулит визит Дае.

— А я послушаю, — Дае решительно сделала шаг вперед и с царственным видом уселась на скамью, — должна же я решить, будет ли она интересна нашей дражайшей матушке.

— Как только прекрасная леди вытряхнет листья из волос, — Аю улыбнулся, наблюдая за тем, как Дае торопливо приводит в порядок прическу. Бессмысленно было просить Дае просто сохранить секрет — она может как рассказать все просто из принципа, так и молчать, действуя на нервы возможностью разоблачения. Как отреагирует их матушка на «неподобающие знакомства» сомневаться не приходилось, а нарушать прямой запрет — совсем не тоже самое, что неозвученный. Поэтому Дае нужно было как-то включить в общую тайну, сделать так, чтобы ей захотелось хранить ее.

Пока Аю торопливо соображал, что и как сказать Дае, и радовался, что Ию молчит, все еще находясь под впечатлением от «раздвоения» Фаах, Фалве Ию думал. Вернее, пытался перевести мудреные фразы на нормальный человеческий язык, а заодно решал, нужно ли вмешиваться в семейный разговор. О своих внутренних отношения с семьей Аю не рассказывал никогда, потому все остальные Фаах представлялись Ию некой безликой холодной массой, а теперь он мог воочию посмотреть на еще одну представительницу семейства. И в очередной раз убедиться, что Фаах тоже люди. Девчонка как девчонка, и нос дерет как все остальные. Вон, у Аю не хуже получается. Сестру Аю он видел всего пару минут, но уже успел решить, что даже в такой мелочи как задранный нос, с наследником Фаах ей не сравниться.

— Да что ты перед ней оправдываешься, — Ию фыркнул, разом прекращая фаахские переглядки, и поежился под двумя устремленными на него ледяными взглядами. — Все равно доложит — все девчонки такие. Ябеды. Поэтому, — тут он попытался скопировать высокомерную усмешку Аю, но был уверен, что вышло из рук вон плохо, — с ними никто дружить не хочет.

— Как ты… — на бледных щеках Дае на мгновение вспыхнули пятна, но она тут же побелела, почти сравнявшись цветом со скамейкой, на которой сидела. Ию видел, как руки сжались в кулачки, комкая ткань платья. На мгновение ему почудилось самое настоящее шипение: — смеешь!

— А ты докажи, что не такая! — и Ию весело улыбнулся. За всю свою недолгую жизнь он успел выяснить, что «на слабо» ведутся абсолютно все, а друга надо было как-то спасать. Он и минуты не сомневался, что леди Фаах, у которой даже цветы на клумбе должны расти по строгому плану, не разрешит своему сыну общаться с мальчишкой из города. Будь это не так — Аю не сидел бы в четырех стенах каждый день.

Аю с трудом удержался от улыбки: сам того не зная, Ию попал в самую уязвимую точку — больше всего на свете Дае не хотела быть такой, как все. Она посещала вместе с ним все занятия, даже те, которые сестра Лае называла неподходящими для юной леди, и именно им отдавалась с наибольшим энтузиазмом. Партию можно было считать практически выигранной. Дае холодно улыбнулась и вскинула подбородок:

— Так и быть. Я никому не скажу. Но только потому что сама так захотела.

— Спасибо! — Ию улыбнулся, а Аю потребовалась вся его выдержка, чтобы не расхохотаться, наблюдая, как от этой улыбки на лице Дае вспыхивает румянец, а все высокомерие стекает с него, как ледок под весенним солнцем. Пожалуй, он не будет запрещать такие улыбки. Их стоит оставить как секретное оружие для особых случаев.

2.1. Совместный труд

390 г. Р.Э., Северная семинария Тан

— Это что?!

Фалве Ию кусал губы, чтобы не рассмеяться в голос: такого занимательного выражения лица у Фаах Аю он еще не видел ни разу, но такое же сочетание осторожности, брезгливости и любопытства уже довелось видеть у Фаах Дае, когда она наткнулась в саду на дохлую мышь. Ию как-то справился с душившим его смехом и, подражая чопорному голосу их учителя этикета, торжественно произнес:

— Позвольте представить. Аю — это госпожа Тряпка, леди Швабра и господин Ведро. Господа — это Аю, — осуществив представление, Ию предпочел отойти подальше и поспешно продолжил, пока физически ощутимое желание Аю надеть ведро ему на голову не стало реальностью. — А это — коридор, — он широким жестом обвел означенное помещение, — и времени у нас до ужина. Вернее, ужин будет, когда закончим. Если успеем. Потому раз все познакомились… — тут Ию едва успел проворно отскочить в сторону: швабра в руках Аю неожиданно обрела функции турнирного копья.

— Пфф, ладно. И как со всем этим управляться? — Аю ткнул шваброй в ведро, от чего-то опасно закачалось, чуть не окатив обоих холодной водой. — Раз уж ты имеешь столь близкое знакомство…

— Я один все мыть не буду, — тут же открестился от перспективы Ию. К тому же, сказать по правде, тряпку он в руках ни разу не держал: с поддержанием порядка в доме как-то справлялась тетушка Налае, а по большим праздникам ей помогали мать и сестра. Но Аю выжидающе смотрел на него, и Ию принялся старательно воскрешать в памяти все, что могло по этому поводу пригодиться. — Ну давай эээ разольем воду тут и эээ тряпками ее?

— Что-то это не очень мне нравится, — Аю скривился, с равным отвращением рассматривая и коридор, и тряпку, и Ию. Видимо, в его представления об обучении обязательные дежурства, которыми семинария награждала всех, независимо от происхождения, не входили. Хотя в обычные обязанности входили только собственная комната и небольшое пространство жилого коридора. Но сегодня Фаах Аю успел в очередной раз поругаться с Шенрах Лаю, который не сумел удержать язык за зубами, в чем Ию ему потом помог. Но на их несчастье нарождающаяся драка попалась на глаза наставникам, и они с Аю отправились мыть коридор, а Шенрах Лаю — к Духовной Сестре лечить разбитую губу.

— У тебя есть другие предложения? — Ию ответил ему не менее мрачным взглядом: выполнять женскую работу ему не хотелось категорически.

— Нет.

Несмотря на ситуацию Ию победно улыбнулся — выигрывать споры ему доводилось не очень часто.

— И все-таки меня терзают смутные сомнения, — на расползающуюся по полу лужу Фаах Аю смотрел со всем скептицизмом, на который был способен. Никаких луж в коридорах родного поместья он точно не видел, с другой стороны слуг с тряпками — тоже. В доме Фаах всегда были хорошие слуги, а главным качеством таковых во все времена считалась незаметность.

Аю отступил чуть назад, чтобы вода не коснулась ботинок, неловко взял швабру, кое-как набросив на нее тряпку, и медленно провел по полу, развозюкивая воду по углам. Чище от этого точно не становилось.

— Ию, от того, что ты будешь стоять столбом, ужин не приблизится, — напомнил он другу, видя, что тот не спешит присоединяться к делу. Сам Аю мог прекрасно обойтись без ужина (особенно учитывая состав меню), но Ию к вопросу приемов пищи подходил очень ответственно. Аю временами и вовсе казалось, что некоторые готовы есть круглосуточно и неважно, что именно. Угроза, как и ожидалось, подействовала, раздался еще один шлепок тряпки на пол и натужный скрип, с которым швабра прошлась по коридорным плиткам.

— И что теперь? — пол в коридоре блестел, только вот не от чистоты, а от воды. С непривычки поясницу ломило, и Аю уже проклинал тот момент, когда решил открыть рот, не удосужившись оглядеться по сторонам на предмет посторонних слушателей. Больше такого промаха он не допустит. — Он же не должен быть таким мокрым?

— Надо вытереть, — твердо ответил Ию.

— Чем? Все тряпки мокрые.

— Отжать и вытереть, так делают, — твердой уверенности в голосе поубавилось, но за тряпку Фалве Ию взялся со всей решительностью.

— И как это..? — Аю самыми кончиками пальцев приподнял грязную и мокрую тряпку, с которой стекали мутные капли воды. Заставить себя взять ее как-то более основательно никак не получалось. Он повел носом, принюхиваясь, и трагически заключил: — Она воняет!

— Ой, да ладно тебе! — Ию уже склонился над пустым ведром и старательно отжимал тряпку. Или душил? Аю со стороны не мог с достаточной достоверностью определить данное действие. Хотя особого эффекта оно точно не имело.

— По-моему она не особенно хочет отжиматься.

— Сам попробуй! — Ию откровенно злился, а за этим могло последовать все, что угодно. Вероятно, именно поэтому Аю успел заметить то мгновение, когда не до конца отжатая тряпка полетела в его направлении, и метнулся в сторону. Единственное, что он не учел в своем маневре — мокрый пол, тот предательски выскользнул из-под ног, Аю взмахнул рукой, удерживая равновесие, сделал пару шагов вперед, но все-таки не удержался на ногах, разве что успел рефлекторно вцепиться во что-то, прежде чем коридор сотряс грохот, намного более сильный, чем предполагал падение одного Фаах Аю. Раздавшийся над ухом смех совершенно не добавил ему хорошего настроения.

— Ну ты даешь! Чисто балерина! Не зря тебя Фаэрх Нею хвалил! — валяние на мокром полу в компании грязной тряпки на настроение Ию не повлияло совершенно, а вот упоминание их учителя танцев окончательно привело Аю в дурное расположение духа. Так что удачно подкатившееся под руку пустое ведро он на голову Ию надел с чувством выполненного долга и выражением абсолютного достоинства на лице.

2.2. Зеркальный сон

390 г. Р.Э., Северная семинария Тан

— Ваше высочество, — слуга почтительно поклонился, — проследуйте в гостиную. Ваш отец ждет вас, — его голос странно отдавался вокруг, то приближаясь, то отдаляясь, а каждый звук рождал глуховатое эхо.

— Уже иду, — Фалве Ию медленно кивнул и повернулся, украдкой бросив взгляд на большое зеркало. Холодная поверхность отражала комнату, но странно искаженно, а его самого не отражала вовсе, лишь мелькали в зеркальной глади смутные отблески золотистых эполет.

Коридоры наполняла все та же гулкая пустота. В них то и дело скользили смутные тени, Ию казалось, что он слышит шепотки и шаги, но он никак не мог повернуться и взглянуть на них — только идти вперед, вздернув подбородок так, что немела шея, а плечи, выпрямленные до сведенных лопаток, простреливало болью.

— Отец, — Ию смотрел на человека перед собой и не видел его — только темную массивную фигуру, заслоняющую льющийся из окон солнечный свет, такой яркий, что за ним ничего нельзя было рассмотреть. Он отчаянно щурился, всматривался в него, будто это — важнее всего остального, важнее, чем звучащие слова, которые он слушал и не слышал одновременно. Слова казались чужими, странными и одновременно удивительно знакомыми. И сам себе Ию ощущался странным и каким-то чужим в этой непонятной — слишком тесной — одежде с высоким накрахмаленным воротником, будто созданным для того, чтобы держать подбородок как можно выше. Иначе он болезненно вопьется в кожу, разом превращаясь в стальной ошейник. Образ в голове оказался настолько ярким, что он почти ощутил холодок стали.

— Ты не слушаешь меня, ты невозможен! Наследник Фалве должен… — голос гремел и оглушал, темная фигура росла и ширилась, пока Ию не выдержал и побежал.

Вокруг снова мелькали бесконечные коридоры, холодные, пустые, чуждые — из них хотелось вырваться на волю, выбраться на солнечный свет и вдохнуть наконец полной грудью. Он выбежал сквозь высокие двери, за спиной все громче звучали голоса, призывающие его одуматься и вернуться, но Ию не слушал их, подныривал под чьи-то руки, срывал ненавистный воротник вместе со слишком тесным камзолом, а ворота захлопывались прямо перед носом. Но он откуда-то знал — надо бежать в сторону, через сад, а там будет узкая калитка, за которой самая настоящая свобода.

Удивительно, но калитка и впрямь оказалась там, где он думал. Ию распахнул ее, шагая в слепящий свет, и тут же остановился, оглушенный целым ворохом голосов. Его захватила толпа — огромная шелестящая масса, которая тащила за собой, будто река, взломавшая лед по весне. Он шел-плыл через нее, рвался вперед к некой неясной пока цели, бежал какими-то переулками, пока вдруг не очутился у знакомой двери. Вот только вместо серебристой куницы над ней должна была красоваться медная кошка. Ию услышал, как над головой звякнул колокольчик, и погрузился в полумрак.

За высокой конторкой кто-то сидел. Взгляд выхватывал то длинные изящные пальцы, то искрящиеся камушки. Ию смотрел на них и никак не решался поднять глаза выше.

— Так-так, что тут у нас? — сверху раздался голос, и Ию наконец-то смог поднять голову, чтобы как следует рассмотреть говорившего. Сквозь большое увеличительное стекло на него смотрел огромный серебряный глаз. Ию попятился к дверям, но не смог сделать и шага, только вдруг уменьшился и понял, что стоит на этой самой конторке, а его изучают через огромную лупу.

— Драгоценность? Ан-нет! Подделка! Нехорошо прикидываться, правда? — к нему резко приблизилась рука, да такая здоровая, что Ию разом ощутил себя мухой. Он закричал, заслоняясь от непонятной опасности и…

Что-то тяжелое, будто целый мир, рухнуло ему на голову, Ию нелепо дернулся и замер, услышав голос.

— Да что ты орешь посреди ночи? — раздраженные интонации Фаах Аю не узнать было невозможно. Ию медленно протянул руку, нащупывая, что же такое на него рухнуло, и медленно выдохнул, обнаружив, что это всего лишь подушка.

— Кошмар приснился, — тихо сознался он, чувствуя, как преследующий его во сне холод просочился и в реальность, а все вокруг кажется таким же далеким и нереальным.

— То есть кошмар приснился тебе, а страдать должен я? — в темноте ничего не было видно, но по скрипу кровати Ию догадался, что Аю теперь сидит и наверняка смотрит на него весьма недовольно. — Что снилось хоть?

— Что я какой-то лорд, а потом, — Ию нахмурился, вспоминая подробности: серебряный глаз стоял перед внутренним взором весьма отчетливо, но теперь наяву выглядел ужасно знакомым, — а потом тебя видел. И там так холодно было, что ужас.

— Ну спасибо, обрадовал, — Аю фыркнул, — еще б тебе не холодно… одеяло на пол скидывать. Чем оно тебе не угодило?

— Угу. А ты сразу подушками кидаться, — Ию свернулся клубочком, стараясь сохранить побольше тепла: одеяла ему не нравились по определению, но если летом от них и впрямь не было никакой пользы, то зимой, особенно в не слишком хорошо отапливаемых комнатах семинарии, дело обстояло противоположным образом.

— Зато проснулся сразу. И вообще — пол холодный, — что-то снова заскрипело и послышался шорох.

— Что ты там делаешь? — темнота, в которой полагаться получалось только на слух, Ию нервировала. Особенно, когда он понимал, что Аю видит достаточно хорошо, чтобы ориентироваться.

— Забираю одеяло. Если тебе оно без надобности… — возмутиться Ию не успел: прохладная ткань упала на плечи, а резкий скрип соседней кровати оповестил, что Аю вернулся на свое место.

— Если сдвинуть кровати — одеял будет два, — насколько Ию знал, большинство семинаристов в зимний период так и поступало, и только Фаах Аю оберегал свое личное пространство, как барсук последнюю нору. Но Ию не сомневался — сдастся, как только замерзнет как следует. При всем своем высокомерии в некоторых вопросах Аю был на диво практичным человеком.

— С утра передвинем. Но если будешь храпеть — придушу подушкой, — сонно отозвался Аю. Ию молча улыбнулся и поплотнее закутался в одеяло.

— Кстати, а за конторкой с ювелирной лупой ты смотрелся отлично, — успел сказать он, прежде чем снова заснул. На этот раз — без всяких кошмаров.

2.3. Высокая литература

392 г. Р.Э., Северная семинария Тан

Фаах Аю с детства отличался хорошим слухом. По утверждению завистников и недоброжелателей — слишком хорошим, особенно в части вещей, которые этого самого слуха касаться не могли. Аю, как и все Фаах, имел на этот счет мнение совершенно противоположное — он полагал, что все от его слуха скрываемое как раз наиболее его и касается. В конце концов, Тан не зря одарил всех Фаах наиболее отражающим их натуру благословением — возможностью знать заранее все, что происходит вокруг. Поэтому, когда, повернув ручку двери, Фаах Аю услышал смазанный стук, шорох и резкий скрип, он совершенно точно не мог оставить это без внимание и не выяснить, что так неумело от него пытались скрыть.

Аю прикрыл со собой дверь и внимательно осмотрелся: на первый взгляд — ничего подозрительного, хоть сейчас старшего иерарха Эллиана с инспекцией приглашай. Разве что его сосед по комнате — Фалве Ию — во всю демонстрировал дурную привычку читать лежа на кровати, от которой Аю никак не мог его отучить. Он покосился на знакомую всем семинаристам книгу и с нарочитым равнодушием прошелся по комнате к своей кровати, выждал пару мгновений, наслаждаясь чужим напряжением и позволяя уверовать в то, что ничего не заметил, и заботливо поинтересовался:

— Ию, а тебе удобно Завет вверх ногами читать?

Вместо ответа тот резко захлопнул книгу, а Аю в очередной раз мог полюбоваться редкой способностью своего друга к смене цветов — на его памяти краснеть так ярко и масштабно не умел больше никто.

— И сидеть, наверное, удобно, — Аю сочувственно вздохнул и, пользуясь узостью комнаты, потянулся вперед, чтобы выудить из-под покрывала торопливо спрятанную в момент его прихода книгу, чей твердый корешок предательски выпирал под натянувшимся покрывалом. Ию дернулся перехватывая его руку, но Аю уже потянул книгу на себя, и она звучно шлепнулась на пол, открываясь на первом форзаце.

— О, это определенно не Завет, — Аю почувствовал, как губы сами собой растягиваются в ухмылке: «Пылкие сердца» был известным сборником баллад и сказаний романтического толка, на который даже иерархи смотрели сквозь пальцы. До того момента, пока не нашелся умелец, решивший, что старым историям не хватает реалистичности. Доработанный неизвестным автором сборник обзавелся массой пикантных подробностей и весьма откровенных иллюстраций и практически сразу попал в список запрещенных, а потому приобрел небывалую известность.

— Что хочу, то и читаю! — Ию рванулся за потерей, но благополучно запутался в покрывале. Секунда промедления, которой Аю воспользовался, чтобы отшвырнуть книгу подальше.

— Коне-е-ечно. Потому и прячешь, да? — в обычном своем состоянии Ию справился бы с ним с легкостью, но злость рождала ошибки, которыми Аю бессовестно пользовался.

— Нет, потому что боюсь, что некоторые так заляпают ядом страницы, что читать невозможно будет, — воздух вокруг на мгновение будто стал горячее, и Аю ловко отпрыгнул в сторону, торопясь первым добраться до книги.

— А еще образцовый студент. Не то что мы… — злить Ию еще сильнее было попросту неразумно, но удержаться сейчас никак не получалось: слишком отчетливо в памяти звучал очередной выговор старшего иерарха Эллиана. Как раз из-за этого самого «чтива, недостойного будущих иерархов». Один из немногих выговоров, который Аю получал в одиночестве.

— Ты злишься еще, что ли? — Ию даже остановился, озаренный догадкой, и победно улыбнулся. — Прятать лучше надо было!

— Прям как ты? — Аю тут же воспользовался моментом, чтобы схватить книгу и перекатиться по своей кровати, отгородившись тем самым от соперника.

— Отдай сюда! — Ию сжал кулаки и словно в ответ на это обложка книги стала чуточку горячее. Запахло смолой, как в самые жаркие летние дни. Аю торопливо перелистнул несколько страниц и разочарованно захлопнул книгу: «Пылкие сердца» оказались самыми обычными, без всяких дополнений и правок.

— А я-то успел подумать, — он бросил книгу обратно Ию и недовольно скрестил руки на груди: шутка получилась и вполовину не такой веселой, как подумалось вначале. — Скукота.

— Нормально написано, — начавший успокаиваться Ию тут же вскинулся снова. — Что тебе не нравится? — за прошедшие два года почти все сокурсники успели уяснить, что какими-то глупостями вроде дуэлей Фалве Ию не утруждается, а разбитые носы заживают долго, и предпочитали от высказываний в его адрес воздерживаться. Почти все.

— Особенно в части «Ни у одного из вас не достанет силы сразить меня в честном бою, потому вы ночными зверями подстерегли меня здесь. Так подходите, и я докажу вам, что силы моего меча хватит, чтобы сокрушить всех…», — ехидно процитировал Аю. Переживать за целостность собственного носа у него почему-то не получалось. Даже когда в воздухе будто плясали раскаленные искры. — И вот все эти враги стояли и ждали, пока этот «герой» выскажется! Один арбалетный выстрел и конец подвигу, — фыркнул он со всем пренебрежением, на которое был способен.

— Ты-то откуда знаешь, что там было? — успокаивался Ию еще быстрее, чем злился, и теперь как-то подозрительно внимательно его рассматривал. Аю ощутил смутную тревогу: кто бы что не утверждал, но соображать Фалве Ию умел очень хорошо и быстро.

— Все знают, — преувеличенно небрежно произнес он.

— Аю, — ехидные улыбки у Ию не получались, но он упорно старался. Фаах Аю даже смутно подозревал, кого именно тот пытался скопировать, но все-таки полагал, что его собственное лицо так не перекашивает.

— Даже я не процитирую рыцаря Лессара наизусть. Сколько раз ты ее перечитал? — он обвинительно взмахнул книгой.

— Один раз, Ию, — Аю был совершенно уверен, что заподозрить по его лицу откровенное вранье невозможно. — Вполне достаточно, чтобы запомнить этот образец редкой глупости.

— Но ты читал, — Ию смотрел с таким восторгом, что Аю становилось не по себе. Не будет же он орать об этом знаменательном выводе перед всеми?

— Не могу же я голословно утверждать, что это ерунда. Естественно, нужно было прочесть, — мгновенно сформулировал Аю подходящее объяснение собственному любопытству. Должен же он был сравнить, чем отличаются обе версии. А то, что немного увлекся… Во всяком случае, Аю был уверен, что уж его-то экземпляр «недостойного чтива» в надежном месте и никому на глаза не попадется.

— Да-да, именно поэтому, — судя по тому, как охотно Ию кивал и улыбался, веры ему не было никакой.

— А разве могли быть какие-то другие причины? — Фаах Аю напустил на себя самый чопорный вид, на который был способен.

— Тебе было интересно. Признай, — злодейская улыбка у Ию получалась еще хуже, чем ехидная, но подушка в его руках недвусмысленно намекала на возможную расправу.

— Нет, — Аю ловко запрыгнул на кровать, обеспечивая себе больше возможностей для маневра.

— Да, — Ию метнулся вперед, стараясь подсечкой сбить его с ног, и тут же получил по голове второй подушкой.

— Пфф, — Аю с победным видом глянул на почти поверженного противника, пропустил момент, когда его резко дернули вниз, и едва успел спасти затылок от встречи с деревянной спинкой кровати.

— Аю, а что бы ты сделал на месте Лессара? — удар подушкой на этот раз был отбит, а от попытки его пнуть Ию успешно уклонился.

— Не полез бы в такую дурацкую западню, — Аю ответил не задумываясь, все еще стараясь спихнуть более тяжелого противника на пол.

— А если бы попал. Ну все-таки, — Ию легко обезоружил его, отобрав подушку.

— Стрелял бы первым, — Аю скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что глупые игры его не интересуют.

— Это как-то… не по-рыцарски, — Ию отвлекся, задумавшись над далекой от благородных сказаний логикой, и тут же коварным толчком был отправлен на пол к подушкам.

— Если бы твой Лессар не был таким рыцарем — остался бы жив. Кому нужен мертвый рыцарь? — Аю поднял с пола свою подушку и принялся приводить в порядок взбаламученную постель: любой хаос в окружающем пространстве раздражал его до невозможности, из-за чего первый год совместного проживания с Ию превратился в настоящий кошмар.

— Сказителям, наверное. Про живых не так интересно сочинять, — Ию все-таки запустил в него подушкой напоследок и перебрался вместе с книгой на свою кровать.

— Конечно, они могут здорово испортить жизнь сочинителям, — Аю расправил невидимую глазу складочку на покрывале и, игнорируя возмущенное сопение, пристроил вторую подушку на своей кровати.

— Аю. За твое жизнеописание не возьмется ни один сказитель. Даже после смерти, — Аю невольно заслушался: такой трагический надрыв не получался и у иерарха Таэлве Цию на ежедекадных проповедях. Но никаких позывов совести так и не ощутил.

— Буду считать это комплиментом.

2.4. Объединяющие факторы

393 г. Р.Э., провинция Фа

Фаах Ою никогда не пил вино, а когда Аю как-то спросил отца почему, тот ответил, что не желает терять контроль над собственными мыслями. Аю нашел это весьма разумным и правильным, но еще более правильным и ценным он посчитал знание собственных пределов. Насколько далеко возможно зайти? Удержаться на самой грани, когда камни уже летят из-под носков сапог. Аю поднес к губам кружку и чуть поморщился, уловив кисловатый запах: вино в этой забегаловке подавали преотвратное. Но на поход в места более заслуживающие внимания семинаристы в этот раз не решились, опасаясь в равной мере встреч с собственными преподавателя и старшекурсниками, с которых сталось бы прекратить веселье, а то и вовсе донести до отцов сведения о недостойном поведении чад. Это же местечко традиционно считалось вотчиной младших курсов семинарии и тех ее представителей, что уповали на защиту повышенного содержания спирта от местной кухни.

— Наливай! — разнесся над столом чей-то вопль — в шуме и гвалте все голоса казались похожими один на другой, и Аю не разобрал, кому он принадлежит. Впрочем, и разницы-то особой не было — сегодня весь курс внезапно забыл о границах, их разделяющих. А так же о банальном воспитании. Он едва успел отклонить горлышко бутылки, чтобы жидкость полилась в кружку, а не на колени.

— Эй! А чей-то толкаешься, а? — жест не остался незамеченным, хотя истолкован был совершенно превратным образом. — И кружка полная. Что, вашей светлости пить с нами невместно?

— Ты ее сам только что наполнил, — сквозь зубы отозвался Аю, наблюдая, как Фаэрве Лираю поднимается во весь рост и практически нависает над ним. Так и рвавшееся с языка оскорбительное «остолоп» Аю каким-то образом сумел удержать, но оно повисло в воздухе настолько отчетливой паузой, что прочиталось всеми без исключения. Лицо Лираю налилось краской, но гроза так и не разразилась.

— Лираю, ну будет, успокойся — хорошо же сидели, — сидевший рядом Тарсанах Шаю резко дернул соседа за рукав, заставляя опуститься на скамью, и тут же приобнял за плечи, да так, что Аю отчетливо видел — вырваться из цепкой хватки младшего лорда Тарсанах Лираю будет весьма проблематично. — Лучше выпей еще. И ты тоже, — он весело подмигнул, встряхнув копной темно-рыжих кудрей, и поднял вверх кружку. Аю отчетливо дернул уголком рта, но жест повторил: нарываться на продолжение скандала не хотелось совсем, но пить мерзкую гадость, бессовестно выдаваемую за вино, хотелось еще меньше.

Идея совместной вылазки, как впрочем и любая инициатива, предполагающая участие более трех человек за один раз, принадлежала Тарсанах Шаю — этот неугомонный человек жаждал дружить и объединять и очень искренне огорчался, когда не получалось. Мнение подружаемых и объединяемых как правило не учитывалось. Но все-таки этот поход Аю изначально счел очень хорошей мыслью, к тому же Ию успел радостно согласиться за них обоих сразу и на все раньше, чем Фаах Аю открыл рот. Хотя он и не собирался отказываться — мир за оградой хотелось увидеть поближе.

К третьему часу «веселья» Аю уже был сыт по горло излишне громкими и бессмысленными разговорами, кислым вином, а главное непередаваемым амбре, в котором мешался запах разгоряченных тел, означенного вина и не слишком свежей еды. В кой-то веке он позавидовал эллаанцам с их пристрастием к ароматическим коробочкам и излишне надушенным платкам.

В глубине зала заиграла музыка, и Аю с трудом подавил желание заткнуть руками уши — по сравнению с неизвестным музыкантом даже Дае обладала абсолютным слухом и превосходным голосом, а ведь идею обучить его сестру музицированию признала безнадежной даже матушка, которая находила этот навык обязательным для любой молодой леди! Фаах Аю на эти попытки только злорадно улыбался и усиленно делал вид, что у него слуха тоже нет. Во избежание. Но все же некоторая польза от этого скрежета, по личному недосмотру Тана названного музыкой, была: кто-то из сокурсников потянулся танцевать и за столом стало и сидеть свободнее и дышать легче. Впрочем, идея оставить это сборище и вернуться в семинарию от этого не стала менее привлекательной. Вряд ли кто-то заметит его отсутствие. Аю нашел глазами Фалве Ию, который вдохновенно что-то втолковывал Шенрах Лаю. Хоть кому-то тут явно было весело и уютно. По краешку сознания мазнула какая-то неправильность происходящего, но все вокруг и без того было неправильным и непривычным, да и тревога слишком быстро потонула в гвалте голосов, ставших еще громче, стоило стихнуть музыке.

— Лираю разбил музыканту инструмент, — весело сообщил Тарсанах Шаю, усаживаясь на скамью рядом с ним. От дружеских объятий Аю едва сумел уклониться, и, занятый этим важным делом, пропустил момент, когда Шаю безраздельно завладел его кружкой. Впрочем, потеря местного пойла точно последнее, о чем стоило жалеть. Если не считать того, что это все-таки была его кружка.

— Ему показалось, что тот фальшивит, — как ни в чем не бывало продолжил Шаю, — кто бы мог подумать, что Лираю такой ценитель, — он хрипловато рассмеялся, а Аю воспользовался моментом и отодвинулся подальше.

Фалве Ию очень вдумчиво созерцал зал. Тот как-то неясно плыл и самую чуточку покачивался, а голоса на заднем плане смешивались в ровное гудение. Интересно, так ли звучит море? Окружающие казались чуть размытыми пятнами, которые то делались четкими и ясными, будто их внезапно сунули под самый нос, то снова отдалялись. Ну точно море. А они все в нем — волны. Мысль казалась невероятно ценной, но донести ее хоть до кого-нибудь никак не получалось — в самый нужный момент все слова куда-то пропадали, а без всяких слов понять его совершенно точно мог только Аю, но Аю… Ию почти неприязненно посмотрел на Тарсанах Шаю, который о чем-то разговаривал с его другом и обиженно отвернулся. Но высказаться все-таки очень хотелось. Под рукой будто сама собой оказалась пододвинутая кем-то кружка, Ию схватился за нее, поднимаясь на ноги. Слова наконец-то рвались наружу горячей волной.

Аю наградил мрачным взглядом Ию, который нес какую-то чушь. Впрочем, слушали его почему-то очень внимательно, Аю и сам не мог бы сказать, почему ему никак не удается отвести взгляд от фигуры друга, а в его слова кажутся все более правильными и понятными. Он поймал себя на том, что бездумно кивает в такт звучанию речи, нахмурился, почувствовав, что дышать стало труднее. Дернулся, будто пытался сбросить с себя вязкую медовую паутину.

— Лираю! — Шенрах Лаю вскочил на ноги. Его качнуло и повело, но на общую решимость, с которой он полез через стол к Фаэрве Лираю это не повлияло. — Ты ж мне как брат!

Фаах Аю медленно вернул на место отвисшую челюсть, наблюдая как представитель самого заносчивого семейства севера, через слово утверждавший, что черни место на улице, обнимает представителя этой самой «черни», у которого всегда находилось не меньше бранных слов для тех, у кого в имени меньше четырех букв, и с не меньшей решимостью направился к предыдущему оратору, с редкостным умилением на всю картину смотрящему.

— Ию, пойдем-ка на воздух, — от практически нежных ноток, прозвучавших в собственном голосе Аю чуть не перекосило, но зато Фалве Ию безропотно дал увести себя в сторону. Вслед им смотрели совершенно круглые и стремительно трезвеющие глаза.

— Аю, что на тебя нашло?

На улице дышалось не в пример легче и приятнее, и Аю потратил целое мгновение, просто наслаждаясь возможностью вдыхать полной грудью.

— Это я у тебя должен спрашивать, что за представление ты устроил, — последние остатки странного дурмана покинули голову, и привычный тон вернулся сам собой.

— Я? — Ию смотрел на него с таким искренним изумлением, что Аю поверил сразу и во все и даже придержал за локоть неловко пошатнувшегося друга. Что не помешало ему тут же возвести глаза к небу, моля Тана о терпении и снисхождении. Но в темное время суток молитвы до божества доходили как-то плохо.

— Даже если бы Шенрах Лаю был пьян до зеленых мушек, он не воспылал бы такой привязанностью к Фаэрве Лираю. Но все же будем надеяться, что они оба были достаточно пьяны, чтобы не связать этот порыв с твоей речью, — Аю еще раз вздохнул, заметив, что на лице Ию не отразилось и тени понимания. Он стоял, оперевшись на стену, и очень вдумчиво смотрел прямо перед собой.

— Аю. У тебя глаза от злости светятся. Красиво, — сообщил он внезапно с совершенно шальной улыбкой и качнулся вперед, разом оказавшись непозволительно близко. Фаах Аю беззвучно выругался.

— Ладно. Пойдем отсюда, утром разговаривать будем, — он попытался отстраниться, но Ию неожиданно крепко вцепился в плечо. Брови его были нахмурены, а лицо Аю он изучал так пристально, будто видел впервые. — Ию? — резко ускорившееся сердцебиение и неясное чувство тревоги не сулили ничего хорошего.

— Красивые… — как завороженный повторил Ию, обдавая кисловатым запахом вина, а еще чем-то терпко-медовым, что подсознательно крепко ассоциировалось с ним самим.

— От тебя несет местным пойлом, — Аю поморщился, отворачиваясь и старательно дыша куда-то в сторону. — Пошли уже.

Ию наконец отодвинулся, как-то сутулясь и послушно пошел следом. Крепко удерживая его за локоть и пресекая попытки отклониться от прямого маршрута, Аю только покачал головой: некоторым вино было совершенно точно противопоказано.

2.5. Алые ленты

После Зимнего набега восточная граница Иерархии пролегала практически по Рубежу Фа, таков был итог мира, заключенного в крепости Сиааль. В 393 г. Р.Э. Иерархия предприняла попытку вернуть прежние территории, которая обернулась провалом. Разгром 393 г. Р.Э. считается одним из крупнейших в военной истории Святой Иерархии. В ходе битвы при Сиале Орден паладинов потерпел сокрушительное поражение и был практически уничтожен. Страна погрузилась в траур. В Совете Иерархии звучали предложения о роспуске Ордена, однако угроза наступления со стороны дейм заставила отложить этот вопрос.

Фаах Лею. Алый Орден: взлеты и падения. — А.: 462 г. Р.Э. — с. 284

393 г. Р.Э., Северная семинария Тан

Всеобщий траур. Безликие слова, которые Фаах Аю встречал только на страницах исторических хроник. Они казались далекими, несущественными и совершенно не отражали того, что он видел собственными глазами. Тысячи алых лент на храмовом алтаре. Их было настолько много, что они повязывались одна на другую, спускались до самой земли, волочились по каменным плитам пола. Алтарь казался погребенным под шевелящейся алой массой. Облитым кровью сверху донизу. Командиры, простые рыцари, благословенные, герои и трусы — алые ленты уравняли всех. Аю поднял голову вверх, глядя на солнце сквозь цветные витражи. В хрониках в такие моменты всегда шел дождь. Но солнце все так же щедро роняло на землю свои лучи, и в них Аю чудилось безжалостное равнодушие.

Погребальный молебен окончился, но, когда Фаах Аю вышел на улицу, вдыхая теплый летний воздух, в ушах все еще звучал казавшийся бесконечным список имен. Он остановился, провожая взглядом длинную колонну конников. Отделенные от него высокой оградой семинарии, они выглядели частью другого мира, который вдруг ворвался в уютные стены алыми алтарными лентами. Аю всматривался в незнакомые лица, улавливая в них черты выходцев со всех концов Иерархии, но они все равно сливались перед глазами в однородную массу, объединенную одним общим чувством — страхом. Скрытый или явный, он читался в слишком напряженной хватке пальцев на поводьях, в загнанном выражении глаз и побелевших чертах. Страх и молодость. Аю отвернулся, понимая, что видит своих ровесников. Тех, кого просто не должно быть по ту сторону ограды. Орден паладинов практически уничтожен. Граница оказалась прорвана и, хотя несотворенные пока не двинулись дальше на запад, к ней стягивали все силы, которые удалось собрать за столь короткий срок. Аю с трудом представлял, как его отец, не покидая пределов поместья, оказывался в курсе всех последних новостей чуть ли не раньше, чем вестники покидали Дворец Иерархов, но сведения всегда были верными.

— Я должен был быть там.

Фаах Аю вздрогнул, ему показалось, что голос прозвучал практически у него в голове. Он резко обернулся, замечая, что возле семинарского храма не осталось никого, кроме него и Ию. Друг тоже смотрел на солдат, и Аю впервые в жизни не мог понять, что творилось сейчас у того в голове.

— Нет! — резкое и категоричное, слово сорвалось с языка прежде, чем Аю успел вспомнить, что разговаривать с Ию в приказном тоне — бессмысленно. Алые ленты стояли перед глазами, обвивались живыми змеями вокруг рук, а запах крови казался почти реальным. — Один человек не изменит общей картины, к тому же на восток скоро перекинут части с границы с Та’ларном, а новобранцев уберут в тыл, — добавил он уже ровно, изгнав из голоса все лишние эмоции. Так предположил отец, и в данном случае Аю хотел видеть в его словах непреложную истину. — Так хочется потаскаться по грязным казармам? — краешком глаза он следил за выражением лица Ию, надеясь, что тот, как и в прошлый раз, прислушается к голосу разума. Алая лента на рукаве казалась слишком яркой и резала глаза.

Если Ию хотел высказаться, то проще было его выслушать, чем пытаться перебить. Аю бессмысленными действиями не занимался в принципе, к тому же читать пламенная речь Ию ему не мешала. Большую часть ее Фаах Аю пропустил мимо ушей — от вчерашней проповеди прибывшего в семинарию вербовщика Ордена паладинов она отличалась мало, но все-таки Аю полагал, что она не оказала на его друга настолько сильного влияния.

— Ты серьезно? Хочешь все бросить? — Аю аккуратно положил между страниц закладку и с сожалением отложил книгу в сторону. Простые и четкие действия помогали сосредоточиться, уложить услышанное в голове и облечь свои мысли в более… цензурную форму. Фаах Аю был уверен, что, выскажи он все, что сейчас вертелось на языке, у них с Ию будет отличный шанс первый раз в жизни по-настоящему поссориться.

— Вообще-то я именно этого и хотел, ты же помнишь, — Ию небрежно пожал плечами и приземлился перед ним на кровать, подперев подбородок ладонью. Глядя в сияющие глаза друга, Аю всерьез заподозрил паладина Эше Анаю в подмешивании запрещенных веществ в курильницы храма во время беседы с семинаристами.

— Насколько я помню, — с расстановкой проговорил Аю, — кто-то очень хотел стать гранд-рыцарем. А я что-то не припомню ни одного солдата, дожившего до этого высокого звания. Даже в сказаниях, — он выразительно глянул в сторону кровати Ию, где из-под подушки предательски торчал корешок «Золотого копья», известного сборника рыцарских баллад.

— Вообще-то весной будет поход. Первый большой поход после Зимнего набега, — Ию по сторонам не смотрел принципиально, но краска на щеках выдала его с головой.

— Прекрасная возможность для проявления героизма, — Аю презрительно скривился, — у всех новобранцев будет блистательная перспектива драить конюшни и чистить оружие.

— И почему ты везде видишь какую-то гадость! — Ию мотнул головой, будто отгонял назойливую муху, и вскочил на ноги.

— Да послушай ты! — Аю потянулся вперед и дернул его за рукав, пальцы соскользнули вниз, проходясь по тыльной стороне ладони, а в следующую секунду глаза буквально обожгло вспышкой. Толстая красная нить была такой широкой, что напоминала ленту. Она разрасталась, заполняя собой все, захлестывалась, будто удавка, вокруг шеи. Легкие обожгло от нехватки воздуха, Фаах Аю резко вдохнул и чуть не оглох от навалившихся со всех сторон звуков реального мира.

— Аю? — Ию тряс его за плечо, и сейчас на лице друга не было и следа обиды — только беспокойство.

— Это плохая идея, правда, Ию. Подожди хотя бы до окончания семинарии. Никуда твой Орден не денется. Если они решили возобновить походы — одним дело точно не ограничится, — он слышал свой голос будто со стороны: таким безжизненным и усталым он казался. Хотелось закрыть глаза и спать, спать…

— Ты что-то видел? — Ию пристально смотрел на него, и видеть его настолько серьезным и собранным было непривычно.

«Твою смерть», — мог бы сказать Аю, но лишь покачал головой. Даже это простое действие отозвалось неприятной тянущей болью в висках. — Ничего. Ты же знаешь — я не умею предсказывать. Только выбирать.

— И предлагаешь мне сейчас выбрать ожидание? — неумение вовремя промолчать и излишняя категоричность суждений уже успели создать Ию репутацию человека прямолинейного и бесхитростного. Кто-то принимал это за глупость. Аю искренне считал таких людей идиотами, не видящими дальше собственного носа.

— Четыре года — это намного меньше, чем нам кажется. Мы еще будем жалеть, что упустили их.

— Не упустим, — Ию кивнул и улыбнулся. На мгновение Аю показалось, что солнечного света в комнате намного больше, чем приличествует зимнему дню.

— Я должен быть там, — с нажимом повторил Ию, — и…

— Что «и»? — Аю не дал ему закончить, разворачиваясь всем корпусом и пристально глядя прямо в глаза. Для этого уже приходилось немного задирать голову. — Что бы это изменило?

— Я умею ставить Покров, умею сражаться, — Ию говорил убеждённо, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Они тоже умели и, скорее всего, умели намного лучше, чем ты, — Аю кивнул в сторону храма, — кого это спасло? Все, что ты можешь — это капля в море. Этого недостаточно, чтобы изменить конечный итог. Только продлить агонию на несколько секунд. — Ему казалось, что вдыхаемый воздух стал как будто горячее, а вокруг трещат искры, готовые в любой момент вспыхнуть пламенем. — И сейчас ничего не изменится. Лент не станет меньше оттого, что ты завязнешь где-то среди солдат.

— Вот, значит, как ты это видишь, — он ожидал крика, но Ию говорил удивительно ровно, только каждое слово ему будто приходилось выталкивать из себя — такими длинными были паузы между ними, — бессмыслица и пустая трата времени.

По воздуху плыло горячее марево, казалось, где-то между ними пылал невидимый костер незамутненной злости. Аю практически наяву ощущал запах дыма и чувствовал прикосновение горячих языков к коже. Все инстинкты, здравый смысл требовали одного — отступить, вильнуть в сторону, спустить удар по лезвию и уклониться.

— Именно, — легкие словно обожгло пламенем на вдохе, — все, что ты можешь сейчас — это затеряться в куче красных плащей, которые попытаются сдержать несотворенных. Может быть, твоего Покрова и правда хватит, чтобы прикрыть кого-то от удара. Спасти одного человека, который может погибнуть спустя мгновение от какой-нибудь шальной стрелы. И все, о чем ты когда-то там думал — так и останется где-то в этой толпе таких же идиотов, только вот восторженными они не выглядят, скорее — перепуганными, как дети в Перелом.

— Замолчи, — одно тихое слово и ощущение, будто на голову падает каменная плита. Будто он сошел с ума настолько, что попытался рапирой удержать в жестком блоке удар двуручного меча, а земля трещит и плавится под ногами.

— Снизу ничего невозможно изменить. Солдаты ничего не решают. Если ты хочешь, чтобы хоть одна из тех схем, что ты рисуешь поверх карт старых сражений, стала реальностью — тебе надо отдавать приказы. Три года там, если ты их переживешь, не подарят тебе даже звание рыцаря, несмотря на все твое благословение.

— А три года здесь и звание младшего иерарха подарят? — Ию вдруг отступил назад, увеличивая практически исчезнувшее расстояние между ними, и облокотился спиной на прутья ограды. Дышать стало легче, Аю зябко повел плечами, ловя спиной порыв северного ветра.

— Как минимум возможность говорить так, чтобы тебя слушали, и возможность участвовать в принятии решений.

— Ты меня не слишком-то слушаешь.

— Потому что в последнее время ты несешь исключительно чушь.

— Тебя послушать — так я за всю жизнь не сказал ничего стоящего внимания, — Ию, казалось, совершенно вернулся к обычному своему состоянию, но Аю все еще настороженно наблюдал за ним.

— Пойдем? Занятия, конечно, отменили, но если будем прохлаждаться тут — от проповеди о вреде безделья не отвертимся.

— Аю. — Ию догнал его уже почти у входа в основное здание. — Пообещай, что ты больше не будешь меня отговаривать.

— Обещаю, — мимолетное видение нитей перед глазами поблескивало ровным фиолетовым узором.

2.6. Отражение

394 г. Р.Э., поместье Фаах, провинция Фа

Новогодний бал в поместье Фаах всегда считался на севере чуть ли не самым грандиозным мероприятием года: праздновали негласные хозяева провинции Фа с масштабом, огоньком и доброжелательной улыбкой, обычно представителям этого семейства несвойственной.

На Ию балы нагоняли тоску, и праздновать он предпочел бы где-нибудь в другом месте, но бросать Аю, для которого это являлось, как он выражался, «обязательным протокольным мероприятием», не позволяла совесть. Вот только как раз Аю в зале Фалве Ию сейчас и не видел, что само по себе точно не было поводом для волнения, если бы одновременно с ним не пропала Фаах Дае. Данное обстоятельство являлось весьма тревожным признаком: в голове Дае постоянно носилось слишком много безумных идей, а у Аю всегда начинались проблемы с чувством меры и здравым смыслом, когда дело касалось их воплощения. К счастью для всех, близнецы Фаах встречались редко, а уживались мирно в эти встречи еще реже, поэтому мир в целом спал спокойно и даже не подозревал, какая участь могла ему грозить.

— Вы танцуете? — Ию чуть дернулся, услышав смутно знакомый голос.

— Нет, — в этот момент он заметил мелькнувшую в толпе светлую макушку, и теперь пристально следил за тем, как Фаах Аю целеустремленно лавирует между танцующими парами.

— Танцуете, — последнее было сказано с такой убежденной категоричностью, что Ию наконец обернулся, чтобы понять, кто так настойчиво ищет его внимания.

— Я не… Дае? — Фалве Ию подавился заготовленной фразой. Фаах Дае всегда имела достаточно поклонников, чтобы не утруждать себя поисками партнеров для танцев, поэтому можно и не сомневаться в том, что предложение содержит какой-то подвох. Но было что-то еще, какая-то неправильность, которая упорно царапала сознание. Вдруг Дае как-то очень знакомо изогнула бровь, и Ию накрыло ужасающее понимание. Он беспомощно оглянулся туда, где «Аю», которому самую чуточку не хватало резкой отточенности движений, вел в танце незнакомую даму, потом на «Дае», наставившую на него веер так, будто это была рапира, и понял, что совершенно ничего в происходящем не понимает. Где-то на самом краю сознания билась мысль, что и понимать, в сущности, не очень-то хочет.

— Вы с ума сошли! — тихо прошипел Ию, оглядываясь по сторонам и удивляясь, почему никто до сих пор не оповестил зал о происходящем безобразии.

— Неприлично заставлять даму ждать, — «Дае» нервным движением поправила локон и, развеяв последние сомнения в своей личности, смерила его ледяным аюным взглядом. Ию мысленно попрощался с последними крохами здравого смысла и репутацией и протянул «даме» руку.

— Что происходит? — Ию никогда не числил себя в хороших танцорах, начав постигать это «обязательное» искусство только после того, как Аю на практике доказал, что принципиальной разницы между танцем и фехтованием нет. Но наступать партнерам на ноги от этого Ию меньше не стал. Впрочем, в данном случае «дама» ему досталась неприхотливая и больше озабоченная тем, чтобы не споткнуться о собственный подол.

— Всего лишь небольшое пари, — чтобы разобрать едва слышный шепот, пришлось наклониться ниже. И Фалве Ию совершенно не хотел думать о том, как это может выглядеть со стороны. — Дае поспорила с Лае, что никто не заметит разницы.

— По-моему, она очевидна.

— Поэтому я и танцую с тобой. Полагаю, за один танец никто не поймет, — пары сделали полукруг, сблизились, и Ию практически сбился с шага, когда вдруг оказавшаяся совсем близко Дае задорно им подмигнула и увлекла свою партнершу дальше. Это было похоже на наваждение: будто один человек вдруг раздвоился, но при этом совершенно исчез. Он никогда не задумывался о том, насколько старшие Фаах похожи между собой, но именно сейчас как никогда ясно видел разницу между ними. Но пары спокойно кружились в танце и, казалось, никто не замечал очевидного.

— Люди видят только то, что хотят. Они не всматриваются, — тихий голос вернул Ию к реальности, — и не смотри вокруг таким осоловевшим взглядом. Шлейф влюбленных идиотов у Дае и так слишком велик.

— Если хочешь выиграть пари — не пытайся вести, — Ию поудобнее переложил руку на талии дамы, — и что вы сделали с волосами?

— Шиньон. Очень модно в этом сезоне, — Аю тихо фыркнул, — и, ради Тана, чуть дальше, а то придется жениться. Матушка этого точно не переживет!

Ию почувствовал, что щекам стало невыносимо жарко, но хватку ослабил, давая больше простора для маневра.

— И Лае позволила вам самим выбрать партнеров? — младших сестер Аю Фалве Ию практически не знал, но сомневался, что хотя бы одна из них отличалась достаточной наивностью, чтобы не приложить все усилия к достижению цели.

— О, нет. Мы тянули жребий.

— И что сделала Дае? С кем она? — если дело было в случайностях, то Ию даже не сомневался в способности Аю вытащить именно ту соломинку, которая ему нужна. Эта особенность стала очевидна всем еще на третьем курсе семинарии, после чего играть в кости с наследником Фаах никто не садился.

— Она, конечно, активно изобразила поиск, но нужная бумажка уже была в рукаве. Это Шаах Чие, и до этого вечера она не видела нас обоих.

— Это… не очень честно, и… — договорить Ию не успел, только почувствовал, как вдруг напряженно сжались пальцы Аю на его плече.

— Аккуратно выскальзываем из толпы и в сад. К нам движется жених Дае.

Ию подавил желание оглянуться через плечо. Кажется, он рано заикнулся о нечестности — Фаах Лае играла не менее грязно, чем старшие Фаах. Уже выходя через распахнутые двери в зимний сад, Ию увидел, как Дае покидает зал через другую дверь. Маскарад следовало закончить.

Зимний сад целиком и полностью являлся вотчиной леди Фаах Тае, потому представлял из себя целый лабиринт из клумб, розовых кустов и притаившихся в самых неожиданных местах скамеек. Ориентироваться здесь свободно способен был только тот, кто вырос в запутанных коридорах поместья Фаах, так что шансы оторваться от возможного преследователя у них имелись весьма солидные. Вот только, насколько знал Ию, другого выхода из сада не было. Впрочем, Аю летел вперед весьма целеустремленно, что позволяло рассчитывать на то, что такой вариант отхода он продумал заранее.

— Помоги мне, — они обогнули увитую розами беседку и поднырнули под сетку клематисов, скрывающую укромный уголок с очередной скамьей и небольшим родником, бьющим из высокой чаши. — Под лавкой должны быть мои вещи, — голос Аю звучал невнятно, так как в этот момент он торопливо расправлялся с пуговицами на рукавах.

Под скамьей нашелся аккуратно свернутый камзол, рубашка и обувь.

— Дтсанговы пуговицы! — Аю оставил попытки самостоятельно расстегнуть два ряда мелких пуговок на спине платья, предоставив это Ию, и теперь быстро выдергивал из волос шпильки. — Какой смысл в одежде, если ее нельзя снять самостоятельно?

Явно риторический вопрос ответа не требовал, к тому же мелкие и тугие пуговицы совершенно не желали поддаваться его усилиям.

— Аю, не вертись! — Ию на мгновение задумался о том, насколько Дае разозлится, если платье ей вернут не слишком целым, а потом резко дернул лиф платья в стороны. Пуговицы с тихим стуком посыпались вниз. В четыре руки они сдернули платье через голову, отправляя его вслед за туфлями и шиньоном под скамью.

— Вроде все? — Аю провел рукой по волосам, возвращая им привычный уложенный вид, и первым выскользнул из импровизированного укрытия. Ию выбрался следом, пригнув голову в последний момент и все равно зацепившись хвостом за разлапистый розовый куст.

— Надеюсь, ваш выигрыш того стоит, — все-таки авантюра казалась слишком безумной даже для Аю.

— Более чем, — улыбка Аю в свете Белой Луны выглядела кровожадно и многообещающе. Но Ию на нее не смотрел.

— Косметика, — практически одними губами выдохнул он, резко дергая друга обратно в кусты и доставая из кармана платок. Несмотря на значительное сходство, вряд ли удалось бы добиться такого идеального совпадения без подручных средств, от которых сейчас со всей очевидностью требовалось избавиться.

Покинув гостеприимные кусты во второй раз, они практически наткнулись на незадачливого жениха Дае.

— Где моя невеста? — тот напирал с таким видом, будто решился на невероятную глупость: устроить в поместье Фаах безобразную драку.

— Вероятно, там, где вы ее оставили. За дамами стоит следить. — Аю аккуратно обогнул застывшее на узкой дорожке препятствие.

— Она была с вами! — злой взгляд Ию чувствовал буквально лопатками.

— Как видите, сейчас ее здесь нет, или вы думаете?..

Странный взгляд, брошенный вслед им обоим, они не заметили, вступая в ярко освещенный бальный зал.

Ию нашел глазами Дае, с видом королевы стоящую в центре зала, и покачал головой. Ну как тут можно было перепутать?! Вдруг Дае нашла их глазами и победно улыбнулась, салютуя бокалом. Фалве Ию обернулся и увидел, что Аю улыбается сестре совершенно такой же улыбкой. Будто отраженной в зеркале.

2.7. Последствия

394 г. Р.Э., Северная семинария Тан

— Не вертись, — Аю едва успел остановить собственную руку, прежде чем ткнул в глаз неудачно повернувшемуся Ию. Тот послушно замер, позволяя стереть бегущую из рассеченной брови кровь. Раны на лице всегда сильно кровят. Фаах Аю не помнил, откуда эта информация взялась в его голове, но сейчас отчаянно цеплялся за нее: дрожащие руки ему были не нужны.

Белая тряпица стремительно напитывалась красным. Аю опустил ее в воду, смывая, отжимая и напитывая снова. Иметь дело с ранами — даже с такими мелкими — ему никогда не доводилось, и сейчас он с каким-то внутренним удовлетворением убеждался в том, что вид крови его совершенно не пугает. Если не задумываться о том, чья она.

— Да прижми ты ее уже там и не трогай — быстрее остановится, — Ию снова дёрнулся, пытаясь отобрать тряпку и избавиться от лишней заботы, но тут же поморщился и опустил руку, баюкая содранные костяшки пальцев.

— Сиди спокойно, герой, — Аю честно старался, чтобы голос звучал с привычной язвительностью, но получалось откровенно плохо. Может быть потому, что на нем самом не было и малейшей царапины. — Ты хоть сам понял, что сделал?

— Оно само, — Ию ссутулился и как-то весь нахохлился, напоминая растрепанную задиристую птицу. — И вообще, с чего ты взял, что это я…

Ию действительно не до конца понимал, что именно произошло: слишком быстро и сумбурно, как впрочем, и в любой драке, совсем не напоминающей поединки на тренировочных площадках. Позднее возвращение обернулось не самой приятной встречей, даже разговоров лишних не было — Ию только и успел подумать, что их ждали, как пришлось уклоняться от чужого удара и бить в ответ, пока не пришлось уклоняться еще раз.

А потом он просто заметил, что Аю замешкался, почти увидел — отчетливо нарисовал в голове — что будет в следующее мгновение, и решил, что никак этого нельзя допустить. Только сам Ию был слишком далеко — их очень удачно оттеснили друг от друга. Но это совсем не казалось важным: внутри вдруг стало очень горячо, а потом ошеломляюще свободно, и того, кто подобрался слишком близко к Аю, отшвырнуло в сторону, почти впечатывая в стену дома. Кто-то закричал, а сам Ию, ошеломленно застыл посреди улицы и получил напоследок очень обидный удар по лицу. В голове шумело то ли от удара, то ли еще от чего, и он смутно помнил, как Аю тащил его дальше, как-то ухитрившись не попасться никому на глаза, да еще раздобыть все необходимое, чтобы встретить завтрашние занятия в относительно приличном виде.

— Потому что это точно не я, а больше некому, — привычная язвительность возвращалась к Аю стремительнее, чем уходила излишняя бледность с лица, но движения, которыми он промывал очередную ссадину, оставались настолько бережными, что Ию начал всерьез подозревать, что он — фарфоровый. Или что случайно не заметил какую-нибудь смертельную рану.

— Да не трясись ты так, в первый раз что ли, — тут же озвучил он часть своей мысли, — заживет и не заметим когда.

В ответ Аю ожег его таким взглядом, что язык примерз к небу без всякого снадобья, которым как-то поила Ию Духовная сестра, вправляя вывихнутое при неудачном падении запястье. Ию благоразумно замолчал, предоставляя наследнику Фаах изображать из себя Духовную Сестру столько, насколько у него хватит терпения и запала.

— И все-таки, чего они к нам привязались? — целительный порыв у Аю наконец закончился, и Ию выдохнул практически облегченно, ощущая, как все возвращается к привычной картине мира. Что означает снисходительный взгляд, который ему достался после глупого с точки зрения Аю вопроса, Ию знал хорошо, а нечитаемое выражение, что он наблюдал до этого — откровенно нервировало.

— Полагаю, мы имели удовольствие наблюдать маленькое последствие недавнего бала, — не увидев на лице Ию и тени понимания, Аю закатил глаза и продолжил, — танца с Дае тебе не простили. Один из этих идиотов не удосужился даже снять гербы дома, которому служит, — судя по недовольному тону, чужую небрежность Фаах Аю воспринял чуть ли не как личное оскорбление. Ию никаких гербов не видел, но в способности друга разглядеть в вечернем полумраке все, что необходимо, не сомневался.

— Ладно я, — технически, никакого танца с Дае не было, но об этом никому знать не следовало, — но ты тогда причем?

— А меня предпочли не узнать. Чтобы не лишать себя части морального удовлетворения.

Ию задумчиво кивнул: дать по роже наследнику Фаах не мечтал только ленивый, чему немало способствовал «чудесный» характер Аю, который с каждым годом делался все невыносимее и высокомернее, а уж прорезавшаяся в последнее время страсть к поэтическому искусству… За свои эпиграммы Аю нарвался на дуэли уже трижды, но с рапирой его противникам совсем не повезло, а тут такая возможность.

— Но с удовлетворением получилось… не очень, — Ию чуть шевельнул бровью, проверяя, пойдет кровь или нет, и поудобнее устроился на подушке. Понимание — пониманием, но он определенно был рад, что Аю вместе со своим аристократическим профилем и эпиграммами остался в неприкосновенности.

— Я только понять не могу, почему тебя самого задело, это же был Покров, правильно? Только какой-то странный, — голос Аю выдернул его из дремы, в которую Ию начал уплывать, стоило прикрыть глаза.

— А я про себя и не подумал… он мне нужен там был, а не где я, — Ию услышал себя будто со стороны и тут же резко проснулся, приподнимаясь на локтях, — подожди… какой Покров? Там же молитва нужна и ну… все такое, — он растерянно смотрел на Аю, который выглядел как-то слишком подозрительно серьезным.

— Кому-то молитвы, а кому-то нужно просто захотеть, — Аю небрежно пожал плечами, — но все-таки про себя-то в следующий раз не забудь. Образ истекающего кровью героя у тебя совершенно не получается.

— Иди ты, — Ию возмущенно фыркнул и отвернулся. Покров так покров — сомневаться в словах Аю не приходилось: ошибался он издевательски редко.

2.8. Спина к спине

С каждым должно говорить на его языке.

Неспособный услышать Слово Тана примет его Волю.

Посему Иерархи должны быть готовы явить Тана во всех его воплощениях.

Комментарии к Уставу Северной семинарии Тан

394 г. Р.Э., северная семинария Тан

— Смена партнера! В позицию! Бой!

Отрывистые команды далеко разносились над залитым солнечным светом плацем. Морозный воздух приятно холодил разгоряченное схватками тело. Шаг в сторону, разворот к новому противнику. Ию поудобнее перехватил тренировочную рапиру — с Аю никогда не было просто. Тонкий и звонкий, как озерный лед по весне, Фаах Аю не производил впечатление серьезного противника, особенно в сравнении с самим Ию, который уже был почти на голову выше и значительно тяжелее, но поверить в это все равно что довериться тонкой корочке льда, скрывающей полынью.

Рапиры столкнулись с негромким звоном. Ию усилил напор, стремясь перебороть, продавить оборону соперника, как сделал это с предыдущим своим противником, но Аю и не пытался удержать его жестким блоком, свободно позволил лезвию соскользнуть и ловким движением запястья перенаправил удар в сторону.

Ию любил прямые, мощные удары и жесткие блоки. Четкие, экономные движения и строго очерченный рубеж обороны. Аю блоки не ставил принципиально, уклоняясь, обманывая противника финтами, и наносил точные стремительные удары, без труда находя бреши в чужой обороне. Логика, холодный расчет и точное знание приемов. Ию не помнил названия и половины всех этих терций, но буквально кожей ощущал ритм и рисунок боя, безошибочно выделяя среди множества обманок единственный опасный удар.

Столкновение. Звон. Переворот. Аю словно двигался по паркету бального зала, то сближаясь и прощупывая оборону, то возвращаясь на позицию, вынужденный защищаться уже от атаки Ию. Фалве Ию практически не следил за движением клинков. Удар начинался совсем не здесь, и даже не в напряжении запястий и положении ног. Он начинался в выражении глаз, в сосредоточенной готовности к атаке. Финт, разворот, уклонение. Полшага в сторону, пропуская мимо себя чужую рапиру, и тут же, быстро — вперед, обрушивая косой удар на противника, который просто не успел бы вернуть оружие на место. Блок. Кинжал для левой руки — как всегда там, где он должен быть.

Ию в этих поединках всегда нравилось то, что можно практически не сдерживаться, не бояться, что соперник не успеет среагировать на слишком опасный удар. Выпад, резкий, как бросок гадюки, который Фалве Ию едва успел поймать в блок. Аю тоже никогда не считал нужным сдерживаться.

Рапиры будто жили собственной жизнью, лишь намечая итоги совершенно другого боя. Настоящее сражение, как и всегда, шло не здесь. Ию жадно наблюдал за тем, как постепенно менялось выражение глаз соперника, как всегдашний холодок и спокойствие сменялись живым азартом, а бледность уступала место разыгравшейся крови. Он ускорился, отдаваясь течению боя, атакуя практически в полную силу, и с затаенной радостью ощущая, как прогибается оборона Аю, заставляя его отступить на шаг, а потом еще на один.

Спокойствие окончательно растворилось, уступая место совсем иным чувствам: Аю ненавидел проигрывать и часто рисковал, пытаясь поймать за хвост какую-нибудь призрачную, едва померещившуюся ему возможность, и эти секунды с нервно закушенной губой и авантюрной безуминкой в глазах были самыми ценными, по-настоящему живыми, ради которых можно и прыгнуть выше головы, в очередной раз раздвигая пределы собственных возможностей.

Весь мир словно растворился, отступил за пределы круга, очерченного двумя клинками. Все настоящее, живое, важное сосредоточилось сейчас именно здесь. А потом в идеально выверенный танец вмешался третий. Ию не успел осознать это разумом, на одних инстинктах ощутил холодок опасности и развернулся, блокируя удар чужой рапиры, совершенно не задумываясь о том, что подставляется другому противнику. Но ожидаемого удара не последовало: вместо него пришло лишь теплое ощущение чужой спины. Он оглянулся по сторонам, оценивая обстановку: ментора на тренировочном плацу уже не было, чем, видимо, и решили воспользоваться их однокурсники, организуя веселую свалку «все против всех». Ию азартно улыбнулся и рванулся вперед, стремясь обезоружить того противника, что оказался прямо перед ним. О том, что кто-то может воспользоваться его неосторожностью, Фалве Ию не задумывался — не сомневался, что есть кому прикрыть спину. Словно в подтверждение последней мысли сзади зазвенели столкнувшиеся клинки.

Опасная игра выбивала слабых, заставляя их отступать в сторону и баюкать полученные синяки: ранить серьезно тренировочной рапирой было невозможно, но удары все равно получались болезненные и обидные. Потерявший же оружие в игру не возвращался. Как-то очень быстро классическое «все против всех» превратилось в «все против дуэта Ию-Аю», но, впрочем, они первые нарушили правила, объединившись против остальных. Ию такая игра нравилась намного больше, и не только потому, что в мешанине общей схватки внезапные атаки Аю, как правило, оборачивались гарантированным «вылетом» соперников.

Они практически развернулись на месте, меняясь противниками. Ию вскинул рапиру в жестком блоке, перехватывая оружие и не позволяя сопернику отступить хотя бы на шаг. Всего секунда, но достаточно, чтобы стремительно вылетевшая чуть ли не у него из-под локтя рапира Аю поставила точку, уменьшая число их противников. И снова: шаг — разворот — блок — атака. Быстрый танец поединка закружил, увлек, вытесняя из головы все посторонние мысли, пока не осталось ничего, кроме распирающего изнутри ощущения тепла, общности и горячего полубезумного желания, чтобы это не кончалось никогда. Если вот так — спина к спине, то он был согласен сразиться с целым миром и непременно победить.

2.9. О воспитателях и воспитуемых

И отметил их Тан для службы себе,

И одарил прикосновением своим,

Дав имя — Благословенные.

Завет Тана, Песнь Сотворящая

395 г. Р.Э., северная семинария Тан

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — старший иерарх Эллиан, ректор Северной семинарии Тан, строго посмотрел поверх сложенных домиком пальцев на Таеше Саю, иерарха, бывшего его заместителем по дисциплине.

— Уверен, если вы сочтете возможным проверить, то убедитесь в справедливости моих слов. Или к Фаах у нас особое отношение?

— Ни в коей мере, — ректор покачал головой и поднялся с кресла, — пойдемте, если уж вы так убеждены…

Таеше Саю Эллиану откровенно не нравился, так, как потомственному уроженцу вассалитета Фаах может не нравиться только льяттец, впрочем, тот отвечал ему лично и северу вообще полной и безусловной взаимностью. Но дисциплинариев назначала Канцелярия, и личные предпочтения тут ровным счетом ничего не значили. А излишние принципиальность и въедливость, с точки зрения Эллиана, исключительно положительно сказывались на воспитании будущих иерархов, развивая в них воистину удивительные таланты в деле сокрытия собственных шалостей. В конце концов, разве можно предположить, что молодые люди в самом шебутном и пылком возрасте, запертые в четырех стенах, будут вести себя, как Духовные Сестры во время молитвы? Но Таеше Саю и впрямь, кажется, задался целью привести семинарию в соответствие с ее же собственным весьма строгим Уставом. Пожалуй, Эллиану было даже интересно, насколько хватит его энтузиазма при том, что никто из преподавателей и иерархов помогать ему в этом деле не торопился. Об этом ясно говорил тот факт, что Таеше Саю до сих пор пребывал в полном неведении относительно того, как именно на территорию семинарии попадают недозволенные Уставом элементы и периодически покидают ученики, направляясь в еще более недозволенные Уставом места. Просветить его относительно расположения ложных сегментов в заборе, известных каждому семинаристу в возрасте старше пятнадцати лет и всем преподавателям (которые указанными семинаристами в разное время являлись), никто не удосужился.

Но все-таки к отдельным ученикам семинарии Таеше Саю проявлял слишком много воспитательного энтузиазма. Самолюбивый, требующий почтения к своей персоне и нетерпимый к чужому мнению, иерарх еще готов был спустить некоторую вольность представителям старых семей, но терпеть ее от кого-то еще не собирался. Разглядев сие качество в подчиненном буквально с пары первых занятий по Завету у младших курсов, Эллиан с определенной долей любопытства ждал уроков старших и неминуемого взрыва. В конце концов, когда такой человек, как Таеше Саю, имеет несчастье учить такого человека, как Фалве Ию, это не может пройти гладко. Последний был счастливым обладателем редкого сочетания живого ума, отличной слуховой памяти, болезненного чувства справедливости и маниакального желания докопаться до истины в любом вопросе. Сии, несомненно, положительные качества прекрасно дополнялись полным отсутствием любых намеков на тактичность и чувство субординации. Эллиан искренне считал личным достижением то, что за прошедшее время приучил это создание говорить «вы» и обращаться к преподавателям «господин иерарх», причем о последнем в пылу спора Фалве Ию забывал регулярно. Поэтому ректор ничуть не удивился тому, что буквально через полчаса после начала занятий Таеше Саю появился у него на пороге с багровым лицом и бешеными глазами. И искренне и глубоко обиделся на то, что Эллиан отказался немедленно исключать одного семинариста и даже не нашел повода для наказания.

С этого момента можно было вести отсчет негласной войны между Таеше Саю и Фалве Ию. Последний о ведущихся против него боевых действиях ухитрялся не подозревать, что, с точки зрения Эллиана, придавало происходящему особую изюминку. Но все же изрядно утомляло: от количества жалоб на одного конкретного семинариста пухла голова. Особенно пикантной ректору показалась сентенция о якобы отрицательном влиянии Фалве Ию на наследника Фаах.

Эллиан успешно обучал вот уже третье поколение данного семейства и мог с абсолютной уверенностью заявить, что влиять на Фаах, особенно отрицательно, решительно невозможно. Довольно строгое домашнее воспитание традиционно выливалось в стремление воспользоваться только что предоставленной свободой во всех возможных формах, напрочь теряя чувство меры. А уж если добавить к этому святую убежденность в собственной непогрешимости и способности просчитать все наперед, то получившуюся гремучую смесь испортить еще сильнее было просто невозможно. Единственным Фаах на памяти Эллиана, попадающим под определение «благонравный юноша», коему должны были соответствовать воспитанники семинарии, являлся Фаах Ою — нынешний лорд Фаах. Впрочем, на фоне его старшего брата заработать сие звание было очень несложно: достаточно не пытаться превратить семинарию попеременно в бордель и игровой притон. Причем с последствиями последних превращений бороться приходилось до сих пор.

Фаах Аю до масштабов своего тезки не доставал совершенно (ну что такое четыре запрещенные дуэли в год против восемнадцати не менее запрещенных за три месяца?), и Эллиан в этом видел исключительно положительное влияние как раз Фалве Ию, способного на совершенно невозможную с точки зрения любого северянина вещь — заставить Фаах вовремя остановиться.

Поэтому, следуя к жилому крылу за Таеше Саю, Эллиан совершенно не сомневался в том, что факт проноски на территорию семинарии запрещенного алкоголя имел место быть, но пребывал в уверенности, что инициатора сего деяния Таеше Саю определил неверно. Впрочем, если факт действительно будет установлен, это уже не будет иметь значения — Устав на этот счет был однозначен.

Когда после короткого стука они распахнули дверь и вошли, глазам Эллиана предстала самая благонравная картина из всех возможных: Фалве Ию вдумчиво читал Завет, который являлся обязательной книгой во всех комнатах и постоянно попадался первым под руку. Ректор присмотрелся и одобрительно кивнул, заметив, что раскрыта книга хотя бы не вверх ногами. Фаах Аю стоял у стены, демонстративно скрестив руки на груди, и рассматривал вошедших с таким видом, будто видел перед собой пару нищих, пришедших просить милостыню к нему во двор. Таеше Саю невольно отступил назад, но тут же раздраженно передернул плечами и шагнул вперед, сразу оказавшись на середине небольшого помещения.

Многоопытным глазом Эллиан приметил какую-то неправильность в положении рук Фаах Аю, слишком напряженную спину Фалве Ию и улыбнулся, откровенно наслаждаясь тем, как льяттец под тремя тяжелыми взглядами мечется по комнате.

— Чем обязаны? — Фаах Аю мягко отступил в сторону, освобождая Таеше Саю доступ к окну. Подоконник, несмотря на задернутые шторы, оказался пуст. Впрочем, Эллиан иного и не ожидал.

— Внеплановая проверка, — меланхолично пояснил он, — по поступившей информации, — в конце концов, доносительство в стенах семинарии не поощрялось еще с того времени, когда сам ректор был семинаристом. В том же, что Фаах сможет разобраться с тем, кто их сдал, самостоятельно, Эллиан не сомневался. И заранее этому человеку не завидовал.

Таеше Саю между тем последовательно проверил кровати, шкаф и сунул нос в тумбочку и под стол. Судя по разочарованному выражению лица, результатов его поиски не принесли. Эллиану уже самому стало любопытно, все-таки времени на то, чтобы как следует спрятать относительно объемный предмет, у молодых людей было немного. В том же, что здесь есть, что искать, он не сомневался — все-таки Ию еще стоило поучиться у своего друга держать лицо. Впрочем, перехватив взгляд, которым Фаах Аю смотрел на сбитое на кровати покрывало, Эллиан решил, что беспокойство Фалве Ию могло иметь и совершенно другую причину.

— Убедились? — представление следовало заканчивать, пока Таеше Саю не растерял последние остатки своего и без того не слишком большого авторитета.

— Да, — иерарх отрывисто кивнул и вылетел за дверь так, будто за ним гнались. Эллиан на мгновение задержался:

— Хоть тень запаха, и коридор в обслуживающем крыле — полностью ваш, — сообщил он и отчетливо хмыкнул, любуясь тем, как Фалве Ию заливается краской по самые уши. Фаах Аю еще хватило наглости изобразить на лице святое недоумение. Но свой ответ Эллиан уже знал.

* * *

— Чуть не попались, — тихо заметил Ию, наблюдая за тем, как в руках Аю появляется предмет активных поисков Таеше Саю. Неудивительно, что оные оказались совершенно безуспешны — нужно обладать весьма извращенным воображением, чтобы предположить, что кто-то может попросту держать контрабандную бутылку вина в руках, и требовалось быть Фаах, чтобы использовать святой Покров настолько неординарным образом. Впрочем, шансов на успех в поисках не было даже у ректора Эллиана — для этого нужно хотя бы предполагать, что Аю на такой фокус способен.

— Так не попались же, — Аю поставил бутылку на пол, встряхивая затекшей кистью, и уселся рядом с ней. Ию привычно уселся рядом и повертел в руках их добычу, отстраненно размышляя о том, насколько бы еще хватило Аю, если бы ректор так своевременно не увел чрезмерно дотошного заместителя.

— Я думал, он уже на личном досмотре настаивать будет.

— Пусть бы попробовал, — Аю аж передернулся, видимо, представив. Ию кивнул, соглашаясь с тем, что такого безобразия допустить никак нельзя было, пусть даже это, скорее всего, оказалось бы последним, что он сделал в семинарии. Но ректор всегда отличался превосходным чувством момента.

— Ты не находишь, что использовать Святой Покров таким образом кощунственно? — Ию сомневался, что его слова пробудят в Аю хотя бы подобие совести, но не мог не высказаться. Эта тема точно была лучше размышлений о том, каким чудом Таеше Саю еще никто не устроил несчастного случая на лестнице.

— Нет. Если бы Тан был против — разве он позволил бы нам сохранить сей чудный напиток? — Аю, казалось, уже совершенно пришел в себя, потому как шустро полез за кружками.

— Так хочется опять мыть коридоры? — Ию подцепил ножом упрямую пробку и осторожно выдернул ее, передавая бутылку Аю.

— Для этого еще надо попасться.

2.10. Ветрянка

395 г. Р.Э., поместье Фаах

Дае наблюдала за братом со все возрастающим беспокойством: на семейном обеде Аю был рассеян настолько, что даже не заметил, как Шие ловко опрокинула ему в тарелку половину солонки. Но по-настоящему старшую из сестер Фаах настораживала не рассеянность, а то и дело мелькавшая на губах Аю мечтательная улыбка.

— Что-то не так? — брат наклонился, подавая ей оброненную книгу.

— Все хорошо, — Дае вцепилась в нее обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Все было совершенно нехорошо.

— Что с моим братом? — прежде чем пытаться разобраться в происходящем самостоятельно или вызывать брата на серьезные разговоры, Дае решила обратиться к проверенному источнику информации: если Фаах Аю что-то и затеял, то Фалве Ию точно знал, что именно. Другое дело, что делиться своим знанием Ию никогда не торопился, хоть и врать при этом не умел совершенно. Впрочем, на этот раз Дае даже не потребовалось прибегать к крайним мерам: загнанный в угол Ию сдался сам и сразу.

— Ветрянка, — скорбным голосом возвестил он, имея при этом вид настолько обреченно-несчастный, что Дае временно забыла, о чем вообще спрашивала. Этот человек обладал удивительным талантом сбивать ее с разумных мыслей.

— Какая ветрянка? — Дае опасливо отступила на шаг, возвращая себе ясность мыслей и торопливо соображая, пора ли звать Духовную Сестру, а если пора, то к кому именно: брату, его другу или ей самой.

— Любовная, — в устах Ию это прозвучало как название редкого, но однозначно смертельного заболевания. Дае обернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Аю с живым интересом листает томик каких-то любовных сонетов. Определенная доля истины в словах Фалве Ию точно была.

— И давно это… — она неопределенно повела рукой в воздухе, силясь оценить масштаб трагедии.

— Четыре дня.

— Дае! — подозрительно ласковый голос припечатал ее к месту не хуже окрика. — Ты мне нужна.

— Зачем? — Дае обреченно оглянулась, краем глаза замечая, что Ию пытается слиться с портьерой и потихоньку выскользнуть за дверь.

— И ты тоже! Читайте.

Дае забрала у Аю стопку листков, исписанных бисерным почерком, наскоро пробежала глазами и передала Ию.

— Это что? — осторожно спросила она, с опаской наблюдая за нервно покусывающим губы братом.

— Сонет? — Ию вряд ли разбирался в стихосложении лучше, чем Дае, но, наверное, на его мнение стоило положиться, если дело касалось Аю.

— А по-моему, эпиграмма, — попробовала она все-таки дозваться до разума и литературных вкусов присутствующих.

— Ты просто не видела предыдущий вариант, — Дае подозрительно посмотрела на Ию. Не мог же он утверждать это всерьез?

— Если бы мне написали такой сонет, — она выразительно щелкнула костяным веером.

— Тебе их никто и не пишет, — Аю резким движением дернул листки на себя и окинул обоих уничижительным взглядом.

* * *

— Ужасно, — Дае мелкими нервными глотками пила чай. Горьковатый полынный аромат плыл по малой гостиной и внушал спокойствие.

— А я уже шестой день мучаюсь, — явно компенсируя нервное напряжение, Ию методично опустошал сахарницу.

— Неужели нельзя было взять классику? — Дае передернула плечами, вспоминая особенно жуткие образцы фаахского поэтического искусства, которые ей удалось вчера прочитать.

— Это же Аю, — Ию произнес это с таким видом, будто других объяснений их совместных мучений не требовалось. Большинство северян на его месте сказали бы что-то вроде «это же Фаах». Впрочем, никто из них не осмелился сказать подобное в лицо.

— Но все-таки, кого же он собрался… осчастливить? — Дае пристально посмотрела на Ию поверх чашки.

— Ты вчера спрашивала. Шесть, нет, восемь раз.

— Вот только ответа не услышала, — она тихо вздохнула, понимая, что тут истины можно добиться разве что Словом Тана. Хотя Дае подозревала, что в данном случае Слова может и не хватить. Любопытство являлось общесемейной чертой, обычно успешно скрываемой за внешней холодной отстраненностью, но Дае казалось, что если бы не оно, то Тан одарил бы Фаах каким-нибудь другим благословением, а не подчеркивал так явно их желание куда-нибудь засунуть длинный нос, будь то прошлое, настоящее или будущее. Невозможность знать, когда этого так мучительно хотелось, угнетала.

— Я не думаю, что на это кто-то может повестись, — молчания Дае хватило всего на одну чашку. Ию в ответ только неопределенно пожал плечами. Чай его так и остался нетронутым, он то и дело наклонял голову набок, будто прислушивался к чему-то. Дае подозревала, что Ию как всегда не слышит и половины того, что она ему говорит. Колкая сиреневая искра возникла на самой границе восприятия.

— Возвращается, так что можешь прекращать мучить сахарницу. И выпей уже наконец чай. Он остыл, между прочим, — последнюю фразу Дае мстительно добавила, уже полюбовавшись скривившимся лицом Ию — холодный переслащенный чай с горькой полынной ноткой — самое меньшее из всего, что этот человек заслуживал за свое невнимательное отношение к ее персоне.

Стрелка часов на каминной полке двигалась слишком медленно. Дае не сводила с нее взгляд, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимый вид. Не хватало еще начать ерзать от нетерпения.

— Ну как? — Ию мгновенно среагировал на открывшуюся дверь, а Дае аккуратно поставила чашку на стол и только после этого медленно повернулась.

— Что «как»? — Аю с совершенно непроницаемым лицом пересек комнату, опускаясь во второе кресло и окинул обоих подозрительным взглядом. — И кого вы с такими лицами в последний путь провожаете?

— Свидание как? — Дае раздраженно топнула ногой. — Леди оценила поэзию?

— Не понимаю, о чем ты, — преувеличенно ровный тон не обманул бы даже ребенка, — у вас обоих слишком буйная фантазия.

На Аю скрестились два донельзя скептичных взгляда. Долгую минуту длилось безмолвное противостояние, а потом произошло небывалое: Фаах Аю покраснел. Легкий румянец едва коснулся скул, но и этого было достаточно, чтобы Дае почувствовала, как ее брови совершают традиционно фаахский маневр — вверх, а челюсть — совершенно неаристократически отправляется вниз.

— Сплетники! — с чувством припечатал обоих Аю и стремительно поднялся с кресла, бросив косой взгляд на Ию, — не ожидал.

Дае невольно вжалась в кресло, на мгновение ощутив прикосновение горячего ветра, когда брат проходил мимо. Дверь звучно хлопнула. Раз, два… Она даже до трех досчитать не успела, как Ию подорвался следом, задев бедром столик и чуть не опрокинув чашки.

— Аю, стой!

Дае невозмутимо подхватила чашку у самого края стола. Кто бы сомневался. Она аккуратно сложила веер, медленно вернула на поднос посуду. Спокойно, тщательно следя за тем, чтобы пальцы не дрожали, и стараясь не прислушиваться к гулкой тишине небольшой гостиной, в которой словно стало холоднее. Самую чуточку, будто ушло греющее сквозь шторы солнце.

2.11. Перепутье

397 г. Р.Э., поместье Фаах

В главном зале поместья играла музыка, но крепкие дубовые двери надежно отсекали маленькую гостиную от лишнего шума.

— Мы не можем это так оставить! — Дае, до того мерявшая шагами комнату, резко остановилась, лунный свет, льющийся из выходящих на террасу высоких окон, заиграл на жемчужных нитях, которыми были расшиты широкие юбки ее платья. Аю изучал их настолько внимательно, будто от этого зависела его жизнь, на лицо же сестры предпочитал не смотреть. Фаах Аю понятия не имел, что успел Ию наговорить Дае за те пять минут, которые они провели наедине, но этого оказалось достаточно, чтобы вывести ее из душевного равновесия. Впрочем, у его друга вообще был талант превращать Дае из холодной аристократки в нервно ломающую пальцы девчонку.

— Аю, ты меня слышишь? — сестра остановилась прямо перед ним, вынуждая отвлечься от игры лунного света и посмотреть прямо на нее. Они все еще были одного роста.

— Я тебя очень хорошо слышу, но пока ты не сказала ничего, на что мне следовало отвечать, — конечно же, он подозревал, что могло вызвать такую реакцию, но все-таки предпочел позволить Дае самой рассказывать, что ее так взволновало.

— Ты знаешь, что он затеял? — Аю очень пристально посмотрел на Дае, потом на фарфоровые осколки у стола и решил не уточнять, кого же она подразумевала под таинственным «он». Иначе можно не сомневаться, что вторая чашка разобьется уже о его голову.

— Знаю, но не представляю, что же вызвало… столь бурную реакцию, — он выразительно покосился на осколки. Дае отступила на шаг, и Аю готов был поклясться, что она (невиданное дело!) смутилась. — По-моему, Ию грезит Орденом лет с десяти и тебе это отлично известно.

— Но не Рубеж же! Паладинов хватает и в столицах, есть же внутренние гарнизоны, таможенная Канцелярия… — Дае говорила, все больше распаляясь, выразительно взмахивала веером, и, казалось, сама не замечала того, как искренность первых слов сменяется четко выверенной риторикой. Она никогда не смогла бы убедить Ию хоть в чем-то.

— Дае. Ты себя слышишь? — Аю поднял руку, обрывая прочувственную речь. — Ию и столица? Это даже звучит смешно.

— Он тоже так сказал, — Дае как-то беспомощно повела плечами и присела на диван, почти жалобно глядя на него.

— И что ты от меня хочешь? — Аю приподнял бровь, любуясь выверенной игрой. Иногда Дае забывала, что учителя у них были одни и те же.

— Ты сможешь его переубедить, — Дае произнесла это как само собой разумеющееся, словно говорила о погоде за окном.

— Нет, — Аю ответил с той же интонацией.

— Думаю, если мы вместе поговорим с отцом, то… — Дае запнулась, казалось, его слова только сейчас в полной мере коснулись ее сознания. — Что?

— Я не буду ни в чем переубеждать Ию, — Аю замолчал, практически с наслаждением наблюдая за тем, как на лице Дае отражается почти детское недоумение, сменяемое обидой, а потом резко, без перехода, вспыхивает настоящий гнев.

— Почему? — Дае сжала веер так, что в звенящей тишине гостиной Аю померещился хруст.

— Это его выбор. Почему я должен вмешиваться?

— Ты лучше меня знаешь: в Сиа опять перебрасывают армию. Готовится новый поход. Ты помнишь, чем закончился предыдущий?!

Алые ленты змеями вьются по белому мрамору. Алые траурные ленты на рукавах — их так много, что они закрывают руку целиком. Невозможно повязать их за каждого, но хотя бы одну — за каждую тысячу погибших.

— Помню, — как Аю ни старался, но голос все равно прозвучал так, будто у него внезапно закончился воздух.

— Тогда почему? — Дае опять вскочила на ноги. Она больше не пыталась играть, только смотрела в глаза так, будто уже стиснула руку на горле и не существовало никакой возможности вырваться из хватки, кроме как ответить на вопрос.

— Я уже сказал тебе, — спокойствие и равнодушный тон. Он не собирался нарушать данных обещаний. — К тому же, если поход и правда будет — на границе понадобятся сильные благословенные. А это открывает возможности.

— Как ты можешь говорить об этом… настолько спокойно? Он же твой друг! — Дае неверяще покачала головой. Аю показалось, что ее глаза подозрительно поблескивают в лунном свете. — Неужели мама права, и ты просто не способен волноваться о ком-то, кроме себя? У тебя совсем нет сердца!

— Ты знаешь, в политике — это совершенно лишний инструмент, — разговор внезапно вильнул в какую-то совсем другую, далекую от приятной сторону.

— Друзья, видимо, тоже, — Дае холодно сузила глаза.

— Зато у тебя хорошо получается волноваться за нас двоих. Я бы даже сказал, слишком хорошо для Фаах Дае, у которой через две декады свадьба. — Аю казалось, что с каждым сказанным словом между ними разрастается корочка льда. Еще немного и ее будет уже не пробить. — И я не припомню, чтобы твой жених собирался приносить Обеты.

Музыка за дверьми стихла, чтобы через несколько мгновений смениться новой мелодией. Звук пощечины в наступившей тишине прозвучал особенно отчетливо.

* * *

— Дае какая-то сегодня… нервная, — Ию невесело улыбнулся и подвинулся, освобождая Аю нагретое место на бортике фонтана.

— В меня она, по крайней мере, не бросалась посудой.

— Она просто пыталась сломать тебе челюсть? — вряд ли это являлось хорошим поводом для шуток, но отрешенный вид друга Ию откровенно не нравился.

— Не могу сказать, что у Дае не было на это оснований.

— Зря ты так с ней, — получив как-то еще в далеком детстве от обоих, Ию старался в брато-сестринские отношения не влезать, но промолчать в данном случае никак не мог. Аю всегда был той еще язвой и тактом не отличался совершенно, но все же в этот раз превзошел сам себя.

— Мне всегда казалось, что подслушивать — моя прерогатива. — Аю заинтересованно покосился на друга.

— Вас было превосходно слышно из сада, — Ию и правда не пытался подслушивать и собирался дожидаться Аю у фонтана, но услышал собственное имя, остановился и в результате ушел значительно позже, чем собирался. Он бы не признал это вслух, но действительно боялся, что Дае сможет убедить Аю. Хотя и не верил в такую возможность. Аю же обещал.

— Конечно, — Аю откликнулся настолько серьезно, что впору было подозревать издевку, но развивать тему дальше не стал. Ему самому стоило на этом остановиться, но кое-что в словах Дае слишком сильно царапало что-то внутри. Настолько, что Ию с трудом заставил себя остаться на месте, а не вернуться в гостиную прямо посреди разговора:

— И она не права. Ну насчет тебя, — Аю мог сколько угодно казаться равнодушным, но Ию не сомневался, что Дае удалось задеть его за живое. Иначе он не стал бы так сильно задевать ее. — И насчет меня тоже не права.

— Если ты так и сказал, то я удивлен, что Дае запустила в тебя только одну чашку, — Аю прикрыл глаза, но Ию он казался более успокоенным, чем мгновение назад. Он наблюдал за тем, как Аю сильнее перегнулся через бортик, шаря пальцами по внутренней его части. Когда-то давно они обнаружили, что один камень свободно вынимается, и после небольших манипуляций обзавелись неплохим тайником для всяких мелочей.

— Надо было захватить из зала бокалы. Или хотя бы чашку, — Аю выпрямился, демонстрируя тщательно закупоренную пузатую бутыль, которую вытер носовым платком и передал Ию.

— Не возвращаться же за ними, — Ию мельком глянул на возвышавшийся за ровным строем деревьев дом. Аю всегда отличался предусмотрительностью, и сложно было представить, что он действительно забыл о такой мелочи, как бокалы. Только если слова Дае и впрямь вывели его из равновесия.

Аю тоже смотрел в сторону особняка, и Ию даже отвлекся от пробки, чтобы полюбоваться тем, как друг разрывается между потребностью пить вино из специально предназначенного для того хрусталя и необходимостью идти за ним.

— Обойдемся, — выдал наконец Аю с таким мученическим выражением лица, будто отказал себе в последнем куске хлеба в голодный год. Ию едва заметно улыбнулся: эта зацикленность на мелочах его забавляла, и было особенно приятно вносить в них определенный хаос, доказывая, что вкус вина совершенно не меняется от того, что приходится пить его из глиняной чашки. Впрочем, в руках Аю и простая чашка выглядела королевской посудой.

— Ты разговаривал с отцом? — вопрос Ию задал только после того, как бутылка совершила круг, снова оказываясь в его руках. Он сомневался, что намерение Аю начинать службу в качестве иерарха найдет поддержку в семье, но все же надеялся, что хоть тут обойдется без скандала. Хватило и того, что самому Ию пришлось выслушать дома. Но он хотя бы не был старшим и единственным сыном.

— Нет, будет лучше, если я сообщу о своем решении в письменном виде. Когда окажусь где-нибудь за границами Фа. Так будет надежнее всего.

— И поэтому ты решил поссориться с Дае? Чтобы она обиделась и не проследила за тобой? — Ию почувствовал легкое прикосновение и наклонился, кладя ладонь на голову большого рыжего кота, который принялся старательно обнюхивать его пальцы. Не найдя ничего для себя интересного, кот недовольно уркнул, а потом все же запрыгнул на бортик фонтана и с самым снисходительным видом забрался к Ию на колени.

— До сих пор не верю, что он дался тебе в руки, — Аю следил за перемещениями кота, как за особым представлением, и даже бутылку у Ию забрал с величайшей предостороженностью, чтобы это не выглядело покушением на кошачьи уши.

— Да ладно, он хороший, — Ию улыбнулся и легко почесал кота под подбородком, вызвав продолжительную руладу. О том, скольких нервов и расцарапанных рук стоило ему это расположение, он предпочитал не вспоминать. Наглая рыжая тварь, обитавшая у Фаах на кухне, обладала таким же мерзким и высокомерным характером, как сами Фаах, и в руки никому не давалась — даже кухарка почтительно оставляла еду в миске и не спешила приближаться к коту во время трапезы. Для Ию это был настоящий вызов. И он до сих пор не знал, кто из них больше удивился, когда кот вместо злобного урчания вдруг решил замурлыкать. — И не переводи тему.

— Родственника чует, — Аю фыркнул и отвернулся. — Когда ты уезжаешь?

Ию демонстративно вздохнул: теория Аю о прямой связи между рыжими фаахскими котами, цеховым знаком Фалве и зелеными глазами тех и других уже даже не тянула на старую шутку, но обоим Фаах доставляла неизменное удовольствие. Впору было подозревать, что у этой теории есть еще какая-то часть, о которой он не знал.

— Завтра. Вернее, уже сегодня, — вопрос снова вернул мысли к недавним разговорам и множеству сказанных в запале слов.

— Быстро.

— А смысл тянуть, только… — Ию нервно дернул плечом и почувствовал, как поднявшееся было настроение снова ускользает, наполняя душу тягостным предчувствием. И угрюмое молчание Аю от этого выглядело практически зловещим. Ию не спрашивал друга, видел ли тот еще что-нибудь — он и в первый-то раз наотрез отказался рассказывать, только еще раз напомнил, что чужой судьбы не знает. Сам Ию не видел ровным счетом ничего, а значит свою судьбу мог строить по собственному разумению, не оглядываясь ни на чьи смутные видения.

— И не надо молчать с таким видом, будто уже вяжешь ленты у алтарей. Я не умру. Кто-то же должен будет сунуть тебя головой в фонтан, если станешь задаваться.

3.1. Искусство

400 г. Р.Э., Святой город Тан

— Не думаю, что это — хорошая идея, — Ию повторил свое воззвание, наверное, уже раз в третий, но ожидаемого эффекта оно на Аю не произвело. Не то чтобы Ию на него рассчитывал (для этого стоило воспользоваться Словом Тана, и то не факт, что сработало бы), но все же где-то очень глубоко в душе надеялся, что Фаах Аю Саммест над ним сжалится и позволит провести вечер в тишине и покое, подальше от набивших оскомину за последние дни приемов. Но Аю был неумолим — их светлость жаждали «приобщения к культуре и людям после слишком долгого вынужденного сосуществования с дикарями», к последним, как смутно подозревал Ию, относились не только островитяне, но и паладины. Каким образом из этой компании оказался исключен он сам, Ию не знал, но полагал, что знание это радости ему не принесет, потому лишних вопросов не задавал.

— Плохой идеей было тащиться пешком, — тут же отозвался Аю. Тон его совершенно не вязался с любезной улыбкой, с которой он приветствовал какую-то даму с высокой прической. Дама чуть качнула лебединой шеей, отвечая на улыбку, и шаловливо стрельнула глазами поверх веера. Ию с трудом удержался, чтобы не отступить на шаг назад — эти оценивающие взгляды, больше подходящие барышникам на лошадином базаре, чем благородным леди, его откровенно нервировали. Стоило оказаться под прицелом обманчиво мягких взоров, как он всем сердцем жалел, что его Покров не позволяет по примеру Аю слиться с колонной, попытка же спрятаться за друга и вовсе отдавала крайней безнадежностью.

— Могли бы доехать верхом, — Ию вслед за Аю свернул в боковой коридор, который плавно поднимался вверх. Насколько Ию понял из вскользь брошенной фразы, семейство Фаах еще при строительстве большого столичного театра обзавелось своей собственной ложей вместе с солидным пожертвованием «на дело культуры».

— Нет уж, лошадей мне хватило чуть ли не больше, чем дикарей, — Аю демонстративно передернул плечами. Разговор этот являлся почти точной копией того спора, что состоялся в особняке Фаах: Ию, с содроганием вспоминая недавнее морское путешествие, категорически отказывался лезть в карету, утверждая, что теперь его мутит не только от кораблей, но и от всякого закрытого движущегося пространства; Аю же наотрез отказывался от верховой прогулки. В результате они сошлись на том, что доверять стоит только собственным ногам, но в окружении карет и паланкинов выходка их смотрелась на редкость эксцентрично.

Зал внизу заливал яркий свет от огромной люстры, ложи же прятались в полумраке, так что разглядеть даже ближайших соседей было проблематично, но Ию не присматривался — он и так подсознательно чувствовал, чтоб обе соседние ложи пусты.

К высокому искусству Ию относился двояко: оно представлялось чем-то невероятно далеким с одной стороны, да и он слышал много нелестных отзывов от тех своих сослуживцев, которым не повезло иметь дворянское «ахе» в окончаниях фамилий, с другой же был Аю и его слишком ярко и живо горящие во время рассказов глаза. Ию слишком редко видел друга чем-то настолько увлеченным, а потому в итоге и согласился на эту авантюру.

Свет гас постепенно — чьи-то умелые руки переворачивали зеркала, перенаправляя все лучи от зала к сцене — единственному теперь светлому пятну. Ию не очень отчетливо видел движущихся внизу людей, но акустика в зале была превосходной, звук становился все полнее, четче и ярче, пока не заполнил собой все вокруг, поглощая и заменяя все остальные чувства.

Ию больше не смотрел на сцену — ее вообще могло не быть, существовали только голоса. Именно они чертили перед внутренним взором картины, показывали и достраивались, поднимая на поверхность что-то далекое и до этого момента скрытое и похороненное где-то в глубине. История разворачивалась, звала и тянула за собой, казалось во сто крат более настоящей, чем весь мир вокруг, и в тоже время — возвращала к нему, вычеркивала и размывала будто впечатанные в веки образы, и они отдалялись, пока не пропали совсем. Пусть они вернутся — через несколько часов вместе с густыми ночными кошмарами, но сейчас вокруг существовал совсем другой мир.

Фаах Аю позволил себе удовлетворенную улыбку и чуть глубже откинулся в кресле. На сцену он почти не смотрел, намного сильнее его внимание занимал сидящий рядом Ию. Идея привести его в театр возникла практически случайно, но единожды мелькнув, возвращалась снова и снова, пока не превратилась в конкретный план. Фаах Аю любил оперу за сложное переплетение нитей, слаженность и одновременную неустойчивость, когда ошибка даже в одной ноте может испортить всю постановку, для него она всегда требовала работы мысли и тончайшего анализа, отстраненной оценки необходимости и достаточности воздействия. Он не допускал мысли, что Ию сможет оценить сложность постановки, разобрать вместе с ним изысканную картину намеков и условностей, игру голоса, способного вложить в один и тот же текст совершенно разные образы.

Но все же Аю считал, что не ошибся с выбором. Достаточно вспомнить все те сонеты, что, как Ию считал, надежно спрятаны от хорошо известного ему фаахского любопытства. И сейчас он ясно чувствовал, как нечто вокруг неуловимо меняется — распадается на части и уходит незримая, но от того не менее ощутимая тяжесть, а воздух не гудит так, будто в любую секунду готов встретить вихрь стрел. Полумрак скрадывал черты и обманывал глаза, но все же Аю упорно казалось, что усталых и напряженных теней на лице Ию стало чуточку меньше. Бой окончен. Мечи в ножнах, а щиты можно опустить. Хотя бы на мгновение.

3.2 Традиции и подарки

401 г. Р.Э., Святой город Тан

— Тебе нужно как следует отдохнуть перед завтрашним днем, — матушка ободряюще сжала пальцы Чие и нежно поцеловала в лоб. Совсем как в детстве, когда простого прикосновения хватало, чтобы успокоить и подарить спокойный сон до самого утра. Но Чие не спалось. Она вертелась на прохладных шелковых простынях, сжимала и разжимала пальцы, но никак не могла избавиться от смутного ощущения множества иголочек, вонзающихся в кончики пальцев, бегущих вдоль позвоночника и тревожно стучащих в макушку.

Где-то в глубине дома большие часы пробили полночь, и Чие нервным движением откинула одеяло в сторону и спустила босые ноги на пол. Паркет холодил ступни, но никак не мог остудить голову. Чие прошлась по комнате, стараясь не наткнуться ни на что в темноте — лишнего шума и внимания не хотелось. И зажигать свет поэтому она тоже не стала, только раздернула шторы, пуская в высокое окно свет обеих таанских лун. Где-то в вышине пряталась еще одна луна, но ее свет никогда не достигал земли. Чие видела ее однажды — сквозь множество причудливых стекол, которые привез один из друзей брата. Чие не запомнила имени — тогда она была совсем ребенком и ее больше интересовали блестящие стекла, чем человек, который что-то о них рассказывал.

Но и двух лун было вполне достаточно — стоящие в зените, они заливали комнату белым и золотистым светом, нежным и скрадывающим лишние очертания. Чие отвернулась от окна, рассматривая знакомые с детства предметы. Это последняя ночь, которую она проведет в этой комнате. Уже завтра за ней закроются совсем другие двери.

Да, завтра. Чие отошла от окна и приблизилась к стоящему в центре комнаты манекену. Темнота не позволяла рассмотреть в подробностях, и Чие вполне могла представить, что смотрит на себя со стороны. И она придирчиво рассматривала длинные рукава, расшитые узором из миртовых ветвей, широкую плиссированную юбку, растянутую на жестком каркасе так, чтобы не повредить ни одну из складочек. Длинный шлейф был аккуратно приподнят над полом и разложен на специальные подставки. Платье занимало в комнате так много места, что почти вытеснило из нее саму Чие. Но она все равно не позволила перенести его в гардеробную, и все эти дни — с самой последней примерки — рассматривала, проверяла и перепроверяла. Иногда Чие казалось, что она помнит каждый вышитый миртовый листочек и каждую красующуюся на нем росинку-жемчужинку.

Чие отошла от платья и села в кресло без спинки, стоящее у зеркала. Глаза ее уже достаточно привыкли к темноте, и в безмолвной зеркальной глади она различала свое лицо — высокие скулы, прямые темные брови, блестящие в полумраке глаза. Чие протянула руки и взяла с туалетного столика шкатулку. Покрытое замысловатой резьбой темное дерево под заледеневшими пальцами казалось почти горячим. Чие надавила на шкатулку с боков, утопляя внутрь сегменты узора, тихо щелкнула крышка. Она подцепила ее ногтями, осторожно приподняла и погладила мягкую бархатную обивку. Внутри, каждый в своем углублении, лежали гребни. Чие высвободила из креплений самый большой и аккуратно приложила к волосам. В темноте было не видно, но она и так помнила густые переливы черепашьего панциря, украшенного миртовой резьбой, и серебряную инструкцию в виде куницы, ловящей птицу. Чие касалась прохладного металла и чувствовала, как на нее снова снисходит успокоение, а все ночные тревоги кажутся глупыми и бессмысленными.

Отец никогда не торопил Чие с выбором, резонно полагая, что для женщины из семьи Шаах возраст не может быть ни подспорьем, ни помехой. И желание ее обратить свой взор на север воспринял вполне благосклонно. А Чие была совершенно счастлива, ловя завистливые взгляды знакомых и подруг, разочарованные и чуточку грустные взгляды уже бывших поклонников, пока не поняла, что среди них всех ей не хватает только одного взгляда — будущего супруга. После официальной помолвки и полагающегося ей приема Фаах Аю ни разу не появился в доме Шаах. Чие получала все положенные протоколом подарки и дежурные письма и ничего, что следовало ожидать от влюбленного в нее мужчины.

С охватившим ее беспокойством помогла справиться одна из многочисленных двоюродных тетушек. Лессах Мае, на которую Чие вывалила все свои тревоги, долго смеялась, а потом уверенно сказала:

— Это северянин, птичка, не жди, что он превратится для тебя в шансатца. Наберись терпения и не тревожься.

Терпение Чие уже почти закончилось, когда Фаах Аю Саммест все же решил увидеть свою невесту лично. Чие получила официальное предупреждение о визите, но все же решила встретить Фаах Аю почти по-домашнему. Он рассматривал ее так долго и задумчиво, что если бы Чие точно не знала, как выглядит, то непременно решила бы, что с ней что-то не так. Но все же она едва удержалась, чтобы не спрятать окончательно лицо за пышным веером. Фаах Аю отвел взгляд в сторону, а Чие неожиданно подумала, что он тоже волнуется, и, возможно, даже больше, чем она сама. Мысль разлилась приятным теплом внутри, которое Чие вложила в улыбку, с которой поднялась с низкого дивана, на котором сидела.

— Разрешите предложить вам чай?

— С удовольствием, — Фаах Аю кивнул, наконец-то слегка сокращая дистанцию между ними. Взгляд Чие что-то царапнуло, и она наконец поняла, что они впервые видятся вне официальных приемов и парадных костюмов. И пока она вслух отдавала распоряжение насчет чая, мысленно Чие искала замену свадебным туфлям и укорачивала подол платья. Как правило, северяне почти не уступали шансатцам в росте, но в Фаах Аю дыхание сиаальской крови ощущалось особенно отчетливо.

Чай они пили в задумчивом молчании. Фаах Аю все еще о чем-то размышлял, Чие же гадала о причинах визита, который с каждым мгновением казался ей все более странным.

— Это вам.

Чие подняла глаза от чашки, перестав искать в чаинках ответы на свои вопросы. На столик между ними опустилась покрытая замысловатым резным узором деревянная шкатулка. Всеми официальными свадебными подарками они обменялись еще декаду назад, и они были выставлены на обозрение в открытой нижней галерее, чтобы все могли увидеть — это будет союз равных. И шкатулка совершенно точно не входила в этот обязательный перечень.

В подарок Чие влюбилась мгновенно — еще до того как открыла шкатулку, а уж когда увидела содержимое — пропала окончательно. Она гладила пальцами инструкцию из столь редкого в их землях металла и улыбалась. Тетушка Мае была права — все ее тревоги были совершеннейшей глупостью. Фаах Аю думал о ней достаточно, чтобы сделать самый шансатский из всех северных подарков. Конечно же, Чие понимала, что Фаах Аю не делал гребни сам, как велела традиция, но они были сделаны для нее и только для нее.

— Они прекрасны, — кончиком пальца Чие обвела серебряную птичку. Интересно, как Фаах Аю узнал ее домашнее прозвище?

— В этом мы убедимся только после того, как я увижу их на вас. Я могу рассчитывать на это в самое ближайшее время? — Фаах Аю не улыбался. Он все так же внимательно смотрел на нее, но Чие этот взгляд больше не казался равнодушным.

— Я подумаю об этом, — она лукаво улыбнулась.

Придумывать новую прическу буквально за день до свадьбы было очень хлопотной затеей, но Чие твердо решила, что выходить замуж она будет в подаренных гребнях и ни в чем другом. От традиционной шансатской прически пришлось отказаться — не менее традиционные северные гребни для нее не годились совершенно. Северянки собирали волосы в лаконичные низкие узлы, которые украшали тонкими сетками и скрепляли гребнями. Чие с сожалением вспоминала эскиз высокого каскада из локонов, цветов и шпилек, который придумали они с матерью.

Сожаление оставило ее, когда подавая руку будущему мужу, она поймала его полный горделивого удовольствия взгляд.

— Теперь они действительно прекрасны.

Чие опустила ресницы и побольнее прикусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться — ведя ее в храм Тана, Фаах Аю возвышался над ней на добрую пару сантиметров.

3.3. Молебен

406 г. Р.Э., Святой город Тан

Яркие лучи полуденного солнца свободно проходили сквозь прозрачный купол главного собора Святого города, преломлялись в небольших зеркалах, отражались от мозаики полов, и казалось, что весь мир вокруг залит теплым ласкающим светом, таким сильным, что на него было больно смотреть. Божественное присутствие здесь казалось физически ощутимым. Фалве Ию Иллиав — собственное имя все еще непривычно перекатывалось на языке, будто новая одежда с чрезмерно накрахмаленным воротником, от которого толком головы не повернуть — почти не вслушивался в читающий молитвы голос. Слова их сами собой возникали в голове, вели вверх вслед за теплыми солнечными лучами, наполняли тело звенящей солнечной силой. Свет свободно тек сквозь него, и сам он был светом, легко заполняющим пространство вокруг, танцующим на искорках пыли и поднимающимся куда-то вверх, в невообразимую даль по натягивающимся до предела нитям, так далеко, как это только возможно. Свет звал за собой, и мир за его границами переставал существовать.

Воистину главный собор был святым местом, не оставляющим и шанса мирским мыслям. Фалве Ию украдкой посмотрел по сторонам и наткнулся на отрешённый взгляд Фаах Аю Самместа. На лице того застыло приличествующее случаю молитвенное выражение, но Ию успел заметить быстрый жест, которым тот что-то спрятал за широкое кружево манжета. Легкое движение за плечом — то самое, что отвлекло самого Фалве Ию от молитвы — и какой-то человек скрылся в толпе молящихся. Можно было не сомневаться, что молитва — последнее, о чем Фаах Аю думал сегодня. Ию возвел глаза к солнцу, привычно вплетая в классический катрен обращения к Тану просьбу позаботиться и о его слишком занятым товарным миром друге.

Фаах Аю Саммест наблюдал. Полуденные молитвы в главном соборе всегда открывали возможности — одно из немногих мероприятий, что могло свести вместе самых разных людей и поставить рядом непримиримых врагов. Кто-то из его предков писал, что все интриги мира начинаются с танцев в бальном зале, сам Фаах Аю был уверен, что все интриги Святой Иерархии Тан начинаются с полуденных молитв. Он аккуратно расправил кружева рукава, скрывающего записку Захме Лае — супруги одного весьма влиятельного иерарха, и мазнул взглядом по сторонам, привычно отмечая, как вельможи и иерархи медленно перемещаются по залу, образуя подчас весьма неожиданные сочетания. Едва слышные перешептывания вплетались в молитвы, а глаза все чаще пристально смотрели по сторонам, силясь разгадать чужие ходы. Мир все так же играл в свои игры, а солнце холодно и отстраненно смотрело с небес.

— Идем, — Фаах Аю мягко коснулся локтя Ию, возвращая того из далеких заоблачных высей в реальный мир. — Молебен закончился.

— Д-да, идем, — тот как-то неуверенно огляделся по сторонам, будто силился вспомнить, где они находятся и что следует делать. Аю едва заметно улыбнулся — в первый раз главный собор и на него произвел ошеломляющее впечатление, но стоило оглянуться по сторонам, и иллюзия развеялась — под какие бы своды не ступали люди, они оставались людьми.

— Аю, — Ию заговорил только после того, как они удалились от собора на достаточное расстояние, — ты мне ничего не хочешь сказать?

— Насчет чего? — Фаах Аю мысленно приготовился выслушать очередную речь о том, чем же следовало заниматься во время молебна. Ию мог ничего не заметить, но слишком хорошо знал его, чтобы не предполагать.

— Насчет имени, помнится, в прошлый раз ты сказал, что меня ждут одни неприятности.

— И оказался прав, — Аю насмешливо дернул уголком рта, припоминая давний разговор во время имянаречения — тогда оба они получили первые личные имена, а он не мог не раскритиковать доставшееся его другу. В конце концов того, кто осмелился зваться «претендующим», всегда слишком сильно хочется щелкнуть по носу. Ничуть не меньше названного «первенствующим». Но сейчас Ию спрашивал явно об ином.

— Признайся честно, ты просто хочешь знать, что тебе досталось на этот раз, — Фаах Аю остановился и повернулся к своему спутнику. Дневное солнце отражалось от начищенных наплечников паладинской формы, которую тот не сменил на гражданское платье даже в городе.

— Я просто все еще не услышал ни одной гадости по этому поводу. На тебя это не похоже, — Ию совсем не щурился на яркое солнце, а улыбался так легко и открыто, что желание язвить пропадало само собой. Но все же Фаах Аю считал, что за годы знакомства выработал неплохой иммунитет против всех этих улыбок.

— Расправляющий крылья. Доволен? — Аю отвернулся, возвращаясь к стремительному шагу. Последняя кампания против несотворенных сложилась весьма удачно, и Фалве Ию Иллиав сыграл в этом непоследнюю роль. Первый Иерарх Тан хорошенько подумал, подбирая ему достойное имя.

— Мне нравится, — Ию догнал его всего спустя шаг, и Фаах Аю мгновенно почувствовал, как его плечи обтекает чужая сила — будто и правда крыло коснулось. — И все-таки, Аю, мы же были в храме! Неужели нельзя было уделить хоть немного времени молитве?

— Зачем? Молиться за двоих у тебя все равно получается куда лучше, — Аю досадливо дернул плечом, — тебе идут твои крылья, — добавил он едва слышно. Свое собственное имя Покоритель озер ненавидел.

— Ты не меняешься! — вероятно, это должно было звучать возмущенно, но ничего, кроме смиренной обреченности, в голосе Ию Фаах Аю не услышал.

3.4. Утопия

406 г. Р.Э., Святой город Тан

Фаах Чие всегда любила оперу. Волшебство, творимое сильными голосами певцов, создавало для нее совершенно особый прекрасный мир, позволяя ненадолго забыть о том мире, что окружал ее в реальности. Впрочем, когда-то давно, еще для Шаах Чие, мир представлялся весьма теплым и солнечным местом, жить в котором было легко и приятно. Если в ее жизни и возникали какие-то сложности, то они удивительно быстро разрешались, стоило только захотеть по-настоящему. Все-таки в том, чтобы быть единственной и любимой дочерью, есть своя прелесть, особенно если ты дочь лорда Шаах. И Чие думала, что так будет всегда: легко, ярко и радостно. Она помнила, как удивилась, когда мать сказала, что замужество не принесет ей счастья, допытывалась, что да как, но так и не добилась больше ни единого слова. Мать только хмурилась, глядя рассеянным взглядом куда-то вдаль, будто видела нечто, не видимое более никому.

А потом в ее жизнь северным ветром ворвался Фаах Аю Саммест, ослепил холодным блеском, заворожил, и она сама не заметила, как вошла в его дом. Вот только северная сказка закончилась, так и не успев начаться. Гостеприимным дом Фаах мог показаться только снаружи, изнутри же им правило равнодушие. Здесь никто не собирался вечером у камина в гостиной, чтобы поговорить о чем-нибудь или послушать певцов, не было больших семейных обедов — каждый словно существовал в своем собственном, обособленном ото всех мирке и ничуть этим не тяготился: свекровь посвящала все свое время саду и розам, старший лорд Фаах и вовсе практически не покидал свой кабинет, предпочитая общество старинных рукописей, а не живых людей, его сын же ухитрялся растворяться в коридорах поместья так, что найти его получалось, только если он сам этого хотел, а такое желание возникало у Фаах Аю Самместа чрезвычайно редко. Привыкшей к всеобщему теплу и вниманию Чие казалось, что она будто праздничная игрушка, о которой забыли, стоило торжеству закончиться.

Она была счастлива, когда, не прожив в поместье и нескольких месяцев, ее супруг засобирался в столицу. Святой город Тан, где прошло ее детство, Чие любила безмерно. Она думала, что здесь все изменится. Все будет иначе, и стылый холод останется там, где ему самое место. Но, как оказалось, свой север Фаах везде возили с собой вместе с терпким запахом полыни и гулкой тишиной вечеров. Чие искала, изо всех сил пыталась пробить стену равнодушной холодности и безукоризненной вежливости, но казалась сама себе мухой, застрявшей между двух оконных стекол — сколько ни бейся, солнце оставалось таким же недосягаемым. Ей потребовалось два года для того, чтобы если не смириться окончательно, то хотя бы научиться гордиться тем, что является частью Фаах, научиться этому холодному взгляду свысока, которым они смотрели на мир. В конце концов, это не Чие удостоилась особенного равнодушного невнимания, это весь мир оказался недостоин того, чтобы Фаах смотрели на него слишком уж пристально.

Но иногда Фаах Чие думала, что все может быть совсем по-другому. Редкие, почти незаметные на первый взгляд мгновения, но она смотрела слишком внимательно, чтобы не уловить, как холода становится самую чуточку меньше, а в светло-серых глазах появляется живой огонек. Фаах Аю любил оперу не меньше ее самой. И в эти редкие моменты Чие казалось, что существует хотя бы что-то, что они могут разделить на двоих, что-то общее, на чем можно построить тонкий и хрупкий мост, сделать что-то, чтобы это равнодушное «мы чужие люди» перестало являться истиной. Для этого она готова была даже слушать весь тот град язвительных замечаний, которым он награждал любую пьесу и актерский состав, находя изъяны совершенно во всем. Мир не был таким идеальным, каким Фаах Аю Саммест хотел его видеть. В такие моменты Чие думала о том, что она тоже оказалась недостаточно идеальной для его мира, но она хотя бы старалась.

Голос актрисы звучал, звенел и вымывал из головы все лишние мысли. Белой нитью по черному снегу, наших жизней сплетая напев, я вернусь за тобою с победой… Незамысловатые слова старой истории, которую в разных вариациях упорно ставили чуть ли не каждый сезон, отдавались в душе тоскливой надеждой и мечтой о чем-то, что никогда не могло ее коснуться. Занавес опускался. Чие отвела глаза и сморгнула слезы, а потом повернулась к мужу, желая и одновременно боясь выслушать все, что ему захочется сказать об этой пьесе. Разрушить волшебство.

Фаах Аю в сторону Чие не смотрел: чуть наклонив голову набок, он слушал сидящего от него по левую руку Фалве Ию Иллиава. Мир Фаах Чие пошатнулся дважды: в первый момент, когда она поняла, что слушает Саммест весьма восторженное мнение по поводу постановки и не пытается его как-то оспорить, и второй раз, когда Чие заметила его улыбку. О, она множество раз видела, как Фаах Аю вежливо и холодно улыбается одними губами или кривит их в презрительной усмешке, выражая свое мнение относительно окружающего, но никогда не видела, чтобы он улыбался по-настоящему. Тепло и ясно, так, что ранние морщинки не казались горькими складочками не самой легкой жизни, а лед в глазах таял, будто согретый весенним солнцем. Фаах Чие стиснула пальцами подлокотники кресла, ясно понимая, что такая улыбка ей не достанется никогда.

— И Аю, если ты сейчас скажешь какую-нибудь гадость, я обижусь, — голос доносился до Чие будто сквозь толщу воды.

— Хорошо, все гадости только после того, как ты будешь в состоянии критично воспринимать информацию, — в ответ вместо отповеди раздался лишь тихий смех. Будто одной улыбки для нее было недостаточно.

В эту секунду Фаах Чие всей душой возненавидела человека, который будто походя разрушил ее маленький, уже выстроенный мир, показавшего, что это не мир, это она оказалась недостойна того, чтобы ей хотя бы улыбнулись.

3.5. Порода

407 г. Р.Э., поместье Фаах, провинция Фа

Чие любила льяттских кошек. Ее всегда восхищали эти изящные своенравные создания с узкими треугольными мордами, большими голубыми глазами и светло-кремовой шерстью, на которой ярко выделялись темная маска на морде и аккуратные «носочки» и хвосты цвета горького шоколада. Когда-то давно эти кошки вместе с льяттцами перебрались на большую землю с затонувших островов Лья и до сих пор сохраняли свою необычную породистую внешность.

В поместье Фаах кошек не было, разве что на кухне безраздельно властвовал крупный ярко-рыжий кошак, отличавшийся на редкость скверным характером. Никакого сравнения с грациозными породистыми созданиями. Чие с любопытством заглянула за диван, куда, как она приметила, ее кошка перетащила своих котят. Негодница не пожелала ютиться вместе со своим семейством в купленной для нее корзинке и пряталась где-то на верхних этажах поместья, а сегодня рискнула спуститься вниз. Кошка блаженно урчала, вылизывая двух ярко-рыжих котят. Чие застыла на диване, неверяще глядя перед собой. Льяттская порода всегда оказывалась сильнее любых примесей. Один из котят распахнул ярко-зеленые глаза и требовательно мяукнул.

— Что там? — раздавшийся за спиной голос мужа заставил Чие вздрогнуть. Она осторожно слезла с дивана, внутренне досадуя, что ее застали в таком совершенно детском положении.

— Котята.

— И что тебя в этом так… шокирует? — Саммест рассматривал ее с легким скучающим любопытством.

— Они рыжие! У льяттской кошки… не представляю, что теперь с ними делать… это же… — она неопределенно повела рукой, не находя подходящих слов.

— Мезальянс, — Фаах Аю с каким-то странным выражением лица рассматривал рыжие потомство. Один из котят решительно выбрался из-за дивана и целеустремленно двигался к нему, забавно шевеля хвостиком-морковкой. — У меня есть небольшая идея насчет их пристройства. Не возражаешь?

— Нет, — Чие покачала головой.

* * *

Дае не любила сюрпризы. Особенно те из них, которые могли ее подстерегать в стенах родительского дома. Когда у тебя есть три младшие сестры, к любым сюрпризам научишься подходить с опаской, особенно если твоя фамилия Фаах. Впрочем, ни одна из ее сестер не могла похвастаться действительно богатой фантазии. Вот только у Дае имелся еще и младший брат, что было намного хуже всех трех сестер вместе взятых, пусть младшим Аю считался весьма условно, но Дае никогда не забывала напоминать ему о двенадцати минутах, их разделявших.

Поэтому к стоящей на туалетном столике корзине Дае подходила с определенной опаской. Корзина едва заметно шевелилась, а содержимое прикрывала легкая белая ткань. Дае поддела её кончиком веера и откинула в сторону. В корзинке что-то отчетливо зашевелилось. Она подошла ближе и заглянула внутрь.

— Мяу! — на Дае требовательно уставились ярко-зеленые глаза. Котенок уверенно поставил лапки на край корзинки и попытался вылезти, чуть не повалив всю конструкцию. Дае перехватила животное под пузо, чтобы вернуть обратно, и тут увидела на дне корзинки записку, перевязанную розовой ленточкой. Аю. Дае вытащила записку, попыталась ссадить котенка обратно, но тот упрямо вцепился в платье крошечными коготками и недовольно заурчал. Пришлось вместе с ним садиться в кресло и разворачивать письмо, надеясь хоть так прояснить причины появления в ее комнате странного пушистого гостя.

«Ты когда-нибудь задумывалась о том, что общего у льяттских кошек и Фаах?»

Дае недоуменно нахмурилась: у Фаах в принципе не могло быть ничего общего с льяттцами, и тем более с льяттскими кошками. Она перевернула лист, рассчитывая, что Аю свою туманную мысль все же пояснит.

«Порода! Прекрасная, выпестованная столетиями порода. Ты же держишь в руках последствие того, что бывает, когда в породу вмешиваются северные зеленоглазые коты».

Дае тихо зарычала, комкая в кулаке записку. Намек был более чем прозрачен, а она до сих пор приходила в ярость от одного только воспоминания. Но кто мог предположить, что Аю принесет к ней спальню в самый неподходящий момент. А Ию мог бы и промолчать. И еще говорят, что женщины — сплетницы. Да мужчины с легкостью дадут им фору! Взгляд ее упал на так и непрочитанную строчку записки.

«P.S. А Фаах зеленые глаза не пойдут!»

Котенок на коленях завозился и подал голос. Дае уставилась на него, с трудом подавляя весьма кровожадные инстинкты. А глаза-то точь-в-точь такого же оттенка. Маленькое существо зевнуло и ткнулось головой ей в ладонь. Дае рефлекторно почесала котенка за ушами и поймала себя на том, что улыбается. Но это совершенно не значило, что она это просто так оставит. Дае опасно сузила глаза и, прихватив с собой веер, стремительно вышла из комнаты.

— Это что такое? — Дае попыталась демонстративно ссадить животное на стол, но котенок протестующе пискнул и крепче вцепился в рукав платья.

— О, я смотрю, тут тебе повезло больше. Он совершенно не хочет тебя отпускать. Как назовешь? — беседу Аю прозорливо предпочел вести, отгородившись от нее двумя столиками и диваном. Далеко, но недостаточно.

Дае быстрым движением перехватила веер за конец и с силой бросила его в сторону брата. Безобидная на первый взгляд дамская игрушка вонзилась скрытым в крайнем ребре лезвием в стену, яркий шелк раскрылся, но вряд ли бы он сейчас мог хоть кого-то обмануть. Аю лишь немного отдернул голову в сторону: промахивалась Дае чрезвычайно редко, но за свою прическу брат опасался вполне обоснованно.

— Не сомневался, что подарок тебе понравится, — Аю откровенно смеялся, даже не пытаясь изобразить угрызения совести. Дае огляделась по сторонам, отыскивая, чем еще можно в него запустить, но чайный сервиз было откровенно жалко, а пресс-папье выглядело слишком тяжелым.

— И почему я не отравила тебя за завтраком? — преувеличенно спокойно спросила она, медленно обходя столик и приближаясь к дивану.

— Потому что если ты отравишь и меня, и мужа — это будет слишком подозрительно и не сойдет за несчастный случай, — Аю все еще улыбался, обходя столик с другой стороны.

— Потому что это будет слишком просто и недостаточно мучительно, — наставительно заметила Дае, отрезая брату пути к отступлению и недвусмысленно поигрывая вторым веером. Злости внутри уже не осталось, только веселое искрящее напряжение, которое хотелось выпустить на свободу. Выдохнуть, как будто не было стискивающего грудь корсета.

— Кошмарную же участь ты мне уготовила, — Аю легко перехватил ее руку, заводя назад, — мама точно не одобрит, если мы заляпаем кровью ее любимый диван.

— Действительно — нехорошо выйдет, — длинные юбки здорово мешались, но не настолько, чтобы помешать Дае сделать подсечку и практически уронить брата на диван. Она уже давно заметила, что если опасности равновероятны, Аю может и пропустить одну из них. Главное — самой до конца не знать, что сделаешь в следующую секунду.

Дае мстительно улыбнулась, и ее тянущаяся к горлу рука вдруг стремительным движением метнулась выше, мгновенно превращая прическу Аю в столь нелюбимый им абсолютный хаос. Дае еще с детства помнила, что нет лучшего способа отомстить брату, чем превратить все вокруг в форменный бардак.

— Дае! — вывернуться из-под ее руки для Аю труда не составило, но свой коварный план она уже выполнила.

— Где ты его взял, кстати? — Дае поерзала, удобнее устраиваясь на поверженном противнике и замерла, ловя отголоски его силы. Колкие, жалящие искры пробежались от кончиков пальцев по всему телу. Аю всегда ощущался так — колко, жаляще, но и эти искры несли свое своеобразное тепло. Просто до него было сложно добраться.

— У Чие кошка принесла подарок — парочку вот таких зеленоглазых рыжиков, — Аю слегка улыбнулся, бездумно накручивая на пальцы ее волосы. Дае знала — он не мог ее чувствовать, а то обязательно спросила бы, как ощущается ее сила. Похоже или нет?

— О, я, кажется, знаю, кому мы подарим второго! Только записку будем писать вместе.

— А смысл? Эта зараза все равно поселится у меня в кабинете и будет путать бумаги, — Аю чуть поморщился, представляя картину грядущего бедлама, и остро глянул на нее, — или именно на это ты и рассчитываешь?

— Это была бы изощренная месть, — Дае улыбнулась, она ни секунды не сомневалась, что Аю будет очень громко ругаться и призывать на кошачью голову все небесные кары разом, но, скорее всего, кот обоснуется в кабинете с той же основательностью, что и его возможный хозяин.

— Как назовешь-то? — голос Аю вернул ее в реальность, вытесняя из головы особенно яркую картину.

— Иллиавом, конечно же. Думаю, на меня не обидятся?

— Кто в здравом уме будет обижаться на Фаах? — Аю демонстративно закатил глаза и замер, настороженно прислушиваясь к чему-то. — Кто-то идет.

Дае ясно ощутила, как теплые искорки делаются острее и резче и будто скручиваются в единый жалящий комок. Она плавным движением соскользнула с дивана, поднимая оброненный веер, и пересела в кресло, поправляя волосы. Когда спустя несколько секунд дверь открылась, глазам Чие предстала самая чопорная картина чаепития из всех возможных.

— Что-то не так? — Дае светски улыбнулась, пытаясь понять, куда настолько пристально уставилась супруга брата. Аю чуть приподнял бровь, быстро показав глазами куда-то за ее спину. Дае наклонилась вперед, поднимая на колени кота. Практически у нее над головой все еще торчал из стены веер.

3.6. Секрет

— А не было ли с ними розовой ленточки?

Талве Фаю Сиррат "Танец без касаний"

411 г. Р.Э., база Ордена Паладинов на границе с Империей

— На столе — это где конкретно? — задал сам себе риторический вопрос Талве Фаю, созерцая идеально ровные стопки бумаг и свитков, громоздящиеся на рабочем столе Фалве Ию Иллиава, и гадая, где же в этих залежах можно отыскать последние донесения разведки.

Когда под большой картой обнаружилась прошлогодняя расходная смета, соседствующая с вчерашней жалобой на протухший суп, Фаю понял, что поиски рискуют затянуться: если в расположении бумаг и была система, то какая-то очень уж запутанная и пониманию не поддающаяся. Выдернув из середины стопки лист, показавшийся ему наиболее подозрительным, Талве Фаю задел локтем сложенные пирамидкой свитки, которые тут же не преминули раскатиться по всему столу, задеть еще какую-то шаткую стопку бумаг, а за ней еще и еще одну.

— Дтсанг! — Фаю несколько мгновений со священным ужасом созерцал воцарившийся на столе хаос, а потом перевел взгляд на подкатившийся к его ногам свиток. Дорогущая светлая бумага была небрежно перевязана розовой лентой, узел на которой распустился, будто нарочно дразня любопытство.

— Ты скоро там? — голос Иллиава настиг Фаю в тот компрометирующий момент, когда он уже практически развернул подозрительное письмо.

— А… м-м-м… найти не могу, — честно ответил он, торопливо запихивая свиток поглубже в кучу бумаг. Краем глаза Талве Фаю успел разглядеть летящую скоропись и причудливый вензель в уголке письма.

— Ну вот же они, — Иллиав уверенно выгреб из совершенно хаотичной кучи бумаг потрепанный свиток, на который кто-то уже успел пролить чай (если судить по многочисленным желтоватым пятнам).

— Не заметил, — Фаю с некоторым трудом отвел взгляд от еще одного свитка, перевязанного кокетливой розовой лентой со сложным узлом.

* * *

— А я тебе точно говорю — женщина, причем из благородных! — Элве Шию азартно прищурился и отхлебнул еще чая из большой кружки.

Караулы были проверены еще час назад, до следующей проверки оставалась уйма времени, которую требовалось куда-то деть, причем спать Устав запрещал категорически, поэтому вся дежурная офицерская смена предавалась самому благодатному из всех возможных занятий, то есть сплетничала. С учетом удаленности крепости от мало-мальски крупных населенных пунктов, тем для сплетен было очень немного и все они отдавали той же свежестью, что и позавчерашний суп, будь он неладен, поэтому таинственные письма с розовыми лентами вызвали самый живейший интерес. А уж если вспомнить о том, что рыцарь-паладин Иллиав объектом сплетен становился с удручающей редкостью…

— Но Обеты же, — не то чтобы Талве Фаю так уж ратовал за честь своего непосредственного командира, но фанатичная приверженность оного Уставу уже давно стала притчей во языцах.

— У всех Обеты, — Элве Шию философски пожал плечами и дернул себя за пшеничный ус, — вот бы посмотреть… Ты хоть заметил, куда письмо сунул?

— Иллиав нас убьет и будет прав, — третий участник диалога, молодой паладин Шалве Даю, смотрел на старшего коллегу с практически священным ужасом.

— Хуже, — мрачно предрек Фаю, — мораль читать будет.

— От проповедей еще никто не умирал, а вот от любопытства… — Элве Шию со стуком поставил кружку на стол. — Если что, скажем — услышали подозрительный шум, зашли проверить.

— Всей толпой, да? — Фаю поставил свою кружку и поднялся на ноги вслед за Шию. Идея выглядела совершенно сумасбродной, но отчего-то весьма соблазнительной.

— А если заметит пропажу? — Шалве Даю неверяще переводил взгляд с одного участника авантюры на другого.

— Да Иллиав сам не знает, где у него что лежит, — Элве Шию только отмахнулся, — не переживай — на углу постоишь, если что — роняй щит.

В свете лампы два крадущихся силуэта выглядели донельзя зловеще. Талве Фаю искренне надеялся, что об этом походе не узнает никто и никогда, ибо благородному рыцарю-паладину красться в темноте, как какому-то вору, совершенно ни к лицу, но любопытство в сочетании с пламенным желанием отыскать хоть одно пятно на слишком уж светлой репутации Иллиава творили с ним странные вещи.

— Ищи давай! — Элве Шию определенно ничем не терзался, ему просто было скучно.

— Сейчас, — шепотом отозвался Фаю, пытаясь сообразить, в какой же стопке видел компрометирующие письма. Пирамидка свитков на первый взгляд выглядела совершенно также, как в прошлый раз, но сами свитки явно были совершенно другими.

— Смотри-ка, — Элве Шию опустил лампу пониже, освещая недописанное письмо, лежащее поверх основных бумаг, — это точно ответ!

— С чего ты взял? — Фаю бросил любопытный взгляд через плечо Шию.

— Ты глянь какой гербарий!

— Это??? — Талве Фаю прикусил губу, чтобы не рассмеяться, разглядывая криво нарисованный цветок на полях письма: весь вид несчастного растения буквально вопиял о тяжелой пограничной жизни и мучительной кончине под чьим-то подкованным сапогом.

— А по-моему, симпатичная ромашка, — Элве Шию наклонился, пытаясь разобрать текст, Фаю вернулся к поискам, предполагая, что если Шию прочтет что-то интересное, то непременно расскажет.

— Я всегда думал, что у Иллиава отчеты нечитаемые, — задумчиво произнес Элве Шию именно в тот момент, когда Фаю наконец-то обнаружил искомый свиток.

— Ну да, я их через слово на третье понимаю, — он пожал плечами, — я нашел.

— Так вот — он там разборчиво пишет. Старается, — тяжелейший вздох Шию мог разжалобить даже каменные стены. — Ни слова тут не понимаю!

— А мы не ценим, — Фаю тихо рассмеялся. Оставалось надеяться на то, что у неизвестной дамы почерк окажется разборчивее.

— Это издевательство, — три головы, практически столкнувшиеся над развернутым письмом, синхронно поднялись, с самым мученическим выражением уставившись друг на друга. Письмо под розовой лентой оказалось написано той самой высокохудожественной скорописью, которая считалась высшим шиком иерархической каллиграфии. Сей шедевр имел только один, но очень существенный недостаток — абсолютную нечитаемость.

— А я сразу сказал — дама-то из благородных! — Элве Шию самодовольно пригладил усы.

* * *

397 г. Р.Э., Северная Семинария Тан, провинция Фа

— Аю, что это? — Ию изумленно рассматривал вываленный перед ним ворох ленточек.

— Почтовые ленты, — Фаах Аю с непроницаемым выражением лица принялся раскладывать принесенное добро в ему одному понятной последовательности.

— Аю, — Фалве Ию точно помнил, что с безумцами нужно разговаривать ровно и спокойно, но ничего поделать с истеричными нотками в голосе не мог, — они же розовые!!!

— Именно, — Аю кивнул с таким видом, будто это все объясняло, еще больше утвердив Ию в своей непоправимой психической травме, — ты же видел письмо Дае?

— Видел, — Ию покосился на подоконник, где по-прежнему лежало письмо Фаах Дае, родной сестры Аю, перевязанное сиреневой лентой. Связи с явленным его глазам розовым кошмаром он не улавливал.

— Какой цвет у Фаах фамильный? — Аю оставил в покое ленты и решил, видимо, снизойти до объяснений, правда, как и всегда, начал их с совершенно посторонних вещей.

— Сиреневый, — Ию ответил не задумываясь, уж это-то за практически десять лет их знакомства нельзя было не запомнить. — Как у Дае на ленте, — добавил он спустя мгновение, начав постепенно осознавать. Насколько он знал, у большинства старых семей в почете были так называемые «именные» ленты родовых цветов, служившие отличительным признаком в личной переписке, и цвета эти, как правило, не повторялись. И фамильный сиреневый успела «занять» как раз Фаах Дае.

— Почему не другой оттенок? Или хотя бы не красный? Он же у вас на гербе тоже есть, — неуверенно предложил Ию. Все эти тонкости были от него слишком далеки, и суть проблемы он улавливал весьма смутно.

— Потому что фамильный цвет — сиреневый. Ты думаешь, я могу позволить себе другой оттенок? А история появления на нашем гербе красного мне не нравится.

— Но они же розовые, — что не так могло быть с другим оттенком Ию все равно не понимал, но нельзя — значит нельзя, — ты представляешь, что могут подумать?

— О, пусть думают, — Аю вытащил из общей кучи чем-то приглянувшуюся ему ленточку и теперь старательно перевязывал ей попавшийся под руку свиток. — Но я хочу посмотреть на тех, кто осмелится мне что-то сказать. Нравится?

— Ужасно, — честно ответил Ию. Ярко-розовая лента совершенно не сочеталась ни с кровожадной фаахской улыбкой, ни с холодным цветом светло-серых, почти прозрачных глаз.

— Я тоже так думаю, — Аю усмехнулся, любуясь делом рук своих, и перевязал ленту бантиком.

— Аю, ты — чудовище, — Ию на мгновение представил лица несчастных адресатов и устало покачал головой, выуживая ленту более спокойного оттенка. — Может быть, лучше эту?

— Я — Фаах, — Аю напустил на себя оскорбленный вид и повертел в пальцах предложенную ленту, — хорошо, твои письма будут только с такой.

— Аю! — Фалве Ию возмущенно воззрился на друга, только теперь осознавая, что от участи одного из адресатов ему не отвертеться никак.

3.7. Трудности гранд-рыцаря

413 г. Р.Э., Святой город Тан

Давным-давно, еще в детстве, Фалве Ию Иллиав загорелся мечтой стать гранд-рыцарем Ордена паладинов. Идея эта, высказанная практически случайно, всегда казалась Ию весьма привлекательной, впрочем, в детстве она никогда не заходила дальше роскошных доспехов и белой лошади. Но если против белой лошади Фалве Ию по-прежнему не возражал, то нарисованные детским воображением доспехи вызывали исключительно оторопь и ужас. Передвигаться в таком могли только рыцари в воспаленном сознании авторов гравюр в романах. К счастью, ничего подобного гранд-рыцарям носить не полагалось. К сожалению, парадный мундир был немногим лучше. Ию повел плечами, посмотрел на скособочившийся воротник и тяжело вздохнул — красиво это выглядело, только пока находилось на манекене портного, на живом же Иллиаве дорогой камзол смотрелся впопыхах напяленной мятой тряпкой.

— Может ну ее, форму эту парадную? — тоскливо спросил Ию, оборачиваясь к удивительно безмолвному свидетелю своих страданий. Фаах Аю Саммест, уже облачившийся по случаю грядущих торжеств в новый камзол, нарочито медленно опустил на подлокотник бокал с вином и сложил пальцы домиком, поверх них рассматривая Ию.

— Нет, боюсь, это будет слишком наглым пренебрежением протоколом.

Ию расстегнул тугой ворот, мешающий ему как следует повернуть голову, и мрачно уставился на Аю, пытаясь определить, насколько тот серьезен или все же есть шанс, что их светлость просто решили проявить свой чудесный характер. Аю рассматривал его сочувственно и без малейших признаков смеха.

— А ты протокол не нарушаешь?

Собственный наряд Аю мало походил на привычное одеяние иерархов: традиционный северный покрой и серебристо-белые куницы буквально кричали о происхождении своего обладателя всем, кто по аметистам и характерной внешности посмел не признать представителя семейства Фаах. Десятилучевое солнце Иерархии, которым Аю все же соизволил сколоть ворот камзола, на этом фоне просто терялось.

— Нет, — Аю откровенно ухмыльнулся, а Ию кожей почувствовал во всем этом какой-то подвох: за этой явной демонстрацией что-то скрывалось, но все эти подковерные игры как всегда оставались для него тайной за семью печатями. Он отвернулся к зеркалу и попробовал перешнуровать ворот по-другому. Лучше определенно не стало.

— Ты собираешься дольше, чем моя супруга в день своей свадьбы. А на ней, между прочим, было шансатское платье!

О традиционных шансатских платьях Ию знал только то, что юбок в них было больше, чем лет их обладательницам, и для их одевания требовалась целая свора служанок. Что же касается леди Фаах Чие, то все те разы, что он ее видел, Ию был уверен, что собирается она быстрее, чем солдат по команде «тревога». Но все же сравнение отнюдь не казалось лестным.

— Да собрался я уже! — Ию резким движением одернул манжеты и рванулся к двери.

— И куда ты собрался в таком виде? — Аю с кресла даже не дернулся, только поменял закинутые друг на друга ноги местами. — Если ты хочешь позорить свой Орден столь… непрезентабельным видом, то милости прошу. Но меня позорить точно не позволю. Так что изволь вернуться и выглядеть так, чтобы в имени Фалве Ию Иллиав слышалась только его вторая, несомненно, достойная часть.

— Аю, ты… — Ию очень глубоко вдохнул и медленно, небольшими порциями выдохнул, усилием воли пытаясь успокоить начавший разгораться внутри пожар. Оставалось надеяться, что щеки горели от румянца, а не от слишком горячего воздуха вокруг.

— Прости, но я говорю то, что скажет завтра вся столица, если мы срочно не примем меры, — Аю оставил свой бокал в покое и приблизился, успокаивающим движением касаясь предплечья. — Давай сначала?

Ию закрыл глаза, медленно выравнивая дыхание и ощущая, как чужие пальцы расстегивают камзол, позволяя наконец дышать и двигаться нормально.

— Во-первых, рубашка. Естественно, по этой ткани ничего садиться не будет. Это все-таки парадный мундир, а не… Хм. В любом случае, к нему полагается шелк. Не поверю, что портной об этом забыл.

— Какой шелк, Аю? — он резко открыл глаза, разом вспоминая то воздушно-тонкое нечто, которое действительно прилагалось к мундиру, и которое в руки страшно взять было без опасения порвать.

— О, по глазам вижу, что прекрасно знаешь какой, — Аю ехидно улыбнулся и развернул его обратно к зеркалу, легонько подтолкнув в спину, — вперед, отважный гранд-рыцарь, уверен, раз уж вам покорились несотворенные, то и эту вершину вы возьмете!

— Аю!

К величайшему неудовольствию Ию, на проклятый шелк мундир и правда сел как влитой. Даже лучше, чем на манекене. Иллиав несколько недоверчиво рассматривал себя в зеркале, тщетно пытаясь ослабить чрезмерно тугой воротник.

— Подбородок выше подними — давить не будет так. И плечи. Куда делась твоя выправка? — Аю щурился с таким удовлетворением, будто и мундир, и вся эта нервотрепка с парадом была его личной заслугой.

— Теперь я, кажется, понял, в чем секрет твоей высокомерной рожи — воротник давит и штаны жмут? — совет и впрямь оказался дельным, но настроение от этого совсем не улучшилась.

— Нет, это наследственность. Выпестованная, можно сказать, веками, — Аю изобразил самый чопорный вид из всех возможных, но смеяться в парадных тряпках оказалось весьма… затруднительно.

— Издевательство какое-то, а не одежда, — в очередной раз пожаловался Ию.

— Дослужился — страдай. А то как ты там говорил — доспехи и лошадь, а? Лошадь, кстати, стоит. Белая в золотистой попоне.

Ию почувствовал, что неудержимо краснеет: он и подумать не мог, что Аю помнит тот разговор. Впрочем, уж кто-кто, а Фаах Аю никогда не упускал возможности сказать гадость ближнему.

— Ну хоть доспехи в последнюю сотню лет отменили, — доспехами Ию уже успел напугать Феллест, и уболтал при этом так, что Иллиав сам не заметил, как его практически с рук на руки передали Аю, а тот ухитрился запихать к портному, «сраженному оказанной честью в самое сердце». Когда новоиспеченный гранд-рыцарь осознал, к чему все идет, бежать было уже поздно, да и как-то несолидно. К тому же Феллест совершенно случайно обретался у двери, а Аю неудачно загородил окно.

— Утешься этим и приведи в порядок тот ужас, что по личному попущению Тана ты называешь прической, — Аю огорченно перевернул пустой бокал и сунул его куда-то под кресло. Ию проводил его грустным взглядом: пить хотелось неимоверно, но на чай стоило рассчитывать только по завершению значительной части торжеств.

— Да нету у меня никакой прически! — он на всякий случай отступил подальше, подсознательно опасаясь, что в любой момент может оной обзавестись. Воспоминания о прическах в голове Ию водились самые дурные, а вместе с ними было прочно увязано настоящее жизненное правило: никогда не спорить на желание с Фаах Дае.

— А должна быть! — Ию едва успел поймать тяжелый гребень, прежде чем тот украсил его нос лишним шрамом.

— Хвост мой тебя чем не устроил? — он украдкой бросил взгляд в зеркало и тут же обнаружил, что после всех переодеваний тот напоминает выскочившую из весенней драки кошку. Гребень был очень кстати.

— Перечеши его нормально и убери то выгоревшее убожество, что ты по недоразумению зовешь лентой, — Аю раздраженно закатил глаза, — сейчас найдем что-нибудь приличное на замену…

Насколько Ию знал, выделенная ему комната раньше принадлежала блудному дядюшке Аю, потому отыскаться тут и впрямь могло все, что угодно. Сам Ию заглядывать куда-либо и вовсе не рисковал, опасаясь, что излишнее любопытство может пагубно сказаться на его душевном здоровье. Чего стоила коллекция женских подвязок с любовно подписанными бирочками, обнаруженная в ящике комода.

— А почему бы, собственно, и нет? — Ию обернулся на подозрительно задумчивый голос Аю. Тот вертел в руках длинную шпильку, украшенную подвеской в виде десятилучевого солнца.

— Нет! — он, конечно, не раз видел, как женщины удерживают подобными штуками прически, да и многие эллаанцы и шансатцы щеголяли в Ордене подобными украшениями, но все-таки.

— Подвеску снимем, не переживай, — шпилька в руках Аю угрожающе качнулась. Ию оглянулся, осознавая, что ленту он уже не увидит. Парадную форму он уже ненавидел всей душой.

* * *

Фаах Аю Саммест был доволен. С небольшого балкончика, отведенного для представителей высшей знати Святой Иерархии, он наблюдал за парадом Ордена Паладинов. Впрочем, нельзя сказать, что его занимали различные строевые экзерсисы: все внимание Фаах Аю, как и многих других вокруг, было приковано к принимавшему парад новому гранд-рыцарю. Бело-золотая форма сияла в солнечных лучах, темно-красный плащ небрежно скользил по крупу белой лошади, гордо вскинутый подбородок довершал образ. Если кто-то из здесь присутствующих рассчитывал увидеть деревенщину в мундире — он жестоко просчитался.

Иллиав вскинул руку, обученная лошадь плавно повернулась и опустилась на колени. Вместе с ней, приложив ладонь к сердцу, склонился весь командный состав Ордена присутствующий на параде. Идеальный момент для того, чтобы дсангова шпилька не удержала буйную иллиавскую шевелюру. Полыхающий гневом взгляд Ию Аю ощутил даже с балкона. Он едва заметно улыбнулся, радуясь тому, что несчастная шпилька точно потерялась где-то под копытами лошадей. И хорошо, что вряд ли кто-то из присутствующих достаточно знаком с картинной галереей Фаах и портретом Фаах Аю Иссата, передающего ключи от Энра Первому Иерарху. Все-таки, в некоторые моменты сходство было просто поразительным

3.8. О первых впечатлениях

416 г. Р.Э., Пограничье, Сиаальская крепость

— У тебя были такие беззащитные глаза…

Молчание никогда не представлялось Самместу чем-то неуютным или нарочитым: уютная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием ламп, не нуждалась в иных звуках. Она окутывала, расслабляла, позволяла мыслям течь спокойно и привольно, ни на чем толком не останавливаясь и не сосредотачиваясь. Плавное скольжение терпкой жидкости по стенкам бокала лишь слегка оттеняло ее — не помогало, но и не мешало. Дополняло. И звук голоса оказался настолько внезапным и резким, что Саммест вздрогнул, с трудом удержав руку в достаточном покое, чтобы не расплескать вино.

— Ты о чем? — он искоса взглянул на Ию, желая по выражению лица угадать, о чем тот думал в этот момент. Фалве Ию с редким для него задумчиво-отстраненным выражением вертел в руках пустой бокал, казавшийся в его руках необычайно тонким и хрупким, и мыслями явно был слишком далеко и от заданного вопроса, и от самого Самместа. Фаах Аю недовольно поджал губы и аккуратно забрал из рук друга бокал, переставив его по другую сторону от себя, где уже примостилась полупустая бутылка энаратского вина. Бокалов на сегодня определенно было более чем достаточно.

— Ты не помнишь? — задумчивое выражение сменилось почти обиженным. Аю перехватил потянувшуюся к его бокалу руку и покачал головой:

— Ты уже начинаешь говорить странные вещи. Так что я должен помнить?

Не было ничего странного в том, что после пары бокалов вина люди начинали нести чушь. Некоторым для этого и вино-то не требовалось. Но далеко не все приправляли эту чушь святым словом такой силы, что она невольно возводилась в абсолютную истину. Достаточно весомая причина для того, чтобы весьма ревностно подходить к соблюдению некоторых обетов. Но Аю слишком хорошо чувствовал почти невесомую грань дозволенного и получал изрядное удовольствие касаясь самой ее кромки. Исключительность всегда завораживала.

— Наше знакомство, — Ию подпер подбородок ладонью и исподлобья уставился на него, как никогда напоминая самого себя в детстве.

— Отчего же. Очень хорошо помню. Трудно забыть человека, который буквально свалился тебе на голову, — Аю невольно улыбнулся: сейчас все это казалось на редкость забавным и далеким.

— Ну не на голову, а на клумбу, — строго уточнил Ию, проявляя несвойственную ему обычно дотошность.

— К моему счастью. Боюсь, иначе эту встречу кто-нибудь мог и не пережить, — Аю тихо фыркнул, щурясь на яркий свет ламп. Иллиав не терпел полумрак и, казалось, носил свой полдень с собой, даже если солнце скрывалось за горизонтом.

— Да ладно, — Ию замолчал, тоже разглядывая лампы. Желтоватые отсветы причудливо отражались в зеленых глазах, притягивали взгляд. Аю чуть резковато отвернулся: его никогда не удивляло то, что речи Ию удавались особенно хорошо: когда смотришь на солнце слишком пристально, рискуешь ослепнуть. И тогда придется доверить солнцу быть твоими глазами.

— А ты мне сразу понравился, — голос Ию звучал нарочито равнодушно. Он будто рассуждал вслух, не ожидая никакого ответа. Все его попытки сделать что-то невзначай смотрелись не менее грациозно, чем попытки гуся прикинуться лебедем. — И захотелось дружить. Целую минуту хотелось.

— А потом? — Аю заинтересованно повернулся обратно, хотя уже предполагал, что услышит.

— Потом дать по роже, — честно ответил Ию. Впрочем, насколько знал Аю, подобные желания одолевали большую часть тех, кто имел несчастье разговаривать с ним дольше пяти минут. Вот только осуществить это порыв мало кому удавалось. Особенно в первые же минуты знакомства. Но Ию всегда ухитрялся быть исключением из всех возможных правил и закономерностей. — А тебе? Ты помнишь, о чем подумал? — оставив неуклюжие попытки вызнать что-то окольными путями, Ию перешел в более привычную ему прямую атаку.

— Вообще-то мне было страшно, — искренний ответ сорвался с языка раньше, чем Аю успел его как следует обдумать, но он сполна был вознагражден за свою неосторожность ошарашенным выражением лица Ию:

— Почему?

— Ты представь себя на моем месте. Глухой сад и вдруг… такое явление, — Аю вытянул вперед руки и снова сложил их, пристраивая подбородок на скрещенные запястья. Если слишком пристально всматриваться в пламя, можно было увидеть там отголоски давно ушедшего времени.

День не задался с самого утра. Слишком много криков и посторонних людей, от которых перед глазами начинали мелькать цветные пятна. Он и сам не знал, почему из всех мест выбрал самый удаленный уголок сада, в который и слуги приходили через два раза на третий. Тихо и далеко — даже если крикнуть, за всей суетой никто не услышит. И вдруг тень, хруст… Словами не передать, о чем он успел подумать, пока делал удивительно долгий шаг к лежащему на земле человеку. Врагов у единственного наследника семьи Фаах и тогда было намного больше, чем прожитых лет.

— По тебе было не слишком заметно, — растерянный взгляд Ию приятно грел самолюбие, хотя повод скорее бросал тень на него самого. Но времени прошло уже слишком много, чтобы стоило о чем-то действительно беспокоиться. — Но потом-то?

— Потом я был свято уверен, что больше тебя никогда не увижу, — немного резче, чем собирался отозвался Аю: все-таки этот приступ ностальгии начал его утомлять. — И был чрезвычайно счастлив этому факту, — закончил он в своей обычной манере.

— Ах вот как! — выбранный тон подействовал на Ию не хуже укуса осы, залетевшей под хвост норовистой лошади. Аю едва успел поймать аккуратно сложенную стопку бумаг, которую Иллиав едва не спихнул локтем. С учетом того беспорядка, который царил в еще неразобранных бумагах вокруг, это могло оказаться фатально для всех результатов дневной работы. Ию молча убрал бумаги подальше, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень обиды. Впрочем, хватило его ненадолго:

— И совсем-совсем не думал?

— Ни капельки, — Фаах Аю уже откровенно издевался, наблюдая за богатейшей мимикой своего друга. Воздух вокруг словно самую чуточку нагревался, готовый брызгать во все стороны раскаленными каплями.

— Аю!

— Что? — Аю состроил самую невинную физиономию, на которую только был способен. — Или ты надеялся услышать что-то вроде «вспоминал твой светлый облик все тридцать часов в сутки и не смыкал глаз в ожидании новой встречи»? А, и еще сочинял оду, — он на мгновение замер, обдумывая новую идею, и решительно потянулся за пером, подвигая поближе чистый лист бумаги. — Хотя оду могу. Хоть сейчас!

— Не смей! Просто не смей, — в глазах Ию мелькнул самый настоящий ужас, и он торопливо отпихнул чернильницу подальше. — Тебя на полет стрелы нельзя подпускать к искусству стихосложения, — продолжил выговаривать он, отбирая уже тайком подобранный карандаш.

— Это еще почему? — Аю даже не пытался изобразить оскорбленную невинность, только проводил преувеличенно тоскливым взглядом практически дописанную строку будущей эпиграммы, отправленную в камин суровой рукой Ию.

— Потому что испоганишь, — мрачно заключил тот, убедившись, что других средств для донесения светлых поэтических мыслей в пределах досягаемости Аю не осталось.

— Отличного ты обо мне мнения, — Фаах Аю независимо скрестил руки на груди.

— Самого натурального, — Ию благодушно улыбался, и не испортить это выражение лица было никак невозможно.

— То есть ты второй раз в этот сад полез потому что соскучился по мне? — коварно спросил Аю, возвращая беседу в изначальное русло.

— Нет. Мне просто хотелось дочитать ту историю, — сурово-неподкупное выражение лица более приличествовало гранд-рыцарю Иллиаву, но его слишком портил окончательно растрепавшийся хвост и полоска чернил на щеке.

— Ию, ты врать не умеешь, — с глубоким внутренним удовлетворением заключил Аю, на всякий случай отодвигаясь подальше.

3.9. Генеральная инспекция

416 г. Р.Э., Пограничье, Сиаальская крепость

Феллест посмотрел на внушительную стопку рапортов о прошедших операциях у себя в руках, а потом, с непривычной мрачностью, на дверь кабинета гранд-рыцаря. С некоторых пор заходить туда не хотелось категорически. Рыцарь-паладин беззвучно выдохнул и, демонстративно постучавшись сапогом, им же толкнул дверь от себя.

— Войдите, — высокий холодный голос неприятно царапнул слух.

— Грандэ, — Феллест с выверенной четкостью поклонился в сторону стоящего чуть в стороне стула. — Вы просили рапорты за последние два года.

— Это не мне, это туда, — Иллиав, небрежно мотнул подбородком в сторону стола, вынуждая Феллеста повернуться туда же. Старший иерарх Саммест на месте гранд-рыцаря смотрелся на диво неуместно. Всей кожей ощущая ледяной насмешливый взгляд, Феллест чеканным парадным шагом подошел ближе и положил рапорты на самый край — другого места на заваленном бумагами столе все равно не было. Он быстрым взглядом окинул всю поверхность, пытаясь понять, что Саммест изучает сейчас, но только запутался — перед старшим иерархом причудливо мешались хозяйственные отчеты, присланные из военной канцелярии письма, сметы о строительстве крепостей и Тан знает что еще.

— Благодарю и больше не задерживаю, — Саммест приподнялся на стуле и перетащил поближе к себе только что принесенную стопку бумаг. Феллест с места не сдвинулся ровно до того момента, как за спиной раздалось спокойное «иди уже» от Иллиава. Даже если Канцелярия осмелилась таким образом занять крепость, согнав гранд-рыцаря на стул для посетителей, Феллест точно знал, кому тут подчиняется.

Дверь за Феллестом закрылась, и Ию вернул ноги на свободный край стола, устраиваясь поудобнее на жестком стуле. Аю на его нежелание сидеть так при подчиненных только хмыкнул, но ничего не сказал, вновь зарывшись в бумаги.

Когда из столицы окольными путями пришло сообщение о грядущей инспекции Четвертой Канцелярии, Иллиав не слишком насторожился — что тут у него могло быть не в порядке, хотя излишняя суета, поднявшаяся в отрядах снабжения, навела на неприятные мысли. Во всей этой кухне он разбирался из рук вон плохо, и вообще смутно представлял, как можно отчитываться нормально, если выделяют тебе деньги в единицах, а ты превращаешь их то в вес, то в штуки, то вовсе в проценты выполненного строительства. Но все-таки самым животрепещущим вопросом оказалось кто именно приедет. Они ждали целую комиссию, весьма смутно представляя, где разместить столько гражданских лиц — крепость гостевых комнат не предусматривала, а казармы для новобранцев казались не слишком подходящим пристанищем — а приехал только старший иерарх Саммест. И пока он добрался от первой заставы до самой крепости, Иллиав успел выслушать целый ворох добросовестно собранных и тщательно рассортированных Феллестом слухов. Слухи с не меньшей добросовестностью распространял Элве Шию, так что въезд Самместа в крепость сопровождался истинно траурным настроением. Вероятно, единственным искренне радующимся и вообще довольным сложившимся положением вещей человеком был сам Иллиав, но и он честно додержал приличное выражение лица до закрывшейся за спиной двери своего кабинета.

Приготовленные для высокой комиссии помещения Аю благополучно проигнорировал, как-то очень естественно разместившись в кабинете гранд-рыцаря. Вид его на месте самого Иллиава вызывал неизменное ворчание у всего рыцарского состава, но последним Аю совершенно искренне наслаждался, намеренно вгоняя окружающих в еще большее неприятие своей персоны. Ию этой тактики решительно не понимал, но лезть в чужие методы работы не спешил. Редких визитов в столицу и писем ему всегда было совершенно недостаточно, и сейчас Иллиав подсознательно ощущал, что готов отдать Аю не только кабинет и кресло, но и весь Орден на растерзание, только бы он задержался подольше. В конце концов, принимать у себя в гостях Фаах Аю Самместа ему еще не доводилось ни разу, пусть даже этот визит официально носил исключительно рабочий характер.

За свою более чем десятилетнюю карьеру в Четвертой Канцелярии Тан, Фаах Аю Саммест успел побывать во всех уголках Святой Иерархии, насмотреться на великое множество ее представителей и в целом притерпеться к сочетанию очаровательных улыбок в лицо и злого шепота за спиной. И то, и другое он полагал явлениями вполне естественными — кому понравится осознание, что Канцелярия ставит под сомнение его действия, сует нос в происхождение доходов и особенно пристально изучает расходы. Вероятно, единственным местом, где его могли встретить с совершенно искренней радостной улыбкой, являлась Сиаальская крепость. Саммест мысленно посочувствовал всему Ордену паладинов, который сияющее во время проверки, как золотое солнце, начальство попросту вогнало в ступор, и придвинул к себе очередной чистый лист. Счет листам, исписанным витиеватой вязью таше, уже шел на десяток, а он еще даже не добрался до строительных смет! Обычно к его приезду все бумаги приводились в идеальнейший порядок или таинственным образом исчезали, что, впрочем, никого и никогда не спасало. Иллиав же… Саммест мрачно посмотрел на друга, безмятежно разрисовывающего планом новой операции очередную карту: упорно казалось, что тот совершенно не понимает, зачем вся эта инспекция затеяна.

— Ию, ты читаешь все, что подписываешь? — Саммест потер пальцами переносицу и аккуратно убрал в футляр увеличительное стекло в тонкой оправе.

— Конечно, — Иллиав ответил без колебаний, мгновенно оторвавшись от своего занятия.

— И это вот тоже? — Саммест небрежно бросил ему увесистый свиток.

— А это что? — Ию хмурился рассматривая колонки цифр.

— Это, дорогой мой, финансовые отчеты, которые, за твоей подписью, каждый год Орден присылает в Военную Канцелярию, а они передают нам, — Аю откинулся назад, отмечая, что кресло у себя в кабинете Ию держит на редкость неудобное. Впрочем, вряд ли друг тут часто рассиживался.

— Расчетную стоимость операций — помню, а это вот… — Ию постучал по свитку и как-то весь подобрался на своем стуле. Поза не изменилась, но Аю практически наяву услышал шелест, с которым клинки покидают ножны.

— Конечно, не помнишь. Потому что подпись на всех — не твоя. Впрочем, она и на половине бумаг не твоя. Хочешь знать, кто из твоих рыцарей такой одаренный? — он щурился, рассматривая Ию поверх сложенных домиком пальцев. Найти причину расхождений оказалось не сложно, но теперь следовало понять не только как, но и кто.

— А я-то думал, зачем тебе эти рапорты сдались, — Ию вернул свиток на стол, примостив его к кучке таких же объемных. Аю тут же перехватил его и переложил к другим отчетам. Пусть соблюдать видимость порядка гранд-рыцарь Иллиав умел превосходно, но Аю посочувствовал бы тому шпиону или вору, который попытался в этом порядке хоть что-нибудь отыскать.

— Но почему ты решил, что не моя? Вроде похоже… — неуверенно продолжил Ию.

— Мог бы и спросить, — Аю фыркнул, в очередной раз подивившись тому, как Ию даже не приходило в голову задавать вопросы. Он просто делал то, о чем его просили. Саммест покосился на увесистую стопку нарушений и подумал, что Орден в ближайшее время ждут изрядные перемены. — Ию, я слишком хорошо знаю твой почерк.

— Ты всегда говорил, что у меня нет почерка, одни каракули, — Иллиав едва заметно улыбнулся.

— Поверь, подделать их еще сложнее. Но смотри: вот это, — Аю вытащил самую внушительную стопку отобранных бумаг, — твой драгоценный Феллест. У него, к слову, неплохо получается. По большей части — всякая ерунда, которая визы гранд-рыцаря требует исключительно по регламенту. Так что не забудь поблагодарить святого человека, избавившего тебя от рутины, — он ехидно улыбнулся, рассматривая ошарашено-задумчивое лицо друга. Пожалуй, одно это стоило всей проделанной работы.

— Что там?!

— Да чего только нет. Почитаешь, если скучно будет. А это — Сиррат, — вторая стопка оказалась не в пример меньше первой, но что-то в ней Самместа упорно смущало, — но я не уверен, что он сам это все писал. Его подпись на рапортах отличается от текста.

— Потому что их пишет Элве Шию. Второго такого мастера выворачивать мои приказы наизнанку во всем Ордене не найти, — Ию уже вполне справился с собой и теперь увлеченно перелистывал совместное творчество Сиррата и Элве Шию, — вот ведь… умники. А я-то думал, как они кордоны для того рейда прошли… без моего приказа-то…

— Это ты уже сам разберешься, — вопросы военные Аю не слишком волновали, да и смыслил в них Ию намного больше, чем он. — Меня больше всего заботят как раз вот эти отчеты…

— А что с ними не так?

— Все не так. Так что давай — бери вон ту стопку и будем сверять вручную. Покажу только что и с чем… И, Тана ради, пиши хоть немного разборчивей!

— Кстати, Аю. Хочешь знать самый животрепещущий вопрос Ордена? — Ию тоскливо посмотрел на длинные колонки цифр и подумал, что не заснуть будет очень непросто.

— М? — Аю заинтересованно на него покосился, и Ию почувствовал, как губы против воли разъезжаются в улыбке.

— Ты поедешь смотреть линию крепостей и блокпосты?

— Естественно, — улыбался Аю на редкость пакостно, — я же должен оправдать те чудесные слухи, что пересчитываю даже остатки гвоздей.

— А ты пересчитываешь? — слух выглядел совершенно диким, но когда дело касалось Аю…

— Выборочно, Ию, выборочно.

4.1. Благословение

419 г. Р.Э., Святой город Тан

Посольские миссии Фалве Ию Иллиава не интересовали с того момента, как Аю сменил посольский корпус на финансовую службу. Послов к несотворенным он и вовсе считал большими смертниками, чем паладины: последние с дейм хотя бы общались на расстоянии копья и через забрало. Но все это оставалось мыслями отдаленными и сугубо умозрительными. До одного конкретного момента.

— И когда ты собирался мне сказать? — Ию честно не собирался хлопать дверью кабинета, но она будто сама соскользнула с пальцев, ударяясь о косяк с оглушительным треском. Аю даже не дернулся, продолжая с невозмутимой методичностью сортировать бумаги на столе. — Аю! Я с тобой разговариваю!

— Ты не разговариваешь. Ты кричишь. Изволь привести эмоции в порядок, а потом мы поговорим. Может быть, — ровный голос Аю звучал с возмутительной будничностью.

Ию осекся, осознавая, что его голос и впрямь звучит куда громче, чем можно счесть приличным даже на таком нервном мероприятии, как разбор ошибок после неудачной операции. И уж тем более не подходяще для такого места как кабинет Фаах Аю Самместа.

— Не меняй тему, — заставить себя говорить хотя бы вполовину так же спокойно, как Аю, оказалось невероятно сложно. Внутренности будто жгло едва сдерживаемым пламенем. О грядущем отъезде Аю он узнал совершенно случайно — услышал разговор, забирая бумаги в Военной Канцелярии.

— Ты не собирался мне говорить, — Ию несколько минут буравил друга тяжелым взглядом, который обычно пробирал даже Сиррата, но на Фаах Аю Самместа взгляды не действовали: он закончил сортировать бумаги и теперь отправлял в камин те, что счел ненужными.

— Я тебе письмо написал. Как раз получил бы на своей границе, — Аю наконец соизволил подать голос. На границе. Откуда уже ничего нельзя сделать и изменить.

— Письмо?! — Ию не заметил, как голос его снова взвился вверх, а по кабинету будто прошел порыв горячего ветра, мгновенно раздувая затухшее было в камине пламя. Клокотавший внутри гнев требовал выхода. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Тихо тут слишком, приключений не хватает?

Иллиав всегда считал послов смертниками. И не верил, что способностей Аю находить выходы не хватило бы для того, чтобы выбраться из такой передряги. Предусмотреть. Но так же успешно, как выходы, Фаах Аю Саммест умел искать входы в самые разные авантюры. Если бы не захотел — не попался бы.

— Ию, ты правда полагаешь, что если ты выскажешь свое недовольство достаточно громко, это что-то изменит? — сухо проговорил Саммест, дождавшись, пока в кабинете снова станет относительно тихо.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, — холодный и непреклонный взгляд Аю действовал отрезвляюще, но совершенно не успокаивал подкожного ощущения паники, что накрывало Иллиава, стоило на мгновение представить Аю в окружении этих существ. — Они не люди, Аю. Совсем не люди. И… — меня не будет достаточно близко, чтобы прикрыть тебя.

— Полагаю, что год я уж как-нибудь выдержу, — Аю бесшумно обошел стол, останавливаясь совсем близко. — Благослови, что ли.

Ию удивленно замер, поднимая голову, и пристально посмотрел на Аю: тот выглядел совершенно серьезным. Аю никогда не просил его о благословениях. Ию вообще не представлял, чтобы он просил кого-то о чем-то подобном. Даже самого Первого Иерарха.

— А Очищающие Ритуалы? — осторожно переспросил он, на мгновение испугавшись, что в Империю Аю едет без всех положенных Кругов Очищения.

— Куда ж без них, — Аю дернул плечом и чуть скривился: — Второй Иерарх постарался.

Он шевельнулся, увеличивая дистанцию, и будто бы совершенно забыл о высказанной вслух просьбе.

— Да стой ты! — Ию не сомневался в силе благословений Второго Иерарха Тан, но если Аю нужно было именно его благословение… Он резковато дернул Аю за плечо, привлекая к себе. Все положенные ритуалом слова и действия напрочь выветрились из головы, оставляя ее легкой и пустой, а ощущение струящегося по жилам золота, такое всегда незаметное, на мгновение стало почти нестерпимым, поднялось горлом, выплескиваясь словами:

— Благословенен будь, — Ию промедлил мгновение и нерешительно коснулся губами белых волос. Он давно не видел Аю настолько близко и теперь с каким-то горьким осознанием подмечал, что знаменитая фаахская белая масть скрывала изрядную долю седины. — Возвращайся.

Разомкнуть объятия оказалось чуть ли не труднее, чем убрать непонятно когда успевший развернуться вокруг них Покров.

4.2. Гостеприимство

419 г. Р.Э., Империя Исайн’Чоль, посольство Иерархии

Ждать можно чего угодно. Пожалуй, это была единственная действительно полезная информация, которую Фаах Аю Саммест смог почерпнуть из переданных ему Вторым Иерархом материалов по Империи дейм. Слишком противоречивы и скудны были содержащиеся там сведения. Впору заподозрить, что Второй что-то скрыл, но Саммест был уверен, что на этот раз Высший Иерарх играл в открытую. А это настораживало еще больше. Но думать или сожалеть — поздно. Все, что ему оставалось сейчас — сделать шаг на залитую солнечным светом мостовую.

— И где господин посол? — в том, что в дверях его встретил только слуга, Фаах Аю ничего странного не увидел, но он рассчитывал познакомиться со своим коллегой хотя бы в гостиной. Но тут было пусто. Слишком пусто и слишком тихо.

— Господин в кабинете, — голос слуги показался Самместу нарочито ровным и бесстрастным. Он отвлекся от разглядывания странных отметин на стене — они слишком сильно напоминали ему следы от удара мечом, и повернулся. Так и не представившийся слуга стоял у камина, чопорно сцепив руки за спиной. Даже его супруга не нашла бы, к чему тут придраться.

— Он настолько занят?

— Да, — краткий ответ и молчание. Могло даже показаться, что Фаах Аю разговаривал не с живым человеком, а с одной из статуй, что он во множестве видел на крышах столицы.

— И как давно он так… занят? — вопрос был странным, но именно он вспыхивал зеленоватой нитью перед глазами и будто сам рвался с языка. Вряд ли он мог доверять здесь чему-то больше, чем самому себе. Чем возможностям, открываемым Таном.

— Уже больше двух декад, — тот же ровный и невозмутимый тон.

— То есть вы хотите сказать, что господин посол не покидал кабинет больше двадцати дней? — Самместу пришлось приложить изрядное усилие, чтобы голос его прозвучал так же ровно, разве что позволил себе легкую толику недоверия.

— Да. Я приношу ему еду каждый день и оставляю у кабинета. Он не велел заходить без приглашения.

— И как часто он забирает ваши подносы? — все это звучало настолько дико, что Саммест ни за что не поверил бы услышанному, если бы не нити, горевшие за уголком глаза ровным зеленым светом. Он слышал истину и ничего кроме истины. Слуга неопределенно повел плечом, но Фаах Аю уже не требовался ответ. Догадаться было несложно. — Проводите меня к кабинету.

Тяжелая деревянная дверь казалась частью стены. Она буквально вросла в нее, не оставляя ни малейшего зазора, ни единой возможности заглянуть внутрь, минуя ее. Саммест подошел ближе, изучая темное дерево, встречающееся лишь на самом юге Иерархии, и решительно постучал. Как он и ожидал — ответом ему была тишина, тогда Фаах Аю нажал на ручку, намереваясь открыть дверь, но та оказалась заперта изнутри.

— Ключ? — он обернулся к слуге, который замер в нескольких шагах от него. Как показалось Самместу, он наблюдал — будто издалека, но со сдержанным любопытством. Черта, отличающая многих старых слуг, которые считали себя в большей степени слугами дома, чем людей, его населяющих.

— У господина посла, запасных нет.

Вспышка. Зеленое сменяется тревожно желтым. Саммест отошел от двери и пристально посмотрел на слугу. Тот, как и большинство людей, был немного выше его, но это не означало, что Фаах Аю собирался позволять кому-то даже пытаться взглянуть на него сверху вниз.

— Я надеюсь, это была последняя ложь, которую я от вас услышу. Иначе наше сотрудничество рискует оказаться чрезвычайно коротким. Ключ, — он чувствовал поднимающееся изнутри тепло, что бежало искорками вдоль позвоночника, кололось, стремясь вырваться на свободу, но Аю, как и всегда не позволил и грану просочиться наружу, удерживая каждую искру в жестко очерченных границах.

— Господин посол приказал отдать ему и запасной, — слуга медленно вынул ключ со сложной витой бородкой.

— Но вы, как мудрый и предусмотрительный человек, не могли не оставить себе слепка. Господину послу ведь могла понадобиться помощь, — Саммест забрал ключ и вернулся к двери.

— Я бы не нарушил приказ господина посла.

— Похвальное рвение, — Фаах Аю чуть скривился и осторожно вставил ключ в замок — с той стороны что-то мешало. Он нажал сильнее, чуть дернул дверь, и ключ неожиданно легко скользнул вперед. Даже если что-то и упало с той стороны, звона он не услышал. В недрах тщательно смазанного замка беззвучно повернулись шестеренки, приводя механизм в движение, ключ сделал два оборота и остановился. Всего-то и осталось, что распахнуть дверь.

Саммест медлил всего секунду, прежде чем взяться за ручку. Рывок и дверь совершенно бесшумно отошла в сторону, а он, движимый вспыхнувшими перед глазами нитями, практически рухнул на пол. И в этом не было ничего глупого и странного, когда совсем рядом что-то пронеслось, обдав макушку легким ветерком. В нос ударил сладковатый душок, от которого внутренности мгновенно скрутило спазмом. Саммест вытащил из кармана платок и поднес к лицу, прикрывая рот и нос.

Посол так и не покинул свой кабинет. Он сидел за столом, держа в руках самострел, направленный четко на входную дверь, а с разлагающихся губ не сходила безумная улыбка.

Саммест спиной чувствовал слишком пристальный взгляд слуги и этого было вполне достаточно, чтобы сдержать рвущиеся с языка ругательства.

— Приберите здесь, — он нарочито медленно и спокойно поднялся на ноги, поворачиваясь спиной к кабинету и его мертвому владельцу, — боюсь, работать в таком соседстве мне будет неудобно: он занял единственное кресло.

4.3. Танец без касаний

Перелом, Исайн’Чоль

Имперский бал не похож ни на что другое. Впору было смеяться над мальчишкой Далливаном, так беспокоившимся о цвете собственного камзола. Впрочем, лучше беспокоиться о таких мелочах, чем думать о том, что за ночь смыкала вокруг свои объятия. Только имперцы были достаточно безумны, чтобы выбрать для бала Перелом. Саммест обернулся на окна, за которыми не разглядеть было ничего, кроме смыкающейся со всех сторон черноты. Кто знает, не являлся ли дворец в эту ночь и впрямь самым безопасным убежищем? Линии вокруг танцевали и причудливо изгибались, показывая совершенно невозможные вещи, но пока в них еще можно было разобрать нужный узор. Тонкий, как пунктирная линия на карте. Саммест знал — еще немного времени, и картина спутается окончательно. Не останется ничего, заслуживающего доверия.

Музыки не было. Лишь четкий ритм неизвестного механизма, упорно — каждое мгновение — отсчитывающего секунды и минуты. На самом деле он звучал всегда, Саммест понял это на второй год своей службы в Империи — четкий выверенный ритм не затихал ни на миг, лишь прятался в бесконечной суете и множестве других звуков. В Перелом царила тишина. Движения вокруг сложно назвать танцем — перемещение фигурок по огромным клеткам дворцовых плит, каждый жест — выверен до точки, каждое расстояние — безукоризненно соблюдено. Когда вокруг проносится сталь — точность единственный шанс выжить. Но линии все еще повинуются, и он находит собственную дорожку шагов в чужом ритме. Не рассчитывает только того, куда он его выведет.

Тень ускользает — каждым своим движением превращается в призрачный силуэт и одновременно заполняет все вокруг, будто проникает под кожу шелестящей массой ночных мотыльков.

— И все же вы избрали странное время для бала, — вопросы всегда были на редкость неуместной вещью, но Перелом переворачивал с ног на голову слишком многое.

— Мир меняется. Мы или поймаем ускользающий ритм, или падем.

Тени тяжело подбирать слова: Саммест это видел так же отчетливо, как нити собственной судьбы. Дейм вообще не слишком любили слова, но, как показывали любые переговоры, когда Империя хотела что-то донести до людей, она проявляла удивительную настойчивость. И была пугающе убедительна.

— Мне кажется, вы лишь пытаетесь заставить мир следовать вашему собственному ритму, — встраиваться в чужой и такой близкий шаг намного сложнее, чем следовать общему, но если уж рисунок сложился — выбора нет. Только играть до конца и стараться не сорваться слишком рано.

— Разве это не одно и то же?

Мотыльки больше не скреблись по коже. Они вгрызлись в кости, а их вязкая масса жадно копошилась в крови.

— В ваших землях играют в ло’дас?

— Нет, — Саммест никогда не интересовался умозрительными моделями стратегий, предпочитая им живое действие, но об этом имперском развлечении был наслышан. Игра, правила которой уже много лет безуспешно пытался разгадать Второй Иерарх Таеллан, надеясь заодно пролить свет на имперскую политику.

— У вас могло получиться. Но клетки сложились иначе.

— Вас это расстраивает? — он чувствовал, что упускает: слои и смыслы, бесконечные оттенки, что скрывались где-то за гранью отведенного ему восприятия. То, что дейм ощущали просто находясь рядом, приходилось выведывать вопросами, которые в любом другом месте сочли бы бестактностью. Но дейм не умели отвечать дежурными фразами, и каждая из их масок являлась и истинным лицом. Весь вопрос в том, как довелось расположиться бликам.

— Да, — разворот, в котором тонкая кожа перчаток едва не мазнула по лицу, но лишь очертила невидимую глазу границу. — Бархат с вашей маски изорвался в клочья о ее же стальные шипы. Но сейчас ваша сталь сыпется ржавчиной и пылью. Мне… любопытно взглянуть, что окажется за ней. Нет, — шаг назад и поклон, чудесно вписавшийся во внезапно приблизившийся потолок. — Ваше время здесь вышло. Не возвращайтесь, или лунный свет окончательно погасит солнце.

Мраморный пол больше не казался похожим на игровую доску. Он был ей, а перепутанные нити оплетали отчаянно дергающиеся в их хватке фигурки.

— Это угроза? — Саммест не пытался смотреть под ноги или по сторонам: слишком отчетливо ощущал, как мир вокруг смазывается, растворяется и тут же становится чем-то иным. Вертится и отражается в завораживающем золоте глаз, что много опаснее холодных сапфиров Таеллана.

— Вы молчите. Так не пытайтесь более подавать голос. Ваша маска снята.

Время вышло. Голосом Иерархии говорит другой.

— Тогда в чем смысл говорить со мной?

Серебряной маски не было. Саммест всматривался в лицо Тени: холодный белый мрамор и расплавленное текучее золото хранили любые секреты не менее прочно, чем серебро. Истинная маска вросла в кожу.

— Не оборачивайтесь спиной, — безмолвная подсказка, ценность которой исчерпается с рассветом. Подходящая награда для этой ночи. Шаги выстраивались в ритм, скользили сквозь плиты неровным пунктиром, нитью, что вспышка за вспышкой возникала перед глазами, будто пыталась вывести куда-то за самый предел этого мира.

* * *

Молиться в Перелом бессмысленно. Рука Тана не простерта над миром, а слова лишь тонут в пустоте. Фалве Ию Иллиав знал это — чувствовал — лучше многих других, но губы упрямо выводили катрен за катреном, выстраивая пути и тропинки. Не к богу, который в эту ночь глух, но к человеку, для которого никто не зажжет огней и благовоний.

— Слепы и глухи брели во тьме Сотворенные, пока не узрели солнечный луч, что указал им путь из глубины

Густой полынный дым плыл вокруг, а в потрескивании свечей и отсветах ламп чудился четкий далекий ритм.

Иди ко мне. Осталось совсем немного.

В ледяной темноте вспыхивали нити — одна за другой, намечая мраморные ступени бесконечной лестницы.

4.4. Холодные искры

423 г. Р.Э., Святой город Тан

Фалве Ию Иллиав ненавидел приемы, и, к своему счастью, почти всю свою жизнь имел слишком неподходящую фамилию, чтобы быть на них желанным гостем. И Ию, и приемы эта несочетаемость вполне устраивала. До определенного времени. Как оказалось — мантия Высшего Иерарха действительно стирала границы и открывала перед своим обладателем практически любые двери. Фалве Ию предпочел, чтобы этих дверей было поменьше, и уж точно чтобы они не вели в гостиные и залы, где слишком много ярких вееров и недомолвок. Ничего удивительного, что от приглашений Иллиав уклонялся с виртуозностью избегающего крепкого благословения дейм. Но одно приглашение ему все-таки принять пришлось, и виной тому оказались двери, слишком крепко запертые даже для Пятого Иерарха Тан. Стоило ли радоваться тому, что в глазах Фаах Чие мантии не изменили ровным счетом ничего?

— Приглашение от госпожи Захме Лае Селлет, — Феллест выразительно покрутил в руках свиток, перевитый зеленой лентой с хитро переплетенным узлом. Как только Иллиав занял кабинет Пятого Иерарха Тан, Тарсанах Сею Феллест естественным образом утвердился в приемной этого кабинета, и вскоре уже вся Канцелярия Тан знала, что ни одна, даже самая внушительная бумага, не оказывается на столе у Иллиава раньше, чем минует руки Феллеста.

— И? — насколько знал Иллиав, ответы на все эти приглашения Феллест сочинял совместно с Шелланом Наю, благополучно избавив его от необходимости придумывать утомительные вежливости. И он решительно не понимал, чем это приглашение отличается от всех прочих.

— Уважаемая госпожа утверждает, что, — тут Феллест заглянул в письмо и выразительно продекламировал, — ей удалось заманить к себе редчайшую диковинку, — не уловив понимания в начальственном взоре, Феллест вздохнул и продолжил, — Наю говорит, что госпожа Селлет весьма дружна с ее светлостью Фаах Чие, так что полагаю, она смогла выцарапать себе в гости старшего иерарха Самместа.

Шеллан Наю отличался редким талантом держать уши открытыми и, казалось, всегда знал, о чем судачат от одного края границы до другого, а Феллест всегда умел извлекать из вороха разрозненных сведений действительно интересные кусочки. Иллиав поймал себя на том, что улыбается — впервые за весьма долгое время.

— Я вижу, грандэ примет это приглашение, — Феллест едва заметно усмехнулся. Пусть на его взгляд Фаах Аю Саммест являлся последним человеком, чьей компании можно было желать, но он знал, что Иллиаву эта встреча нужна, а этого более чем достаточно, чтобы отыскать способ ее устроить.

Но все-таки приемы — это слишком.

— Никогда больше. Даже ради тебя.

Прием остался позади, и Ию с наслаждением вытянулся, закинув ноги на низкий столик. Аю против такого использования мебели не возражал, а чье-то еще мнение на этот счет Иллиава никогда не интересовало.

— О, так это был первый прием, до которого ты снизошел? То-то леди Селлет так победно смотрела на Шеллан Сае, — лица Аю в этот момент он не видел — тот аккуратно закрывал высокое окно, через которое они зашли, и задергивал портьеры.

— Не понимаю, — все эти люди остались для Ию где-то далеко и думать о них совершенно не хотелось. Хотелось спрашивать о сотнях тысяч совершенно бесполезных вещей, а еще лучше — коснуться, обнять как следует, чтобы убедиться — трехлетний кошмар закончился, и хоть о чем-то можно не беспокоиться. Но… Никаких телесных контактов. Гассат бросался на каждого, кто осмеливался подойти к нему слишком близко.

— Ию! Ты меня просто поражаешь! Наверное, вся столица уже терялась в догадках, не готовится ли открытая кампания, раз глава Военной Канцелярии после перевода с границы не может уделить им и минутки. И тут ты вдруг появляешься у вдовы Селлет, да еще разговариваешь со мной приватно. Полагаю, через пару дней мы узнаем о расколе между Пятой и Девятой Канцеляриями, а Шеллан все же рискнут перевести часть своих предприятий в Ларн. Просто на всякий случай, — во время своей пространной речи Аю, против обыкновения, не расхаживал по кабинету: он сидел в кресле весь в своей идеальной осанке и не шевелил даже кончиком мизинца. Неподвижный объект не вызывает тревоги. — Хотя, может быть, что-то уже и изменилось. Меня давно тут не было.

— Аю… ты серьезно?! — Ию слишком сильно задумался об изменившемся поведении своего друга, но, когда сказанное наконец достигло его сознания, он последовательно проклял приемы и Феллеста с его оригинальными идеями. Возможно, окно было не самым худшим решением. Но он слишком боялся ошибиться хоть в чем-то.

— Более чем. Ты умеешь производить фурор, — Аю непонятно улыбнулся, а его отрешенный взгляд был направлен куда-то слишком далеко. Достаточно далеко, чтобы Ию ощутил, как неприятный холодок распространяется от самых кончиков пальцев.

— Да… умеешь, — Аю резко встряхнулся, и теперь у Ию не оставалось сомнений в тому, на кого направлен его острый взгляд. — Кстати, чем ты так впечатлил генерала Шангард, что он едва не уговорил Императора на очередной Зимний набег? — Ию готов был рассмеяться, услышав знакомые лукавые нотки, несмотря на уверенность в том, что смеяться в этот раз будут над ним.

— Понятия не имею, — он беспечно пожал плечами: даже перспектива Зимнего набега не казалась такой пугающей по сравнению с холодной отрешенностью. — Может быть, из-за прорыва у Башни? — Иллиав заставил себя сосредоточиться на сказанном, перебирая варианты: прошлогодний удар выглядел весомым поводом для ответной атаки, он учитывал ее возможность, но набега не последовало, а весной будет новый поход.

— Нет, — Аю медленно покачал головой, а взгляд его снова обрел пронизывающую холодность, странно мешающуюся с более привычными лукавыми искорками. — Видишь ли… генерал не говорил об Ордене. Он говорил о тебе. Дейм редко утруждают себя чем-то подобным, но Шангард даже выучил твое имя. Полагаю, для этого ему пришлось изрядно довести даэ Горциара. Неудивительно, что он так лютовал на последней сверке пошлин.

— Аю! Я тебе говорю — я его в глаза не видел! — перспектива того, что кто-то из дейм настолько интересовался его персоной, испугала бы кого угодно.

— Ах, да. Глаза. У генерала с некоторых пор он только один. Не припоминаешь, а? — Аю наконец шевельнулся: склонил голову к плечу, а Ию резко вспомнил и генерала, и события последнего похода, в котором он участвовал. Если бы не Феллест… Никакой воли не хватит, чтобы сделать несколько сотен шагов вопреки собственному телу. Но его неугомонный рыцарь предпочел нарушить приказ об отступлении и вернуться.

— Генерал теперь в ярости, да? — Ию напряженно соображал: до того в противостояния с дейм никогда не мешались мотивы личные — всех людей они воспринимали единой массой, но если внимание обрело какую-то направленность… Иллиав не брался судить, как и на что это могло повлиять, но что изменения будут — он не сомневался.

— Нет, — Аю резко откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Кривоватая его улыбка Ию совсем не понравилась. — Он в восхищении. Но… весной же планируется поход?

— Да. Ты думаешь..? — Ию с трудом удержался, чтобы не вскочить и не пройтись по кабинету: мысли его бежали слишком быстро, чтобы и дальше сохранять неподвижность. Возможно, дейм не предприняли ответных шагов, потому что генерал счел это излишним: дейм не слишком тяготились ожиданием, но если оно не оправдалось… Следующему гранд-рыцарю придется… сложнее. Хватит ли Сиррату выдержки на это противостояние?

— Думаю, после него генерал как раз будет в ярости, — Аю кивнул, подтверждая его выводы.

— Я не специально, — Ию ожесточенно потер переносицу, в который раз удивляясь тому, как мелкие и незначительные вещи затрагивают настоящие лавины совсем не мелких последствий.

— Не сомневаюсь. Только ты мог совершенно случайно выжить в прямом столкновении с дейм, — теперь Аю в упор смотрел на него, а Ию смутно начинал осознавать, что если генерал приложил такие усилия, чтобы выяснить, кого надо благодарить за свое увечье, то Аю об этом тоже знал и, скорее всего, знал, чем генерал на него ответил. Но вряд ли ему сообщили, почему у Ордена сменился гранд-рыцарь. У него были все основания предполагать худшее.

— Ты прожил с ними три года, — Ию попытался улыбнуться и обратить разговор в подобие шутки.

— Я не пытался выбить кому-нибудь глаз, — Аю подхватил его тон, но веселья в голосе Ию не слышал. — Хотя, возможно, это было бы лучшим дипломатическим методом в истории сотрудничества наших стран.

— Ты издеваешься, да? — Иллиав никогда не думал, что сможет когда-нибудь произнести эту фразу практически с надеждой.

— Нет, Ию, я — восхищаюсь, — холод не ушел, но его стало самую чуточку меньше. А Ию поймал себя на мысли, что ему впервые за много лет не предложили чай. Впрочем, памятуя о дейм и куару…

— Почему-то мне кажется, что ты как-то недобро восхищаешься, — Ию чуть хмурился, разглядывая на опять замершего в своем кресле Аю. Его мучительно хотелось вытащить под яркие лучи весеннего солнца и как следует отогреть.

— Зато искренне, — Аю так самодовольно фыркнул, что на целое мгновение Ию показалось, что ничего не было — ни проклятия, ни трех слишком долгих и далеких лет, разделенных рубежом Черных Башен. Ничего, он еще сотрет эту границу, не позволит Аю остаться на той стороне. А для начала…

— Аю, ты собираешься поить меня чаем? Где твой хваленый этикет и воспитание?

4.5. Аметисты

423 г. Р. Э., Святой город Тан

— Ты никогда не рассказывал мне, откуда появились фаахские аметисты, — Пятый Иерарх Тан аккуратно поставил на пол чайную чашку.

— С каких пор ты интересуешься моей семейной историей? — Фаах Аю Саммест удивленно приподнял бровь, отставляя в сторону свою чашку. В свете ламп ярко блеснули три крупных аметиста, украшавших перстни на его пальцах.

— У той женщины… Аше Сее, была диадема. Старинная работа, удивительной чистоты камни и гравировка. Странные символы, ни на что другое непохожие, — смотреть в лицо друга Иллиав избегал, и взгляд его был направлен точно на скрытые сейчас длинным рукавом кольца. Два простых железных кольца, покрытых гравировкой на неизвестном языке.

— Вот как. Тот самый «предмет», фигурирующий в обвинении?

— Да. Очень опасный предмет. Похожий на оружие несотворенных, правда, наполняла его не скверна.

Аю молчал, и впервые за много лет это молчание не казалось Иллиаву уютным и спокойным. Он знал — если Фаах Аю захочет, он отыщет для него любые аргументы и сумеет вывернуть наизнанку факты, обратив черное — белым.

— Могу точно сказать, что Фаах владеют аметистами уже больше четырех сотен лет. Аметисты рисовали на всех портретах того времени. Есть легенда, что их привезли из Сиа как приданое невесты коронованного лорда Фаах.

— Снова Сиа, — думать об этом не хотелось совершенно, но память снова и снова подбрасывала фрагменты-воспоминания: резкие уколы чужой силы, пылающий холм…

— Думаешь, я пойду устраивать лесные пожары?

— Нет, — Ию отрицательно покачал головой, — это… не твой метод, но я хочу быть уверенным, — он думал, что Аю как-нибудь отшутится. Или переведет разговор на что-то другое, но тот лишь аккуратно завернул широкие кружевные манжеты и протянул ему обе руки.

— Смотри, если хочешь увидеть, — и думай, что потом сделаешь с этим знанием, — вторая часть фразы так и не прозвучала, но слишком уж отчетливо возникла у Иллиава в голове. Он промедлил всего лишь пару мгновений, самую малость устыдившись своего порыва, но тут же упрямо сжал губы и осторожно взял руки Аю в свои, коснувшись пальцами аметистов.

Наощупь камни казались чуточку более прохладными, чем им полагалось быть. Подсознательно Ию ожидал резких недовольных искорок или того режущего болезненного ощущения, которым его совсем недавно встретила диадема. Но аметисты игнорировали его не менее высокомерно, чем их владельцы всех, кого считали недостойным своего внимания. Невольно Иллиав улыбнулся, а потом позволил тому теплу, что всегда наполняло его тело, коснуться камней, осторожно и бережно, будто спрашивая разрешения. В первый момент ему показалось, что холодная аметистовая гладь так и останется такой равнодушной, не сопротивляющейся, но и не желающей показать и краешка своих тайн. Тепло стало настойчивее, даря уже знакомое по взаимодействию с диадемой ощущение, а потом просто исчезло, провалившись в сиреневое зеркало, чтобы спустя один удар сердца вернуться обратно — почти привычными колкими и обжигающе-теплыми искорками. Так всегда ощущалось благословение Аю.

Холодные камни насмешливо поблескивали, отражая огоньки ламп. Изменяясь не изменяй. Чем бы они ни были когда-то, какая бы сила не произвела на свет легендарные аметисты Фаах, они служили своим хозяевам, а те всегда следовали семейному девизу.

4.6. Между строк

Смерти нет.

Лишь бесконечный цикл уходов и возвращений.

Наш бесконечный путь к Тану.

И вера в то, что мы его однажды пройдем.

Восьмой Иерарх Тан Фаах Ию Таннар, «Комментарии к Завету», 69 г. Р.Э.

423 г. Р.Э., Святой город Тан

Весеннее солнце слепило глаза, его лучи коварно просачивались сквозь молодую зелень, а воздух казался застывшим от сладкого аромата цветущих вишен. Весь Святой город утопал в зелени и траур ему не шел совершенно. Саммест слышал — Первый Иерарх на утреннем молебне объявил лишь о большом поражении на границе, но сказал, что граница осталась неизменна. Рубеж удержан. В кулуарах шептались о предательстве гранд-рыцаря паладинов. Талве Фаю погубит армию. Пожалуй, не стоило сейчас напоминать Ию о его не к месту проснувшихся пророческих способностях. Саммест свернул с основной аллеи к небольшому домашнему храму — крыши по местной традиции у него не было, лишь несколько каменных арок вокруг алтаря, украшенных мозаикой и витражами. К чему делать окна, если нет крыши? Но свет играл в цветных стеклах, красил в разные цвета простой каменный пол, а ветер играл повязанными на алтаре траурными лентами. Не то место, где обычно возносят свои молитвы Высшие Иерархи Тан. Саммест остановился у самого входа, прикрывая глаза и позволяя себе только слушать. Любые мысли казались удивительно неуместными.

Тихие слова молитвы падали одно за другим, смирения и покоя в них было мало, зато страстности и яростной убежденности — более чем достаточно. И силы. Она ощущалась теплым солнечным светом по коже, касанием лучей сквозь сомкнутые веки. Оберегающим плащом на плечах. За отлученных запрещалось возносить молитвы, их имена исключались из любых списков и траурные ленты за них не вязались.

— Да укроет тебя рука Тана и одарит он дыханием своим. Смерти и возрождения, Талве Фаю Сиррат, — Иллиав затянул узел на золотистой с красной каймой ленте и отступил от алтаря, будто хотел полюбоваться делом рук своих. Легкий ветерок подхватил концы ленты, на мгновение они вспыхнули в солнечном свете язычками пламени.

Ощущение силы пропадало — солнечный свет оставался только солнечным светом, а камень колонн за спиной — холодным и неприветливым. Саммест открыл глаза и теперь пристально наблюдал за каждым движением Пятого Иерарха Тан.

— За отлученных молиться не принято.

— Сиррат предателем не был. Он мог быть дурным командиром и любителем поспорить, но в верности я не сомневаюсь, — Ию коснулся пальцами одной из лент и отвернулся от алтаря, поднимаясь по ступенькам к выходу. — Пойдем?

— Но Первый говорил об ином, — Саммест не слишком хорошо знал высшее командование паладинов, особенно тех изменений, что произошли в нем за последние три года. А Сиррата помнил разве что по той давней инспекции. Люди слишком часто оказываются не тем, чем кажутся изначально. Впрочем, в людях Ию ошибался намного реже, чем в чем-то ином.

— Мы все несли этот риск. Каждый год. Кого-то он должен был настигнуть. Но Сиррат не отрекался от Тана, а Тан не отрекался от него, — Иллиав говорил убежденно, но все-таки Самместу померещилась едва уловимая нотка сомнения. Не в Сиррате, но в том, что слова Первого останутся только словами.

— И все-таки ты счел нужным ему об этом напомнить.

— Так будет правильно.

Они вышли на открытую аллею, и Саммест прищурился, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнечного света.

— Я должен был вести рыцарей этой весной, — Ию дернул рукав мантии так, будто хотел ее сорвать.

— Нити уже сплетены. Мы не знаем, что было бы тогда. Дейм усилили Рубеж. Перебросили отряды откуда-то с северо-востока. Я писал об этом, но…

— Я знаю, поэтому и хотел. Но Первый Иерарх со мной не согласился.

— Вероятно, мне стоит поблагодарить его за это, — Саммест смотрел в одну точку, не замечая больше ни запаха вишен, ни весеннего солнца. Он совершенно не хотел думать о том, сколько раз за последние двадцать пять лет ему мог представиться шанс вязать траурные ленты у алтаря. — Мне не хотелось бы разминуться с тобой при возвращении.

— Мне тоже.

Ощущение солнца вернулось теплым прикосновением нагретого воздуха. На долю секунды за уголком глаза мелькнул золотистый отсвет.

Бонус: Прогулка (ModernAU)

— Господин Фаах, вы на город посмотреть хотели или собрать город вокруг своей персоны? — Фалве Ию подпер кулаком щеку, скептически изучая выбранный для «тихой незаметной прогулки» костюм тройку и — боги! — шелковый галстук.

— А что не так? — Ию поймал недоуменный взгляд, медленно выдохнул и продолжил разъяснять нарочито нудным голосом (должен же он был как-то отплатить за все те бесконечные нотации и претензии, что довелось выслушать за последний год его редкостно несчастливой службы):

— Люди в таком не ходят. Не, может на эти ваши рауты, — последнее слово, прочно ассоциирующееся с непрекращающейся головной болью и проблемами, он практически выплюнул, — и ходят. Но нормальные люди на улице — нет.

— А в чем ходят? — разговаривая в таком совершенно непозволительном по отношению к собственному работодателю тоне, Ию честно ждал вспышки раздражения или недовольства. В конце концов, недовольным чем-либо главу горнодобывающей корпорации «Аметист» Фаах Аю видели намного чаще, чем во всех других настроениях вместе взятых, но сейчас Фалве Ию услышал только любопытство и ничего больше.

— Ну… — он мученически возвел глаза к потолку, пытаясь подобрать максимально понятную и цензурную фразу, но божественное озарение на него не снизошло, — давайте лучше так покажу, а?

— Ищи, — господин Фаах согласился подозрительно охотно и опустился в широкое кресло, выжидательно на него уставившись. Чертов классический костюм сидел на нем как вторая кожа, так что сразу вспоминались все собственные страдания Ию в попытках соответствовать высокой чести образа охраны высокопоставленной особы.

Подвох обнаружился практически сразу: если нормальным людям для размещения своих вещей хватало и шкафа, то их светлость для этих целей обзавелись целой комнатой. И если раньше это помещение интересовало Ию ровно настолько, чтобы правильно разместить систему слежения и сигнализацию, то теперь он пытался найти тут хоть что-нибудь. Нет, ни о каком беспорядке речи не шло — о перфекционизме его шефа ходили настоящие легенды, и все они были окрашены ужасом невольных жертв оного. Как в их число до сих пор не попал он сам — Фалве Ию искренне недоумевал. Но, вероятно, спасение своей драгоценной жизни Фаах Аю все же оценил достаточно высоко, чтобы всего лишь запихнуть его в приличный костюм и тем удовлетвориться. Но все же ареал предполагаемых поисков откровенно угнетал. К тому же копаться в чужих вещах Ию за всю жизнь не доводилось ни разу, впрочем, ему много чего не приходилось делать, пока дурная судьба не столкнула его с Фаах Аю. А ведь у него был такой чудесный шанс тихо помереть от излишнего количества дырок в своей шкуре и получить посмертно какую-нибудь захудалую звезду. Ию со вздохом открыл очередной шкаф и мрачно уставился на шеренгу совершенно одинаковых на первый взгляд туфель: зачем столько могло понадобиться одному человеку, находилось за гранью его понимания.

К концу второго часа поисков Ию проклял свой дурной язык, Фаах Аю вместе со всеми его ещё более дурными затеями и все те звезды, что выстроились в откровенно неприличное сочетание в момент его рождения, но цели все-таки достиг. В извлеченных из недр гардероба джинсах и рубашке (не сорочке!) шеф смотрелся странно и, казалось, сам себя в зеркале не узнавал, но привлечь внимание на городских улицах точно должен был меньше.

— Теперь ты выглядишь… не как люди, — Фаах Аю наконец-то оставил в покое свое отражение, но теперь не менее пристально изучал самого Ию.

— Я переоденусь! — пожалуй, это было самой приятной частью запланированного мероприятия: снять проклятущий костюм. Хотя жаловался Ию исключительно мысленно и больше для порядка: проблем в качестве охраняемого лица Фаах Аю доставлял ему меньше, чем любой другой представитель семейства всему частному охранному предприятию «Паладин», заменявшему службу безопасности корпорации. Всем известно, что больше горничных сплетничают только охранники, так что Ию был более чем осведомлен о том ворохе капризов и несуразностей, что регулярно приходилось учитывать его коллегам. О нет, странных идей у Фаах Аю возникало великое множество, но он имел полезную привычку хотя бы уведомлять о них заранее, позволяя Ию должным образом подготовиться.

Сохранять невозмутимый вид Ию удавалось с величайшим трудом: к толпам в непосредственной близости от себя Фаах Аю явно не привык, как не привык к бесцеремонным вторжениями в свое личное пространство и тому, что его могут просто толкнуть и потребовать посторониться. Любой другой на его месте уже взорвался бы. Уж на высокомерие и нетерпимость «элиты» за последний год Фалве Ию насмотрелся более чем достаточно. Но Фаах Аю сохранял привычный холодно-спокойный вид, и лишь внимательный наблюдатель мог разглядеть в нем напряжение, а в крайней бледности — гнев. Стоило отвести подопечного в более… спокойное место. Благо выбор маршрута целиком и полностью лежал на Ию, а значит, был продуман заранее и не предусматривал неожиданностей.

Внутри трамвая оказалось достаточно малолюдно, чтобы дышать свободно, но недостаточно, чтобы найти хотя бы одно сидячее место.

— Вы б взялись за поручень, — негромком заметил Ию под шорох закрывающихся дверей.

— Зачем? — ответ на свой вопрос Фаах Аю получил на первом же рывке трамвая вперед и тут же благоразумно схватился за поручень. Ию рефлекторно проследил за движением и мысленно прочувственно выругался. Они забыли про аметисты. Три кольца с крупными камнями очень органично смотрелись на тонких холеных пальцах и совершенно неуместно рядом с металлом и ободранной оболочкой поручня. За все время знакомства Фалве Ию ни разу не видел своего шефа без аметистов: пожалуй, их отсутствие он заметил бы быстрее, чем обратил внимание на наличие. Трамвай очередной раз качнуло, и Ию как мог естественно и незаметно передвинул руку, накрывая камни ладонью. Вторым несомненным достоинством Фаах Аю было умение откладывать лишние вопросы для более благоприятной обстановки. Фалве Ию перехватил пристальный взгляд какой-то пассажирки, устремленный на их сцепленные руки, и мысленно понадеялся, что выражение лица у него такое же каменно-невозмутимое, как у господина Фаах.

— И что это было? — последний вагон трамвая медленно скрылся за поворотом, и Ию неуютно передернул плечами: такого холода в жаркий летний день было не найти, даже сунув голову в морозильную камеру.

— Кольца, господин Фаах. Снять бы.

— Нет.

Фалве Ию аж повернулся от удивления, перестав рассматривать улицу: умудриться сделать голос еще холоднее мог только Фаах Аю, а уж такого решительно-непримиримого лица у него Ию не помнил даже из тех смутных видений пустыни, где все тот же ледяной голос с ленцой цедил условия целому отряду террористов, посмевших взять господина Фаах в заложники. Условий, благодаря которым одного излишне героичного идиота не бросили подыхать в луже собственной крови рядом с развороченной взрывом машиной.

— Камнями во внутрь хотя б поверните тогда, — спорить Ию даже не пытался, пусть и проблема со стороны выглядела совершенно пустячной. Удовлетворившись тем, что серебряные ободки бросались в глаза меньше тяжелых камней, Фалве Ию кивнул. — Предлагаю составить знакомство с местной кухней.

Все столики в кафешке вынесли на улицу, как раз к небольшому фонтану, украшавшему тупичок в конце переулка. Фонтан работал с царской внезапностью: невинно выглядевшие небольшие струи воды то резко взмывали вверх, то практически исчезали за каменным бортиком. Такие штуки Ию видел в посольском дворце, где они сохранились еще с царских времен: рассказывали, что последний монарх был тем еще шутником и любил пугать дам. Но если в посольство их приводила в действия сложная механика труб, то здесь с этой ролью легко справлялась банальная неисправность. И чего заморачиваться царям было? Впрочем, Ию не исключал варианта, что посольский фонтан тоже был сломан, а ушлый архитектор выдал криворукость за новаторскую задумку.

Фаах Аю опустился на пластиковый стул с видом величайшего мученика. Бросил один взгляд на стол, и Ию прикусил губу, разрываясь между необходимостью держать лицо, потребностью хорошенько рассмеяться и порывом предложить начальству влажную салфетку для наведения соответствующей его потребностям чистоты, именуемой простыми смертными медицинской стерильностью.

— Это… нормально?

— Ну да, обычное кафе, не ресторан, конечно, но — нормальное, — под взгляд, полный священного ужаса, Ию водрузил локти на стол. — Что заказывать будем?

— Я здесь есть не буду, — Ию на мгновение пожалел, что прямо сейчас здесь не снимают какой-нибудь очередной «модный приговор»: кадр у них получился бы что надо.

— А как же приобщение к «обычной» жизни? — возможность как следует подразнить начальство представлялась исключительно редко, так что Ию просто не мог ей не воспользоваться.

— Это не предусматривает отравлений.

Ну точно картина «Их королевское величество в изгнании терпит лишения и страдания».

— Э-э-э что-нибудь выпить? — паршивый утренний настрой растаял без следа, Фалве Ию откровенно улыбался, уже не пытаясь скрыть игривое настроение.

— Нет, — Фаах Аю каким-то чудом сохранял все тоже суровое выражение лица, но Ию ясно видел прыгающие в серых глазах смешинки. Редкостное зрелище под стать явлению сказочной птицы-феникс посреди города. — Полагаю, тут даже воду нальют из-под крана. Нефильтрованную.

— В таком случае, придется оставить это негостеприимное место, — Ию легко поднялся на ноги, привычно фиксируя окружающее пространство и прикрывая шефа с наиболее вероятной траектории для снайперского выстрела. И позорно прозевал другую опасность: коварный фонтан резко выбросил струю воды высоко вверх, щедро окатив их обоих каскадом брызг. Фалве Ию замер, с благоговейным восторгом считывая по движению губ беззвучный, но от этого не менее выразительный мат. День определенно удался.

— А хотите мороженое? Оно в герметичной упаковке будет! — с самоубийственной лихостью предложил он.

— Хочу. Ванильное, — с величайшим достоинством ответил Фаах Аю, выбирая противоположное от нужного направление движения.

— Нам налево, — тут же откорректировал его Ию, мысленно погладив себя по голове за предусмотрительность: по поводу этой прогулки он успел обзавестись наличностью, а то с высокого начальства стало бы светить платиновыми банковскими картами, коих у простых смертных не водилось по определению.