Благословение Пана

Глава 1

Благословение Пана

Переводчик: Светлана Лихачева

Посвящается С. Г. Сайму

Lord Dunsany

THE BLESSING OF PAN

Copyright

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Уолдингский викарий

В летнем воздухе, дыхание которого уже иссушило боярышниковый цвет, но еще не выманило из бутона розу, замерла синяя муха – замерла совершенно неподвижно, часто-часто трепеща крылышками, так что отдельных взмахов не удалось бы ни подсчитать и ни рассмотреть: крохотное тельце зависло между двумя смазанными кляксами над лужайкой под сенью буковых деревьев. Полноватый, седоватый священник – именно так выглядит человек, уже вступивший в безмятежную пору жизни и оставивший более тяжкие заботы позади, – наблюдал за мухой из высокого плетеного кресла. Одетая в темное фигура, откинувшаяся к спинке, наводила на мысль о столь же полной неподвижности, какой добилась муха, неистово молотя крылышками; лицо священника было спокойно, но в голове роились тревожные мысли. Внезапно синяя муха резко метнулась наискось и зависла где-то еще, а вот священник остался все в том же кресле и все с теми же мыслями.

Викарий вот уже несколько дней не знал покоя – сперва из-за неопределенности, перерастающей в страх; затем, когда факты уже не оставляли места сомнениям, он все гадал, что же делать; а когда понял, в чем состоит его долг, он все пытался увильнуть и откладывал дело в долгий ящик: мысли его крутились, словно белка в колесе, возвращаясь к одной и той же исходной точке – надо написать епископу. А как только викарий это осознал, уже невозможно было думать ни о чем, кроме как: «Что скажет епископ?», «Будет ли он во вторник во дворце?», «А не получит ли он мое послание пораньше, если я напишу уже сегодня и отправлю письмо с воскресной почтой?». В недвижном мерцающем воздухе полуденные насекомые постепенно уступали место тем, которые вылетают с наступлением вечера, и под буковыми листьями то тут, то там вспыхивали блики – близилось время, когда с холма снова донесется странная мелодия, и пронзит воздух точно лунный луч, и растревожит сумерки ощутимым прикосновением магии, которой, как доподлинно знал священник, подобает и следует страшиться.

В тот день викарий больше не мешкал: он рывком вскочил с кресла, вошел в дом, проследовал в тесную комнатушку, которую называл своим кабинетом, и сей же миг схватился за перо и бумагу. Жена проводила его взглядом и ничего не значащей фразой, но задерживать не стала: она видела по выражению его лица, что тревога последних нескольких дней, о которой муж не обмолвился ей ни словом, достигла предела. Перо торопливо забегало по чистому листу: заставить себя сесть за письмо было непросто, а вот дальше все пошло как по маслу; викарий был уверен в фактах – тех, которыми располагал, и в уме его теснились фразы, которые он проговаривал про себя снова и снова вот уже неделю, – оставалось только излить их на бумагу. По хлопанью дверей и знакомому позвякиванию чашек и ложек он понял, что с запозданием подали чай, но его никто не потревожил: викарий сидел и писал в одиночестве своего кабинета. Вот какое послание сочинил он для епископа:

Уолдингский викариат, Сэлдем,

Уилдборо

10 июня

Милорд, в глубокой обеспокоенности я вынужден посягнуть на бесценное время вашего высокопреподобия, дабы испросить совета и наставления. Но прежде, чем изложить известные мне факты, я попрошу ваше высокопреподобие учесть, что Уолдинг вот уже шестнадцать или семнадцать лет как из ряда вон выбивается среди всех прочих приходов, что и сейчас в нем не все ладно и что – как бы я ни старался – я так и не смог положить конец странным россказням, которые, будь они древнее, могли бы сойти за фольклор, и странным воззрениям, и – даже там, где я в состоянии частично их пресечь, – странным воспоминаниям старожилов. На самом деле Уолдингу причинило непоправимый вред недолгое пребывание здесь человека, который называл себя преподобным Артуром Дэвидсоном, хотя я не смог бы привести в пример никакого его конкретного проступка. Я знаю, что он был рукоположен во времена задолго до вашего высокопреподобия и что не мне хулить тех, кто прислал его сюда. Я просто констатирую факт: с тех пор, как он исчез, духовное служение в Уолдинге сопряжено с немалыми трудностями, и трудности эти, пусть определения им и не подберешь, всё еще ощущаются спустя столько лет, и я прошу вас о них не забывать.

Итак, милорд, факты таковы. На закате или чуть ранее, потому что солнце опускается за холм Уолд и мы перестаем его видеть, с той стороны склона, что чуть левее заката (в это время года), раздается музыка. Это звуки свирели и вполне определенный мотив, но мотив этот никому здесь не известен – мне, во всяком случае, не удалось узнать, что это за мелодия. Музыка звучала едва ли не каждый вечер на протяжении всей весны и ежедневно в июне сего года. Сдается мне, что впервые я услышал отдельные ноты однажды вечером прошлой зимой, но сейчас этот мотив уже ни с чем не спутаешь. Иногда я слышу его в лунном свете. Он доносится словно бы от опушки леса на вершине Уолда, либо из-под сени деревьев, либо из зарослей шиповника на склоне. Позже музыка, по-видимому, уходит за холм, всё дальше и дальше. Поначалу я думал, что какой-нибудь местный юноша с помощью этой причудливой мелодии подает знак своей милой. Но нет: я проверял. Это не влюбленная пара бродит по лесу. Однажды вечером я пошел к Уолду. Мелодия звучала до боли отчетливо, но музыканта я не видел. И тут вдруг я заметил, что по тропке – по узкой стежке, что уводит от деревни за гребень холма, – поднимаются две-три девушки. Я остался на месте; музыка заиграла снова. Появились еще девушки. Одни шагали вверх по тропе, другие срезали путь по заросшему склону холма. Все

Засим остаюсь покорным слугою вашего высокопреподобия,

Элдерик Анрел

Священник вышел в соседнюю комнату к жене. Чайные приборы все еще стояли на столе, хотя булочки с маслом уже остыли.

– Чай слишком крепко настоялся, дорогой, – промолвила миссис Анрел. – Кроме того, все давно холодное. Я позову Мэрион.

– Нет-нет, не надо, – покачал головой викарий. Он не обратил внимания на накрытый стол и про чай даже не вспомнил. – Последнее время я места себе не нахожу. Эта мелодия на закате… Не могу понять, что это такое и откуда. Как ни бьюсь, не понимаю. Я написал епископу.

Супруга задумчиво взяла письмо и заглянула в него. И правда: письмо к самому епископу.

– Так это ж юный Томми Даффин играет, – объяснила она. – Он и инструмент себе сам смастерил – не то из камыша, не то из тростника.

– Томми Даффин, – повторил ее муж. – Да, в деревне говорят, что это он. Но откуда бы Томми Даффину взять такой мотив – не из головы же?

Однако миссис Анрел ничего больше к тому не прибавила: она уже внимательно вчитывалась в письмо. Дойдя до конца, она помолчала немного, не выпуская его из рук. А затем сказала:

– Ты пишешь местоимение «Вы» и «Ваш» со строчной буквы, дорогой: вот, «нуждаюсь в вашей помощи».

– А это важно? – удивился викарий.

– Пожалуй, что и нет, не то чтобы важно, – согласилась она. – Но епископу может и не понравиться.

Викарий вернулся в кабинет и сколь можно аккуратнее внес исправления – да так и остался сидеть, размышляя над письмом. И чем больше он размышлял, тем яснее понимал, что собирается обеспокоить епископа безо всякой нужды: кто бы ни играл эту мелодию, Томми Даффин, семнадцатилетний парнишка, которого он лично крестил (в самом начале своего служения в здешнем приходе), или кто угодно другой, и какой бы интерес ни вызывала почему-то эта музыка у глупых девиц, проблема в любом случае яйца выеденного не стоит и покажется тем большим вздором, если письмо опрометчиво отослать в епископский дворец. Зря он так разволновался! И однако ж жена не возражала. Она почти ничего не сказала, но она ни за что не позволила бы ему отослать это письмо епископу, не будучи целиком и полностью согласна с мужем. В мелодии и впрямь ощущается нечто странное, кто бы уж ее ни играл. Но при виде лежащего на столе письма викарий испугался собственной дерзости – пристало ли отвлекать епископа от насущных дел по такому ничтожному поводу? – и все его былые сомнения разом воскресли. Вошла Мэрион в накрахмаленном белом переднике, и мысли викария снова вернулись к делам житейским.

– Сэр, еще письма будут? – спросила она.

– Нет, Мэрион, – ответил он. – Нет, спасибо.

И Мэрион ушла в деревню с запиской для бакалейщика, с письмом к сэлдемскому галантерейщику и с очередным посланием к своему ухажеру в Йоркшире.

И тут в небесах заполыхали неистово-яркие краски, над землей сгустилась сумеречная дымка, потянуло холодом, солнце скрылось за Уолдом, и с высокого холма над долиной в мерцающем вечернем мареве отчетливо зазвучал причудливый мотив, настолько далекий от людских помыслов, что казалось, он доносится сквозь века из тех земель, к которым никто из представителей рода человеческого не имеет никакого касательства. Такую песню поют скорее эльфы, нежели дрозды; более волшебная, нежели все соловьи, вместе взятые, она будоражила сердце священника невыносимой тоской, о которой он мог рассказать словами не больше, чем положить слова на эту музыку. Мелодия захлестнула его и приковала к месту. Он не просто застыл как завороженный – он даже не дышал. Все его помыслы, все его чувства, да сам его разум словно бы уносились в дальние долины – возможно, что и внеземные.

Внезапно музыка оборвалась и сумерки вновь потонули в безмолвии, и, подобно неспешному приливу, повседневные мысли хлынули обратно. Викарий кинулся к конверту, поспешно надписал адрес – «Сничестер, епископский дворец, епископу Уилденстонскому», – засунул письмо в карман, схватил мягкую черную шляпу и помчался вниз по холму к почтовому отделению.

Глава 2

Разговор с миссис Даффин

– Августа, я все-таки отправил письмо епископу.

– Да-да, – кивнула она.

Такие имена даются не без причины: какая-нибудь достославная родственница из прошлого века, какая-нибудь блистательная фантазия, пришедшая в голову одному из родителей; а может статься, что и надменное выражение, промелькнувшее однажды в лице ребенка, – причина есть всегда. Вот и эта пожилая добродушная толстушка носила имя Августа. Никто не знал почему.

В тот день супруги больше не вспоминали ни про письмо, ни про странный повод для его написания. Миссис Анрел видела, что ее муж немного подуспокоился; ей не хотелось неуместным словом заново всколыхнуть зыбь его сомнений. Но в течение следующих нескольких дней викарий потратил впустую невесть сколько времени, гадая про себя, что же ответит епископ. Он знал, что его высокопреподобие – человек с опытом; не сомневался, что тот с присущей ему проницательностью разгадает тайну куда успешней его самого, и однако ж продолжал встревоженно размышлять о том, что же все-таки скажет епископ. Ни днем ни ночью не знает покоя ум человека, истерзанный тревогами, так что викарию достало времени, чтобы рассчитать перемещения своего письма от города к городу, пока оно не доберется до Сничестера назавтра утром; а если епископ ответит безотлагательно, то его послание прибудет в Уолдинг поутру следующего дня

С зарей викарий немного воспрял духом. После того как он отправил письмо, у него словно камень с души свалился, все уже не казалось таким мрачным – тем более что в окна струился вполне реальный солнечный свет и приборы для завтрака весело сверкали в его лучах.

– Пожалуй, схожу-ка я повидаюсь с Даффином, – промолвил викарий.

– От него толку не добьешься, – отвечала жена.

– А ты с ним уже говорила? – удивился он.

– Ну, не то чтобы напрямую, – покачала головой миссис Анрел.

– Нет, конечно, Даффин – не из тех, кто в таких вещах что-нибудь смыслит, – подтвердил викарий. – Но я его спрошу. Спрошу, где его сынок пропадает вечерами.

– Да он это, точно он, – подтвердила жена.

– Чудны дела твои, Господи, – пробормотал священник. – Даффины, надо же!

Покончив с завтраком, он взял шляпу и ясеневый посох и зашагал на ферму, где жил Даффин, где он прожил всю свою жизнь; ферма эта пряталась в долине за деревней. Викарий прошел по маленькой улочке, – вдоль одной ее обочины кустился боярышник, а временам года нужно было переходить на противоположную ее сторону, чтобы пробудить шиповник вдоль другой обочины, – прошел мимо Даффинова пса, конурой которому служила пустая бочка; пересек тропу, на которой поутру и ввечеру топтались коровы, превращая ее в грязное месиво; прошел через несколько ярдов розария и поднялся на крыльцо старого фермерского дома. Гость нашарил звонок в зарослях жимолости, которая еще не расцвела, и потянул проржавевший шнур на себя: скрип и скрежет отозвались по всему дому, прежде чем, очень нескоро, где-то в глубине непривычно звякнул колокольчик; и вот уже Даффин собственной персоной в одной рубашке вышел к дверям.

– Доброе утро, Даффин, – поздоровался викарий.

– Утречко доброе, сэр, – откликнулся фермер.

– Я зашел спросить, нельзя ли у вас прикупить еще яиц.

– А как же, сэр, с моим превеликим удовольствием, – заверил Даффин. – Да вы заходьте, не стесняйтесь.

Викарий вошел в прихожую.

– Мне бы таких коричневых, ну, вы знаете, – промолвил он.

– Конечно, сэр, конечно. Боюсь, в последнее время орпингтоны [1]мои несутся не ахти. Вам сколько надобно, сэр?

– Ну, скажем, полдюжины.

– И всего-то? У меня и две дюжины наберется.

Они уже вошли в гостиную, и викарий присел на черный-пречерный диван из конского волоса. Ему не нужно было больше полудюжины яиц, потому что, по правде сказать, он пришел не за яйцами. Шесть штук в хозяйстве всегда пригодятся, а вот больше деть некуда.

– Нет-нет, думаю, шести штук мне вполне хватит.

– Я легко мог бы уступить вам две дюжины, сэр.

– Нет, спасибо, не сегодня. Как-нибудь в следующий раз.

– Ладно, схожу принесу, – промолвил Даффин.

– Большое вам спасибо.

Даффин вышел. Судя по голосам и звукам в глубине дома, миссис Даффин затеяла было стирку; ей сообщили о госте; она, конечно же, ушла привести себя в приличный вид и выйдет чуть позже.

Викарий не спросил, сколько стоят яйца; вот так и знал, что-нибудь да забудет! Ждать пришлось долго.

Наконец вернулся Даффин, неся корзинку с шестью коричневыми яйцами.

– Только корзинку, сэр, верните как-нибудь при случае, уж будьте ласковы! Я ее у миссис Даффин позаимствовал. Она ею пользуется, когда огородничает.

– О, всенепременно, – пообещал викарий.

– Спасибочки, сэр.

– Да, кстати, – промолвил викарий, – а что ваш сынишка поделывает? Вы его уже куда-нибудь на работу определили?

– Да просто пособляет мне на ферме, сэр.

– Ах, на ферме пособляет, значит.

– За коровами ходит и все такое. Ну и когда сенокос начнется, понятное дело…

– А, ну да, конечно.

– Так что заняться-то ему есть чем, сэр.

– Ясно, – кивнул викарий, – выходит, лоботрясничать ему некогда?

– Ну, это как сказать… сами знаете, сэр, мальчишки – они мальчишки и есть.

– Да-да, конечно. – Викарий по-прежнему ходил вокруг да около, а вот краснолицый фермер сразу дошел до самой сути дела, к которой так долго подбирался его гость:

– Вечно он вечерами без дела слоняется, ворон считает. В сенокосную пору так не забалуешь!..

– Не забалуешь, вы правы, – подтвердил викарий, – и вы, конечно же, позаботитесь, чтобы в пору сенокоса юноша от работы не отлынивал!

– Уж насколько смогу, сэр.

– Конечно, в этом возрасте они так и норовят от рук отбиться.

– Да уж, в наши дни на детей никакой управы не сыщешь, это вы, сэр, в самую точку попали, – подтвердил Даффин.

– Так может статься, если вы начнете запирать его дома, ну, скажем, с закатом, к тому времени, как мальчик понадобится вам на сенокосе, он к дисциплине попривыкнет.

– Сейчас-то не то, что раньше, – посетовал фермер, – посмотрим правде в глаза: мир уж не тот! Новомодных идей поразвелось – пруд пруди. Вот мой папаша, который хозяйничал на этой ферме до меня, – ежели мы вытворяли что-то такое, что ему не по нраву, он даже и не говорил ничего, ему одного только взгляда хватало; он как зыркнет на нас из этого своего старого деревянного кресла, а ежели до кого не дошло, так еще и кнутом щелкнет: кнут-то вот он, под рукой на стенке висел – старикан его с собой брал, когда на лис охотился; и уж этого-то хватало завсегда, мы как услышим, так разом становились как шелковые. Теперь-то всё по-другому…

– Да, в каком-то смысле раньше было лучше, чем сейчас, это вы верно сказали, – подтвердил викарий.

– Во всех смыслах, сэр! – заверил фермер.

– И что, вам никак не удается удержать юного Томми дома по вечерам? – поспешно вставил викарий, видя, что хозяин того гляди примется рассуждать про цены на зерно.

– Нет, сэр, не удается, – вздохнул фермер. – Скажу как на духу: не удается, хоть тресни. Вечно он в холмы уходит.

– И что же он там делает? – спросил викарий.

Но прямой вопрос не приблизил его к цели: в ответ он услышал только:

– Не спрашивайте, сэр, чем молодежь в наши дни занимается. Мне их не понять.

Видя, что ничего больше он от хозяина не добьется, викарий поднялся на ноги, рассчитывая улизнуть до того, как в гостиную спустится принаряженная миссис Даффин. Но ему не повезло: не успел он схватиться за корзинку, как появилась и она, «вся в блестках», – во всяком случае, именно так запомнилось викарию ее черное платье вкупе с гагатовой брошью. Вместе с матерью вошел Томми Даффин: волосы его были со всем тщанием расчесаны на ровный пробор.

«Чисто оладушек на нутряном сале», – сказал себе викарий, который временами сам поражался неподобающим духовному лицу мыслям, что проносились в его голове. Но при виде краснощекого Томми с его

– Я тут зашел прикупить ваших замечательных яиц, – объяснил викарий, обменявшись с хозяйкой рукопожатием.

– Вот и славненько, – разулыбалась миссис Даффин.

– Боюсь, я вас от работы отвлек, – посетовал он.

– Ничуть не бывало, – заверила она. Это было во времена задолго до того, как в обиход вошло выражение «не берите в голову».

– Я как раз уходить собирался, – промолвил викарий.

Но не тут-то было! Миссис Даффин принялась расспрашивать о миссис Анрел; за непринужденной болтовней, благожелательной, пусть и ни о чем, скоротали утро, и все это время Томми в своем парадном платье недвижно сидел на стуле, бездумно глядя в пространство.

– Я ведь его крестил, помните? – промолвил викарий.

– О да, – отозвалась миссис Даффин. – Мы как раз поженились за год до вашего приезда. Меньше чем за год, если на то пошло.

Последовали новые воспоминания. Наконец викарию удалось распрощаться. Подхватив корзинку, он вспомнил, что ее нужно будет вернуть, и в голове мистера Анрела тут же сложился план. А что, если он сам занесет корзинку незадолго до заката, немного посидит и поболтает с миссис Даффин – и понаблюдает за парнишкой, когда начнет смеркаться?

Глава 3

А вот и флейта!

– Я тут потолковал с Даффинами, – рассказал викарий жене. – Непохоже, чтобы это был юный Томми.

– Самые неожиданные поступки обычно совершают те, от кого ничего подобного не ждешь, – напомнила миссис Анрел.

– И то верно, – согласился викарий, вспоминая о разных приходских событиях.

Так над викариатом и над солнечной долиной прошел еще один день. В маленьком домике и над лужайками царила тишина, но в голове Анрела вихрем проносились мысли: он тщетно пытался предугадать, какие меры примет епископ и как подступится к проблеме, беспокоящей Уолдингский приход, или хотя бы что именно напишет в своем ответном письме.

В тот день мистер Анрел уже не стал возвращаться с корзинкой к Даффинам, рассудив, что два визита в один день – это чересчур. Вместо того ближе к вечеру он устроился в кресле перед домом и с напряженным беспокойством стал наблюдать за холмом Уолд. Но среди всех звуков, что пробивались сквозь золотую дымку вечерних чар, слуха Анрела достигали только такие, что имели явственно земное происхождение: в долине перекликались люди; доносился приглушенный, невнятный шум голосов и далекие переливы смеха, а еще лай собак, блеяние овец, кукареканье петуха – все то, чем человек, словно частоколом, отгородил свои дома от безмолвия звезд. Музыка раздавалась на холме не каждый вечер, и Анрел был уверен: пусть сейчас и тихо, назавтра вечером она точно зазвучит.

На следующий день он был встревожен и молчалив все утро. Викарий не был бойцом по призванию, и однако ж он по доброй воле подходил все ближе к некоей силе, которая внушала ему ужас; и, даже если колдовскую мелодию по вечерам играл не Томми Даффин, мистер Анрел понимал, что, спустившись в долину на ферму, в страшный для него час он окажется совсем близко к Уолду.

– Схожу-ка я вечерком к Даффинам, верну корзинку, – сказал он жене.

– Я могу отнести, – предложила миссис Анрел. – Я как раз собралась в лавку Скегланда.

– Нет-нет, – возразил викарий, – я не прочь пройтись.

Миссис Анрел возражать не стала: да и заговорила-то она только для того, чтобы убедиться: муж настроен серьезно. Она порадовалась про себя его решимости; ведь, хотя она всё больше помалкивала и даже про себя не облекала эту мысль в конкретные слова, она уже успела понять: в том, что слышится с холма Уолд в закатный час, есть что-то в корне неправильное.

Викарий не стал откладывать столь пугающую его прогулку: наоборот, он вышел из дому пораньше и добрался до фермы, пока солнце еще не село за холм. Даффин ввел его в гостиную; там уже ждала миссис Даффин – и Томми при ней. Они, верно, издалека заметили гостя.

– Я тут вашу корзинку назад принес, – объяснил викарий.

Он даже не стал придумывать повод, чтобы задержаться. Он отлично знал, что можно спокойно положиться на миссис Даффин. Конечно же, она спросила про яйца.

– Замечательные, очень вкусные, – заверил он, не моргнув и глазом и даже не попытавшись вспомнить, съели ли они с женой все шесть и успели ли попробовать хоть одно.

От яиц хозяйка перешла к курам – с ними столько возни! – а потом принялась рассуждать о жизни в целом; Даффин стоял и улыбался, а Томми обиженно супился – мало того, что на него нацепили жесткий белый воротничок, так еще и держат в четырех стенах! Викарий слушал, время от времени вставляя в разговор короткое замечание: так опытный путешественник, поддерживая костер, подбрасывает сухую ветку или кусочек коры в точности туда, куда нужно. Беседа текла своим чередом, а солнце между тем склонялось все ниже к Уолду.

Томми заерзал: ему явно не сиделось на месте. Викарий не спускал глаз с миссис Даффин: вот наконец она заметила нетерпение сына. В этот самый момент Анрел встал уходить. Миссис Даффин, которая любила посплетничать с викарием даже больше, чем сплетни сами по себе, разумеется, попыталась бы удержать гостя в любом случае – попыталась и сейчас, хотя бы чтобы укорить Томми. Уступив настоятельным уговорам, викарий остался, а солнце опускалось все ниже и ниже.

Теперь разговор зашел о репчатом луке: как его выращивать, как готовить и можно ли его есть сырым. Томми перестал ерзать; выражение его лица менялось на глазах. Щеки осунулись и побледнели, скулы заострились; но главное – взгляд, отметил про себя викарий: во взгляде парня пылала такая острая, неуемная тоска, что и салфеточка-антимакассар[2] на спинке дивана под его головой, и сам черный диван внезапно показались на диво несуразными. «Да, – подумал мистер Анрел, – этот мальчишка на все способен». Томми было не узнать.

– Мне кажется, целебные свойства весеннего лука куда важнее неодобрения соседей, – промолвил викарий.

– Я с вами целиком и полностью согласна, сэр, – заверила миссис Даффин, – но мне всегда немного боязно, ведь люди, они такие…

– Люди слишком склонны осуждать ближнего своего, – рассеянно подтвердил викарий.

А Томми Даффин сидел тут же, на диване, со странным выражением на лице, и вот солнце коснулось вершины Уолда, и громадные, длинные тени уже прокрадывались в долину, и левая рука Томми снова и снова непроизвольно тянулась к карману пиджака и тишком отдергивалась.

– Да-да, – приговаривала миссис Даффин, – я считаю, что не сыщешь лучшей породы, чем кохинхины, – такие неприхотливые и насиживают хорошо.

– Да-да, – кивнул

Парень побледнел как полотно.

– Нету у меня никакой свирели, – буркнул он.

– Томми, как не стыдно, – встряла миссис Даффин, – покажи мистеру Анрелу, что там у тебя.

Томми замолчал, весь сжался, угрожающе зыркнул из-под нахмуренных бровей; казалось, он будет защищать свой карман до последнего. Смеркалось. Но вот, всё так же молча, угрюмо хмурясь, Томми Даффин достал что-то из кармана.

– Что это, милый? – спросила мать. В комнате, обшитой темным дубом, все предметы казались темнее, нежели обычно бывает сразу после заката.

– Да это ж точно такая штуковина, на которой в «Панче и Джуди»[3] играют, – промолвил Даффин. – Ты где ее взял-то?..

Но при взгляде на лицо Анрела хозяин осекся. Ибо в голове викария невесть откуда возникла безумная фантазия и, вопреки здравому смыслу, подсказала: «Это флейта Пана»[4].

Глава 4

Воздух Брайтона

Томми Даффин соскользнул с дивана из конского волоса и улизнул из гостиной; откланялся и викарий; теперь он торопился домой сквозь вечерние сумерки. Он с первого взгляда понял, что свою флейту юный Даффин, скорее всего, смастерил своими руками, как и говорила миссис Анрел, – из тростника, которым заросла речушка, протекающая через Уолдинг. У Анрела не было ровным счетом никаких безумных или языческих идей на этот счет. И однако ж та сумасбродная фантазия, что молнией сверкнула в уме и тотчас же была изгнана здравым смыслом, оставила по себе смутный след, неуловимое, но гнетущее предчувствие, что пронизывало все умонастроения священника и таилось за каждой мыслью; так что мистер Анрел едва ли не бегом поднимался вверх по холму, спеша оказаться дома, в знакомой обстановке, прежде чем в воздухе затрепещет пугающая мелодия – и затопит долину. Едва он переступил порог, едва затворился в своем кабинете и сел читать монографию об эолитах – обработанных осколках кремня и красной глины, этих грубых орудиях или оружии первобытных людей, которые сам он находил порою, прогуливаясь по лугам на возвышенностях, и приносил домой, и держал в выдвижном ящике, – как в вечерней полутьме зазвучал волшебный зов, чуть приглушенный стенами дома, но многократно усиленный неотвязными страхами Анрела, – зов, что подхватил и увлек его мысли далеко от науки и теории и, взбаламутив, зашвырнул на ошеломительные берега, где и призвание, и образование почтенного викария оказались совершенно бесполезны.

Спустя какое-то время мелодия оборвалась. Как долго она звучала, викарий не ведал: его с головой захлестнули эти разбушевавшиеся фантазии. Но спустя несколько секунд или минут музыка смолкла, и мысли викария медленно потекли вспять из нездешних пределов: путь им указывали голоса, доносящиеся из соседских садов, чириканье знакомых птиц и те приглушенные шепотки и шорохи, что не стихали в деревне и ее окрестностях не только на протяжении всех тех лет, что викарий в ней прожил, но в течение бессчетных веков. Все эти звуки возвращали мысли викария из необъятных просторов, как знакомые огни ведут корабли домой от дальних опасных берегов. Мистер Анрел гадал про себя, а как эта мелодия воздействует на других; может статься, то странное ощущение чужеродности, захлестнувшее приход еще до него, вобрало в себя и эту музыку, так что она теперь кажется вполне естественной? или натуры более грубые не так легко ей поддаются? или простецы, будучи ближе к природе и даже к язычеству, отзываются на чудесные чары с самозабвением, викарию неведомым? Он вспомнил, как деревенские девушки завороженно глядели в ту сторону, откуда доносилась музыка.

Но все эти размышления ни к чему не вели.

На холме Уолд все стихло, и Анрел постепенно вернулся к единственному своему источнику утешения – к мысли о том, что дело теперь в руках епископа и что ум более проницательный и не в пример лучше образованный, хорошо осведомленный о том, что происходит в сотне приходов, не понаслышке знающий Лондон и (сколь странное направление приняли смятенные мысли викария!) клуб «Атенеум»[5], посмотрит на тревожную ситуацию в приходе более масштабно – и мудро во всем разберется. Вновь понадеявшись, что письмо от епископа придет уже завтра, Анрел поужинал и вскоре лег спать.

И действительно, ясным солнечным утром письмо пришло. Долгожданный конверт, надписанный епископским почерком, лежал рядом с тарелкой мистера Анрела – там, куда положила его Мэрион. Миссис Анрел вскинула глаза на мужа.

– Да, – подтвердил викарий, – вот и ответ.

– Я так рада, – улыбнулась Августа.

Ей тоже верилось, что могущественная помощь уже грядет.

Анрел погрузился в чтение.

Вот что ответил ему епископ:

Епископский дворец, Сничестер

12 июня

Мой дорогой мистер Анрел, Вы были совершенно правы, написав мне, – уповаю, что любой священник в моей епархии, ни минуты не колеблясь, обратится ко мне в час нужды и поделится со мною своими сомнениями в любое время и со всей откровенностью. Я понимаю Ваши чувства и глубоко сокрушаюсь вместе с Вами. Я всегда знал, что вверенный Вам приход – не то чтобы синекура и поддерживать в нем дисциплину порою непросто; Ваше письмо лишь подтверждает мое мнение, даже если Ваш рассказ как таковой явился для меня некоторой неожиданностью. Воистину, я уже давно вижу, что почти все священники в моей епархии перегружены работой. Конечно, речь идет не об одной неделе и даже, наверное, не о целом годе, вот почему оснований для жалоб вроде бы и нет; такая усталость накапливается за долгое время: год за годом, фактически без отпусков, священники трудятся усерднее, чем, пожалуй, представители любой другой профессии – особенно в нашей епархии. У многих моих священников приходские обязанности не столь обременительны, как Ваши; хотя, конечно же, есть и те, кому приходится еще тяжелее.

Принимая во внимание, сколько с Уолдингом проблем и как давно Вы не были в отпуске, я категорически настаиваю, чтобы Вы съездили куда-нибудь отдохнуть (в кои-то веки!) хотя бы на неделю. Тут один знающий человек подсказывает мне, сколь живителен воздух Брайтона, и настойчиво его рекомендует как самолучшее лекарство от переутомления. Я лично позабочусь о том, чтобы подыскать Вам замену на обе службы в Уолдинге по меньшей мере на одно из воскресений и умоляю Вас не возвращаться до тех пор, пока не почувствуете себя в состоянии справиться со всеми

Искренне Ваш,

А. М. Уилденстонский

Анрел прочел письмо один раз, перечитал его снова. И только тогда поднял глаза.

– Что он пишет, дорогой? – спросила миссис Анрел.

– Он пишет… – голос викария сорвался, и, ничего больше не прибавив, он растерянно уставился на листок бумаги.

Миссис Анрел подошла к мужу и прочла письмо сама.

– Ну и ну! Он предлагает нам съездить в отпуск! – воскликнула она. Ни тени разочарования не прозвучало в ее голосе и не отразилось в ее лице.

Тон жены поразил викария: оказывается, в письме, внушившем ему такое отчаяние, возможно усмотреть что-то приятное! Анрел заметно приободрился.

– Да, в отпуск на неделю, – подтвердил он.

– А вот это, – подхватила миссис Анрел, берясь за второе письмо – оно лежало под епископским, ведь зоркая Мэрион сразу поняла, которое из двух важнее, – вот это, должно быть, от капеллана.

Так и оказалось. Капеллан писал:

Дорогой мистер Анрел,

епископ рассказал мне, что Вы подумываете съездить отдохнуть в Брайтон. Я знаю один очень славный пансиончик в Хоуве: его высокопреподобие подумал, Вам будет небезынтересно. Вы, конечно, знаете, что Хоув примыкает к Брайтону, у них общая набережная. Жилье сдает некая миссис Смердон; она берет всего лишь 7 шиллингов 6 пенсов в день за комнату на двоих, с завтраком, обедом и ужином. На таких условиях она принимает всех моих друзей, хотя, конечно же, в курортный сезон ей непросто противиться соблазнам. Однако я уже послал ей записку, чтобы никаких накладок не возникло, и попросил устроить вас с миссис Анрел как можно удобнее. Прилагаю также расписание поездов со всеми несносными пересадками; к сожалению, при междугородних переездах их не избежать. Поезд в 3:02 кажется самым удобным, не так ли? Епископ надеется получить от Вас весточку сразу после того, как Вы вернетесь из отпуска. Так что полагаю, Вы ему напишете недельки через две.

Искренне Ваш,

Дж. У. Портон

Миссис Анрел прочла начало письма из-за плеча мужа, но до конца страницы они дошли не одновременно, так что последние несколько фраз викарий зачитал ей вслух.

– Семь шиллингов шесть пенсов? – повторила она. – Семь шиллингов шесть пенсов за все про все? – И миссис Анрел умолкла и ничего больше к тому не прибавила.

– Да. Совсем недорого, – промолвил викарий.

– Еще бы! – подтвердила она.

Мистер Анрел мог бы часто ездить в отпуск. Но он смотрел на свою работу в здешних холмах не так, как тысячи людей смотрят на свою: те люди, которые торгуют чем-то таким, что сами, возможно, считают недушеполезным, в обстановке, против которой восстают все их чувства, для этих людей их работа – то, от чего следует бежать подальше, как Лот из Гоморры, ежели подвернулась редкая возможность, – увы, чтобы вскоре вернуться обратно. С каждым годом очертания здешних холмов все больше и больше сглаживали его мнения, мечты, взгляды и философию – все то, что человек называет своим мировоззрением, – и сглаживали так мягко и ненавязчиво, что, по-видимому, в их пологих склонах не было ровным счетом ничего такого, что могло бы покоробить бесхитростный ум.

С каждым годом викарию все больше претила даже самая мысль о хлопотах и неудобствах, связанных с выездом из этого широкого кольца холмов, где все друг друга знают, ради суматошных чужаков, которые не только с ним не знакомы, но в опрометчивом невежестве своем припишут ему характер, смехотворно непохожий на его собственный, и станут подозрительно на него коситься и высмеивать про себя все расхождения с этим нелепым портретом, какие только сумеют подметить. А чем меньше мистер Анрел путешествовал, тем меньше природа снабжала его цинизмом, который послужил бы броней от всех нынешних неурядиц.

Не будет преувеличением сказать, что его каждодневные рутинные труды были связаны с особо важными моментами в жизни его соседей; не только когда они женились или оплакивали чью-то смерть, но когда крикетная команда выигрывала важный местный матч или, напротив, бывала разгромлена наголову. После таких игр зачастую устраивали курительный концерт[6], на который обычно приходил и наш викарий. Никто лучше викария не умел воздать должное одержанной победе. Для начала он называл поименно каждого игрока команды и отмечал его героизм (ведь совершил же он хоть что-нибудь героическое!) или решимость, выказанную перед лицом немыслимых трудностей: скажем, игрок отбил новехонький мяч с подачи «ихнего» лучшего боулера, да еще как мастерски, пока швы на коже еще свежие и шершавые, – собственно говоря, самый первый мяч в игре; примерно так утешал викарий, если хвалить было не за что. А уж хвалил он щедро – до тех пор, пока все до единого не зарумянятся от удовольствия. Его послушать – так уже и никакого пива не надо! А от похвал отдельным игрокам мистер Анрел переходил к самому событию. Если была одержана победа, то о матче он говорил без особых преувеличений, и уж конечно, не передергивая и не искажая факты, и однако ж те, кто ему внимал, чувствовали: наконец-то в родной долине свершилось великое событие, к которому вся деревня готовилась долгие годы, и все местные жители духовным оком прозревали осеняющую Уолдинг славу. А если команда терпела поражение, викарий в красках живописал поселянам некий день в грядущем, когда благодаря неутомимым тренировкам и несокрушимому упорству, уверенно идя к цели, команда всенепременно добьется заслуженной победы и слава Уолдинга воссияет в веках. Когда же задумываешься, – лучше бы, конечно, не задумываться, но вдруг! – как близко тропы жизни подходят порою к границам той пустыни, которая открывалась взору царя Соломона и где всё лишь суета сует[7], какими же мудрыми кажутся простодушные фантазии этого человека – не он ли так часто обнадеживал другие простодушные умы видениями будущих триумфов Уолдинга? Бросить все и уехать в отпуск для викария всегда было равносильно добровольной ссылке; но сейчас, когда в приходе творилось нечто настолько странное и непонятное, – а с такой чертовщиной викарий не сталкивался за все свое пребывание в Уолдинге! – ему тем более не хотелось покидать деревню. Однако ж вот оно, письмо от епископа и еще одно от

Миссис Анрел видела, что муж в замешательстве. Она знала, что ему и в голову не придет ослушаться епископа. Так что чем скорее они отправятся в путь, тем лучше. И миссис Анрел заставила викария вернуться на грешную землю, спросив про поезда.

– Ну что, едем сегодня поездом в три ноль два?

Викарий, вздрогнув, пришел в себя. И осознал, что в самом деле на какое-то время уезжает из Уолдинга. После этого решение далось ему уже проще, и супруги договорились выехать поездом в 3:02, но на следующий день.

Оставалось только отписаться епископу и собраться в дорогу.

– Я расскажу ему все, что узнал про Томми Даффина, – промолвил викарий.

– Нет, – покачала головой жена, – пока не надо. Сейчас епископу не до того. Он рассчитывает получить от тебя длинное, подробное письмо, когда мы вернемся.

В полной растерянности при мысли о предстоящей поездке и сборах, викарий покорно согласился с решением жены, хотя оно и было выше его понимания. Те, что путешествуют по Африке вне дорог, и троп, и хоженых путей, и знают, что, какой бы пустяк они ни оставили дома, им придется обходиться без него на протяжении многих недель или даже месяцев, те легче поймут тревоги Элдерика Анрела, когда настало время укладывать вещи. Брайтон представлялся ему еще более далеким, нежели кое-кому из нас видится Африка; а путь до Брайтона казался не в пример головоломнее; и однако ж некая параллель между Брайтоном и Африкой, несомненно, прослеживалась.

Мистер Анрел коротко написал епископу и еще короче – капеллану, и вскоре его уже с головой захлестнули изматывающие треволнения, неотделимые от сборов (багаж-то пакуют вручную!), вкупе с мучительными попытками заглянуть в будущее, и предвосхитить все нужды отпуска, и сосредоточить мысли на этой тривиальной задаче, не менее утомительной, нежели тяжкий физический труд.

Глава 5

Намеки ветра

Анрелы сели в поезд 3:02 на вокзале Мирхема, пересели в Сэлдеме, покатили дальше, и прибыли в Брайтон, и доехали до Хоува, и отыскали там пансион миссис Смердон. Ближе к вечеру они почаевничали в уютной комнатке среди переплетенных вместе позабытых журналов, пока в Уолдинге заходящее солнце расчерчивало склоны Уолда тенями терновника и ежевики, шиповника и Томми Даффина. Томми, затаившись среди диких зарослей, этих зеленых обитателей Уолда, глядел сверху вниз на долину – так долго и так неотрывно, что могло показаться, будто там происходит нечто странное. Однако ж смотреть там было, в сущности, не на что: только трава поблескивала, меняя вид склонов, и дальние окна одно за другим вспыхивали пламенем в закатных лучах, и тень темных вязов все росла и постепенно наползала на увалы: теперь разве что леса на вершинах еще видели солнечный свет; но вот он окончательно погас, лишь последний отблеск дрожал в небесах да на грудках голубей, летящих к гнездам.

Прошел уже почти год с тех пор, как Томми Даффин впервые поднялся на холм один. В конце августа, когда в воздухе, подобно пророчеству, почудился намек на близость осени, однажды вечером его неожиданно потянуло к Уолду. Он бесконечно устал от будничной повседневности, тем более что было воскресенье; в таком настроении он почему-то вдруг подумал о громадном сумеречном холме и почувствовал, что именно там разъяснятся все его недоумения и он внезапно обретет цель и смысл, по всей видимости никому в деревне неведомые. Так что Томми ускользнул из долинного дома и тайком от отца с матерью отправился на холм. Пока юноша шел по деревне, было еще достаточно светло, чтобы узнавать прохожих в лицо, но, когда он зашагал вверх по холму, уже начало смеркаться. Он схоронился в кустах, – там же, где сидел и теперь, – и стал смотреть сверху вниз на долину. По другую сторону холма скрывалась та самая тайна, которую он пришел отыскать, – подсматривала за ним исподтишка, безмолвствовала, словно бы поднеся палец к губам, и пряталась за гребнем, в глубине дубовой рощи. Томми долго разглядывал деревья, темнеющие на вершине с восточной стороны долины, но так и не высмотрел там никакой тайны, которая, если бы только удалось ее увидеть, смогла бы – он сердцем чувствовал! – рассказать ему не только о смысле жизни и предназначении многих поколений людей, проживающих отмеренный им срок в Уолдинге, но еще и о том, зачем в лощинке за хребтом позади него высится кольцо древних камней, из года в год зарастая мхом и отбрасывая никому не нужные тени на окрестные пашни. Их называли Старые камни Уолдинга.

Но вот, с грустью убедившись в тщетности своих поисков, Томми отвел глаза от дубовых рощ и перевел взгляд вниз, к подножию холма: там-то и обреталась тайна, что еще недавно скрывалась за темнеющими деревьями: теперь она хоронилась среди деревенских домов и украдкой выглядывала из-за карнизов, где под низкими застрехами хмурились желтые оконные переплеты. Но Томми не нашел ее ни там, ни на холме, где ниже по склону среди шепчущих трав уже слышался шорох и топоток маленьких лапок. Тогда он поднял глаза к гребню Уолда, нависавшему над ним в вышине, где небо блистало точно бирюзовый фонарь, чуть подсвеченный одной-единственной свечой, а до эбеново-черной кромки леса, казалось, было совсем близко – рукой подать. Там, прямо-таки пугающе рядом, ждала тайна – тайна подзывала его с другой стороны холма. Томми встал и прошел через лес и никакой тайны не встретил. Но вся долина, и баюкающие ее в объятиях высокие холмы, и леса, и дикий шиповник, и тишина, и случайные звуки, в ней заплутавшие, и огромный синий шар Вечерней звезды, и необъятный купол ночи – все они настойчиво намекали на что-то такое, чему значения не подберешь. Когда же безбрежный вечер со всеми его перешептываниями и замалчиваниями, от укромных убежищ мелкой лесной живности до путей блуждающих звезд, вроде бы уже готов был выдать какой-то древний секрет – и так и не сказал юноше ни слова, – Томми наконец повернул назад и безутешно побрел

Ощущение это не развеялось и на следующий день: все утро Томми угрюмо размышлял про себя, работая в полях. Жила в деревне одна старуха по имени миссис Тичнер, она иногда приходила на ферму мыть полы. Томми знал ее сколько себя помнил; одно из самых первых его воспоминаний было вот каким: он принес миссис Тичнер ворох полевых цветов, а потом расплакался, когда узнал, что увядший букет выбросили, но миссис Тичнер утешила мальчика в его беде – как утешала впоследствии во многих других горестях. Томми навсегда запомнил тот день, когда задал ей какой-то нехитрый вопрос про жизнь, когда все ему казалось еще внове (один из таких вопросов был: «Почему собаки лают?» – возможно, именно об этом он и спросил), и она назвала ему какую-то занятную причину; мальчуган полюбопытствовал, откуда она знает, и миссис Тичнер ответила: «А я все знаю».

Что бы уж там старуха ни знала и что бы уж там ни было от нее сокрыто, надо отдать ей должное, доверие ребенка она завоевала; ведь Томми не только запомнил эту фразу на многие годы, но и всегда воспринимал миссис Тичнер именно в таком свете: как мудрую старую ведунью. К ней-то и отправился Томми в тот день от копен пшеницы, и застал ее в садике у клумбы со штокрозами, и рассказал о своей беде: о том, как его неодолимо тянет на холм и как ему опостылел отчий дом. Поначалу миссис Тичнер утешала его расхожими фразами и прописными истинами. Но гостю этого было недостаточно. Ведь если старухи, сплетничая вечерами, пока длятся века, прядут мудрость так же, как паук в старом сарае плетет свои сети, значит миссис Тичнер владеет большущим запасом мудрости, в котором мелкие события прошлого запутались, как пылинки в паутине. А ежели все это суета сует и всяческая суета, тогда что такое мы?

Так что Томми задавал ей свои вопросы снова и снова, не довольствуясь ее ответами, если то же самое он мог бы услышать и от других. И наконец миссис Тичнер призналась: «Это все преподобный Дэвидсон виноват, он поженил твоих отца и мать».

Ничего больше она к тому не прибавила, а когда Томми стал настаивать, принялась сыпать избитыми присловьями из старых записных книжек. Досадуя, что ничего больше ему узнать не удалось, разобиженный Томми ушел восвояси. «Смотри не поломай штокрозы!» – крикнула старуха ему вслед.

С наступлением сумерек Томми снова отправился на холм, и опять не было ему ответа. А потом в один прекрасный день, почувствовав, что дома ему ничто не мило (а на миссис Тичнер он все еще злился), Томми пошел за утешением на речку.

Речушка стремительно несла свои воды, такая же беспокойная, как и его мысли, но ей вроде бы было все равно. Казалось, она способна показать гостю куда больше, чем увалы или лес, ведь речка могла похвастаться не только галькой и переливчатым песком, не только разной невесомой мелочью, что проплывала мимо бессчетными путями странствий, но она еще и одолжила кусочек неба. Томми, замерев неподвижно, долго вслушивался в шум воды; когда же ему померещилось, что река того гляди заговорит с ним, она чуть качнула одной-двумя камышинками и, лепеча, побежала себе дальше: так человек может тыльной стороной руки задеть какие-то бумаги, продолжая рассуждать о другом. Этот, по всей видимости, тайный знак, пока вода журчала себе как ни в чем не бывало, не укрылся от благоговейного внимания юноши. Томми почему-то чудилось, будто речка поведала ему больше, чем удалось бы выспросить у миссис Тичнер: туманные намеки порою обогащают нас новым знанием. Юноша долго и неотрывно глядел на камыши, но так и не понял, что ему сказала река.

Осенние дни текли своим чередом; и чем больше Томми размышлял о тайне, которая всегда скрывалась на противоположной стороне холма или пряталась в клочьях сумерек, – о тайне, на которую речка только намекала и о которой миссис Тичнер не желала ничего больше рассказывать, тем больше отец и деревенские парни убеждались, что он не справляется с работой, требующей иных мыслей или просто-напросто прилежания и методичности. Чем более властно призывал юношу холм, тем больше презирала долина.

Томми снова отправился в камыши. И вот однажды в тростнике пел ветер, будь то о каких-то своих исканиях или о событиях осени: казалось, он вот-вот скажет Томми Даффину все то, что отказывалась сказать река, но нет: ветер тоже смолк, так ничего ему и не открыв. И однако ж недолгая песня ветра в тростниках прочно застряла в голове юноши. И в один прекрасный день Томми взял нож, и пошел, и срезал камышовый стебель потолще, и все камыши на реке словно бы одобрительно покивали. Ведомый неким тайным знанием, что казалось древнее всей деревни, вместе взятой, Томми разрезал стебель на куски разной длины, и подровнял их, и соединил вместе. Так и сработал он ту самую флейту, которую видел в его руках Элдерик Анрел.

Глава 6

Старые камни Уолдинга

Смастерив флейту, Томми Даффин взял в привычку ходить на реку всякий раз, когда его одолевало одиночество, или захлестывала растерянность, или раздражал деревенский уклад: там он выдувал несколько проникновенных нот, как если бы флейта могла рассказать ему что-то такое, о чем молчал ветер, на что только намекала река и о чем наотрез отказывалась говорить миссис Тичнер. Играл он совсем тихо, опасаясь, что кто-нибудь его услышит и примется задавать вопросы. Негромкие ноты флейты стали для Томми некоторым утешением в горьком осознании того, что ничегошеньки-то он не знает о тех великих цели и смысле, которыми дышит вечер и словно бы пульсирует холм Уолд –

Отец, устроившись у очага, курил и почитывал газету, мать что-то втолковывала Томми. Он никак не мог улизнуть незамеченным – он сидел и выжидал удобного случая и ни о чем другом думать не мог, словно лесной зверек, запертый в хижине лесника. Вскоре мать выйдет покормить пса; Томми неотрывно следил за передвижением минутной стрелки часов. А мать словно позабыла про собаку. Напомнить ей паренек не смел. Наконец она вышла за дверь, вышел с нею и Томми. Под открытым небом и в полутьме он вскоре незаметно ускользнул – и поспешил на холм.

В деревне не закрывали дверей; Томми шел по улице и видел внутреннее убранство комнат, залитых приветным светом, да только ему было не до того, ведь его призывала сила куда более древняя, чем сияние лампы. В одном из окон четко просматривались двое за игрой в шахматы; но шахматы значили для Томми Даффина не больше, чем для его отца, – они всего-то навсего служили материалом для шуток в любимой юмористической газете, насчет того, сколько времени они зазря отнимают. Этот дом был одним из последних; а дальше перед юношей воздвигся темный силуэт Уолда.

Вскоре Томми дошел до зарослей шиповника высоко на склоне: словно дикое зверье, кусты эти замерли в виду деревни и ближе подобраться не смели. Пока что не смели; чего доброго, в один прекрасный день они хлынут в деревню, а человек пред ними отступит. Томми уселся на землю и стал смотреть на долину. Тайна схоронилась где-то там, но еще дальше, чем всегда, – и слабее давала о себе знать. Однако ж небо за его спиной выглядело как-то по-особенному, пусть его и заслоняли верхушки деревьев, и Томми чудилось, будто то, что он ищет, прячется сразу за гребнем холма. Так что он, не мешкая, вскочил на ноги и зашагал вверх по склону, и вошел под своды леса: смутно различимая во мраке тропинка повела его дальше – и затерялась в мглистой тени тисов. Стало так темно, что Томми порою зажигал спички, однако ночь словно бы протестовала против такого осквернения своих сумеречных пределов, и тьма становилась втрое гуще, едва спички гасли; и вскоре Томми перестал их жечь. Он перебрался через гребень холма – и тропа стала видна куда лучше, нежели по пути наверх, когда склон расстилался впереди во всей своей непроглядной черноте; теперь сквозь ветви проглядывали звезды, и Томми зашагал по дальнему склону вниз сквозь темный строй сосен. Но едва показалось, что мрак вокруг царит кромешный, хоть глаз выколи, как сосновые стволы постепенно начали выступать из темноты, перечеркивая ее штрих за штрихом; и вот Томми вышел из леса с другой стороны, и увидел на западе последний слабый отблеск дня и нахально наползающие на него громады туч, и услышал, как вдалеке, в соседних долинах, лают собаки. Впереди во мгле высились Старые камни Уолдинга.

Томми спускался все ниже, пока наконец не смог разглядеть их хорошенько: двенадцать вертикальных силуэтов, словно бы изваянных из тьмы, а внутри круга на земле плашмя лежал тринадцатый, громадный и плоский. Юноша постоял немного среди камней в тишине под звездами и одной громадной планетой. Именно здесь тайна уже готова была заговорить и ответить на все вопросы, не дававшие ему покоя; но вдалеке вдруг замерцал огонек: фермер обходил свои хлева с фонарем, и свет потревожил гусей. Гуси бурно возмущались и гомонили минуты три-четыре; после чего Старые камни вновь объяла тишина – по-видимому, на всю ночь.

Вот теперь они ему уже точно ничего не скажут. Убедившись в этом, Томми Даффин повернул назад и снова зашагал вверх по холму. Он вернулся к лесу и медленно двинулся сквозь тьму; послышался топоток маленьких лапок – какие-то зверушки помельче кроликов разбегались с его пути. На уводящем вниз, к Уолдингу, склоне громадные шишковатые корни деревьев служили ему ступеньками. Внезапно Томми снова шагнул в звездный свет и вышел на травянистый косогор, к кустам шиповника. Поглядев через всю долину, объятую тишиной и тьмой, туда, где за подмигивающими окнами тянулись дальние увалы, такие же немые, как и мир вокруг, под звездами, которые безмолвно следовали своими путями, столь же непоcтижными для юноши, как вся Вселенная, Томми почувствовал, что теперь уже никогда не узнает заветную тайну. Он загрустил, и достал флейту, и утешения ради поднес ее к губам, и заиграл звучно и громко, как никогда прежде, мелодию, что нежданно-негаданно возникла в его голове.

И мелодия явилась ответом на все вопросы. Что именно поведали музыканту эти звонкие ноты, не удалось бы облечь в слова – ни ему, ни кому-либо еще. Но пока флейта пела и эхо музыки дрожало в воздухе, вся тоска юноши улеглась, утоленная всеохватным ответом, и больше ничего уже не изумляло его и не озадачивало; все тайны, скрывающиеся за гребнями холмов, вдруг показались близкими, знакомыми и дружественными, и Томми понял, что принадлежит к братству тех немногих избранных, которым ночная тишь, и лесная чаща, и тайны, рельефные в лунном свете или сокрытые в тумане, рассказывают всю подноготную.

Когда же мелодия смолкла, прежние сомнения вернулись, а тайна отступила куда-то подальше от всех догадок, и мир сделался таким же непознаваемым, как и прежде. Однако ж какой бы вопрос ни задавал Томми ночи, какой бы секрет ни прятался в темноте, чего бы уж ни выискивала мелкая живность, топоча лапками, в шепчущих травах, – все это было музыканту открыто, явлено и возвещено несколькими мгновениями ранее. И сознание того, что так уже случилось и, возможно, случится опять, успокаивало юношу.

Но в чем же заключался ответ? Томми сидел там, гадая про себя и зная только то, что ответ ему дан. Недвижная ночь безмолвствовала. Над головой сверкнул серебряный росчерк – упал метеорит. Светляки сияли на своих постах. Застрекотал кузнечик. Юноша снова поднес флейту к губам, и мелодия ответила на все вопросы; и однако ж никаким словам людей не было под силу пересказать ее суть: после того, как эхо уплыло прочь, Томми не

В деревне залаяли собаки – и смолкли очень нескоро. Мужчины отрывались от газет и карт, и недоумевали, и решали, что им померещилось. Услыхали флейту и девушки и поверили своим ушам: они-то твердо знали, что им не чудится. Тогда что же это было? Девушки не потрудились задержаться, чтобы ответить на этот вопрос. Они обратились к матерям. Одна спросила: «А можно я сбегаю к Мэри Меритон?» А другая: «Я обещала навестить пожилую миссис Скегланд». А третья: «Схожу-ка погляжу, как там теленок!»

И все, кому удалось отпроситься, украдкой поспешили на холм искать флейтиста среди кустов шиповника и ежевики. Но в ту ночь никто его так и не нашел. Ведь Томми ускользнул прочь с холма, боясь, что его обнаружат: дивная флейта была ему еще внове, и он опасался, что есть в ней что-то предосудительное. Он не стал спускаться в деревню, но зашагал по склону на север, чтобы те, кто поднимется снизу, с ним не столкнулись. Так дошел он до улочки под высокими изгородями: нависающие заросли дикого клематиса почти не пропускали света, и белая меловая тропа едва проблескивала в непроглядной тьме. Там Томми остановился и снял башмаки: стук подошв в безмолвии ночи начал его раздражать. Босиком он отчего-то чувствовал себя чуть ближе к той тайне, ключом к которой стала флейта.

Улочка была ему незнакома: уж больно далеко она пролегала от его привычного пути. Юноша беззвучно ступал по гладкому мелу вдоль основания громадной черной изгороди по левую руку и чувствовал, что остался один на один с ночной тишиной и дикой природой, – более того, сроднился с ними и стал их частью. Внезапно сквозь плети клематиса прямо у него над головой вспыхнуло окно комнаты в верхнем этаже дома, стоявшего в каких-нибудь нескольких ярдах от улочки. Этот внезапный свет, да так близко, застал Томми врасплох: он замер как вкопанный, не сводя с окна глаз. Почему-то он вдруг почувствовал себя еще более одиноким. И снова словно бы растерялся перед лицом ночи. Так что он присел под насыпью, и поднес флейту к губам, и потихоньку заиграл все ту же затейливую последовательность нот. И каким-то непостижимым образом тайна одинокого окна в ночи оказалась разгадана. А Томми зашагал дальше вниз по улочке, и вышел в звездный свет, и добрался до дороги, и поспешил по ней дальше на север, по-прежнему с башмаками в руках и с флейтой в кармане, – пока не дошел до тропинки, уводящей в долину, к мостику над речушкой. Томми уже приближался к деревне с противоположного ее конца – не оттуда, откуда выходил. Он наконец-то утешился: на душе у него сделалось легко и спокойно. Но за окном, которое светилось сквозь листву клематиса, стояла девушка – она работала горничной в маленьком особнячке на окраине – и вглядывалась в ночь, охваченная странным, неведомым ей доселе волнением. Лужайку перед домом заливал струящийся из гостиной искусственный свет, ведь с наступлением вечера никто не позаботился задернуть шторы. Выходит, эта тихая, разбередившая душу музыка доносится не с лужайки! Миссис Эйрленд, старушка, сидевшая за книгой в гостиной, тоже услышала чарующую мелодию – или была почти уверена, что услышала, насколько вообще можно быть уверенным хоть в чем-нибудь. Она встала, подошла к окну и оглядела лужайку, посмотрев сперва налево, потом направо. Ничего не увидев, старушка нажала на кнопку звонка, чтобы спросить у Лили, не слышала ли она чего-нибудь. Ведь то, что слышала сама миссис Эйрленд – если, конечно, и вправду слышала, – показалось воистину странным и, хуже того, прозвучало где-то совсем рядом. Но Лили еще до того, как прозвонил звонок, выскользнула из дома, пробежала по подъездной аллее к воротам – и оказалась в самом конце улицы. Когда же Томми босиком вышел на дорогу, она тихонько последовала за ним и кралась за юношей до самой речки, сама не зная, зачем увязалась за ним по пятам, – видимо, заключалось в этой флейте что-то такое, отчего все могло быть только так, и не иначе.

Глава 7

Уолд зовет

На следующий день только и говорили что о флейте. Вся деревня ее слышала. Эти звонкие требовательные ноты проникали в гостиную, вторгались в разговоры и в карточную игру, и вот разговоры внезапно показались банальными, а игра – бессмысленной, в четырех стенах сделалось душно, а все безделушки и украшения теперь выглядели пошлыми и безвкусными: холм властно призывал к себе. В пабе мужчины всего-навсего надолго замолкали, не докончив фразы, или размышляли дольше обычного над тем, с какой карты пойти, или прерывался очередной рассказ: люди словно бы на полминуты задумывались, а затем все возвращалось на круги своя. Но на следующий день все судили и рядили о том, что же это за странные ноты такие.

Из девушек только пятерым или шестерым удалось ускользнуть из деревни: они так ничего и не нашли и вернулись поздно, все в росе и в репьях, и просидели молча до тех пор, пока не настало время ложиться спать. Но флейту слышали и другие, и потом долго раздумывали про себя, и ни с кем своими думами не поделились. И они тоже толковали поутру о музыке; толковала вся деревня, вот только девушки и парни промеж себя музыку не обсуждали. Если кто-нибудь из парней заговаривал о ней с молодой девушкой, девушка делала вид, что никакой такой флейты не слышала и ей до нее дела нет, – хотя волшебная музыка царила в ее мыслях. Однако ж, несмотря на все деревенские пересуды, только одна-единственная душа догадывалась, кто именно слагает пресловутую мелодию, и только один человек знал доподлинно. Миссис Тичнер, которая восемнадцать лет назад случайно увидела в саду викария такое, чего никто другой не видывал вот уже более тысячи лет, догадывалась, что играет Томми Даффин, а Лили из маленького особнячка под холмом знала наверняка. Лили знала наверняка – и стала первой поборницей странной новой ереси, – ибо в глазах викария это была, безусловно, ересь, странная для всех прочих и, несмотря на многовековую древность, новая – кроме как для тех, кто далеко отлистал страницы той книги, в которой смешались миф и история и в которой рассказывается повесть рода человеческого.

Деревенские пересуды вскорости достигли и фермы Даффинов, и за обедом Даффин-старший толковал с миссис Даффин

Мимо пролетал пух чертополоха, доверившись легким ветеркам: искорка жизни внутри его, верно, согревалась маленькой надеждой на то, что упадет где-нибудь в мягкую почву и пышно пойдет в рост; такая надежда – если искорка низшей формы жизни вообще способна надеяться – менее тщетна, чем многие наши упования. И вот однажды в долину с юга пришла последняя гроза года, и принесла ливень в вихревом сердце своем, в котором гром близко соседствует с молнией, и потоки воды смыли гравий с покатых тропинок в сотни мелких устьев и погребли под песком. Речушка вышла из берегов, как в вечерних снах, и заполнила всю долину – четыреста футов в глубину и почти две мили в длину из конца в конец – иллюзией могучей реки; то была всего лишь ее мечта, всего лишь белый туман. С бурых полей убрали снопы. Загнивала картофельная ботва. Созрела ежевика. Все было готово ко второму чуду года – к последнему триумфальному великолепию крон, прежде чем листья распрощаются с деревьями и забудутся долгим, глубоким сном в непомнящей земле. А Томми Даффин все еще не осмеливался подняться на холм, и постепенно им снова овладел былой непокой и былое недоумение, и он снова начал задаваться вопросами, ответить на которые могла только его флейта. Одна только его флейта, и ничто другое: первые несколько пожелтевших деревьев, подобно разведчикам, прокравшимся в долину впереди раззолоченного воинства, подавали ему лишь намеки, но не ответы. Все пышное убранство уходящего года рассказывало ему о чем-то запредельном и непознаваемом – но читать на этом языке он не умел. Золото и кармин в лесах, что бы уж ни писала там осень; тайна совиных кличей, какую бы уж древнюю повесть они ни рассказывали; длинные серые буквицы тумана, начертанные в воздухе, – этого языка Томми не знал. На языке этом говорила одна только его флейта.

Настала зима и заговорила блеском звезд, и принялась прорицать пылающими закатами, предрекая странное; и гуси, предвидя бури, покинули далекие моря и устремились в вышину блуждающей буквой «V». Одним хмурым вечером неуемное ощущение чуда взяло верх над робкими страхами Томми – вечером, когда закат выдался тусклым и блеклым, и громадный шар солнца опускался в темноту за холмом, и не сопутствовало ему никакого броского блеска, кроме собственного грозного величия. Тогда-то, в вечерней тишине, Томми и отправился на холм.

Он уселся на хрусткую холодную траву и поглядел в темноту. Деревья были страсть как черны и страсть как недвижны, и все верхние ветви до одной оцепенело тянулись к небу, мрачно предрекая невесть что. Томми снова поднес к губам флейту и подул в нее. И полилась мелодия, вдохновленная незнакомой ему магией, магией более древней, нежели все эти деревья, вместе взятые, – некая первозданная сила нашептывала сказку спящей долине; и казалось, так давно знает она сны, смущающие людей, что звучит почти как человеческая речь; и однако ж ноты, выпеваемые тростниковой флейтой, были подобны скорее зачарованным голосам невиданных птиц, нежели человеческим звукам, и не походили ни на одну известную мелодию. Флейту услыхали в деревне. Внезапно все украшения гостиных показались кричаще-безвкусными, комнаты – тесными, искусственный свет – слишком резким, а дневные труды – скучными и утомительными; холм снова властно призывал к себе. На несколько секунд все умолкли, притягательная сила подчиняла себе сердца; но вот многие отринули соблазн и вернулись к делам повседневным, пусть и неохотно: возможно, неудовлетворенность эта едва ощущалась, однако ж тяжким бременем лежала на сердце. Но многие, поддавшись соблазну, отправились на холм, и подобрались поближе к Томми Даффину, и притаились среди терновника и ежевики – посмотреть, не заиграет ли он снова; а по заросшей клематисом улице пришла Лили, и отыскала музыканта, и присела на траву рядом с ним. Томми опять взялся за флейту, и странная мелодия пробрала слушательниц до мурашек – тех самых восьмерых девушек, которым удалось улизнуть из чистенькой и опрятной деревушки, и Лили из особняка под холмом, служившую в горничных при старой даме, которая снова сидела и дивилась происходящему так, как не удивлялась вот уже многие годы. Затем в деревне стали распахиваться двери; наружу хлынул свет, послышались шум и беготня; и Томми Даффин исчез. Он поднялся на вершину холма – туда же, куда ночами убегают дикие зверушки, если их потревожит случайный путник. Он вошел под сень леса и, легко шагая сквозь тьму, снова поднес тростниковую флейту к губам и сыграл короткую мелодию как насмешливый вызов от имени той силы, что его вдохновляла, любому порядку и благочинию в делах человеческих – пусть о вдохновении этом сам музыкант ничего ровным счетом не знал. Этот напев тоже услышали в деревне, и тамошние жительницы, которые были слишком стары, чтобы подняться на холм, распахнули окна и долго всматривались в лес, а затем поспешно повыбрасывали салфеточки-антимакассары и стеганые чехольчики на чайники – в порыве раздражения на их опрятную милоту. А Томми бегом пересек лес и, сделав большой крюк, прокрался домой другой дорогой.

На следующее утро разговоры о флейте, которые смолкли всего-то несколько недель назад, зазвучали с новой силой, вытеснив все прочие темы и похоронив пустопорожние вчерашние сплетни словно бы под слоем палой листвы. Это были не просто разговоры: в них звучали предположения и домыслы; и все то, что доносилось до слуха Томми Даффина, словно бы подводило ближе и ближе к нему, пока одна из догадок, к вящему его облегчению, не увела в совсем другую сторону. Даже викарий услышал эту музыку – через всю долину; Томми дивился, что звуки разносятся так далеко. Все задавались вопросом: «Что это было?» А Томми

Но боялся он зря. Селяне выискивали кого-то совсем другого: постройнее, посмуглее и постарше, нежели Томми; какого-то загадочного чужака. У всех, кто слышал флейту, в уме, как ни странно, возникал один и тот же образ флейтиста: темноволосый, с оливково-смуглой кожей, ловкий и быстрый на ногу; с темными пронзительными глазами и козлиным профилем – ничего общего с Томми Даффином. Зря он боялся – и однако ж на всякий случай убрал флейту подальше и больше той зимой на холме не играл. Но вот пришла Весна; поначалу расцвели анемоны – точно сонмы фейри вышли в лес из Эльфландии, бледный народец, чуть зарумянившийся при виде дивной Весны; затем голубым потоком прихлынули гиацинты, как будто лесная ведьма приманила вниз осколки неба; и наконец во всем своем благоуханном великолепии расцвел боярышник; так вот, когда пришла Весна, и запели все птицы, и хор черных дроздов будил Томми Даффина еще до первого света, и сердце его и холмы были равно зачарованы чудом, тогда юноша, уже не заботясь о том, кто что подумает и кто что скажет, достал на закате флейту, и поднялся на холм, и снова заиграл мелодию, созвучную вечеру. Томми ходил на холм и на следующий день тоже, и еще много дней подряд, а деревенские девушки собирались вечерами полукругом чуть ниже по склону, и деревня полнилась слухами такими же странными, как и сама мелодия, и некоторые из этих слухов дошли даже до ушей викария. Велосипедисты из Лондона, которым случалось там проезжать, вероятно по ошибке свернув с большого Арнлейского тракта (ведь Уолдингская дорога заканчивалась тупиком), пока мягко катились вниз по холму и через деревню, слышали краем уха обрывки разговоров, которые могли бы их озадачить и сложиться в странную повесть на забаву праздному миру, и эта моя книга безнадежно устарела бы; да только лондонцы смотрели на провинциалов свысока и сразу забывали об услышанном. Весна шла своим чередом, слухи множились, и каждый вечер свирель звучала словно бы все более дерзко, бросая вызов иллюзиям, которых мы, как оно и полагается, держимся; и в один прекрасный день викарий понял, что пора писать епископу.

Вот и теперь на закате Томми устроился на холме со своей флейтой в руках: он уже никого не боялся в деревне – пусть спрашивают и говорят что хотят! – и предавался своим буйным, не знающим удержу, причудливым фантазиям. Анрелы между тем сидели в гостиной миссис Смердон за столиком, в самом центре которого красовался заварочный чайник, – стеганый чехольчик на него хозяйка вышила своими руками.

Глава 8

Преподобный Артур Дэвидсон

Тем, кто приехал в Брайтон впервые, как Анрелы, курортный город сулил великое множество развлечений. Были там три великие диковины, оказавшиеся Анрелам в новинку. Во-первых, море; этот необъятный простор, не тронутый рукой человеческой, оказывал почти успокаивающее воздействие на бесхитростный ум, издавна привыкший видеть в любом пейзаже череду смиренных побед, отвоеванных у Природы лишь неустанным трудом и заботой. А еще был город, великолепный памятник давнему королевскому визиту[8], – город с его громадными современными гостиницами, среди которых Анрелы были так же неуместны, как гостиничный швейцар среди сборщиков хмеля. А за всем этим – холмы, которые некогда выходили прямо на море, встречаясь с ним лицом к лицу, и ничто их не разделяло, и когда-нибудь так оно и будет снова; эти Южные холмы, незнакомые викарию, трогательно напоминали ему те, которые он знавал на севере, и, лишь скользнув по ним взглядом, мистер Анрел вновь вспоминал о напасти, на которой, по правде говоря, были неизменно сосредоточены все его мысли. Он никак не мог позабыть лица Томми Даффина – каким увидел его вечером в гостиной на Долинной ферме, когда только-только начало смеркаться. Было в этом лице что-то такое, что словно бы угрожало всему приходу – либо простым поселянам, которых мистер Анрел так любил, либо старым обычаям, которые он любил еще больше. Да, в лице юноши читалась угроза – сказано сильно, но верно, думал про себя Анрел: епископу он написал недостаточно убедительно и в результате так и не заручился его помощью. Что ж, он напишет еще раз, понастойчивее, и выскажет начистоту, чего именно боится: он представит дело так, что епископу хочешь не хочешь, а придется вмешаться. Ведь без помощи епископа ему ни за что не справиться с неведомой опасностью – на протяжении всего своего смиренного служения он ни с чем подобным на собственном опыте не сталкивался! Кому в таких делах и разбираться, как не епископу?

Епископ явно рассчитывал, что Анрел пробудет в Хоуве недели две. Но как же его работа? Как ему прикажете выяснять, что такого вредоносного заключено в загадочной музыке, которая не дает покоя всей деревне? Как узнать, что за зло она в себе несет и как его отвратить? Епископ наверняка прислал в Уолдинг человека самого что ни на есть компетентного. По меньшей мере с дипломом первой степени по двум специальностям: у епископа много таких на примете. Но откуда чужаку знать, что в долине творится? Эх, а вот бы он взял да все уладил к возвращению Анрела – какое это было бы облегчение! Но это, конечно, вряд ли! Если Анрелу придется бороться с напастью самому, чем раньше он возьмется за дело, тем лучше, ведь, чего доброго, и впрямь случится то, чего он так опасается! Вот только чего он опасается, он и сам не знал. Ему нужны факты! Нужно собрать как можно больше информации о том, что происходит в Уолдинге. А для этого необходимо быть там, на месте. Что толку сидеть без дела в Хоуве? Но мистер Анрел честно продержался на курорте ровно неделю, как распорядился епископ.

Он, как мог, утешался чтением в гостиной миссис Смердон, ведь позабытые журналы были ему внове; а еще – любовался на неимоверное множество гладких и блестящих

О мучительных размышлениях и подозрениях Анрела мне нет нужды рассказывать, ведь хотя действие – это только тень мысли, однако ж за тенью нам следовать легче, нежели за мятущимся пламенем, ее отбрасывающим: а зримый результат его тревожных раздумий сводился к тому, что по окончании недельной ссылки Анрелы возвратились в Уолдинг, причем викарий привез с собой фунт самого лучшего чая, какой только смог себе позволить. Возвращение их было воистину триумфальным: хозяев неспешно и величаво поприветствовал черный кот, которого всю жизнь окружали такой добротой и заботой, что однажды, когда его вдруг схватили и унесли с каминного коврика, он аж взвыл от неожиданности; поприветствовали их и предметы неодушевленные, привычные безделушки, поблескивающие в солнечных лучах; Мэрион поспешила накрыть к чаю, а кухарка миссис Твиди зашла спросить, подавать ли на ужин холодный ростбиф, – не потому, что было из чего выбирать, просто кухарка надеялась послушать про Брайтон. До чего же приятно оказалось снова усесться за собственный чайный столик! И однако ж викарий к чаю не остался, но поспешил в деревню, прихватив купленный сверток, и прибежал к дому миссис Тичнер как раз вовремя, ведь миссис Тичнер чай еще не заваривала, хотя закипающий чайник уже посвистывал.

– А я вам из Брайтона подарочек привез, – объявил мистер Анрел с порога.

– Добро пожаловать назад, сэр, – одновременно с ним произнесла старуха.

– Спасибо, миссис Тичнер, – поблагодарил викарий. – Тут фунт чая.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр, – отвечала она.

– Надеюсь, вам понравится, – предположил викарий.

– Еще как понравится! – заверила она.

Они еще немного поговорили про чай – и как-то так само собою получилось, что хозяйка пригласила викария к столу выпить чашечку вместе с нею – а то как же самому да не попробовать!

– Жалко чай на меня переводить – я ведь пью очень крепкий, – засмущался викарий.

Так что миссис Тичнер заварила чай покрепче – и все прошло как задумано. Они сидели себе да беседовали за чаем, а темой беседы был брайтонский аквариум, где обитатели многих морей удивленно смотрят сквозь плоское стекло на людей, а люди по другую сторону стекла дивятся на них. Слушая рассказы о Брайтоне в тепле комнаты, за вкусным чаем, заваренным крепче обычного, миссис Тичнер принялась вспоминать прошлое; ей тоже было что порассказать, причем о предметах куда более далеких, нежели Брайтон, – о годах давно минувших. При таком-то настрое никакие байки об удивительных рыбах ни в коем случае не могли одержать верх; ибо в разговоре, как в картах, бывают выигрыш и проигрыш, а очки в нем – изумление, и смех, и даже благоговейный страх. В запасе у миссис Тичнер тоже нашлось немало необыкновенных историй; мягко, как араб направляет своего верблюда с помощью одной только легкой веревки, свисающей с одной стороны шеи, викарий направлял воспоминания хозяйки в нужную ему сторону. За последнюю неделю он сколько-то продвинулся в своих предположениях – и теперь пришел к миссис Тичнер, веря, что старуха сможет подсказать ему что-то новое. Ее сплетни всегда ограничивались пределами деревни; но, даже если бы они распространялись шире, прозорливости им бы это не прибавило и не слишком бы обогатило их новым знанием о людских причудах и обычаях. Между тем разговор зашел о временах преподобного Артура Дэвидсона.

– Я, помнится, от кого-то слыхал, как вы, миссис Тичнер, однажды вечером застали мистера Дэвидсона в его саду, – обронил викарий.

– Было дело, сэр, – кивнула миссис Тичнер.

– Кажется, он танцевал, – промолвил викарий.

– Именно так, сэр. Танцевал, – подтвердила она.

– И вы рассказали в деревне…

– Всего-то двум-трем соседям, сэр.

– И тогда мистер Дэвидсон уехал.

– Тотчас уехал, сэр. На следующий же день.

– И больше о нем не слышали.

– Насколько мне известно, нет, сэр.

– Как странно, миссис Тичнер.

– Ваша правда, сэр. Очень странно.

– Вы ведь просто-напросто рассказали соседям, будто видели, как он танцует?

– Только это, и ничего больше, сэр. Не имею привычки наговаривать на людей.

– И все-таки он уехал?

– О да. Уехал, сэр.

– Стало быть, это всё, – подвел итог викарий. – Ну, танцевал себе – чего в том странного-то?

Казалось бы, простые слова, если прочесть их в написанном виде! – и однако ж то был золотой ключик, заклинание, мгновенно отпирающее замок на повести о прошлом, которая хранилась в голове старухи; амулет, способный пробудить от сна тайну, которая иначе спустя каких-нибудь несколько лет безмолвно сошла бы в могилу.

– Говорите, ничего странного, сэр? – промолвила миссис Тичнер.

– Да, конечно: ну, любил человек потанцевать, и что такого? – отозвался викарий.

– Так вот, сэр, вы в этом вашем Брайтоне всяких чудес насмотрелись, – отрезала она, – но ничего подобного вы в жизни не видели.

– О? В самом деле? Такой странный был танец?

Сомнение в его голосе только раззадорило миссис Тичнер. Ну, сейчас он услышит кое-что похлеще этих его брайтонских баек!

– На нем были короткие гетры, сэр, – сообщила миссис Тичнер.

– Да, да, – кивнул викарий. – Кажется, я что-то такое слышал.

– И еще, сэр, пока он танцевал, видно было, что ниже гетр у него сустав выступает.

– Батюшки мои, – прошептал викарий, устрашенный ее тоном. – Это, верно, лодыжка проглядывала.

– Да, сэр, – подтвердила старуха, – и еще один сустав торчал повыше, сразу над гетрами. – Миссис Тичнер торжествовала: в Брайтоне, небось, о таком и не слыхивали!

– Батюшки мои, – повторил мистер Анрел.

– Да-да, сэр, – кивнула миссис Тичнер.

Викарий, конечно же, предполагал, что нынешние удивительные события странным образом коренятся в прошлом. Он надеялся, что миссис Тичнер расскажет ему что-нибудь необычное, но такого не ожидал даже он!

– А его колени, миссис Тичнер? Что там было с коленями? – спросил он.

– Я толком и не разглядела, сэр. Пока он танцевал, видно было: с коленями явно что-то не так; ну да он всегда ходил словно бы на негнущихся ногах; прямо не знаю, что и сказать. Но суставы торчали сразу над гетрами и под гетрами, я точно видела, сэр. Луна

– И вы никогда за ним ничего подозрительного не замечали? – уточнил викарий.

– Не замечала, сэр, – покачала головой миссис Тичнер. – Он всегда казался человеком мягким, спокойным и во всех отношениях респектабельным.

– И на следующий же день он уехал, – повторил викарий, скорее для себя, нежели для миссис Тичнер. Так что прибавить ей было нечего.

– Что ж, до свидания, миссис Тичнер, – промолвил он. – И знаете, никому больше не рассказывайте того, что рассказали мне. А то люди невесть чего себе навоображают. Ни к чему хорошему это не приведет.

– Понимаю, сэр, – кивнула старуха. – Уж я-то лишнего не болтаю. Спасибо за чай. Очень вкусный, что правда, то правда. В Брайтоне, небось, столько всего замечательного – прямо глаза разбегаются!

С большим трудом мистер Анрел сумел наконец отделаться от хозяйки, не болтающей лишнего.

Когда мистер Анрел вернулся в викариат, время чая давно прошло; при виде холодных остатков еды и одинокой чашки на него накатило одно из тех сожалений, которые иногда способны отравить самые светлые мгновения, – викарий понял, что пропустил приятнейшую трапезу, самую первую по возвращении из недельной отлучки. Однако даже если миссис Анрел и заметила тень, омрачившую этот краткий миг, она распознала по каким-то самоочевидным ей приметам, что поход викария в деревню увенчался успехом.

– В этом человеке, ну, в Артуре Дэвидсоне, и впрямь было что-то чуднóе, – сказал он.

– В приходе все так считают, – подтвердила она.

– Это еще мягко сказано, – промолвил мистер Анрел. – Такие явления, конечно же, редки. Но как часто их просто не распознают или замалчивают? Так что они кажутся более редкими, нежели на самом деле.

– Но что же он такое? – спросила миссис Анрел.

– Этого мы никогда не узнаем, – покачал головой викарий.

И Августе оставалось только гадать.

Глава 9

Факты дела

Викарий ушел к себе в кабинет. Там было много всяческих мелочей, которыми он окружил себя давным-давно и с которыми сжился за столько лет: его писчие перья, перочинный нож, которым он их затачивал, когда затупятся; чернильницы с черными и красными чернилами, красные – для аккуратных подзаголовков в его проповедях; его коллекция эолитов, древних бурых камней с желтоватыми сколами, – иные утверждали, что сколы эти естественного, а не искусственного происхождения; несколько образчиков палеолитических орудий – среди всех прочих массивный синеватый топор, в котором никто никогда не усомнился бы; фотография, на которой был запечатлен сам мистер Анрел и еще десятеро молодых спортсменов – по другую сторону пролива шириной в тридцать лет; глиняная табакерка, подаренная одним из друзей с фотографии; такая привычная шахматная доска; и множество разных других вещиц, доставшихся мистеру Анрелу по случаю, чтобы со временем стать неотъемлемой частью его окружения – чем-то вроде внутренней линии укреплений, в которых Млечный Путь – линия внешняя, защищающая от унылой пустоты Космоса. Все эти мелочи увидел Анрел, едва открыв дверь: все они были ровно таковы, как ему рисовалось в воображении каждый день во время его отсутствия, – слишком хороши, чтобы быть правдой.

Викарий вошел, сел за стол; посидел немного, откинувшись к спинке стула, несказанно довольный тем, что снова вернулся в привычную обстановку. Затем он взял перо, выпрямился, придвинулся ближе к столу: от его недавнего благодушного настроя осталось не более чем приятное послевкусие. Мистер Анрел снова писал епископу.

Милорд, пишу Вам снова, согласно указаниям Вашего Высокопреподобия, поскольку в полной мере осознаю недочеты своего предыдущего письма. С тех пор мне удалось обнаружить факты, которые следовало бы знать еще тогда, а неделя отдыха, столь любезно предоставленная мне Вашим Высокопреподобием, весьма поспособствовала тому, чтобы упорядочить и разложить по полочкам все известные мне подробности, имеющие отношение к делу. Только теперь я понимаю, насколько нуждался в такой передышке, чтобы надлежащим образом представить это дело к рассмотрению Вашего Высокопреподобия. Насколько все серьезно, я попытаюсь объяснить в нижеследующих строках.

Самая главная недоработка моего первого письма состояла в том, что я на тот момент не установил доподлинно источник музыки, природу которой обрисовал как смог. Я пишу вам теперь отчасти для того, чтобы это упущение исправить.

Итак, начну с начала: неподалеку от деревни живут фермер с женой и с ними – их единственный сын, которому около семнадцати лет. Фермер – человек простой, из тех самых йоменов, которыми испокон веков держится наше графство, настоящий кладезь всевозможных познаний касательно возделывания здешних почв, но этим круг его интересов и ограничивается. Его жена ровным счетом ничем не примечательна. Оба исправно ходят в церковь. Сын очень похож на отца и внешностью, и склонностями; и я бы сказал, и на мать тоже, если бы не одно из ряда вон выходящее обстоятельство: он-то и играет мелодию на холме. Он смастерил себе престранную флейту; я видел ее в руках у юноши – а еще видел, как он украдкой сбежал с отцовской фермы на закате, – и вскоре после этого зазвучала музыка. Недельный отпуск в Брайтоне оказался для меня замечательной возможностью обдумать про себя все факты, и, досконально изучив их, я сразу же по возвращении нынче вечером навел справки у одной пожилой женщины из нашего прихода. Эти расспросы обогатили меня множеством новых сведений, имеющих отношение к этому делу. Так, я утвердился в мысли – хотя я, конечно же, жду окончательного решения Вашего Высокопреподобия, – что этот юноша, Томас Даффин, самый обыкновенный сын самых обыкновенных родителей, был еще до рождения чудовищным образом затронут воздействием некоей страшной силы. Какое такое проклятие, или чары, или что бы то ни было еще на него навели, мне еще предстоит разобраться. Но факты, уже мне известные, таковы. Прямо и не знаю, как сообщить о них Вашему Высокопреподобию. Как выясняется, преподобный Артур Дэвидсон, сочетавший родителей паренька узами законного брака, – ведь он, вне всякого сомнения, действительно был рукоположен…

Викарий так долго держал перо на весу, что чернила почти высохли; затем встал и обошел кабинет кругом и все-таки по-прежнему не находил подходящих слов, дабы изложить все то, что необходимо было донести до епископа. Посему он перешел в гостиную и застал там жену.

– Вот что я уже написал, Августа, – промолвил викарий.

Миссис Анрел внимательно прочла письмо.

– Понимаешь, все это настолько необычно, что мне трудно подобрать нужные слова. Но надо. Епископу следует знать, что происходит. А ты мне не поможешь?..

– Не стоит отправлять это письмо, милый, – покачала головой она.

– Что? – удивился викарий. – Не стоит отправлять вообще?

– Да, но… но епископ должен знать, – настаивал мистер Анрел.

– Тогда я бы просто с ним поговорила, – предложила она. – Съезди к нему сам. А писать не надо.

– Но почему бы и не написать? – недоумевал викарий. Он так полагался на здравый смысл жены, что не стал оспаривать ее следующего замечания, хотя немало ему подивился.

– Не думаю, что ему понравится такое письмо, – промолвила миссис Анрел.

– Не понравится? – только и сказал викарий.

– Боюсь, нет, – подтвердила она. – Ты лучше объясни ему все то же самое на словах.

– Но ведь в личной беседе я не сумею изложить факты так же ясно и четко, как в письме: я того гляди запутаюсь!

– Зато ты увидишь, как он это воспримет, – подсказала миссис Анрел.

– То есть мне поехать в Сничестер? – уточнил викарий.

– Думаю, так будет лучше всего, – подтвердила жена.

– Вот те на! – охнул викарий. Он подумал о такой приветной, родной и знакомой обстановке: не успел он воссоединиться со своими ненаглядными безделушками, как теперь снова приходится с ними распрощаться!

– Да ты всего-то на сутки отлучишься, – напомнила миссис Анрел. – Сядешь на поезд в без четверти три и переночуешь в «Епископском посохе».

– А если я выеду пораньше, я смогу вернуться в тот же день, – с надеждой предположил викарий.

– Епископ принимает во второй половине дня, – напомнила жена.

Миссис Анрел явно знала лучше, так что мистер Анрел спорить не стал. Но, учитывая всю серьезность его новостей, викарию показалось несколько странным, что их непременно нужно сообщать в урочные часы. Он забрал у жены недописанное письмо и решил взять его с собой, чтобы в него подглядывать, ведь все факты он уже худо-бедно изложил. А простой и однозначный рассказ миссис Тичнер, который он пока еще не доверил бумаге, он вряд ли позабудет: по правде сказать, викарий и впрямь помнил его до конца дней своих.

Августа помогла мужу собраться. И на следующий день, полюбовавшись на прощанье своими эолитами и своим великолепным палеолитическим топором, он укатил на своей двуколке в Мирхем и сел на поезд в 2:45.

С ним поехал Спелкинс, садовник и по совместительству конюх, чтобы отвезти двуколку домой.

Глава 10

В соборе

Когда Анрел прибыл в Сничестер, для визита к епископу было еще слишком рано. По крайней мере, так сказала ему жена. «Во дворец лучше идти после четырех», – наставляла она. Так что викарий прошелся по старинным улочкам, мимо нескольких лавок, торгующих подлинным антиквариатом – его в изобилии поставляли местные фабрики.

Вскоре за одной из таких лавок сверкнул белый проблеск – точно исполненная высокомерия улыбка; и взгляду открылись – как открывались взглядам всех приезжих в Сничестере, по какой бы уж улице они ни пришли, – зубчатые стены собора. Домосед Анрел вплоть до сего дня в Сничестере не бывал, и, когда глазам его предстали эти отвесные стены, словно явившись прямиком из царства грез, он на миг замер и потрясенно ахнул. Ему просто не верилось, что руки простых ремесленников способны создать нечто настолько высокодуховное. Ведь эти стены были сложены не из камня, но из кусочков синего неба в воздушном обрамлении белого песчаника. Викарий давно привык сравнивать разнообразное оружие, будь то древнее или современное, с христианскими добродетелями, но чтобы метафоры создавал каменщик – это поразило его до глубины души; а ведь это и было не что иное, как метафоры, – ведь эти квадратные кусочки неба в тонкой каменной окантовке, словно укрепления полуразрушенных башен былых времен, не cмогли бы отвратить никакую реальную опасность. Громадный зеленый свод под башнями ярко выделялся на фоне неба – вот таким же ослепительно-ярким предстает все вокруг, прежде чем прогреметь грому. Мистер Анрел пошел дальше – и вот уже собор воздвигся прямо перед ним: солнечные лучи, отражаясь от белого песчаника, соткались в сияющую завесу, так что источники этого света внезапно показались ближе, как если бы викарий стоял на краю мира. Он чувствовал то же самое, что ощущает охотник или альпинист, добравшись до горной вершины; но откуда взялось это ощущение, он не знал, да и не смог бы объяснить его словами: все его чувства вознеслись на головокружительную высоту, с которой заботы менее важные казались совсем мелкими и далекими. Но вот, проворнее, чем охотник или альпинист, он снова вернулся на грешную землю и вот уже стоит на мостовой, не сводя глаз с собора; ибо на таких высотах нам не дано задержаться надолго. А затем у викария вдруг заныло в груди, как если бы он что-то потерял; но нет, ничего у него не пропало – переживать было не о чем. Так он там и стоял, пока другие люди входили в собор по двое и трое. Вскоре и Анрел последовал за ними – не иначе как по причине нерешительности: вот так же мелкие ручейки уносят бурую пожухшую листву; и оказался перед маленькой черной дверцей, вырезанной из цельного куска древесины: этот дубовый ствол люди встарь приволокли и привезли на телеге через дальние поля. Четырех еще не пробило; в запасе у викария было полным-полно времени до визита к епископу. Он вошел в собор и внезапно окунулся в прохладный полумрак. В первый момент великолепие стекла и камня ошеломило его; взгляд его заплутал под высокими каменными сводами, находя тут и там символы, исполненные для священника глубокого смысла. Он шел сквозь сумеречную тишину по проходам между рядами, мимо медных мемориальных досок в старинном стиле, которые словно бы сонно бормотали что-то сквозь бессчетные века, мимо каменных монументов, изуродованных так давно, что, казалось, само иконоборчество уже освящено временем, мимо безмятежно спящего мрамора, амбиций и пыли, и сам уже почти задремывал в смутном безмолвии – и тут внезапно, словно гром среди ясного неба, он увидел кирасу и шлем, поучаствовавшие в битве при Ватерлоо. Это Анрела сколько-то встряхнуло, он перестал блуждать между громадными колоннами от одной тени к другой, но присел на скамью со спинкой и принялся обдумывать каждую фразу своего доклада епископу. Прежде всего факты – их необходимо изложить четко и ясно; затем выводы, столь же ценные, как и факты, но их нужно представить отдельно, ведь это совсем иной вид информации. Он опишет сколь можно подробнее и точнее воздействие этой музыки на себя, даже не претендуя на то, чтобы в полной мере объяснить ее власть: просто как пример того, какое впечатление она способна произвести на отдельно взятого человека. Затем, изложив факты,

Пока Анрел упорядочивал факты, тщательно отделяя таковые от предположений, началась служба – в другом конце собора: викарию ничего не было видно, ведь между ним и алтарем стоял орган, а сам он сидел в самой глубине нефа, под бледным льдисто-голубым окном. Так далеко от него шла служба в этом огромном храме, что не сразу отвлекла его от раздумий, и мистер Анрел продолжал выстраивать у себя в голове четкий и логичный рассказ о странных происшествиях в Уолдинге за последние несколько недель. Но постепенно отзвуки распевных нот, взмывающих ввысь между высоких колонн, увели все его мысли от истории, с которой он пришел к епископу. Не слова увели его от цели, ведь слов он не слышал, но монотонный гул – так гудят пчелы в кронах лип, слишком огромных для этой маленькой планеты; в ветвях исполинских деревьев, возникших в воображении викария благодаря голосу, словно бы запутались минувшие века, и тихонько жужжали, и не было в их негромкой мелодии места для историй, подобных истории мистера Анрела. Викарий огляделся по сторонам, пытаясь снова собраться с мыслями, ведь ему уже скоро предстояло отчитываться перед епископом. Он приметил небольшой витраж с изображением святой Этельбруды, которая разгоняет последних язычников не то веткой, не то веником. Он перевел глаза на огромные окна; одно – что незамутненный лунный свет, другое – словно мед, третье напомнило ему утреннюю зарю, а четвертое он не знал, с чем и сравнить, разве что с громогласным криком. Он снова посмотрел на святую Этельбруду в ее ярком платье, побивающую язычников, затем на окутанные мраком колонны и нигде не нашел поддержки своему рассказу. Гулко ударил большой колокол. Пора было идти во дворец; но викарий не тронулся с места. Казалось, давным-давно все было решено раз и навсегда, в стекле, и в камне, и в ритуале, что вся эта его история – заблуждение, не более. Если поторопиться, он успеет забрать свой багаж на станции и сесть на поезд в 5:10, и к вечеру вернется домой, и ночевать в «Епископском посохе» ему не придется. Так мистер Анрел и поступил.

Глава 11

Мелодия в сумерках

В Мирхеме викарий нанял пролетку и успел домой к ужину. Он объяснил жене, что по зрелом размышлении решил: чтобы представить дело на суд епископа, информации у него пока еще маловато. Миссис Анрел не стала его расспрашивать, чтобы не портить мужу удовольствия от возвращения домой. Но после ужина мистер Анрел вспомнил о долге, пусть и в ущерб удовольствию, – ведь нужно было написать епископу хоть что-нибудь. Так что он, не мешкая, отправился к себе в кабинет, уселся за стол и набросал на листе писчей бумаги просто факты дела как есть, безо всяких пугающих комментариев, тщательно избегая даже слов, имеющих хоть сколько-нибудь зловещий смысл. Ему требовалось простое и сжатое изложение событий. Если во всем этом и ощущалось что-то жуткое, если над Уолдингом нависла неведомая угроза, – пусть епископ сам сделает выводы, ведь викарий ни словом не намекнул на какую бы то ни было опасность. И вот, покончив с предварительными заметками, он пододвинул к себе чистый лист. Стояла теплая лунная ночь, близилась середина лета. Да и ночи как таковой, в сущности, не было: того гляди забрезжит рассвет и разбудит черных дроздов еще до того, как над холмом угаснет последний отблеск заката. В воздухе блуждали ароматы цветов из садика при доме викария.

«Ваше Высокопреподобие, – начал он. – Мне удалось собрать некоторые факты касательно того дела, о котором я писал на прошлой неделе…»

И тут в ночной воздух, который редко тревожили совы, в благоухание цветов, наперерез бражникам, снова вторглась мелодия, внушавшая викарию такой страх. Разрывая в клочья гаснущие сумерки, она снова всколыхнула мучительную тоску – а мистер Анрел так надеялся никогда больше не испытать ничего подобного! Викарий – что за абсурд! – того гляди, ушел бы за холм отплясывать фантастические танцы под мелодию, непохожую ни на одну другую во всей истории музыки и ни на один известный ему соблазн. Флейта внезапно смолкла; лишь отголоски эха медленно танцевали над далекими холмами; а затем воцарилось безмолвие – там, где только что звучала странная музыка. Какое-то время мысли викария еще плыли, подобно этому эху от утеса к утесу в дальних краях, а затем он вернулся к письму. Как заставить епископа понять?

Мистер Анрел взял еще один лист и написал так:

Милорд, я вполне оправился от усталости, накопившейся за все время работы в приходе. Воздух Брайтона совершает чудеса: мы с женой оба ощутили на себе его целительное влияние. Я больше не побеспокою Ваше Высокопреподобие, разве что в нашем маленьком Уолдингском приходе случится что-то достаточно важное, чтобы оправдать подобный шаг.

Остаюсь, милорд, покорным слугою Вашего Высокопреподобия,

Элдерик Анрел

Викарий вздохнул, вложил письмо в конверт, написал адрес, приклеил марку и отложил на левый край стола, куда всегда клал готовые к отправке письма. А затем он придвинул к себе промокашку, собираясь черкнуть пару строк торговцу семенами о какой-то мелкой надобности для своего сада, – и это был один из тех решающих моментов, о которых История ничего не ведает и которыми завершается очередной эпизод в чьей-то скромной жизни.

Но не успел мистер Анрел взяться за перо, как в кабинет ворвалась Мэрион.

– Я вам сегодня вечером больше не понадоблюсь, сэр? – спросила она. – Потому что…

Мистер Анрел не дослушал.

– Мэрион, – воскликнул он, – у тебя ведь жених в Йоркшире, разве не так?

– Да, так, сэр, – отозвалась Мэрион. – Но, ох, вам не понять, ни за что не понять!

И она убежала.

Теперь еще и Мэрион! Ему придется сражаться в одиночку. Но прежде необходимо узнать доподлинно, что такое ему противостоит. Его непосредственный враг – неодолимая притягательность этой музыки. А источник музыки – флейта Томми Даффина. В том, что таинственный музыкант – именно Томми, мистер Анрел больше не сомневался. Но одно ему предстояло выяснить: каким образом внушил юноше эту мелодию тот, кто выдавал себя за преподобного Артура Дэвидсона?

Глава 12

Предостережение

Той ночью,

– Томми, – зашептала девушка, едва он спустился к ней, – я тут подслушала разговор двух парней, когда возвращалась домой по тропке между изгородями. Я пришла тебя предостеречь.

– Какой такой разговор? – недоуменно переспросил Томми. Он еще не вполне проснулся, да, впрочем, никогда и не был особенно смышлен, чтоб схватывать на лету.

– Они говорили про тебя, Томми. Один из них – Уилли Лэттен.

Тон ее голоса подействовал на него сильнее, чем слова; Томми разом стряхнул с себя сон.

– Они не хотят, чтобы ты ходил на холм. Им не нравится, что ты нам играешь.

Томми и Лили отошли чуть дальше от дома, опасаясь, что кто-нибудь проснется и их услышит, и добрели до луга, где лежали и спали коровы – темные силуэты у реки; их дыхание разливалось сизыми струйками в сыром тумане, нависающем над водой.

– И что же они такое задумали? – спросил Томми.

Но Лили так и не смогла произнести вслух, что флейтиста грозятся поколотить. Эти ужасные слова просто не шли у нее с языка. Ведь флейта вытеснила у нее из сердца все прочее; флейта была священна. Вместо того девушка воскликнула:

– Ох, Томми, ты только смотри играй, ты не вздумай перестать играть, не вздумай, слышишь! Ни за что, никогда! Мы уйдем подальше, где тебя не услышат. Нельзя, чтобы флейта смолкла!

Да только куда податься-то? Люди услышат его флейту, куда бы он ни пошел. Томми пораскинул умом; от сонной одури не осталось и следа.

– Их только двое? – спросил он.

– Нет, – покачала головой Лили. – Все парни собираются вместе. Нам надо уйти подальше.

Томми не ответил: он глубоко задумался. До сих пор, играя на холме, он не видел там никого из деревенских парней; по всей видимости, односельчане всё еще не вполне уверены, что это он. Весь приход ощутил на себе неодолимое колдовское воздействие нездешней музыки; девушки повиновались зову, не задаваясь вопросами, и тут же спешили на холм. А вот мужчины всё обмозговали, обговорили и пока еще никуда не пошли; но ведь если все девушки с наступлением темноты пропадают на холме, парням вечерами в деревне так одиноко! Двое-трое как-то раз украдкой поднялись на холм – посмотреть, что происходит, но к тому времени Томми Даффин уже скрылся за гребнем и полагал, что его не заметили. А теперь они явятся все. И кто б удивился! Что ж, рано или поздно это должно было случиться.

– Никуда я оттуда не пойду, – заявил он.

– Томми, Томми, ты не понимаешь, – лихорадочно заговорила Лили. – Они сломают флейту, Томми!

Но он был в своем роде гений, пусть и простоват; он обладал некоей загадочной силой; а такие люди при всей своей простоте были бы попросту глупы, если бы вообще ничего не знали о своей силе, при всей ее загадочности. Да, он знал совсем мало – в конце концов, наверное, о столь странных материях знать больше и не нужно. Томми знал достаточно, чтобы довериться этой силе.

– Лили, им не сломать флейту, – заявил он, сам не зная, почему он так сказал.

Однако ж самое неуемное бахвальство не казалось чрезмерным применительно к этой удивительной музыке, которая отзывалась на загадки ночи и утихомиривала тайны, затаившиеся среди темнеющих холмов, и словно бы манила души людские сойти с привычных троп. Уверенность Томми немного утешила Лили, хотя девушка все еще дрожала от страха. Ее ужасала самая мысль о том, что кто-то посмеет поднять руку на эту флейту или на музыканта, который стал в ее глазах средоточием того непостижного чуда, которое звенело в мелодии; затея деревенских парней казалась ей возмутительной и святотатственной. А вдруг их план удастся?! Как же она сможет вернуться к прежней унылой повседневности? Ведь любые жизненные устои – и те, что ей привычны, и те, о которых она только догадывается, – казались ей равно безотрадными, если вдохновение Томми иссякнет и флейта смолкнет.

– Сдается мне, они попытаются завтра, – промолвила Лили, встревоженно вглядываясь в его лицо, осиянное серебром летней ночи.

Бывают такие моменты, когда, скажем, оратор поднимается с места, чтобы произнести речь, или охотник на крупную дичь смотрит в прицел винтовки, а два желтых глаза – прямо на него; когда все прежние страхи и тревоги уже преодолены и профессиональное мастерство заявляет о себе свободно и радостно. Как преображаются охотник или оратор под влиянием такого момента, так в тот миг преобразилось и рыхлое, словно пудинг, лицо Томми. Он смиренно признавал эту необъяснимую власть и всецело полагался на нее – вот так и нам не мешало бы довериться этим блистающим отсветам, когда подобные силы подступают ближе к нам. Безоговорочная вера и неотвратимая близость этой пугающей силы одухотворили черты простого деревенского паренька: глуповатая улыбка сделалась жестче, невыразительные глаза теперь смотрели вдумчиво и строго. Вот таким Лили его чаще всего и видела; именно так он и выглядел, когда играл на своей флейте и из тростниковых трубок выплескивалась неземная музыка или когда он всматривался с холма Уолд в темноту, словно бы прозревая нечто, для нее непостижное, – некий смутный секрет, который он делит только с Судьбой.

Этот флейтист с холма совсем не походил на Томми Даффина – всем знакомого деревенского увальня; и сейчас эта странная несхожесть как никогда ранее бросалась в глаза: в восторженном, задумчивом лице рядом с ее собственным лишь с трудом можно было признать – даже в более ярком свете – заурядную краснощекую физиономию, знакомую его отцу с матерью.

И постепенно слепая вера Томми в свою необыкновенную власть передалась и Лили, и вот уже оба положились на силу, о которой ничего не ведали и которая пришла к одному из них невесть откуда.

Глава 13

Исконный язык

Несмотря на все свои сомнения, Анрел твердо держался главной цели. Позиция епископа в этом деле стала для викария все

– Богатые нынче покосы, – окликнул его викарий.

– Ваша правда, сэр, – отозвался Даффин, подходя к тропинке. – Да только ежели на этой неделе гроза приключится, пиши пропало.

– Но погода стоит роскошная, – возразил викарий. – Роскошная, одно слово.

– Так по жаре грозы как раз и случаются, сэр, – ответил Даффин.

Даффин не был нытиком, но травы и впрямь уродились на славу, – этакого изобилия он на своем веку и припомнить не мог, – и видение грядущего богатства омрачалось тревожными тучами. Эти тревоги Анрел с легкостью развеял бы, как развеивал столь многие за годы своего служения в Уолдинге, но сейчас его жизнерадостную душу тяжким грузом обременяли собственные заботы, так что, неловко сменив тему, он перешел прямо к делу.

– Кстати, по поводу вашего сынишки, Даффин… – начал он.

– Да уж, от него в последнее время сплошная морока, сэр, – кивнул фермер.

– А что, если он не так уж и виноват? – предположил викарий. – Что, если на него воздействует некая сила, о которой мы ровным счетом ничего не знаем? Ведь тогда мы не должны быть к нему слишком строги, верно?

– Да что вы, сэр, ничего такого в помине нету, – возразил Даффин.

– А как же прошлое? – настаивал викарий. – В прошлом чего только не отыщется! Много всего такого, о чем мы даже не подозреваем. И что порою оказывается сильнее нас. Если человек давным-давно испытал на себе какое-то воздействие, оно так просто никуда не денется. Никогда не знаешь.

– Да нет, не скажите, все с моим парнем в порядке, – только и проговорил Даффин.

– А вы не помните, преподобный Артур Дэвидсон к вам в гости не наведывался? – спросил викарий.

– Он-то, сэр? – отозвался Даффин. – Нет, никогда.

– Ага, – кивнул викарий. – А может, вы с ним где-то еще встречались?

– Только в церкви, сэр, – озадаченно промолвил Даффин.

– Только в церкви, значит, – повторил викарий. – А вы уверены?

– Голову на отсечение даю, сэр. Но Томми-то тут при чем?

– Вы точно уверены – вы же знаете, что о нем говорят!.. – вы точно уверены, что преподобный Артур Дэвидсон не наложил проклятие на вас или на ваш дом? Ничего такого не случалось на вашей памяти?

– Проклятие, сэр? – удивился Даффин. – Проклятие? Да зачем бы ему это?

– Ну, вам известно, что про него рассказывают, – отвечал викарий. – А вы с ним были знакомы лично. Вам лучше знать, чем мне.

– Да что рассказывают-то? – недоумевал Даффин.

– Что он на такое вполне способен, – отвечал викарий.

– Ну да, сэр, – признал Даффин, – я такие разговоры слыхал. Но он ни за что бы ничего такого не сделал. Правда ведь, сэр?

– Я так понимаю, он не тот, за кого себя выдавал, – только и сказал викарий.

– В любом случае у него и шанса-то такого не было, насколько я могу судить, сэр, – запротестовал Даффин. – Ну не мог же он никак повлиять на Томми, верно, сэр?

– Как знать? Проклятие – дело такое, – отозвался викарий.

– Вот в том-то и закавыка, сэр, – покивал Даффин. – Мы даже не знаем, существуют ли такие штуки или нет.

– То есть, я так понимаю, вы абсолютно уверены, что у него не было ни малейшей возможности наложить проклятие на кого-то из вас.

– Нет, разве что он заодно проклял еще пару десятков прихожан, – подтвердил Даффин, – мы ж с ним только в церкви и виделись. Он сделал оглашение – несколько раз, как полагается. А вскорости после того уехал.

– А еще он, конечно же, сочетал вас браком, – напомнил викарий.

– Да, верно, он же нас поженил, сэр, – воскликнул Даффин и добавил: – В жизни не забуду той службы.

– Да, это очень красивая церемония, – кивнул викарий.

– Да я не про церемонию, сэр, – отозвался Даффин. – Это когда он в самом конце заговорил с нами на исконном языке.

– На исконном языке? – переспросил викарий.

– Да, я так себе понимаю, это он и был, исконный язык, сэр. В конце службы преподобный Дэвидсон внезапно возвысил голос и произнес эти расчудесные слова. Эх, сэр, вы бы их только слышали!

– Какие слова? – не отступался Анрел.

– А вот этого не знаю, сэр; для меня ж они что китайская грамота. Но вы бы их только слышали, сэр, вы бы их только слышали! У преподобного прям голос зазвенел, когда он обратился ко мне и к моей супружнице и произнес эти слова так, как будто это его родной язык, по которому он ужасть до чего стосковался. Правду сказать, эти его слова прям за сердце цепляли.

– Но звучали-то они как?

– А это вы у хозяйки моей спросите, – заявил Даффин. – Она их раньше помнила. Да что там помнила – она их всё, бывалоча, пела. Так-то их не произнесешь; эти слова, они что музыка. Но она их все время пела в первый год, как мы поженились. Усядется себе и поет вечерами, и всё на

– Это оно, проклятие! – воскликнул Анрел.

– Никакое не проклятие, сэр, выдумаете тоже! – запротестовал Даффин.

– Боюсь, оно самое, – возразил Анрел.

Викарий умолк, погрузившись в тягостные мысли, так что фермер не ответил ни словом; долго стояли эти двое, а минуты текли.

– Даффин, – сказал викарий наконец, – мы – законопослушные граждане. Мы должны придерживаться буквы закона, о чем бы речь ни шла.

– Да-да, сэр, конечно, – подтвердил Даффин.

– И если во всем этом есть что-то, связанное с колдовством, вы знаете, что законы против колдовства все еще в силе[9]. Мировые судьи и по сей день клянутся карать колдовство, когда впервые приносят судебную присягу. Новый или старый, но это закон, и мы должны его соблюдать, Даффин. Если Томми замешан в колдовстве, наш общий долг – положить этому конец.

Наконец-то перед фермером, совершенно сбитым с толку странными намеками викария, замаячил выход из трудного положения.

– Чем бы уж там мой неслух на холме ни занимался, сэр, нынче вечером с его фокусами будет покончено.

– Покончено, говорите? – переспросил викарий, чувствуя, что тяжкое бремя где-то в области сердца слегка смещается: примерно то же ощущают альпийские склоны по весне, прежде чем вниз сорвется лавина.

– Покончено раз и навсегда, сэр, – подтвердил Даффин.

Глава 14

Сбор у костра

В тот самый час, когда викарий с Даффином-старшим беседовали на лугу, план, о котором фермер, конечно же, знал, собрал и удерживал вместе подобно заклинанию маленькую группку деревенских парней. Они собрались вокруг костра под изгородью на склоне холма, неподалеку от Долинной фермы: одни сидели, другие стояли, все сжимали в руках дубинки – десяток, а не то так дюжина ребят, сверстников Томми, поднялись туда, чтобы побыть наедине со своим планом. Костер они развели якобы только для того, чтобы сготовить поесть, если засидятся там слишком долго; но по большому-то счету костер должен был придать их замыслу толику таинственности и уподобить молодежь тем искателям приключений, которые когда-либо покидали уютные дома и уходили в холмы поохотиться на человека. Ибо эти парни, которые объединились и сплотились в отряд благодаря костру, охотились за Томми Даффином. У каждого было достаточно причин примкнуть к отряду, который собрался теперь у сложенного из веток костра, совещаясь и обдумывая, как бы заставить флейту умолкнуть, ведь каждый угрюмо размышлял о Томми Даффине одинокими вечерами – сперва отрицая, что тот обладает какой-то странной властью, затем завидуя, что этакая власть почему-то досталась именно Томми, и, вероятно, чувствуя, что если она явила себя так близко от них всех, то Томми Даффину перепала лишь в силу слепой несправедливости; и одиночество долгих вечеров добавило этим размышлениям горечи. Каждый был разобижен не на шутку. И однако ж у костра парни говорили не об этом. Единомышленники, собравшиеся у огня, даже не вспоминали о личных обидах: в опасности оказались добрые старые порядки; добрым старым порядкам угрожало нечто странное; и юные храбрецы встали плечом к плечу на защиту привычных им добрых старых порядков и исконных скреп от чужой и непонятной мелодии, тревожащей вечера. Парни обсуждали прежние дни, когда ничего такого и в заводе не было, никто не шастал на холм в сумерках, никакие смутные желания не просыпались в груди и не влекли юнцов на запад, ничего их не сбивало с толку и не озадачивало; и казалось им, что былые времена – самые лучшие; и самозваные герои клялись их вернуть. И вот они задумали тем же вечером, не мешкая, напасть на Томми Даффина, схватить его, отобрать флейту и покончить с нездешней тоской, витающей над холмом. Они уже проследили за Томми в вечерних сумерках и выведали его привычки: они знали, по какой тропе он украдкой поднимается на холм и когда его ждать, так же, как охотник в глуши знает час своей добычи. И теперь каждому из тех, кто сидел у костра, их предводитель Уилли Лэттен назначил свое место. Изгородь тянулась от деревни вверх по Уолду до самого гребня: слева от нее склон распахивали и засеивали, но справа, где было заметно круче, расстилалась дикая пустошь: туда-то обычно и приходил юный Даффин со своей флейтой и играл среди кустов шиповника. Пятеро парней должны были пройти вдоль этой изгороди, как только послышатся звуки флейты, и, держась со стороны возделанных полей, подобраться как можно ближе к Томми Даффину, сами оставаясь незамеченными. Еще троим надлежало подняться прямо на холм несколько правее, прямо под тем местом, где будет играть Томми Даффин, и, хоронясь за кустами, тоже по возможности подкрасться как можно ближе, так, чтобы их не увидели ни флейтист, ни девушки, которые обычно устраивались чуть ниже по склону. А справа еще трое пройдут по улочке, заросшей клематисом, мимо особнячка, где Лили служила в горничных, а затем рассыпятся по холму и перевалят через гребень. Как только Томми Даффин заметит хотя бы одного из них, все остальные сомкнут кольцо. Парни заранее знали, куда он подастся. Они видели, куда тот отступает, если вспугнуть его в сумерках. Томми поднимется к вершине через лес и перейдет на другую сторону холма, туда, где высятся Старые камни; так что в лесу будет ждать засада – полдюжины парней, а может, и больше, если до вечера удастся уговорить кого-то еще. Томми Даффину не сбежать. Вот какие планы вынашивали сообщники у костра, вот какие приказы отдавал Уилли Лэттен; а остальные готовы были им беспрекословно повиноваться – как солдаты в армии, как заговорщики из тайного общества, как рыцари, отправляющиеся на поиски приключений, ибо вместе с дымом костра в воздухе разливалась романтика – и благословляла их. Но какие бы фантазии ни приходили к ним из прошлого, планы молодых поселян были вполне практичны: романтикой вдохновлялся их замысел, но исполнением замысла ведал здравый смысл – а такой союз обладает великой силой. Никто из тех, кому был знаком холм, на котором Томми Даффин обычно играл на тростниковой флейте, не усомнился бы, что согласно этому плану он будет окружен со всех сторон – и из окружения уже не вырвется.

И вот парни разошлись – только один остался загасить костер – и разными путями вернулись в деревню, и все они упивались про себя своей великой тайной. Весь день, трудясь на фермах,

И вот минул день, так же, как минут и годы, и удлинившиеся тени величественно сошли с холма, и юнцы из отряда Уилли Лэттена украдкой ускользнули из домов своих, и каждый из них словно преобразился – так преображается пес, удравший тайком поохотиться в чужие угодья. Утренний костер на месте тайной встречи давно прогорел, превратившись в серый круг золы и пепла. Парни загодя запаслись бумагой и спичками, чтобы снова развести огонь, и теперь собирали сухие веточки ежевики, когда Уилли Лэттен их остановил. Никакого костра, сурово предостерег он; Даффин непременно заметит дым над изгородью. Все были разочарованы, и однако ж предосторожная скрытность оказалась созвучна настроению заговорщиков, любителей таинственности, и словно бы приближала долгожданную развязку. Уилли Лэттен сразу же послал шестерых ждать в лесу на вершине холма, между Томми Даффином и Старыми камнями Уолдинга. Парни побежали на холм, пригибаясь пониже под изгородью, чтобы их не увидели с невозделанной части склона. Вместе с ними ушли те трое, которые должны были появиться с заросшей клематисом улочки: ведь эта узкая дорожка подходила к самой опушке леса, и только в самом ее конце от нее отделялась тропа, петляющая по открытому травянистому склону и уводящая за гребень; так что заговорщики могли добраться до нее незамеченными, пройдя лесом поверху. Едва они ушли, Уилли Лэттен отправил в деревню тех троих, которым предстояло подняться снизу после того, как Даффин придет на холм, и велел им затаиться за кузницей, пока он не подаст сигнал. И вот, оставив у кострища тех троих, которым полагалось пройти вдоль холма с юга, сам Лэттен спустился в долину пронаблюдать за передвижениями молодого Даффина; а мало кто в деревне, будь то среди молодежи или стариков, сумел бы посостязаться с Уилли Лэттеном в искусстве тайной слежки.

Глава 15

У старых камней

В тот день на закате Томми Даффин покинул Долинную ферму: он потихоньку выскользнул из дома и неспешно, нога за ногу, зашагал прочь – и ускорил шаг только тогда, когда его уже не могли видеть из окон. Он шел быстро, крадучись, избегая дорог и открытых пространств, держась в тени изгородей и деревьев, словно лис на опушке леса; но всякий раз, как попадался кому-либо на глаза, переходил на беззаботную, вразвалочку, походку, словно он был одним из тех праздных прохожих, которые ни у кого никаких подозрений не вызывают; а как только оказывался за пределами видимости, снова с хищной сосредоточенностью устремлялся вперед. Так миновал он окраины деревни, где так часто хаживал незамеченным. Но сегодня некое подспудное чутье, которое он разделял с диким зверьем, некая мудрость, присущая созданиям, живущим вдали от людей, подсказывали ему опять и опять, что кто-то идет за ним по пятам. Томми остановился и огляделся: позади не шелохнулось ни травинки, но ему по-прежнему чудилось, что за ним следят. Томми пошел дальше, а затем остановился и резко обернулся. Опять никого. И все-таки новообретенная мудрость предостерегала его об опасности.

Томми попробовал в третий раз и, так и не обнаружив соглядатая, отмахнулся от предостережения, хотя позабыть о нем не смог, и пошел дальше, и добрался до холма Уолд, и зашагал вверх, и вот уже повсюду вокруг расстилается дикий склон, заросший шиповником, терновником и высокими травами; и все дикие розы словно бы приветствуют дорогого гостя. Томми уселся под невысокий шиповниковый куст, заслоняющий его от окон Уолдинга, и, сперва обернувшись в сторону особнячка, скрытого за кущами дикого клематиса, он поднес флейту к губам и выдул одну-единственную призывную ноту. Звонкий зов донесся до особнячка, Лили ахнула, почтенная старушка снова удивилась про себя; викарий услышал и вздохнул; напев проплыл над деревней, приводя мысли в смятение, и унесся прочь, в дальние дали, и поутих до еле слышного отзвука, который лишь будил странные фантазии в умах, даже не подозревавших о том, что какие-то ноты достигли слуха. Лили отставила поднос, что держала в руках, и тотчас же потихоньку вышла. Миссис Эрленд ничего не сказала; она уже какое-то время назад перестала пытаться что-либо предпринять в связи с чудесной музыкой – точно так же, как мы ничего не предпринимаем в связи с метеоритами. Викарий снова вздохнул. Внизу, в деревне, людские мысли в блужданиях своих устремлялись в давнее прошлое, к неведомым обрядам. Девушки тайком ускользнули к холму. Волнующий трепет объял сподвижников Уилли Лэттена, как оно бывает, когда армия впервые слышит заливистый сигнал чужой трубы. Снова зазвучала флейта – и девушки сбежались на зов. Лили устроилась рядом с музыкантом, а остальные расселись полукругом чуть ниже, среди шиповника. Томми негромко заиграл мелодию, подобную перезвону весенних ручьев, сбегающих с невысоких гор, – что-то похожее слышишь разве что во сне или в воображении, когда птицы поют по берегам каким-нибудь дивным утром, – мы таких птиц не видывали и не увидим никогда. Так тихо и смутно звучал мотив, которому, не дыша, дивились девушки, так волшебно и ново, что, когда наигрыш стих, всем показалось, что это был просто сон, который приходит и уходит в миг пробуждения лучезарным утром; и не осталось никаких доказательств того, что флейта в самом деле пела, – ничего, кроме потемневших от изумления зрачков в глазах завороженно внимавших девушек.

Томми снова заиграл: зазвучал напев, подобный пересвисту дроздов в дальних долинах, что рассказывают друг другу какую-нибудь радостную сказку, слишком беспечную и причудливую для людских дел; а долины эти далеки, слишком далеки, чтобы птичьи голоса достигли нашего слуха – так что приходят они к нам лишь через память, где такого рода мелочи хранятся в самой глубине, во прахе наших детских лет. Восторженные слушательницы замерли недвижно, под стать шиповнику и терну, а между тем трое парней, которым велено было подойти снизу, уже зашагали вверх по холму.

И тут Лили их заметила. Она вскочила и громко окликнула Томми. Все остальные девушки поднялись на ноги и возмущенно заозирались, пепеля троих парней взглядами, как если бы обладали толикой могущества Медузы. Но вот поселянки заметили и других – приближающихся со стороны улочки, заросшей клематисом, а потом еще и тех, что подкрадывались слева; и замерли в замешательстве. Пособники Уилли Лэттена сомкнули кольцо, как он и планировал. Томми тоже встал и теперь стоял, безвольно опустив правую руку с флейтой, а Лили, вцепившись в его левую руку, пыталась тащить музыканта за собой. Но Томми застыл как вкопанный, словно бы

Заговорщики подошли уже совсем близко; Лили видела, что не может сдвинуть Томми с места; оставив попытки, она во все глаза глядела на юного флейтиста: понимая, что ничего не успеет сделать, она положилась на свою веру в него – только в этой безоговорочной вере она и черпала надежду. Все прочие девушки словно оцепенели. А парни, которые сперва приближались медленно, крадучись, теперь припустили бегом. Когда же недруги были уже совсем рядом, Томми Даффин снова поднес к губам флейту и заливисто заиграл. При первых же звуках этой музыки на пособников Уилли Лэттена накатило некое совершенно новое для них чувство, и мысли их устремились к источнику этих странных чар и охотно задержались бы там подольше; но храбрецы стряхнули с себя наваждение и подошли еще на шаг-другой. Однако теперь тайна из-за холмов и из глубины древних веков явственно поманила их и заявила о себе; и парни замешкались, полагая, что должны дослушать до конца. Теперь уже весь склон от края и до края звенел и полнился музыкой. Парни озирались по сторонам, словно высматривая, из какой части кольца холмов идет эта скрытая сила. Они по-прежнему ничего не видели и все-таки чувствовали, будто нечто неведомое появилось из глубин сумрака и приближается к ним вместе с нотами флейты. Внезапно они осознали, что тайна холмов и сокровенные чары вечера обрели голос и хотят говорить с ними. Молодые поселяне застыли неподвижно и прислушались. Мысли их унеслись далеко прочь от места тайного сборища и от Томми Даффина и теперь обратились к давним, давним воспоминаниям, пройдя сквозь врата, именуемые обычно забвением, и воскрешая все то, что знали прапрадеды, – старинные истории, кои до поры до времени сохранялись в легендах и наконец одна за одной канули в никуда, покуда могила не поверила, что пожрала их все. Обо всем этом древнем наследии вспоминали простые деревенские парни, стоя там, а повсюду вокруг них смыкался вечер, исполненный глубокого смысла, на который едва намекал прежде. Все словно обратились в камень; все безмолвствовали – и юноши, и девушки, один только Томми Даффин изливал в нотах вдохновение, что потоком струилось сквозь него на пути от неведомого к неведомому. Вот он умолк и в наступившей тишине оборотился лицом к вершине и к непроглядно-черному лесу. А затем заиграл мелодию, что была ему совершенно внове, и зашагал вверх по холму. Все переглянулись, словно спрашивая друг у друга, а надо ли идти за флейтистом; никто не отдавал никаких приказаний, никто не проронил ни слова. Но последовали – все. Да оно и неудивительно; ведь новый мотив, который играл Томми Даффин, был маршем дикой природы. В нем звучали призывные кличи, знакомые перелетным птицам, – так кричат вожаки, стоит перемениться ветру, который понесет их в путь; в нем звенели заливистые ноты, которыми завершается вой, созывающий стаю; то был напев земных труб, которому звонко откликались эльфийские рога. Все приливы и отливы жизни повиновались нотам этой музыки; неудивительно, что и девушки, и парни как один последовали за флейтистом.

Идя по пятам за Томми Даффином, они добрались до темного леса, и, откликаясь на пение флейты, в укромных уголках и лощинках внезапно всколыхнулась магия. Парни, поджидавшие музыканта в лесу, услышали ее приближение: казалось, будто все тайны, схоронившиеся среди вековых деревьев, вдруг пробудились от сна и взывали к ним вслух после такого долгого молчания. Все ближе и ближе подбиралась магия, и вот уже даже папоротник-орляк повсюду вокруг зазвенел отголосками чуда. Сидящие в засаде парни позабыли о своем замысле, позабыли о своих планах у костра; лес полнился голосами древней магии, в них эхом звучали сказания дальних краев, и чудо, и красота, которых ни в одном сказании не найдешь с тех пор, как минуло детство. Когда флейтист прошел мимо, парни поднялись на ноги, постояли немного молча и неподвижно, а затем двинулись следом за ним через лес. Томми и вся его маленькая свита поднялись вверх по склону, переступая через узловатые корни старых буков, перевалили через гребень и спустились вниз под темной сенью сосен: теперь перед ними вздымались лишь одинокие стволы, четко выделяясь на фоне угасающего неба. Так флейтист увел односельчан в долинку под холмом, где на поле высились Старые камни – темные силуэты в смутных вечерних сумерках.

Едва завидев Старые камни Уолдинга, Томми Даффин понял, зачем он сюда пришел, – понял, что древние обряды, некогда свершавшиеся среди этих вековых камней, приманили его сюда через Уолд и через бессчетные века. Тогда Томми заиграл мелодию, за которой не угнаться перу, которую не передать словами, и однако ж она говорила с его спутниками через странные смыслы, словами не выразимые. Теперь время уподобилось ветру, что веет над холмами в ночи, что веет над веками, – резкому печальному ветру, голос которого исполнен мудрости и в словах не нуждается. Ветер словно бы собирался поведать пришлецам некий старинный секрет, так что уже одно только любопытство привело бы их сюда, даже не будь тут иной силы; но благоговейный трепет и святость, кои брали начало в мелодии, благословляли древние темные камни, так что те властно и неодолимо манили к себе, не давая повернуть вспять, а музыка между тем гнала юношей и девушек все вперед и вперед, рассудок же был давным-давно убаюкан ею и крепко уснул. Так под напев флейты все дошли до Старых камней Уолдинга.

Глава 16

Танцы под тростниковую флейту

Сидя в своем кабинете, викарий прислушивался к безудержному буйству звонких нот за холмом. Тревожное напряжение последних дней обострило его слух, он ждал, чтобы дикая музыка внезапно смолкла, но она просто-напросто затихала вдали и, как он совершенно справедливо опасался, уплывала будоражить дальние долины. В деревне тоже слушали – не могли не слушать. И как в смутные времена подмечают знаменательные предвестия, когда природные катаклизмы или войны понуждают тех, кто перемен не ищет, все-таки открыть глаза на странные перемены, так и сейчас все заметили, что ни на улицах, ни в домах не видно ни юных девушек, ни молодых парней. Все уже давно поняли, что происходит что-то странное, – все уже давно не ждали добра от этой музыки и не доверяли дочерям, когда те объясняли, куда

Танцоры немного передохнули, а флейта все играла и играла – совсем тихо, но и не умолкая, и все приливы ночи накатывали и омывали их – ветра, и благоухание цветов, и пролетающая мимо белая сова, и отдельное племя мотыльков, вылетающих в этот час ночи, и неуловимое шествие бесчисленных звезд. И хотя все устали от танцев и переполнились ощущением чуда, разлитого в ночи, и магией тростниковой флейты, и тайной Старых камней, однако ж всем мнилось: нужно сделать кое-что еще. Все взгляды обратились к длинному плоскому камню: все встревоженно рассматривали серый силуэт в звездном свете. Наконец Уилли Лэттен нарушил молчание и облек в слова то, что чувствовали все:

– Этот старый плоский камень выглядит как-то больно голо – не должно ему пустовать.

– Не должно, – согласились все.

Они думали о жертвоприношениях, обагрявших старые камни в былые времена, о которых молодежи никто никогда не рассказывал.

А флейта все звучала – тихо и монотонно, воскрешая такого рода воспоминания, погребенные в бездне веков, – воспоминания, которые выходят на свет нашего дня так же редко, как и мягкие белесые твари, обитающие под немыми камнями.

– Не должно ему пустовать, – повторили все.

Сподвижники Уилли Лэттена забормотали себе под нос про жертвоприношение. Один намекнул, что сгодилась бы овца, – намекнул, понизив голос до шепота в благоговейном страхе перед длинным камнем.

– Быка бы надо, – заявил другой.

И маленький отряд, который собрался-то для того, чтобы сломать флейту и покончить со всеми странностями, привнесенными этой флейтой в Уолдинг, теперь судил и рядил, чьего быка выбрать для длинного плоского камня. Большинство ратовали за то, чтобы немедленно сходить за быком – все знали, где его взять, – и привести его сюда, и принести в жертву смутным бессмертным сущностям, поселянам неведомым, на длинном плоском камне, под покровом темноты, чтобы никто не увидел, чем они тут занимаются. И тут Уилли Лэттен возвысил голос над приглушенным гулом спорщиков и громко и отчетливо произнес:

– Сейчас не время.

И все почувствовали в сердце своем, что жертвоприношению должно совершаться на рассвете.

Да только какое уж тут жертвоприношение, когда весь мир проснется! Их того гляди увидят с дороги. Парни и девушки вполголоса переговаривались промеж себя, и будущее полнилось тайной как никогда прежде.

А потом они потанцевали еще под переливчатые трели тростниковой флейты, которые неспешно нарастали, складываясь из журчащих нот, лишь намекавших на странные мелодии; трели эти звучали все громче, все причудливее, пока не показалось, что за Томми Даффином маячит какой-то потаенный флейтист – не из смертного рода, но само воплощение холмов и лесов.

Внезапно сверкающие звезды словно бы разом померкли, как будто не в силах больше удерживать ночь. Флейта заиграла тише в угасающей ночи, танцоры неслышно разошлись через лес; одна только Лили украдкой подошла к длинному плоскому камню.

А надо сказать, что никакого язычества в Уолдинге не водилось со времен святой Этельбруды.

Глава 17

Исход стариков

Едва в ночной темноте забрезжил первый слабый отблеск зари, парни и девушки, танцевавшие у камней, вернулись в деревню – еще до того, как хотя бы одна ранняя свечка вызолотила окно; до того, как пробудились птицы. Дома

Но когда настало утро, о котором возвестили дрозды, и засияло во все небо, и разбудило деревню, никто из ночных плясунов не избежал расспросов, и мало кому удалось дать ответы, удовлетворившие старших. Между поколениями всегда пролегает пропасть: ведь старики так много всего позабыли, а молодежи еще столько всего предстоит узнать. Иногда века текут спокойно и мирно и ничто не раскачивает мостиков, которые традиция перебрасывает через провал времени от одного поколения к другому; иногда приходят эпохи бурных перемен, и все пропасти разверзаются шире, и мостики обрушиваются вниз. Как раз такая перемена настала теперь – и затрагивала она не эпоху, которой дела не было до здешней захолустной долинки, но деревеньку Уолдинг.

Поначалу одни только девушки бегали на холм послушать странную музыку – я не скажу, девушки достаточно юные для романтики (ведь романтические чувства порою владеют женщиной еще долго после того, как ревматизм навсегда утвердится в теле), но достаточно юные для романтических поступков; а теперь вот ушли и парни, достаточно молодые, чтобы искать драки и строить планы у костра. Из старшего поколения никто не ходил ночами на холм послушать флейту; а теперь все они – те, кто жил мыслями о деревне и ее первооснове – мирном, дремотном укладе, и упорядоченными представлениями, что ею управляли, и памятью о стариках, что ее покинули, и разными сказами и байками, которыми деревня обрастала как крыльцо – ползучими растениями, – призывали к ответу юнцов, чьи мысли уносились прочь, к голосам ночи, к ветеркам, перешептывающимся в ветвях, к диким обитателям леса и к звонкой мелодии, что устремлялась в самые глубины прошлого, и растревожила сон Старых камней Уолдинга, и, воззвав к их вековому молчанию, получила понятный ей ответ. Пропасть между поколениями нежданно-негаданно расширилась.

Люди постарше отнюдь не были так невежественны, как полагали их дети. Они тоже слышали флейту, они тоже ощутили ее странную притягательность; но то, о чем они догадывались, казалось слишком фантастическим, слишком невероятным, а главное – беспощадно противоречило образу жизни, с которым они давно сроднились, так что вопиющую догадку они сознательно отбросили – трезво, рассудительно и обоснованно, как сказали бы они сами; осталось лишь подозрение, волнующее сердца, но не знание, на которое можно опереться. В свете этого подозрения родители все, как один, придирчиво допрашивали своих детей.

Уолдинг гудел как пчелиный улей. Молодежь, сбежав из безрадостных домов, сбивалась в группки и вполголоса обсуждала, как теперь быть. Но даже у Уилли Лэттена никакого плана не нашлось. Одно дело продумывать какую-нибудь увлекательную затею, которая в глазах единомышленников, благодаря секретности и костру, превращается в самое настоящее приключение; и совсем другое дело – снова возглавить отряд романтических бунтарей после всего, что ему пришлось вытерпеть нынче утром, когда его жалкие оправдания одно за другим пали в неравной битве с логикой.

– Лили, – окликнула горничную миссис Эйрленд, – мне кажется, я тебя вчера вечером не видела.

– Разве, сударыня? – откликнулась Лили.

Но глаза Лили сверкнули стальным блеском, точно могучий меч, выхваченный из ножен, и внезапно миссис Эйрленд почувствовала, что слишком стара для словесной баталии, которую еще и начать-то толком не успела.

А во всех прочих домах девушки, танцевавшие среди старых камней в ночи, тем утром до дна испили чашу горечи.

Так что молодежь собиралась небольшими компаниями на деревенской улице, не желая идти домой и жалуясь друг дружке на все свои неприятности, споры и обиды, и все это время парни и девушки не могли избавиться от ощущения, будто что-то того гляди случится, – как будто некая подспудная угроза, затаившаяся во мраке будущего, стремительно приближалась, подхваченная потоком Времени, и вся деревня томилась предчувствием ее появления. К таким вещам особенно чутки люди, у которых расшатаны нервы и на сердце неспокойно, и зачастую ощущения эти не менее правдивы, нежели все то, что известно сердцам, привычного покоя не утратившим. Для тех, кто вернулся домой в обеденный час, все повторилось сначала. А теперь день уже клонился к вечеру, на белой меловой дороге, в этот час обычно пустынной, – вот разве что какой-нибудь одинокий ослик катался себе в теплой пыли, – теперь было неспокойно; ведь благостную, безмятежную тишину косых солнечных лучей, мягкой пыли и зелени холма растревожила раздраженная, недовольная молодежь, не находившая себе места.

Томми Даффин не показывался, и о нем почти не вспоминали, потому что в том непримиримом разладе, который возник между поколениями в Уолдинге, у каждого были свои опасения и свои обиды, так что поговорить хватало о чем; большего и не требовалось. А если его имя и упоминалось, то эхом повторялась одна и та же фраза: «Ох и влетит Томми Даффину!» Ведь все думали, что он пока еще на Долинной ферме и терпит все то, что пришлось претерпеть им.

Тихий вечер вибрировал тревогой. Появился какой-то человек – темная фигура на дороге, проложенной через всю долину; он шел спокойно, составляя разительный контраст с досадливым недовольством взбудораженной молодежи; он приближался с безмятежным видом, хотя во взгляде читалась озабоченность; все тотчас же узнали Анрела. Священник никого не окликал и, по-видимому, даже заговаривать ни с кем не собирался; он просто наблюдал за односельчанами, медленно бредя по дороге. И хотя мистер Анрел молчал, молодежь явственно ощущала упрек поколения, оставшегося по другую сторону пропасти от них. Священник проходил мимо разбившихся на группы парней, все приподнимали шляпы, он чинно прикасался к широким полям своей, но не произносил ни слова. Как бы медленно он ни шел, спустя каких-нибудь несколько минут он уже скрылся из виду, и однако ж юноши успели прочувствовать, как от его неодобрения стынет само время и заледеневает полет мгновений, и поняли, что кроткие глаза викария всегда будут взирать на них с осуждением. Они не знали, как оправдаться.

Однако ж напряжение этих минут куда тяжелее сказалось на Анреле, нежели на молодых людях. Он вдруг почувствовал себя еще более одиноким в своем противостоянии какой-то зловещей угрозе, которая, при всей своей смутности, в его глазах обретала до жути четкие очертания: по-видимому, ему предстояло сражаться с нею самому, без чьей-либо помощи. Вчера, переговорив с фермером Даффином, викарий

Какая-то женщина распахнула зеленую дверь, так что можно было краем глаза увидеть комнату, и крикнула через улицу, обращаясь к группке молодых людей:

– А ну сейчас же домой, Генри! Ох уж мне этот твой Томми Даффин!

Викарий был не одинок в своем гневе.

И тогда – тогда в золотой тишине вечера зазвучала мелодия и расплескалась по северному склону холма; музыка раздавалась совсем рядом и все-таки была столь же далека от догадок Анрела, как литература внутренних областей Китая или религия буддийского монаха – от нас. Некогда викарию довелось услышать такую музыку в соборе, не именно эту мелодию – но похожую. Это было давным-давно, еще до того, как он приехал в Уолдинг. Музыка эта словно бы освятила приделы и увлекла все его чувства далеко от полей земных; пережить такое возможно только раз в жизни; когда Анрел пришел в собор в следующий раз, волшебных звуков он уже не услышал. И однако ж музыка оставалась с ним, золотя его воспоминания и заполняя некую часть сознания отблесками великолепия, подобными солнечным лучам, падающим наискось сквозь витражные окна, и благолепному полумраку, в котором горделивое шествие этих торжественных отзвуков всколыхнуло не то рыдания, не то смех. А теперь здесь, на открытом склоне, музыка снова затронула его сердечные струны и освятила весь холм. Что мог поделать Анрел противу такого чувства? Он вспомнил, как стоял Валаам[10] на вершине, глядя на сынов Израилевых, а Валак все требовал, чтобы тот их проклял. Вот так и Анрел понимал, что велит ему долг, но сердце рвалось благословлять вместе с Валаамом. Казалось, весь холм дышит святостью – и высокие маргаритки над блестящими травами, и старая густая изгородь внизу, и леса наверху с их темными тисами, и мягкое золотое зарево, осиявшее склоны, – вплоть до границы теней, уже наползающих со стороны леса.

И тут на склоне появился Томми Даффин, играя на своей тростниковой флейте, – играя как Аполлон, который только вышел из своих золоченых чертогов и впервые чувствует босой ногой щекочущее касание земных трав. Викарий не произнес ни слова.

Группки молодых людей притихли; притихла вся улица. Где-то вдали прокукарекал петух; пес гавкнул и умолк. В звенящем безмолвии Томми Даффин вышел на деревенскую улицу и зашагал по ней, не переставая играть. Парни оборачивались – и молча следовали за ним; двое ребятишек, оторвавшись от игры, подняли головы – и тоже пошли за музыкантом – разом посерьезнев, чинным шагом, а не вприпрыжку. И тут распахнулась дверь – зеленая дверца маленького домика, которую Анрел почему-то запомнил до конца дней своих, – и на пороге появился хозяин, годами постарше Анрела. Он постоял там немного, выпрямившись во весь рост, словно окаменев и глядя прямо перед собою: а затем, судорожно подергиваясь, словно марионетка, он шагнул вперед, и присоединился к остальным, и зашагал по деревенской улице следом за музыкой. Хозяйка дома задержалась внутри, чтобы немного прибраться, но теперь вышла из дому и она. Женщина двигалась не так неуклюже, как ее муж. Казалось, она идет навстречу некоей силе, которая нашим желаниям и воле неподвластна и сопротивляться ей или порицать ее бесполезно. Как бы то ни было, пожилая фермерша поспешала за молодежью, не отставая ни на шаг, хотя и явно запыхалась.

Распахнулась еще одна дверь, вышла старушка с палочкой – престарелая миссис Олкинс, которую так редко видели вне дома. Она присоединилась к остальным; открылась дверь по соседству, появилась миссис Эрсиваль, вдовевшая уже пятнадцать лет; двери распахивались одна за другой. Из бакалейной лавки, где жители Уолдинга отоваривались сколько Анрел себя помнил, вышел Скегланд; а вот и плотник Лэттен, отец Уилли Лэттена, и с ним миссис Лэттен. И Хиббатс, прослуживший причетником последние тридцать лет, да, и Хиббатс тоже.

Старики уходили – почтенные, уважаемые люди, опора маленького прихода. Если бы на глазах у Анрела расписные деревянные столбики, что поддерживают крыльцо и служат домом клематису, внезапно зашагали прочь, он и то не ужаснулся бы сильнее.

А потом со стороны особняка под холмом появилась дама, очень похожая на миссис Эйрленд, вот только в лице ее сиял свет, как если бы годы сгинули в никуда, а вместе с ними и одиночество, и вздорные капризы, и астматическое покашливание; она прошла мимо упругим, стремительным шагом. Господи милосердный, так ведь это миссис Эйрленд и есть!

А викарий остался один на дороге: не говоря ни слова, не двигаясь с места, он неотрывно глядел вслед уходящей процессии. Звук шагов затихал в отдалении, над деревней постепенно воцарялась тишина, сквозь которую все еще плыли ноты нездешней музыки. Мелодия, по-видимому, свернула куда-то направо и двинулась вверх по холму, а викарий по-прежнему стоял и прислушивался. Почему бы и ему не последовать за остальными? Почему бы не пойти за холм к древним серым камням и не послушать, как эта золотая музыка схлестнется с их вековым безмолвием? Среди камней царит безмятежный покой, в котором нет места тревогам и сомнениям; под властью великолепной музыки он забудет про усталость. В самом деле, отчего бы не пойти вместе со всеми?

Однако ж если уйдет и он, то кто останется? Что уцелеет от прихода, если он уйдет? И в конце концов долг удержал викария.

Когда решение было принято, мелодия уже утекла за холм; старый священник стоял один – немного уставший, продрогший до костей и в слезах.

Глава 18

«Из глубин прошлого что угодно появиться может!»

Викарий возвращался через всю деревню назад – одинокий как никогда. И в долине, и на холмах уже смеркалось. Догорающее закатное зарево еще подсвечивало плывущие облака, более

Так, в одиночестве, брел он через деревню и наконец, миновав последний безмолвствующий дом, оказался на своей стороне долины – и тут увидел, что навстречу ему вниз по холму бежит какая-то женщина. Ну хоть кто-то остался! Викарий узнал миссис Тичнер. И понял, почему она так торопится: ничего предосудительного или загадочного в этой спешке не было, она несла брусочек масла, завернутый в бумагу, и ей просто хотелось успеть домой до темноты. Мистер Анрел заметил ее только сейчас: он так глубоко ушел в свои думы, что и головы не поднимал.

– Добрый вечер, миссис Тичнер, – поздоровался он.

– Добрый вечер, сэр, – промолвила она. – Надеюсь, сэр, вы в добром здравии.

– Да-да, спасибо, – отвечал викарий.

Ему казалось, что вопрос этот не стоит и задавать: на здоровье он никогда не жаловался. Но в глазах миссис Тичнер он, по всей видимости, выглядел таким усталым и изнуренным, словно еще не вполне оправился от какого-то недуга или после несчастного случая. В самом деле, любой, кто увидел бы его в тот момент, подумал бы то же самое.

– Масла прикупили? – спросил викарий, указывая на маленький белый сверточек.

– Да, сэр, – кивнула она. – Я нарочно к Дроверу ходила. А то в лавках никогда не знаешь, чего подсунут.

– Ваша правда, – согласился викарий.

Она оглядела дорогу, думая про себя, что час-то уже поздний. Но викарий не стронулся с места.

– Миссис Тичнер, – сказал он, помолчав, – все ушли следом за Томми Даффином.

– За этой его флейтой, – проговорила она задумчиво.

– Да, – подтвердил викарий. – В деревне ни души не осталось.

– Неужто, сэр? – молвила она.

– Миссис Тичнер, – воскликнул он, – что вы обо всем этом думаете?

Эта неподдельная мольба ее растрогала: мольба, которая, вероятно, звучала скорее в его голосе, нежели в словах, а может статься, читалась в удрученном лице. Если бы миссис Тичнер не разжалобилась, она бы, скорее всего, постаралась сделать вид, будто не понимает, о чем он. Если бы викарий говорил загадками, она бы загадок по возможности избегала, если бы он прибег к пафосу, ее слова звучали бы более прозаично. Ведь ее голова была битком набита старыми сказками, и волшебными фантазиями, и всевозможными обрывками вековой мудрости, что пришли к ней из еще более далекого прошлого, нежели самые старинные гобелены в древнейших и богатейших семействах; и знала она, что образование викария, полученное не где-то там, а в Кембридже, – это свет, в слепящих, безжалостных лучах которого все ее драгоценное наследие увянет и рассыпется в прах. «Выставила напоказ собственное невежество» – вот какую фразу, скорее всего, употребила бы и сама миссис Тичнер, и ее престарелые подруги, если бы она рассказала викарию все, что знала. В памяти ее было что-то вроде реликвария, где она хранила все свои святыни, иные сказали бы, смех да и только! Но сейчас миссис Тичнер вдруг поняла, как сильно викарий нуждается в жалости, и жалость заставила ее говорить свободнее, так же как соперничество – в тот день, когда викарий вернулся из Брайтона.

– Что я об этом думаю, сэр? – повторила она. – Я думаю, это все преподобный Дэвидсон.

– Пожалуй, – задумчиво кивнул викарий.

– Думаю, это все он, сэр.

– Да, но как? – недоумевал викарий.

– Видите ли, сэр, – произнесла она, – по мне, так в прошлом чего только нет; и наверняка ужасть сколько всякого-разного происходит вокруг нас, о чем мы никогда и не слыхивали, – и все это идет из прошлого. Это, сэр, вроде как на дне глубокого колодца пузырится что-то зеленое и всплывает на поверхность; как знать, откуда оно взялось-то? Из глубин прошлого что угодно появиться может!

«Господи милосердный, – подумал Анрел: эта ее метафора, вместо того чтобы унести мысли викария в бесконечность, вернула его домой, в Уолдинг, – какую гадкую воду она, должно быть, пьет!»

– Надеюсь, ничего подобного в вашем колодце не водится, – промолвил он.

– Да с колодцем-то все в порядке, – заверила она, – и с прошлым тоже, просто из его глубин может что угодно появиться.

– Да, да, – пробормотал викарий, – мы видим только поверхность и самую малость глубже. Так вы и вправду думаете, – добавил он громче, – что такого рода сущности могли явиться к нам из далекого прошлого?

– Право, сэр, вам виднее – вы ж у нас человек ученый! Мне-то откуда знать, что они там поделывали, если у них времени было хоть отбавляй!

– Кто поделывал? – вскинулся викарий. – Кого вы имеете в виду?

– Да кто угодно, сэр, – объяснила она, – за столько-то времени много всего произойти могло.

– У греков была такая легенда, – промолвил мистер Анрел. – Но я думал, это все мертво. Я думал, давно мертво.

И миссис Тичнер поняла, что он нуждается в утешении больше, чем во всей ее мудрости, вместе взятой.

– Но в один прекрасный день оно все снова канет в прошлое, – заверила старуха. – Все канет обратно в прошлое, только его и видели.

Викарий попрощался с ней и удрученно побрел дальше.

Ночь нагнала его, пока он неспешно поднимался вверх по склону к своему дому: он видел, как c востока тянутся все выше бледные облака, а под ними во всем своем великолепии встает луна, хотя лес и холм с его стороны долины то и дело ненадолго луну закрывали. Анрел уже привык не доверять таким ночам: он не знал, насколько серебряное сияние, чуть подсвеченное бледным золотом, вдохновляет Томми Даффина: он помнил лишь, что луне издревле отведено место во всех языческих обрядах, о которых ему доводилось слышать, и что она даже управляет безумием. Потому он был не склонен любоваться переливами света в облаках при восходе луны: он слишком боялся фантазий, которые луна, чего доброго, навеет. Но вот и дом! Викарий вошел; в гостиной Августа сидела за книгой – желанное зрелище, новый для него мир! Вот наконец хоть кто-то, кто никогда не пойдет за холм, никогда не соблазнится этой дурацкой музыкой!

Миссис Анрел вопросительно подняла глаза: муж ее припозднился.

– Все ушли за холм вместе с Томми Даффином, – сказал он.

– Неужто? – тут же откликнулась она.

– Да. Ужасно глупо с их стороны.

Августа ответила не сразу.

– Да. Да, конечно, ты прав, – спустя минуту-другую проговорила она, глядя прямо перед собою.

И викарий понял: без толку говорить ей все то, во что не верит он

Она наверняка тоже слышала музыку – но молчала о ней.

Мистер Анрел нарушил тишину, спросив про горничную.

– А Мэрион здесь?

– Нет, – отозвалась миссис Анрел.

Выходит, Мэрион ушла вместе со всеми прочими.

Ушла ли миссис Твиди, он спрашивать не стал. В конце концов, холодный ужин – вот он, на столе, так что, возможно, миссис Твиди все еще на кухне.

За едой оба молчали. Анрел про себя надеялся, что Августа не воспримет происходящее всерьез и убедит его, что ничего страшного на самом деле не происходит; викарий отчаянно нуждался в том, чтобы кто-нибудь пробудил его ото сна, слишком мрачного и слишком затянувшегося. Но не тут-то было! Его жена уже не могла отмахнуться от самоочевидного – после всего того, что слышала; ведь музыка пронеслась по долине из конца в конец, и каждая нота звучала ужасающе ясно и чисто и полнилась смыслом ничуть не менее, чем слова.

Так что Анрел затворился в своем кабинете, и закурил трубку, и засиделся допоздна, размышляя о давних временах, пока не дошел до склонов Аркадии и не попытался увязать древние мифы со всем тем, что творилось повсюду вокруг него, и в глубоких своих раздумьях видел тысячи картин среди клубов табачного дыма – вот только выхода никакого не усмотрел.

Глава 19

Гробница святой Этельбруды

ркий лунный блик на стене разбудил викария от беспокойных снов, в которые вторгались звуки флейты. Анрел прислушался, но никакой музыки не услышал: он не был уверен, звучала ли она во сне или наяву. Заснуть снова ему не удалось; а вскоре уже и рассвело. Викарий потихоньку оделся и выскользнул из дома – как будто бежал от тревожных мыслей, – и поднялся на холм, и прошел сквозь недвижный лес, и вышел в мягкий, прозрачный свет раннего утра. И разумеется, вдали от дома, на холме, открытом всем ветрам, в этом свете и в этой свежести, мысли, что в крохотной спальне казались такими устрашающе грозными, здесь словно умалились и утратили силу. Вскоре викарий уже шагал решительным, отнюдь не унылым шагом по росной траве, где тут и там подрагивали паутинки – в таком великом множестве, что просто глазам своим не поверишь, если не знать, что такое рассвет. Никакого продуманного плана у викария не было: сперва его потянуло прочь от бессонного ложа и захотелось пройтись в утреннем безмолвии, чтобы прояснилось в голове, а затем то же самое настроение, что привело его в холмы, направило его шаги, и повернул он к истертым белым камням (говорили, что это мрамор) – местные предания сходились на том, что здесь погребена святая Этельбруда. Гробница, по форме похожая на саркофаг какого-нибудь крестоносца, стояла прямо посреди поля, и от пасущихся стад ее заграждали разве что несколько кустов шиповника; в Уолдинге верили, что эта святыня излечивает бородавки.

Подойдя к истертым белым камням, викарий долго стоял там, не двигаясь с места. И вскоре обнаружил, что вдали от Уолдинга ему думается куда спокойнее, ибо он словно бы прорвался сквозь вражеский стан под защиту некоей дружественной силы, которая служила оплотом противу язычества. Как бы то ни было, при виде легендарной усыпальницы святой Этельбруды викарий приободрился и тотчас же преисполнился надежды. Для начала нужно потолковать по душам с миссис Тичнер; повстречавшись с нею на дороге, когда старушка возвращалась от Дроверов, он был слишком удручен и подавлен; необходимо подробно и вдумчиво, без суеты, поговорить с ней об этом явлении из прошлого; а когда он докопается до сути, они вдвоем сумеют придумать средство справиться с бедой; да вместе с миссис Тичнер он горы свернет! А когда на душе у него прояснилось, распогодилось и утро: оно и не диво, ведь солнце поднималось все выше; заслугу, впрочем, викарий приписал Этельбруде – ну и на здоровье ей!

Мистер Анрел зашагал домой вниз по склону, слишком крутому, чтобы его распахивать; среди молодых березок цвели целых четыре вида орхидей – а повсюду вокруг торжествовало лучезарное великолепие утра. К его возвращению жена уже встала и его ждал накрытый стол. Викарий нашел это совершенно естественным, однако ж для завтрака было еще слишком рано: Августа, видя, что мужа нет, догадалась, что он вышел пройтись в одиночестве и наверняка нагуляет аппетит; так что все было готово примерно за час до обычного времени. Анрел и впрямь изрядно проголодался, но рассиживаться не стал и вскоре ушел в деревню повидаться с миссис Тичнер. Она как раз завтракала.

– Миссис Тичнер, – сказал он, входя, – мне бы хотелось поговорить с вами по душам о Томми Даффине и обо всех этих неприятностях, которые, конечно же, его рук дело.

Викарий, как говорится, начал за здравие, а, заметив выражение лица собеседницы, кончил за упокой: его последние слова прозвучали совсем уж обреченно. Миссис Тичнер хитро сощурилась.

– Боюсь, я о нем слишком мало знаю, сэр… – начала было она.

– Положим, что так. Но у вас же была некая теория на его счет, – напомнил викарий.

– Неужто, сэр? – удивилась она.

– Про то, что все это идет из прошлого, ну, вы понимаете…

– Ох, да что я знаю о прошлом-то?

– Так мне на самом-то деле не знание нужно, – промолвил викарий. – Не знание, а скорее…

– Да вы, сэр, присаживайтесь, – перебила хозяйка.

– Спасибо. Не сегодня. Боюсь, мне пора, – сказал викарий. – Как-нибудь в другой день потолкуем.

Ибо он уже понял: это дело безнадежное. Понял он и то, что музыка, которая ворвалась в его сны, была настоящей, хотя мистер Анрел всегда диву давался, как это мелодия настолько фантастическая может существовать в реальности; ведь за ночь миссис Тичнер изменилась до неузнаваемости – наверняка и она тоже отправилась следом за флейтой к старым серым камням, и теперь врагом победившей музыки оставался только викарий – один на всю деревню.

Он сокрушенно побрел домой, думая о своем одиночестве. Завтра – воскресенье, надо подготовить какую-нибудь проповедь, но как собраться с мыслями? Когда Анрел вернулся в викариат, от того радостного оживления, что он обрел в холмах поутру, не осталось и следа.

– И миссис Тичнер тоже, – только и сказал он жене.

Миссис Анрел просто кивнула, чуть слышно вздохнув. В пору великих бедствий многословие излишне. А викарий еще немного поразмышлял про себя, затем вскинул голову – и пожаловался вслух:

– Если бы мы только не были так одиноки перед лицом этой силы!

– Но ты не одинок, – возразила жена.

– Из тех, кто о ней знает, не перешли на ее сторону только мы с

– Есть еще тот человек, который замещал тебя на воскресной службе, пока мы были в Брайтоне, – напомнила жена.

Викарий так и ахнул: такими грандиозными кажутся мелочи, касающиеся до великого бедствия. Он напрочь позабыл о своем временном заместителе. А ведь этот человек пробыл в Уолдинге три дня и наверняка слышал музыку.

– Ну конечно! – воскликнул Анрел.

– Его звали Хетли, – подсказала жена.

– Что?Тот самыйХетли? – не поверил викарий.

– Я больше ничего о нем не знаю, – пожала плечами жена, – знаю только, что его фамилия Хетли.

– Он из-под Сничестера? – уточнил викарий.

– По-моему, да.

– Тогда это наверняка тот самый Хетли и есть, – воскликнул Анрел. – Ну надо же! Подумать только, что епископ прислал именно его! Очень любезно со стороны его высокопреподобия. Выходит, епископ все-таки намерен нам помочь!

– Ты думаешь? – спросила жена.

– Да, – кивнул викарий, – если он прислал к нам такого человека, как Хетли.

– А чем он занимается?

– Чем занимается? – отозвался Анрел. – Ну как же, Хетли был одним из лучших умов в колледже Святого Гавриила. Специалист по древнегреческой филологии, между прочим! Блестящий ученый. Это было очень великодушно со стороны епископа.

– Выходит, ты с ним знаком? – спросила жена.

– Знаком? – повторил Анрел. – Нет, не знаком. Мне доводилось его видеть. В Кембридже я с ним часто сталкивался. Но вот лично, конечно же, не знаком.

Это было совсем не похоже на Августу – задавать такие вопросы: ей следовало бы понять, что с людьми вроде Хетли никто вот так, запросто, знакомства не водит. Но миссис Анрел исподволь подталкивала мужа к мысли съездить поговорить с ним. И когда она наконец предложила это вслух, викарий ответил:

– Да, наверное, в том мой долг.

Супруги знали, где он живет, – в Ролтоне, совсем рядом со Сничестером, так что звон соборных колоколов разносится по всему его приходу.

Было решено, что мистер Анрел съездит в понедельник познакомиться со своим новым союзником. Благодаря новообретенной надежде священник так воодушевился, что сумел наконец взяться за нудную работу над проповедью, от которой мысли его были бесконечно далеки. Он уселся за стол, положил перед собою лист писчей бумаги, пододвинул поближе чернильницы с красными и с черными чернилами. Древний синеватый кремень, орудие палеолита, что прежде служил всего-то навсего украшением кабинета, теперь словно бы хитро усмехался ему всеми своими вмятинами и трещинами, как если бы некая первобытная сила уже подступала совсем близко и этот старый камень предъявлял права на своего рода равенство с человеком, на которое не смел притязать прежде.

Глава 20

Что слышал мистер Хетли

Воскресенье выдалось погожим и ясным; Анрелы отправились в церковь на утреннюю службу. С теми немногими, кого они повстречали по пути, викарий не перемолвился ни единым словом. На его глазах в церковь вошло сразу несколько человек – по крайней мере, один из страхов Анрела не оправдался. Покинув ризницу, викарий обнаружил, что церковь почти полна, как всегда, и воспрянул духом: ему казалось, что, как бы дело ни повернулось, пока люди не отказались от привычки бывать в церкви, его приход пусть и оккупирован врагом, но пока еще не побежден. И это еще больше упрочило надежды, которые мистер Анрел возлагал на предстоящую встречу с Хетли в понедельник.

Викарий проповедовал, в сущности, так же, как обычно, но только без тех вдохновенных взлетов над своим обычным уровнем, что случались то и дело и всегда несказанно удивляли его самого. Он, как правило, набрасывал обширные заметки, но проповедь как таковую не записывал, так что в любой момент, неожиданно для него самого, голос его обретал звенящую силу и над основной темой воспаряли мысли более возвышенные. Но сегодня вдохновение на него не снизошло ни разу, ведь оно подпитывается душевными силами, а силы эти все изошли на размышления и тревоги. Анрел ни разу не упомянул в проповеди о том, против чего протестовали его сердце и разум: он много думал об этом ночью и даже нашел текст о том, как сыны Израилевы приносили жертвы золотому тельцу[11], и другой, еще более подходящий, чем первый, – о том, как все, за исключением троих, поклонились звуку цевницы, гуслей и всякого рода музыкальных орудий[12]. Но в конце концов, смертельно уставший от пережитого потрясения и от треволнений, Анрел не нашел в себе сил открыто напасть на козловидного врага, который постепенно становился для него куда реальнее, нежели персональный Сатана – для Армии спасения. Так что он прочел проповедь очень даже неплохую и душеполезную для любого маленького прихода, но довольно-таки невыразительную в сравнении со странным событием, взволновавшим Уолдинг. С кафедры он впервые заметил некоторую – пусть и едва ощутимую – небрежность в одежде своей паствы.

Когда служба закончилась, викарий, как всегда, дождался жену у дверей ризницы и, как оно обычно случалось, на крыльце столкнулся с последними из прихожан. На сей раз это были мистер и миссис Даффин. Викарий избегал встречаться с ними взглядом, и Даффины тоже прятали глаза, так что, по-видимому, проще всего было бы просто разойтись в разные стороны. Но викарий чувствовал, что в этом нежелании общаться с односельчанином есть что-то неправильное: он упрекнул себя в грехе упущения и окликнул Даффина, придумав реплику, которая из всех прочих реплик оказалась бы наиболее близка сердцу старого фермера.

– Когда косить собираетесь? – спросил он.

Но мысли Даффина явно витали где-то далеко: ответил он не сразу.

– Да как-нибудь на днях, сэр…

А ведь к сенокосу приступать следовало уже завтра, травы-то совсем поспели!

– Уверен, все закончится хорошо, – сказал викарий Августе по пути домой: он изрядно приободрился при виде того, сколько народу пришло на воскресную службу.

– Да, – односложно откликнулась она.

Однако было что-то такое в ее голосе и в ее взгляде, что недвусмысленно свидетельствовало: миссис Анрел сознает, насколько велика опасность, и не готова отмахнуться от нее ради душевного спокойствия мужа так же, как прежде она одним-двумя словами зачастую рассеивала многие тревоги.

– Я подробно поговорю с мистером Хетли, – заверил викарий. Прозвучало это так, словно стоит только рассказать обо всем мистеру Хетли и уж тем более получить от него ответ – и все проблемы разом будут решены.

Августе точно так же не терпелось, чтобы муж повидался с Хетли, как воюющие государства в своей борьбе за существование стремятся заполучить нового союзника. Но при этом она не могла или не хотела успокоить мужа, преуменьшив опасность, которой он противостоял.

Мистер Анрел про себя понимал, что его лучшая половина

Так минул день, омраченный тенями недобрых предчувствий, и настал понедельник, который должен был даровать Анрелу нового союзника – союзника, который знает о положении дел, ибо лично побывал в Уолдинге и, если репутация чего-нибудь да стоит, способен справиться с любой человеческой проблемой. Поутру викарий уже смотрел на вещи куда оптимистичнее; на душе у него стало одной маленькой тенью меньше: епископ отказал ему в помощи, и эта неприятность, слишком мелкая, чтобы омрачить грядущий день, тень, однако ж, несомненно, отбрасывала. Так казалось викарию еще совсем недавно, так чувствовало его сердце, подпитывая уныние, укоренившееся еще глубже, чем воля. А между тем епископ прислал Хетли, самого блестящего ученого в своем поколении. Теперь Анрел преисполнился к епископу самой пылкой благодарности: даже если бы викарий не имел повода заподозрить, что епископ покинул его в час нужды, он и то не был бы ему так признателен. Ясным июньским утром, ощущая про себя, что все вроде бы налаживается, викарий вновь покатил вместе со Спелкинсом на Сэлдемский вокзал и сел на поезд до Сничестера.

Анрел доехал до города и, зная, в каком направлении лежит Ролтон, зашагал туда прямиком через поля.

Очень скоро над изгородями показались зеленые кроны: и деревья, и изгороди окружали дом приходского священника и ролтонскую церковь. Повсюду окрест до самого горизонта раскинулись обширные пажити, и деревья словно бы отгораживали эту часть прихода от равнинной глади бесконечных полей. А дальше тут и там виднелись несколько фермерских домов.

Викарий прошел сквозь строй древесных стволов и через калитку в изгороди и зашагал по тропинке к дому священника; а там окликнул Хетли – в неподходящее время и не у того входа, ибо он оказался у двери, выходящей на лужайки и в сад и никак не мог отыскать звонка. Однако ж Хетли как раз работал за письменным столом на первом этаже, в комнате, окна которой выходили на лужайку: он тотчас же увидел нежданного гостя и побежал через весь дом отворить дверь.

Анрел принялся сбивчиво извиняться; Хетли приветливо поулыбался, но ничего не сказал. Они вошли в дом, тотчас же повернули направо и оказались в рабочем кабинете хозяина. Уже один только вид Хетли обнадежил викария: именно так и должен выглядеть настоящий ученый – внимательный, цепкий взгляд, легкая седина, чеканные, пусть и немного оплывшие с годами черты лица. Все то, что услышал этот человек, не может не обернуться прозой жизни; Анрел чувствовал, что его страхи наконец-то будут возвращены от беспредельных просторов фантазии на твердую почву науки. Но что же Хетли довелось услышать за несколько дней своего пребывания в Уолдинге? Что он обо всем этом подумал? Вот какие мысли пронеслись в голове викария.

– Моя фамилия Анрел, – представился гость.

– Аннел? – переспросил Хетли.

– Нет-нет, Анрел.

– Ах, да, конечно. Я замещал вас в Уолдинге в ваше отсутствие.

– Очень любезно было с вашей стороны.

– Простите?

– Говорю, это было очень любезно с вашей стороны.

– О, не стоит благодарности.

– Мне хотелось бы расспросить вас о том, что вы слышали, когда были там. Оно повторяется почти каждый вечер. Звучит совсем тихо, понятное дело, но каждая нота раздается на диво чисто и звонко. Музыка отчетливая, но не громкая. Да вы наверняка ее слышали.

– Нет, – покачал головой священник, – ничего такого я не слышал.

Глава 21

Мудрость Хетли

Негромкие слова, завершившие мою предыдущую главу, стали финалом всего эпизода, подобно грандиозной катастрофе. Мы ведь живем надеждой больше, чем нам кажется. Анрел так полагался на свою надежду о помощи от ролтонского приходского священника, что, когда надежда эта развеялась, для него это обернулось потерей не менее трагической, нежели вселенские бедствия, притязающие на место в истории.

А приходской священник между тем улыбался ему через стол, рядом с которым Анрел расположился в кресле. Так вот сразу встать и уйти не представлялось возможным; и тогда в голову викария пришла мысль: еще не всё пропало, и даже если Хетли не располагает нужными сведениями и не сумеет вывести викария из затруднения, может статься, ученость его на что-нибудь да сгодится? Так что уолдингский викарий призвал на помощь всю свою сообразительность, чтобы спасти положение, и, заговорив чуть громче обыкновенного, принялся расспрашивать хозяина дома.

– Я вас помню по Кембриджу, – начал он. – Помню, что видел вас в колледже Святого Гавриила; хотя вы, конечно же, меня вряд ли запомнили.

– Сдается мне, я вас припоминаю, несомненно, припоминаю, – отозвался Хетли. – Конечно, вы немного изменились, но сдается мне, ваше лицо мне знакомо. Вы учились в…

– В колледже Всех Ангелов[13], – подсказал Анрел.

– Ах да, конечно же, – кивнул Хетли. – Вот теперь я вас вспомнил. Сколько ж воды с тех пор утекло!

– Ваша правда, давно дело было, – подтвердил Анрел. – Но я, конечно же, не забыл – да кто ж из нас такое позабудет? – каких высот вы достигли в древнегреческой филологии.

– О, я просто интересовался ею, вот и все, – отозвался Хетли.

– Так ведь и я интересовался, да только много ли с того толку? До ваших познаний мне как до звезды небесной! Есть один вопрос, который меня особенно занимает. Если я не посягаю непростительно на ваше время, не согласились бы вы разъяснить мне кое-что?

– Конечно, с превеликим моим удовольствием, – заверил Хетли.

– Боюсь, я вас отвлек от работы, когда ворвался к вам без приглашения, – посетовал Анрел, взглядом указав на писчую бумагу и чернильницу прямо перед Хетли.

– Ничуть не бывало, – заверил хозяин. – Я считаю, когда много пишешь, передышка так же необходима, как и чернила. Если бы не пришли вы, минут через пять я бы отправился в сад на прополку – выкапывать подорожники. Поверьте мне, я всяко предпочту беседу.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвался Анрел. – Так вот, меня интересует, насколько вера в Пана влияла на жизнь греков. Какие обряды они совершали. Как они представляли себе Пана – в каком обличии

– Видите ли, – сказал Хетли, – как я понимаю, практически все эти обряды, да если на то пошло, все сколько-нибудь подлинные описания Пана были утрачены в ходе Пелопоннесской войны[15], с которой, как вы, возможно, помните, и начинается интересующий меня период. Не сохранилось почти ничего.

– То есть вы только с нее начали? – спросил Анрел так тихо, что Хетли его толком не расслышал.

– Простите? – переспросил он.

– Вы изучали историю Греции только начиная с Пелопоннесской войны, – повторил Анрел.

– Да, – кивнул Хетли, – в более ранние эпохи я не углублялся. Вы же понимаете, Древняя Греция – это очень обширный период. В сущности, с зари цивилизации и до ее полудня.

– О да, – согласился Анрел.

– Увы, все то, что происходило до Пелопоннесской войны, вне моей компетенции, – подтвердил Хетли.

– А после нее Пану уже не поклонялись? – уточнил Анрел.

– Ну, огонь-то поддерживали еще, наверное, сотню лет. Но…

– Что за огонь? – не понял Анрел.

– Огонь на алтаре в пещере неподалеку от Акрополя. Но спустя еще несколько поколений погас и он.

– То есть вы считаете, что во времена более поздние Пан уже не оказывал на греков никакого влияния? – уточнил Анрел.

– Нет-нет, – поспешно возразил Хетли: ему совсем не хотелось нести ответственность за категоричное утверждение, которого он не делал, он ведь очень дорожил своей репутацией! – я этого не говорил. Влияние – дело другое. Тут уместно сказать, что чем сильнее влияние, тем дольше оно ощущается. Я не знаю доподлинно, как долго это влияние сохранялось, просто отмечу, что, по всей видимости, в мой период – в период, который я изучал, – культ не возрождался. Судя по всему, греки не поддерживали его с помощью каких-либо сакральных обрядов, а сам Пан, похоже, не… Однако я говорю так, словно он на самом деле существовал; так оно и бывает, если погрузиться с головой в фольклор другой эпохи!

– Мистер Хетли, – проговорил Анрел, – а вам не приходилось слышать о преподобном Артуре Дэвидсоне?

– Нет, – покачал головой Хетли, – сдается мне, что нет.

– Он очень навредил Уолдингу – еще до того, как туда приехал я, – объяснил Анрел. – На самом деле он взял и сбежал. И меня прислали ему на смену. И сколько же вреда он причинил! Это его влияние ощущается в деревне по сей день, его влияние ввергает моих бедных прихожан во власть самых что ни на есть языческих фантазий. Они всё еще посещают церковь, как вы сами видели, но в духовном плане они немногим лучше тех дикарей из дальних земель, к которым посылают миссионеров. И с каждым днем становятся все хуже. Они становятся все хуже!

– Что ж, – проговорил священник, – вы им, конечно, проповеди читаете. Это самоочевидно. Но, если позволите, я бы дал вам небольшой совет…

– Так я ведь за советом и приехал, – горячо заверил Анрел.

– Вы говорили об их духовных нуждах, – промолвил Хетли. – Но я всегда считал, что духовное тесно связано с физическим. Помню, как я однажды поразился при виде легких белых облачков над холмистой грядой: они в точности повторяли форму холмов. Что может быть эфемернее белых облачков, что может быть материальнее каменистых холмов? А вот поди ж ты! Это случайное наблюдение заставило меня присмотреться внимательнее, и я начал подмечать в своем собственном приходе, что мальчики, которые не занимаются спортом и не играют в подвижные игры, они не просто слабее физически – я считаю, это дело доктора, – но и духом не столь крепки и зачастую проявляют дурные наклонности, пусть даже и поют в церковном хоре. Так я пришел от высоких материй к делам земным. Я-то думал, что кафедра проповедника – это моя единственная цитадель, откуда я поведу наступление на грехи человеческие. А теперь я нашел еще более надежный плацдарм – крикетное поле[16]. Это открытие, пожалуй, здорово бы меня обескуражило, если бы я гордился собственной ученостью, но, обнаружив сей несокрушимый оплот, я уж от него не отступался.

– Да-да, понимаю, – откликнулся Анрел, но безысходности в его голосе собеседник, конечно же, не расслышал.

– Да, ребята у меня подтянулись, пришли в форму, а всё благодаря крикету, – продолжал Хетли. – Вы мне не поверите, но с фактами не поспоришь: они и в хоре стали петь куда лучше. Разумеется, в крикете, как и везде, требуется грамотный подход, и представляете, вокруг меня не было никого, кто бы учил мальчиков чему-то большему, кроме как отбивать мяч. Ну, может быть, иногда учили еще и перехватам, но это, в сущности, всё. А теперь рассудите сами: предположим, у вас команда мальчиков, которых вы научили обращению с битой: они все немного умеют бить по мячу, но, предположим, вы их натренировали бить по мячу чуть лучше. И что же происходит? Они играют с соседним приходом и набирают большое количество очков. Играют в другой день – и очков почти не набирают. Почему? Да просто потому, что в одном приходе есть хороший боулер, а в другом нет. Тут обычно полагаются на волю случая. Но ведь боулеров можно воспитать.

– Да, понимаю, – удрученно произнес Анрел.

Но Хетли его даже не слушал.

– Их можно воспитать, – продолжал он. – Выберите мальчика с длинными чуткими пальцами. На остальных можно времени не тратить. И просто покажите ему, куда ставить эти пальцы. Вы не поверите, некоторые мальчики вообще не знают, зачем на мяче шов. Объясните им. А после этого остается только еще одно. Питч. Знаете, куда они у меня подают мяч? Я расстилаю на земле белый носовой платок. Если собьют подпорки, что ж, пусть так и лежат. А вот если платок сдвинется, я тут же возвращаю его на место. Питч – это самое главное. И если мальчик может забросить пять мячей из шести на этот платок, он – отличный боулер. Научите его еще и пальцами правильно работать, и он будет непобедим. И где тогда окажутся ваши деревенские бэтсмены? Если в команде будет один такой мальчик, вы станете выигрывать все матчи до единого. Вот тогда ваши прихожане вам в рот смотреть будут.

– Боюсь, уже слишком поздно, – проговорил Анрел.

– Э?

– Слишком поздно.

Глава 22

Анрел видит врага

Как только позволили приличия, Анрел поспешил откланяться; хозяин проводил его до калитки, показал самый удобный перелаз и самую короткую тропинку, и все это – с бесконечной любезностью; но викарий ушел с более

По логике вещей, то, что было несомненным фактом в Уолдинге, оставалось таковым где угодно и когда угодно, и, даже если посмотреть на этот факт из Сничестера, ничего ровным счетом не изменится. Но страдающие умы апеллируют к логике не чаще, чем люди, сломав ногу, призывают плотника. По мере приближения собор вырастал до грандиозных размеров, а вот Уолдинг умалялся в сознании до совсем крохотной мысли, пусть и яркой и мучительной. Собор всей своей материальной тяжестью, всеми своими гигантскими габаритами, всеми своими контрфорсами навязывал свою точку зрения всем и каждому повсюду в Сничестере – и делал это испокон веков. Это вам не эфемерная высокодуховная сущность вроде сонета, над которой материалист только посмеется; собор обладал и весомостью, и солидностью, и великолепием. Здесь, в полях – в том самом месте, где они прихлынули к Сничестеру, – уже не верилось, будто собор и все то, что он в себе воплощает, потерпели поражение. Посему, неожиданно для себя, Анрел и впрямь направился к собору – так передовые отряды, потрепанные в мелких стычках, отступают к крепости.

Викарий ясно сознавал, зачем туда идет: он рассчитывал убедиться под сенью исполинского храма, что все его страхи беспочвенны; ему так хотелось, чтобы несомненный факт взял да и сделался небывшим. И конечно же, эта иллюзия явилась бы ему среди тихих приделов, подсвеченных приглушенными лучами, падающими сквозь бледные окна, и алым отблеском платья святой Этельбруды. Но, подходя к собору со стороны полей, а вовсе не по узкой улочке прямо под его сенью, как в прошлый раз, Анрел чаще поднимал глаза, и куда лучше рассмотрел внешний фасад величественного храма, и заприметил множество деталей, о которых прежде и не подозревал. Казалось, там, наверху, – какой-то другой материк, вознесшийся над земной юдолью, край холмов и долин, с одной громадной башней и дюжиной шпилей; и даже, если подойти вплотную и приглядеться, с беломраморными обитателями, которые выглядывали из-за углов в вышине и смотрели сверху со стен, светлы как ангелы. Викарий шагнул ближе, все еще не опуская взгляда. Но то были не ангелы, нет. Мистер Анрел медленно обходил отвесные стены, глядя снизу вверх на ухмыляющиеся физиономии. У него пропало всякое желание заходить в собор, ведь среди изваяний под самой вершиной этого оплота христианства, среди всего того, что создали христианские руки и, по-видимому, хорошо знали христианские умы, обнаружился тот самый враг, с которым епископ бороться отказывался, которого Хетли если и признавал, то с оговорками, – покоритель Уолдинга, козлоногий Пан.

– Гаргульями любуетесь, сэр? – спросил причетник, подойдя к старику, который, застыв на месте, завороженно глядел вверх.

– Да, – кивнул Анрел.

– Это Пан, – объяснил причетник.

– Да.

Причетник ждал, уже готовый проводить гостя по истертым каменным ступеням винтовой лестницы под самый свод и показать ему вблизи гаргульи, которыми тот вроде бы не на шутку заинтересовался. Но Анрел долго молчал – и наконец вымолвил всего-то навсего:

– А вам не кажется?.. – И, не докончив фразы, ушел.

«Экий чудной старикан», – подумал причетник и пошел искать кого-нибудь другого, кого можно сводить под крышу полюбоваться на его ненаглядные гаргульи.

Между тем Анрел думал про себя: «Выходит, они знали. Все знали, и понимали, и принимали как данность. Христиане, строители собора. Простые души, не выдумщики и не поэты».

Так это же в корне меняет дело! Если бы он в страхе навыдумывал или увидел нечто фантастическое, чего никто другой и вообразить себе не мог, его рассказ ничем не отличался бы от симптомов бреда. Но, какие бы пугающе странные события ни происходили в его приходе, за всем этим стояло то самое существо, которое христиане не посчитали зазорным вырезать из камня, – и при виде изваяния никто из прихожан собора нимало не удивлялся. Вот теперь епископ уже не сможет сказать: «Что? Какие такие копыта?» или «Тростниковая флейта? Да полно вам!» – ибо о существе этом известно испокон веков. Так что он, Анрел, отправится прямиком к епископу и поговорит с ним со всей откровенностью.

Мистер Анрел прошел мимо затейливых домишек, крышам которых минувшие века придали волнообразные очертания, прошел проулками и узкими улочками, прошел по мосту через реку Снейль и добрался до епископского дворца. Он решительно позвонил в звонок и, когда появился дворецкий, спросил:

– Могу ли я поговорить с епископом?

– Я узнáю, сэр, – промолвил дворецкий, каким-то образом давая понять своим тоном и видом, что эта в высшей степени нелепая просьба будет рассмотрена со всей снисходительностью.

Анрел, по-прежнему настроенный весьма решительно, остался наедине со своими мыслями. Раньше, полагая, что в беде своей он страшно одинок, викарий был напуган и подавлен. Ни в одном другом приходе вовеки не случалось ничего подобного. Ничьего воображения не отягощало бремя столь тяжкое, как то, что гнело викария. Так казалось мистеру Анрелу, пока он не увидел изваяние Пана прямо на стене собора. Но теперь, по крайней мере, викарий больше не чувствовал себя одиноким: ведь это существо здесь знали на протяжении многих веков. Да, оно по-прежнему внушало ужас; но зато не придется ничего объяснять в подробностях сомневающемуся уму. Это знание – все равно что шокирующее известие об убийстве: в его достоверности не усомнишься. А если кто-то решит, что рассказ викария, почерпнутый от миссис Тичнер, – это измышления горячечного бреда, достаточно просто указать на собор.

Дворецкий вернулся с капелланом. Капеллан, темноволосый, грузный, краснощекий мужчина, с виду был немногим моложе Анрела.

– Я Анрел из Уолдинга, – представился викарий, – мне хотелось бы увидеться с епископом.

– Да-да, конечно, – покивал капеллан.

– Боюсь, я пришел слишком рано, но…

– Ох, в этом-то и проблема, – посетовал капеллан. – Сегодня утром епископ ужасно занят. Больше скажу: к нему целая делегация приехала, по чрезвычайно важному вопросу. Это займет какое-то время. Может статься, вы переговорите со мной? Я посвящен во все дела епископа. Само собою разумеется, он мне рассказывал об Уолдинге.

– Все как есть? – не поверил Анрел.

– Ну да, – кивнул капеллан. – Если не ошибаюсь, вас обеспокоили выходки некоторых ваших легкомысленных прихожан. Моя фамилия Портон. Вы ведь помните, это я вам

– Да, – подтвердил Анрел.

– Проходите сюда, пожалуйста. – И капеллан провел гостя в комнатку, примыкающую к прихожей. – Это курительная. Не хотите ли сигару?

Анрел отказался.

– Мне страшно жаль, что епископ освободится нескоро, – промолвил Портон, – но у него в самом деле очень важная встреча. Видите ли, это насчет той спорной строки в государственном гимне. «Рассей его врагов»[17]. Есть мнение, что эти слова идут вразрез с христианским учением и духу христианства не созвучны. Позиция Либеральной партии[18] в этом плане совершенно однозначна. Многие считают, что необходимо либо изменить слова и ту же самую мысль выразить как-то помягче, либо, что еще лучше, поручить кому-то, кто в стихах разбирается, переписать всю эту строфу так, чтобы не задевать ничьих чувств ни в нашей стране, ни за ее пределами. Думается мне, так в конце концов и будет. А епископу между тем предстоит решить, какие рекомендации предоставит его епархия.

– Понимаю, – кивнул Анрел.

– Но вы, кажется, хотели поговорить об Уолдинге.

– Да, – подтвердил Анрел.

– Надеюсь, тот уютный пансиончик оправдал ваши ожидания.

– О да!

– А когда вы вернулись в Уолдинг, там уже все и наладилось, так?

– Не совсем.

– Не совсем! – повторил Портон. – Вот те раз!

– Увы, – подтвердил Анрел.

– И что ж там за непорядок?

– Да прихожане, видите ли, вместо того, чтобы исповедовать христианскую веру, совершают обряды в честь Пана, – объяснил Анрел.

– Боже правый, – охнул капеллан. – Это они зря, конечно. Очень зря. А вы вполне уверены, что все так плохо? Вы уверены, что они в самом деле – в самом деле всерьез это делают?

– Вы наверняка слыхали про Старые камни Уолдинга. Они от друидов остались, а может, и еще древнее. В любом случае что-то языческое. Вот там-то Пану и поклоняются.

Капеллан справлялся с огромным количеством неотложных дел с помощью простого метода: этот славный малый и весельчак во всем по возможности находил только приятное: что-что, а это он умел. Но сейчас от его жизнерадостного благодушия не осталось и следа: в глазах мелькнул страх.

– Думаю, епископ сможет вас принять где-то через час, – заявил он. – Вы ведь вернетесь к этому времени?

– О да, – заверил Анрел.

– И на вашем месте я бы приохотил прихожан к крикету, – посоветовал капеллан. – Как только они увлекутся игрой, они тут же позабудут эти свои дурацкие камни.

– Хорошо, так я и сделаю, – пообещал Анрел.

Глава 23

Ночные леса

Анрел вышел на улицу. Страхи его постепенно превращались в уверенность: ситуация настолько ужасна, что на нее просто закрывают глаза. А пути к спасению уводили словно бы от нее прочь, и главным образом на крикетное поле. Нет, это сгодится для кого угодно, только не для него! Викарий постепенно убеждался: должностные лица такую ситуацию, скорее всего, всерьез не воспримут – при всей их опытности; они просто откажутся ее признавать, отвернутся от нее, скорее чем рискнут вступить в неравную борьбу. Но все его страхи – что, мол, никто ему так и не поможет и Пан неизбежно победит, – отчасти объяснялись оплошностью викария: он позабыл кое о чем таком, что немаловажно в любой беде, – на часах было половина третьего, а он до сих пор не пообедал. Анрел исправил это упущение в «Зеленом человеке»[19] – в заведении, которое так и не позаимствовало у французских дворцов иностранное название «отель», но называло себя честным английским словом «постоялый двор»; его эркерные окна второго этажа нависали над улицей, а на стол там подавали холодную говядину. В «Зеленом человеке» викарий прождал почти час; после обеда он достал трубку, закурил и погрузился в размышления, и никто его не побеспокоил.

Он твердо вознамерился настоятельно просить о помощи, уж как бы ни повел себя епископ. Что за пуританский огонь понуждал его бороться так упорно противу дикой музыки, что уже вошла в его сердце вместе со своим неодолимым зовом и языческими озарениями, точно так же, как подчинила себе всех прочих обитателей Уолдинга? Да, музыка была прекрасна, успокаивала душу и утоляла сердечное томление как ничто другое, но викарий видел в ней врага и сдаваться не желал.

Когда пришло время возвращаться во дворец, Анрел явился к дверям минута в минуту.

– Сюда, пожалуйста, – пригласил дворецкий.

Они проследовали в комнату, где уже ждал епископ.

– А, вот и вы, – промолвил епископ, обменявшись с гостем рукопожатием, – мой капеллан сказал, у вас в Уолдинге возникла небольшая проблемка.

– Да, милорд.

– Помню, вы мне писали. У вас там временами какая-то музыка играет, причем не совсем такая, как… ну, словом, что-то такое фантастическое, что скорее будоражит умы, нежели выполняет истинное назначение музыки – прямо противоположное, как мы с вами понимаем.

– Совершенно верно, милорд.

– Тому, кто играет эту мелодию, стоило бы найти лучшее применение своим талантам, – подвел итог епископ.

– Да, милорд, если бы я только смог его переубедить.

– Именно. А вы сами, к слову сказать, чем занимаетесь в часы досуга? Вы, как я понимаю, человек широких интересов – вам есть чем себя развлечь в свободное время, которого у вас, конечно же, немного?

– В эту пору года, милорд, я собираю цветы.

– У меня тут Сауэрби[20] стоит, если вам вдруг понадобится справиться с определителем.

– Боюсь, мою коллекцию научной не назовешь, – признался Анрел. – Мы с женой вот что делаем: у нас есть специальная ваза, и мы туда орхидеи ставим, как только они начинают появляться: сперва тáйник и дремлик. А потом зацветают пальцекорник, и ятрышник, и кокушник, и чуть позже анакамптис и «пчелка» – офрис пчелоносная. Все лето мы стараемся собрать в вазу как можно больше разных видов.

– А офрис насекомоносная? Ее еще «мушкой» называют…

– О да, «мушки» тоже попадаются, – говорит Анрел.

– Вот и я слышал, что в ваших лесах они растут, – кивнул епископ.

– А изредка случается даже орхидею-бабочку найти, – все больше увлекался Анрел. – Есть под Уолдингом один лесок…

– Ни слова более, – вскричал епископ, – даже мне ни слова! Просто диву даешься, как быстро такие слухи расходятся! Если молва дойдет до Лондона, однажды в субботу к вам нагрянет десятка два энтузиастов, чтобы выкопать растеньице или, того хуже, вырвать с корнем.

– Это правда, милорд, – горячо согласился Анрел: он ведь так любил беседовать с людьми, которые понимают в цветах. Но епископ уже оставил эту тему.

– А осенью и зимой вы что поделываете? – полюбопытствовал его высокопреподобие. – Вам ведь и тогда есть чем заняться?

– Я коллекционирую кремневые орудия, – признался викарий.

– Ах вот как! – просиял епископ. – Что ж, тогда вам сказочно

– Да, милорд. Особенно эолиты.

– Ну разумеется! Эолиты – тема чрезвычайно интересная, спорная, я бы сказал. Вы ведь знаете, некоторые ученые утверждают, что на самом-то деле сколы на этих камнях имеют естественное происхождение.

– Я об этом слыхал, милорд.

– А вы, конечно же, убеждены, что это рукотворные орудия.

– Во всяком случае, так мне кажется. Видите ли, в моей коллекции есть несколько экземпляров, на которых следы обработки очевидны. А если некоторые из эолитов рукотворны, то почему бы и не все? Ну да, какой-то процент ошибок неизбежен. Но все эти эолиты датируются приблизительно одним временем.

Еще минута – и они бы принялись во всех подробностях обсуждать древнейшие каменные орудия. Но и от этой темы епископ отмахнулся.

– А что вы поделываете долгими вечерами?

– Ну, по субботам… – начал было Анрел.

– Нет-нет, я имею в виду, в свободное от работы время.

– Иногда в шахматы играю, милорд. Наш доктор – превосходный шахматист и зимой частенько заглядывает ко мне вечерком на партию-другую.

– Превосходная игра, – похвалил епископ. – Просто превосходная! Нет, это даже не игра – это наука. Наука, которая до сих пор никому еще не повредила. Очень вам ее рекомендую. А у вас есть еще любители шахмат, кроме доктора?

– Есть еще викарий из Хутона, – отвечал Анрел.

– Замечательно! – обрадовался епископ. – И какой же дебют вы разыгрываете?

– Обычно дебют Руй Лопеса[21], – сказал Анрел.

– Несомненно, этот – лучший, – признал епископ, – лучший из всех, даже спорить не стану, и однако ж, я вам так скажу: коли хотите насладиться шахматной партией в полной мере, ничто не сравнится с гамбитом Муцио[22] – если только черные не попробуют его отклонить. Очень вам его рекомендую – когда право хода за вами. Да, считается, что, если черные играют дебют правильно, белые жертвуют коня совершенно неоправданно, но правильными должны быть первые двадцать-тридцать ходов, а кто и когда идеально соблюдает их последовательность? Нет, уж я-то никогда не упускаю возможности разыграть гамбит Муцио и отказываюсь от него, только когда сталкиваюсь с игроком, который следует схеме так дотошно, что скорейшее развитие атаки сходит на нет. Гамбит Муцио – это жемчужина среди дебютов!

– Я обязательно возьму его на вооружение, милорд, всенепременно возьму, – пообещал Анрел.

– Вот и славно, – похвалил епископ, – я уверен, вам понравится. Что ж, как вы, конечно, знаете, время епископа принадлежит многим, но только не ему самому… Я вечно кому-то должен час-другой! Мой капеллан заносит все мои договоренности в отдельную книжицу. Я ее называю «мои долги». Так что, боюсь…

– Милорд, – воскликнул Анрел, – прежде чем я уйду: есть один вопрос величайшей важности. Я только что из собора…

– Да? – ободряюще откликнулся епископ.

– Я про гаргульи, милорд. Есть там одна, с юго-восточной стороны…

Епископ перестал улыбаться. По лицу его скользнула тень, и мгновение спустя он заговорил снова – убедительно и веско:

– Я бы на вашем месте об этом не задумывался.

– Но как же так, милорд… – пролепетал бедняга Анрел.

Епископ покачал головой.

– А теперь…

Боже милосердный! Аудиенция уже и закончилась. От трех разных людей викарий не получил ничего, кроме здравого смысла, здравого смысла и еще раз здравого смысла. Он остался наедине с проблемой, которая, чтобы отвратить гибель от целого прихода, требовала грандиозного умственного усилия от людей помудрее его самого, но чем более выдающимся умом отличался собеседник, тем больше перепадало викарию такта и здравого смысла, подходящих для повседневных событий и пустячных затруднений. Здравым смыслом Анрел был сыт по горло. Викарий поднялся уходить, и тут, глянув в огромное окно, увидел в конце улицы – вот ведь поразительное совпадение! – человека, невесть во что одетого, в престранной шляпе, который, опираясь на затейливый посох, бодрым шагом шел от собора в сторону дворца.

– Могу ли я спросить ваше высокопреподобие, кто это? – спросил Анрел, указывая в нужном направлении.

Епископ подошел к окну.

– А, этот, – сказал он. – Боюсь, он не в своем уме. Он вполне безобиден, но вот с головой у бедняги не в порядке. Его зовут Перкин. Он тут живет, сколько я себя помню.

– Что ж, не смею задерживать ваше высокопреподобие, – торопливо докончил Анрел и вышел на улицу, чтобы успеть перехватить странного незнакомца.

Викарию так опостылела благожелательная тактичность, совершенно бесполезная в его отчаянном положении, что он для разнообразия направился прямиком к бродяге в престранной шляпе и весело его окликнул:

– Ну-с?

– Здорóво, – отозвался бродяга так же приветливо. И эти двое сразу почувствовали себя старыми друзьями.

– У вас все в порядке? – спросил Анрел.

– Ха-ха, – рассмеялся бродяга. – Нет.

– Вот и со мной всё так же, – отозвался Анрел.

– Неужто? – тут же откликнулся бродяга. – Поберегитесь, чтоб они до вас не добрались.

– Кто? – удивился Анрел.

– Да твари, которые за мной гоняются, – объяснил старик.

– А что у вас стряслось-то? – спросил Анрел.

– Тссс! – отозвался бродяга, окинув быстрым взглядом улицу. – Сейчас расскажу. – И, еще раз оглянувшись по сторонам, дабы убедиться, что никто его не подслушает, признался: – Я растерял все свои иллюзии.

– Растеряли иллюзии? – переспросил Анрел.

– Да.

– Как же так вышло?

– Сейчас узнаете. Однажды я увидел мэра в парадном облачении. И просто посмеялся над всей этой мишурой. Увидел высокие шелковые цилиндры и снова расхохотался: смеюсь и по сей день. Увидел собор с цветными витражными окнами – и хохотал без удержу. Ничто уже не внушало мне иллюзий. Вот как все вышло.

– Понимаю, – кивнул Анрел. – Вы агностик и, вероятно, социалист: мне очень жаль, что так. Но все это не делает вас сумасшедшим. А все между тем считают, что вы сошли с ума, да? Вы ведь не сердитесь, что я так говорю? Видите ли, мне кажется, все вокруг думают, будто и я малость не в себе.

– Нет-нет, – подтвердил старик, – все это и впрямь не делает человека сумасшедшим. Во всяком случае, не сразу. Но когда иллюзии утрачены – тогда, дружище, ухо держи востро! Тут-то твари на тебя и накинутся всем скопом! Вот так ума и лишаются!

– Тяжко вам приходится, да? – спросил Анрел.

– Да, – кивнул старик. – Понимаете, иллюзий-то у меня не осталось. А иллюзии – наша единственная защита. Ведь в ночных лесах чего только не водится. Как только ты лишился иллюзий, твари тут как тут!

– А скажите… – начал Анрел. – Докучает ли вам Пан?

– А то как же, – закивал старик. – И он, и другие – их сотни и сотни. Ночные леса

– И все они вам докучают, – промолвил Анрел.

– Докучают мне? – воскликнул старик. – А то ж! Мне ж от них защититься нечем. Берегите свои иллюзии, дружище, берегите свои иллюзии! Сколько раз я всю ночь напролет глаз не мог сомкнуть, размышляя о том, как бессмысленно планеты ходят кругами – так же, как и мы, смертные, – в унылой пустоте Космоса. И – тссс! – когда вы в таком настроении, они тут как тут – крадутся к вам через ночные леса, вынюхивают да высматривают. И сцапают – всенепременно вас сцапают, когда вам нечем от них отбиться, – они уж вас не упустят, даже если добираться им с обратной стороны Нептуна.

– Нептун, говорите, – промолвил Анрел. – Так вы и в астрономии разбираетесь?

– Еще бы, – закивал старик. – Я много в чем разбираюсь. В том-то и беда! Я слишком много знал. И вот однажды все мои иллюзии развеялись.

– А вы разве не можете – совсем не можете их вернуть? – мягко и удрученно осведомился Анрел.

– Теперь уже нет, – объяснил старик. – Над моими иллюзиями выросли ночные леса.

К ним уже спешил через улицу полисмен, ведь старому бродяге не дозволялось задерживаться на одном месте надолго: он был такой занятный, что всякий раз собирал вокруг себя целую толпу и мешал уличному движению.

– А давайте немного пройдемся, – пригласил Анрел, увлекая старика подальше от полисмена. – У нас с вами так много общего – я бы хотел поговорить с вами по душам. Видите ли, одно из тех существ, что докучают вам, беспокоит и меня. Иллюзии у меня еще остались, но боюсь, мой враг для них слишком силен. Я просил помощи у других, но меня потчевали одним лишь здравым смыслом. Поможет ли здравый смысл против таких существ, как думаете?

– Ха-ха-ха! – расхохотался бродяга. – Ха-ха-ха!

– Не так громко, – предостерег Анрел.

– Ха-ха-ха! – заливался старик.

– Тогда где же мне искать помощи? – спросил Анрел. – Ведь мой недруг – не кто иной, как сам Пан.

– В лесу водятся твари и похуже его, – отвечал бродяга.

– Тогда что бы вы сделали на моем месте? – спросил Анрел.

– Ну как же, – сказал бродяга. – Если ваши иллюзии достаточно сильны, чтобы не подпустить его к вам, так он к вам и не подберется!

– Да. Да, конечно, – сказал Анрел. – Но что, если мои иллюзии слабее, чем он?

– Да полно, – отмахнулся бродяга, – полно вам, Пан всегда был дружествен человеку. А это мы с вами, как ни крути. Мы, конечно, здорово изменились за последние пару тысяч лет; но это по-прежнему вы и я. Пусть себе заходит в гости, я ж не против!

– Нет и нет – пока я в силах ему противостоять, – заявил Анрел.

– Ах, нет, говорите, – покачал головой бродяга. – Что ж, я к вам наведаюсь как-нибудь, погляжу, как вы там справляетесь.

– Да, но я живу далеко – в Уолдинге, – сообщил Анрел.

– Что ж, придется прогуляться до Уолдинга, – отозвался старый бродяга. – За неделю, небось, дойду, а я, так уж вышло, в этом году совершенно свободен. И помните: в ночных лесах водится кое-что и похуже Пана. До свиданьица!

И он взмахнул рукою, точно могущественный владыка, провожающий в путь могучий флот.

Глава 24

Отступничество святой Этельбруды

Старик зашагал прочь. Анрел поспешил было за ним, ибо не договорил; но бродяга удалялся вверх по переулку такой стремительной походкой, словно бы помогая себе увесистым посохом, широко размахивая левой рукой и хлопая фалдами сюртука, что Анрел, не сделав и нескольких шагов, понял – ему за бродягой не угнаться. Убедившись в этом, он сбавил скорость – и теперь бесцельно дрейфовал куда-то и сам не заметил, как его медленно несет обратно к собору – невесть зачем. Внезапно он осознал, что поезд в 5:10 уже ушел. Анрелу было все равно: ведь никаких добрых вестей он в Уолдинг не вез; чемодан он оставил на станции и собирался вернуться за ним на следующий день. Он снова стоял под стенами собора и, запрокинув голову, разглядывал чудовищную стаю ухмыляющихся тварей, видения которых проносились когда-то в человеческом воображении. «Бедняга Перкин, – подумал Анрел, – все они охотятся за стариком!» А потом викарию пришло в голову, что только Перкин и способен ему помочь – человек, в сознании которого буйствовали все эти сущности. Епископ был достаточно умен, но что толку, если ум его решительно отказывался даже рассматривать такого рода вещи? Хетли обладал необходимой ученостью. Но Хетли ничего не слышал и услышать способен только то, что прокричат ему прямо в ухо. Перкин, что бы уж там ни творилось в его голове, бдительно отслеживал каждый шаг всех тех существ, которых епископ, его капеллан и Хетли старательно отказывались признавать. Да, Перкин – именно тот, кто ему нужен. Необходимо снова с ним увидеться.

Вот так, ища помощи в одиночестве своем, Анрел наконец-то нашел себе такого странного союзника.

Он забрал со станции чемодан и, чураясь современных неудобств «Епископского посоха», вернулся вместе с багажом в «Зеленого человека». Хозяйка встретила его со всем радушием и сама о нем позаботилась: ей почему-то показалось, что гость нуждается в заботе и помощи еще больше, нежели когда она прислуживала ему за обедом. На вид этой женщине не давали и сорока, притом что она уже прожила следующее десятилетие больше чем наполовину; в эту повесть она вошла благодаря своей минутной доброте и навсегда из повести вышла – точно солнечный луч, по пути в дальние края проливший мимоходом свое золото в узкое оконце.

– Славная нынче погодка выдалась, – промолвила она. Викарий как раз уселся за ужин, а хозяйка заглянула убедиться, что у постояльца есть все, что ему нужно.

– Ваша правда, – согласился Анрел.

– Для сенокоса лучше и не придумаешь.

Ведь у Анрела было на лбу написано: «сельский священник», и хозяйка гостиницы полагала, что сейчас все его мысли заняты сенокосом. Но какую же боль она ему ненароком причинила! – ведь Даффин косить еще и не начинал! О такой нерадивости в Уолдинге не слыхивали – во всяком случае, на памяти викария. А что остальные – тоже тянут время? Да выйдет ли в Уолдинге на сенокос в этом году хоть кто-нибудь?

– Да, – сказал он.

Хозяйка сразу поняла, что ляпнула что-то не то, и теперь лихорадочно пыталась придумать какое-нибудь более подходящее замечание. Но викарий нарушил молчание первым.

– Я тут столкнулся на улице с прелюбопытным субъектом. Кажется, его зовут Перкин. Вы о нем что-нибудь знаете?

Ни о чем другом он говорить не мог, ведь он в

– Шляпа у него приметная, – добавил Анрел.

– А, полоумный Перкин! – поняла наконец хозяйка. – Да кто ж его не знает-то? Он тут и живет. Когда в работном доме, когда в какой-нибудь сторожке. Он совсем чокнутый.

– Да-да, – пробормотал Анрел. – А мистер Хетли – вы его знаете? Он, полагаю, частенько наведывается в Сничестер?

– О да. Умнейший человек! Прямо ума палата!

– Да, наверное, – согласился Анрел. – Говорят, что и епископ – человек большого ума.

– Еще бы, – подтвердила хозяйка. – С епископом нам повезло – он умница, каких мало!

Словом, не приходилось сомневаться, на чьей она стороне. И, при всей ее доброте, было ясно, что от нее викарий не дождется помощи, в которой так отчаянно нуждается. Ужасно это, когда в помощи отказывает сама доброта. Тогда ты и впрямь в безвыходном положении! Оставалось надеяться на одного только Перкина: он и хотел помочь, и знал как. Вот до чего довели беднягу викария!

Анрел немного потолковал с хозяйкой про сенокос, и про собор, и про наплыв туристов – обо всем на свете, кроме разве того, что занимало его мысли. А потом пожелал ей доброй ночи, и раскурил трубку, и посидел еще немного, размышляя о том и об этом, да только безрезультатно.

Ясным погожим утром Анрел простился с хозяйкой «Зеленого человека», и, подхватив чемодан, пошел пешком на станцию, и уехал из Сничестера.

И так подействовал на него совет старого бродяги – ведь ныне Анрел был готов положиться на чью угодно помощь! – что он не послал телеграмму Спелкинсу, дабы сообщить, на каком поезде приезжает, но нанял пролетку в Сэлдеме, проехал часть пути до Уолдинга (что обошлось ему очень недорого) и сошел сразу за грядой известковых холмов; оттуда он мог снова прогуляться до гробницы святой Этельбруды и потом спуститься по склону домой. Ему казалось важным укрепить свои иллюзии: а где же, как не у чудотворной гробницы, в которой, по преданию, покоилась эта ярая противница язычества, прославленная по всей епархии? Ладно, допустим, что чудотворная – это громко сказано; чудеса-то были совсем мелкими; тем не менее в Уолдинге все знали доподлинно: если потереть бородавку о некий камень в стене гробницы, всегда влажный от дождевой воды, бородавка сойдет через пару дней. Так что, оставив свой чемодан в Сэлдеме на попечении возчика, который наведывался в Уолдинг по средам и субботам, викарий доехал до подножия холмов, а дальше, свернув от дороги, зашагал вверх по крутому склону, по которому можно было с трудом вскарабкаться без помощи рук. Поднявшись на вершину, он оказался среди ровных полей, между которыми тут и там попадались лощинки: по весне там под защитой изгородей и перелесков пышным цветом цвели примулы. Анрел неспешно брел через поля, и в мыслях его все звучали слова старого безумца из Сничестера. Вскоре впереди – прямо посреди поля, над зарослями ежевики, – воздвиглась гробница. Анрел собирался побыть там какое-то время и поразмышлять про себя, пока, в ответ на настоятельную мольбу, на него не снизойдут мужество, и сила духа, и осязаемая надежда. Ему не верилось, что Смерть полностью уничтожила – пусть даже здесь, на земле, – эту могучую поборницу местного христианства, ведь она до сих пор свершала для окрестных жителей чудеса, хотя и совсем скромные.

Но едва впереди показалась гробница, как Анрел заметил, что навстречу ему шагает поселянин, который жил у самой границы прихода в малолюдном краю довольно далеко от Уолдинга, – небогатый фермер с узловатыми пальцами: почти вся работа по хозяйству лежала на нем.

– Утречко доброе, сэр, – поздоровался фермер.

– Доброе утро, Уэлкин, – отозвался викарий, не останавливаясь, ведь ему так хотелось побыть одному.

– Она больше не исцеляет бородавки, сэр, – посетовал Уэлкин.

– Что?! – надрывно вскричал викарий.

– Она больше не исцеляет бородавки.

Неужто одна из иллюзий уже развеивается? Анрел пришел за помощью, а поборница христианства вдруг ослабела в тот самый миг, когда ему позарез требовалась ее сила. Все, все его бросили!

– А вы уверены? – уточнил викарий.

– Дык я ж здесь в прошлую пятницу побывал, сэр, а потом еще в субботу. Уже должно было подействовать.

Пятница и суббота: те самые дни, когда в Уолдинге столько всего произошло.

– Попробуйте еще, Уэлкин, обязательно попробуйте еще раз!

– Уже попробовал, сэр, да, сдается мне, всё без толку.

Уэлкин пошел своим путем, а викарий почувствовал себя еще более одиноким. Да что ж это такое! – он имел полное право просить о любой поддержке, чтобы справиться с ужасной бедой! И все его подвели. А тут еще Этельбруда потихоньку задремывает. Разобиделась, не иначе. И неудивительно. И все же – как это малодушно, как это по-женски – держаться за свои мелкие обиды в тот момент, когда ей подобало бы восстать во всеоружии!

Вот о чем думал про себя викарий; вот к каким несправедливым мыслям его подталкивали все те, кто давал ему от ворот поворот, вместо того чтобы протянуть руку помощи.

Глава 25

Отступничество миссис Энд

Когда викарий вернулся домой, время обеда давно миновало, но Августа видела, как он спускается вниз по холму, и подождала его возвращения. Едва ли не первым его вопросом было: «Где письма?» Ибо накануне Анрел пропустил утреннюю почту, хотя рассчитывал, что почтальон явится еще до его отъезда; а теперь к тогдашней почте добавится еще и вечерняя, и та, что доставили нынче утром. Эту минуту он предвкушал: он возлагал большие надежды на ту перемену в настроении, что обычно приносит почта с ее новостями и мнениями других людей, живущих далеко от одолевающих его забот. Почта оправдывала его ожидания не так уж и часто, а потом вдруг в один прекрасный день приходило письмо, которое захватывало его внимание на полчаса, а то и на целое утро. О чем в письме шла речь? Да о каком-нибудь пустяке. Ценность вещей как таковых для нас заключается не в их содержании, нет – но в их способности воодушевлять нас и радовать.

Например, какому-нибудь пожилому, одиноко живущему джентльмену приходит открытка, в которой нет ничего, кроме «36… QXKBP+». «От какого-нибудь иностранца», – говорит начальница почты. И мысли ее уносятся далеко от полей, в которых говорят по-английски, и какое-то время она странствует в нездешних землях, где водятся обезьяны и растут кокосы, где живут русские, французы и итальянцы, и прозревает все то, чего в реальности не увидит никогда – в чужедальних

Вот и Элдерик Анрел, уповая на перемену, что письмо порою приносит усталым мыслям, спросил про почту.

– Сегодня почтальон не приходил, – вздохнула Августа.

– Ах, вот как? – откликнулся викарий. – А вчерашняя почта где ж?

– Вчера тоже ничего не приносили, – вымученно отвечала Августа.

– Как так? Вообще никаких писем? Ни для кого? – удивился викарий. – Ни для Спелкинса, ни для миссис Твиди? И для тебя тоже? Ни со вчерашней почтой, ни с сегодняшней?

– Никаких писем не было, – подтвердила она.

За рамками этой истории у Анрела были и родственники, которым давно следовало бы ему написать; были и интересы, которые, притом что войти в летопись едва ли достойны, вполне могли бы послужить поводом для письма.

– Как странно, – промолвил викарий.

Но жена не отозвалась ни словом.

Анрелы вошли в столовую. Там на буфете стоял серебряный заварочный чайник, которым пользовались за завтраком: он добавлял блеска погожему утру, отражая солнечный свет россыпью ослепительных бликов. Супруги очень дорожили этим чайником. Но сейчас чайник стоял такой же тусклый, как буфетный угол и всё, что в нем.

– А чайник-то не начищен, – не без удивления отметил Анрел.

– Увы, – вздохнула Августа.

– О чем только Мэрион думает? – посетовал викарий.

Или он не видит, что все переменилось?

Августа не ответила: она ждала, когда муж расскажет, удалось ли ему заручиться помощью в Сничестере. Ни о чем больше она думать не могла. Повисло напряженное молчание. Но как только Анрел, по-прежнему не говоря ни слова, уселся за стол, Августа не выдержала:

– Ну как? Ты с Хетли повидался?

– Да. О да, – кивнул викарий.

– Он нам поможет? – спросила Августа.

– Ну, в общем, нет, он-то вряд ли, – отвечал викарий.

– Он отказался нам помочь? – задохнулась она.

– Ну, в общем, как-то так, – промямлил викарий. – Видишь ли, он ничего не слышал.

– Ничего не слышал, – повторила она.

– Вообще ничего, пока был тут.

– Не верю! – запротестовала Августа. – Томми Даффин каждый вечер играл на своей флейте, пока нас не было. Хетли наверняка его слышал.

– Боюсь, нет, – покачал головой викарий.

– Да быть того не может! Не глухой же он? – воскликнула миссис Анрел.

– Боюсь, он и впрямь туговат на ухо.

Августа надолго замолчала, не в силах оправиться от такого удара. На ней лица не было. Но вот, с большим трудом, она высмотрела-таки проблеск надежды и заговорила снова:

– Ты говоришь, от Хетли помощи не будет. Но ведь кто-то нам поможет, верно?

– Ну, в общем, да, – кивнул Анрел.

– Епископ?

– Ну, в общем, нет.

– Капеллан?

– Нет. Нет, не думаю, что он нам поможет.

– Но нам срочно нужна помощь, – горестно вскрикнула Августа.

– Еще как нужна, – поддержал Анрел.

– Кто ж нам поможет?

– Ну, в общем, есть один человек, он… – начал викарий. – Разумеется, нельзя судить людей по платью.

– Нельзя, – озадаченно подтвердила Августа.

– И по репутации нельзя, – продолжал викарий, – мирской суд недостаточно беспристрастен. И по внешности нельзя судить, это было бы непростительной самонадеянностью. Нет, я положился на епископа, а он прислал к нам Хетли. Я говорил и с капелланом, и с Хетли – с одним и тем же результатом. Для них это все слишком невероятно; нам нужно обратиться к кому-то еще.

– Но к кому же? – недоумевала Августа.

– К тому человеку, о котором я упомянул.

– Так кто же он?

– Я его в Сничестере повстречал.

– И каков же он?

– Не будем судить по внешности.

– Да что он за человек-то? – не отступалась миссис Анрел.

– Тот, кто все это своими глазами видел, – объяснил викарий.

– Что – всё?

– Все то, что нас так пугает.

– Ты хочешь сказать?..

– Да, – подтвердил викарий. – Преподобного Артура Дэвидсона, если уж он изволит так себя называть. Я повстречал человека, который видит таких, как он.

– Но… – задохнулась Августа.

– Больше нам никто не поможет, – промолвил викарий.

Тогда, понятное дело, Августа принялась расспрашивать, кто этот человек и как именно он им поможет.

– Зовут его Перкин, – рассказал мистер Анрел. – Он придет и посоветует мне, как справиться с бедой.

– И когда же он придет? – допытывалась Августа.

– О, через недельку или около того, – отмахнулся викарий.

– Через неделю! – воскликнула миссис Анрел. – Но помощь нам нужна немедленно!

И в глазах ее промелькнуло затравленное выражение, как если бы времени у них оставалось всего-то несколько часов.

– Немедленно? – повторил викарий. – Но он не может прийти немедленно. На самом деле никакой такой спешки

– Ты разве не понимаешь, что они все уйдут за холм? – воскликнула она. – Они все уйдут к Старым камням, а ты останешься один!

И Августа испуганно заозиралась по сторонам, как будто опасаясь, что того гляди раздастся неодолимый зов флейты.

– Но люди по-прежнему ходят в церковь, – напомнил викарий.

– Только потому, что Томми Даффин им позволяет, – парировала Августа. – Если бы он заиграл на этой своей флейте у церковных дверей…

– Вот тогда епископу пришлось бы, хочешь не хочешь, принимать меры, – возразил мистер Анрел.

– Тогда было бы слишком поздно, – воскликнула она. – Слишком поздно.

Голос ее звенел возбужденным нетерпением, как никогда прежде.

– Миссис Даффин наверняка уже все знает, – предположил викарий. – Возможно, она еще сумела бы выбить из сына всю эту дурь.

– Сходи повидайся с ней, – загадочно ответила миссис Анрел.

Откуда в ней такая перемена? Что происходит?

– А чего сейчас в деревне поделывают? – спросил викарий.

– Сходи сам посмотри, – предложила она, ничего к тому не прибавив, и надолго умолкла. В глазах ее снова появилось загнанное выражение.

– Ладно, схожу, – кивнул Анрел.

Викарий спустился в деревню, как всегда устало размышляя про себя. Он гадал, когда же подоспеет помощь и сумеет ли этот странный человек, пообещавший поддержку и хорошо знакомый с теми существами, что рыщут в сумеречных пределах легенд и догадок по ту сторону границы человеческого знания, спасти Уолдинг. Конечно же сумеет, ведь он видит то, чего люди в большинстве своем видеть не могут, а иные и не хотят: он один не станет сражаться вслепую, если восстанет с оружием в руках против Пана. Но ведь враг, он стар как мир; вряд ли выскочка-визионер вроде Перкина, чего бы уж он ни повидал и ни знал, способен его ниспровергнуть.

В голове у викария стремительно проносились тревожные мысли: с тех пор как он впервые написал епископу, мысли эти неустанно взывали о помощи. Вероятно, было время, когда Анрел скорее положился бы на себя, но сейчас он отчаянно нуждался в поддержке, как человек, которого течение подхватило и утянуло под воду, нуждается в глотке воздуха. С головой уйдя в раздумья, викарий – он казался понурым и безучастным, однако ж все чувства его были обострены и мысли в голове так и бурлили, – едва не столкнулся со стариком Хиббатсом, что как раз поднимался вверх по склону. Причетник Хиббатс, секретарь Садоводческого общества, из года в год неизменно являлся в викариат в один и тот же день и с одними и теми же словами: «Я тут насчет цветочной выставки, сэр…» И тогда они вдвоем принимались обсуждать мелкие, но такие увлекательные подробности, а большая стрелка часов вращалась себе и вращалась, и никто ее не замечал, как будто Время ухватилось за эту возможность украсть у человека час-другой, а на следующий день официально анонсировали Уолдингскую выставку цветов. Но знаменательная дата была три дня назад, в прошлую субботу. А Хиббатс так и не пришел. Викарий внезапно вспомнил об этом обстоятельстве.

– Добрый день, Хиббатс, – поздоровался он.

– Утро доброе, сэр, – откликнулся тот.

– Вы так и не зашли поговорить насчет выставки цветов, Хиббатс.

– Неужто, сэр? – откликнулся тот.

– Нет, не зашли, – подтвердил викарий. – А ведь объявления давно пора вывесить.

– Давно пора, сэр.

– Но вы так и не зашли, – укорил Анрел.

– Совсем из головы вон, сэр, – отозвался Хиббатс.

– Прежде вы забывчивостью не отличались, – пожурил викарий. – Что ж, надо бы нам обсудить детали нынче же вечером.

– Да-да, сэр, – согласился Хиббатс. – Выставка цветов – дело нужное!

– Ну конечно, – кивнул викарий.

– Обязательно надо что-то такое устроить, сэр, даже если…

– Даже если что?

– Да ничего, сэр, – тут же пошел на попятную Хиббатс.

– Значит, после чая заглянете?

– Что ж, сэр, я не против, – отозвался Хиббатс.

Анрел внимательно посмотрел на собеседника: ему показалось, что ответ прозвучал как-то странно. Может, причетнику было что скрывать от дотошного викария, или, может, он почувствовал себя неуютно под этим испытующим взглядом, но только старик внезапно выпалил:

– Боюсь, в этом году выставке цветов не бывать, сэр.

– Не будет выставки цветов? Но как же без нее-то? – удивился викарий.

– Что-что, сэр? – откликнулся Хиббатс.

– Почему выставке не бывать? – спросил викарий.

– Ох, да не знаю я, сэр, – отвечал причетник.

– Почему выставки цветов не будет? – не отступался Анрел.

– Не могу сказать, сэр, честно, не могу. Извините, мне пора.

И Хиббатс ушел своим путем. И хотя викарий крикнул ему вслед: «Так почему все-таки?» – он и сам знал ответ: многолетние традиции Уолдинга постепенно отступали перед обычаями еще более древними и могучими.

Викарий зашагал дальше, все еще недоумевая про себя, и дошел до придорожного луга: травы стояли стеной – коси не хочу! – и тут и там белели звездочки маргариток. Анрел обвел луг взглядом и в самом дальнем его углу на небольшом пятачке заприметил косаря с серпом. Слишком далеко, не окликнешь. Но вот вам непреложный факт – один-единственный человек с серпом на лугу в тридцать акров, скосить который следовало давным-давно. А ведь добыть сенокосилку не проблема: да, не у всякого фермера такая машина была, но, скажем, Дровер, тот, что жил выше по склону холма, всегда мог дать одну такую напрокат; да и не только он, если на то пошло.

Викарий поспешил прочь. Он уже поравнялся с первым деревенским домом, белое крылечко которого знал так же хорошо, как астрономы – какую-нибудь крупную звезду. Но ступеньки забыли побелить! Затем Анрел увидел, что на улице играют дети. Но ведь детям в это время полагается быть в школе! Викарий направился к ним, и дети подались чуть назад: вот так же грачи уступают дорогу верховому всаднику – не разлетаются во все стороны, как от пешехода, однако ж бочком-бочком отходят в сторону. Викарий приблизился к девочке лет одиннадцати, сердцем ощущая, что дети видят в нем врага. Девчушка осталась стоять на месте, бесстрашно и дерзко глядя ему в лицо; в ее светлых кудрях запутались солнечные лучи.

– Почему ты не в школе, Нэнси? – спросил Анрел.

– А миссис Энд сегодня днем не ведет уроков, – объяснила девчушка.

– Почему? – удивился викарий.

– Не знаю. Ее нет, вот и все.

– А чему вас учили нынче утром? – спросил викарий, пытаясь разобраться, что происходит.

– Должна была быть арифметика, – отвечала Нэнси.

– «Должна была быть», – повторил Анрел. – Но учили-то вас чему?

– А миссис Энд сказала, это уже не важно.

– Не важно? Почему?

– А миссис Энд сказала, арифметика нам больше не понадобится.

Глава 26

Пламя на камне

Викарий пошел на почту, взял телеграфный бланк,

Миссис Дэтчери, начальница почты, равнодушно пододвинула к нему стопку писем, пролежавших там целый день, – писем, адресованных в викариат. Анрел сгреб их и ушел.

В деревне и впрямь произошли большие перемены – свидетельства тому встречались на каждом шагу, но Анрел решил, что видел достаточно: тут пренебрегли дневными трудами в саду, а там труды целого года пропадали зазря в сенокосных угодьях; везде царила безучастная нерадивость; роза, которая еще недавно послушно карабкалась по стене, сорвалась с камня и теперь раскачивалась на ветру туда-сюда; у кого-то небрежно повязанный галстук трепыхался поверх пиджака; калитки, которым полагалось быть на запоре, стояли распахнутыми настежь, и везде веяло мечтательной одержимостью чем-то далеким от здешних полей и еще более далеким от мирного, благочинного уклада, что Уолдинг знал во времена Элдерика Анрела и задолго до того – сколько хватает памяти. Лишь однажды в истории Уолдинга случилось нечто необыкновенное – и дало свои плоды, наполняющие ныне душу Анрела неизъяснимой горечью. Да, он видел достаточно: он повернулся и зашагал обратно через всю деревню и, проходя мимо дверей своих собственных прихожан, ощущал почти то же, что чувствует житель завоеванной страны, бродя по городам, занятым победителями; почти, но все-таки не совсем, ибо он возлагал надежду на Перкина, которому все эти немыслимые ужасы были не в новинку.

И вот Анрел вернулся домой дожидаться Хиббатса, которому велел зайти после чая.

– Ну как? – спросила Августа.

– Да, все переменилось, – признал викарий. – Все переменилось.

– И что же ты намерен делать? – с тревогой спросила она.

– Я послал за Перкином, – сообщил Анрел. – Ну, за тем человеком, о котором я тебе рассказывал.

– Думаешь, он сумеет положить этому конец?

– Я же тебе говорил, – отозвался Анрел. И терпеливо, медленно продолжил: – Августа, дело обстоит вот каким образом: у нас тут происходит нечто из ряда вон выходящее. В других приходах о таком не слыхивали. И в современных книгах об этом не пишут. Все это должно было заглохнуть и сойти на нет тысячи лет назад. Господи, почему, ну почему этого не случилось! Современная мысль ничего подобного не знает. И наука тоже; так что самые выдающиеся ученые не в силах мне помочь.

– И все равно епископ был просто обязан протянуть нам руку помощи, – вздохнула Августа.

– Нет, как можно? – посетовал Анрел. – Все это выходит за рамки современной мысли. Епископ испугался, что я спятил, и принялся экзаменовать меня, чтобы проверить, так это или нет. Думаю, он до сих пор сомневается. Если я снова попытаюсь обратиться к нему за помощью, он окончательно убедится, что я не в себе.

– Тогда не понимаю, чем тут может помочь Перкин?

– Не понимаешь? – воскликнул Анрел. – В самом деле не понимаешь? Перкин о таких существах знает. Он – именно тот человек, которыйспособенпомочь.

– Знает о таких существах? – удивилась Августа. – Откуда бы ему о них знать?

– Так он их видит повсюду вокруг, – объяснил викарий.

– Но… Но он безумен, да? – промолвила она.

– Ох, как же ты не понимаешь, что здравомыслие не в силах нас спасти? – втолковывал бедняга Анрел.

Августа надолго задумалась.

– Да, – сказала она наконец, – да, ты прав. Здравомыслие нас не спасет.

Супруги замолчали – вот так же осажденные в крепости войска молча усаживаются за стол подкрепиться крысой-другой. Анрелы уже почти дошли до последней крайности.

И тут Августа спросила:

– Когда он будет здесь?

– Он сказал, через неделю, – ответил викарий.

Они еще помолчали.

– Я велел Хиббатсу заглянуть после чая, – сказал наконец Анрел. – Нам бы потолковать насчет выставки цветов.

– Он не придет, – заявила Августа.

Супруги напились чаю и стали ждать, но Августа оказалась права: Хиббатс не пришел. Вместо Хиббатса явился жуткий вестник – заплутавшая музыка со склонов Аркадии, из глубины бесконечно долгих веков, поплыла над полями Англии: то звучала флейта Томми Даффина. Музыка ясно и недвусмысленно призывала обоих супругов уйти из дома и от всего, что воплощал в себе викариат, от всего, чему научили человечество последние две тысячи лет; призывала обернуться вспять и вспомнить Старые камни. А что же следует знать о Старых камнях? «Приходи, я расскажу тебе. Приходи, я расскажу. Приходи, я расскажу», – пела странная мелодия, словно колокольный перезвон.

Августа вцепилась обеими руками в подлокотники кресла, лицо ее напряглось и побледнело. Викарий с упреком глядел на нее.

– И ты тоже? – укоризненно промолвил он, когда музыка смолкла.

– Я же не пошла! – срывающимся голосом воскликнула она.

– Ну еще бы! – отозвался викарий. – Конечно нет!

Чтобы Августа да поддалась всеобщему безумию – такое ему даже на ум не приходило; хотя мысль о том, чтобы самому подняться на холм, в голову закрадывалась – как бы мужественно он ни гнал ее прочь; закрадывалась очень часто.

Августа не ответила, и Анрел больше ничего к тому не прибавил. Супруги посидели немного молча.

Миссис Анрел снова спросила, когда ждать Перкина, и Анрел снова ответил: через неделю.

– Но может, получив твою телеграмму… – настаивала она.

– Он пойдет пешком, – отозвался викарий. – Выйдет сегодня же и будет здесь в понедельник.

– А поездом-то почему нельзя доехать? – недоумевала миссис Анрел.

Объяснить было непросто. Человек много чего себе навоображал: что-то воплотил в железе и стали, а что-то так и осталось фантазией. И то и другое в равной степени удивительно, но творения из железа и стали больше привлекают внимание – они у нас на глазах и на слуху, словом, постоянно выставляют себя напоказ всем нашим пяти чувствам, и разум постоянно получает о них отчеты от недремлющей пятерки; между тем как все то, что осталось в воображении и в материю так и не облеклось, если не считать единичных статуй или изваяний в бронзе, таится в необъятных пределах черепа вместе со всем прочим человеческим знанием и лишь иногда открывается внутреннему взору среди рухляди веков. Перкина именно фантазии и занимали, а вовсе не осязаемые диковинки; да Анрелу и не хотелось бы, чтобы беспокойные мысли его союзника отвлеклись от насущной проблемы и обратились к такому великому таинству, как поезда.

Но как прикажете объяснить это все жене, которая Перкина никогда не видела? Хотя стоит только его увидеть и с ним поговорить, и все становится ясно как день! Так что Анрел сказал лишь:

– Нет, Перкин на поездах не ездит.

И Августа приняла это как данность.

А воздействие флейты уже разошлось вдаль, и вширь, и вглубь. Из-за этой музыки домик приходского священника погрузился в унылое, мрачное безмолвие – а ведь еще недавно в

Помощи предстояло ждать целую неделю. И еще это выражение на лице Августы! Викарий встал, отправился к себе в кабинет и принялся перебирать свою коллекцию кремневых орудий (к каждому экспонату была аккуратно приклеена маленькая квадратная этикетка с номером, а в специальном блокноте напротив каждого номера были вписаны дата и место нахождения) и вспоминать давние прогулки по высоким бурым и глинистым склонам над меловыми холмами. Но сегодня драгоценные находки не принесли Анрелу утешения. Не отвлекли его от мыслей от погибели, грозящей Уолдингу, не утишили его страхов вперемешку с догадками о том, чем все закончится. Лишь древние синеватые инструменты палеолита словно бы поглядывали на него искоса из своих ячеек – поглядывали с фамильярной развязностью, как если бы владелец их подходил все ближе и ближе к грубой первобытной реальности сквозь пролом в веках. Ближе к ужину викарий оторвался от своих кремней и вышел из дому. Он не был голоден, а одолеваемый тревогами ум гнал его пройтись, как если бы, с трудом переставляя ноги, бедняга обретал клочок гармонии между телом и разумом – жалкий клочок, которого он никак не мог ухватить, пока неподвижно сидел в кресле, а в голове проносились тысячи мыслей. А крутились эти мысли вокруг одной и той же извечной темы, что приходит на ум любому человеку в беде и вечно балансирует между страхом перед злом и надеждой на помощь. Насколько все плохо в деревне? Скоро ли придет Перкин? Весь вечер викарий ни о чем другом и думать не мог.

Но мысли столь горестные я увековечивать не стану. Вместо того давайте последуем за телом – за темным плащом и фетровой шляпой, – влекомым этими мыслями вперед. Мы не всегда способны разглядеть четко очерченный дух в той тени, которую он отбрасывает на землю и которая здесь обрела величайшую из наград – плоть человеческую; но дух этот со всей отчетливостью просматривался в облике Анрела – в его поникшей, скорбной фигуре. Вот уж воистину один из побежденных: Анрел быстрым шагом шел по деревне и во всем, что пребывало ныне в запустении, видел частицу былого, ныне ниспровергнутого уклада, – будь это всего-навсего аккуратный садик или выметенная тропинка. Новая радость пришла в деревню – радость, разделить которую викарий не мог, пока для него еще хоть что-то значило слово «анафема». Он видел юношей в венках из роз – и спешил пройти мимо. Уже поднимаясь на холм Уолд, он заметил, как по склону вниз, в направлении особняка миссис Эйрленд, бежит Лили: в волосы ее были вплетены цветы вьюнка. Викарий понял, что у Старых камней никого уже не осталось, и ускорил шаг: он рассчитывал своими глазами посмотреть на следы нового культа и понять, как далеко уолдингцы зашли: он отлично понимал, что, как только обряды станут более мудреными и более впечатляющими, нежели законная и надлежащая литургия, викарием совершаемая, его служению придет конец. Что уж там творится у Старых камней, Анрел не знал: не знал даже о ритуальном танце; одно пугало его превыше всего прочего, так что он даже в мыслях не допускал намека на нечто подобное: он страшился, не приносят ли там жертвы языческим богам, не совершаются ли всесожжения. Ведь если дойдет до такого, в церковь люди больше не вернутся.

Викарий добрался до буковых деревьев, среди которых тут и там темнели суковатые тисы, знавшие этот холм еще до появления буков, – и ночь словно бы вошла в лес вместе с ним. Уже зажглась Вечерняя звезда, но небеса пока что полнились заревом дня; и планета сияла сквозь него, подобно бледному сапфиру в оправе из бриллиантов. Под сень притихшего леса отблески дня не проникали; Вечерняя звезда была единственным светом, что видел викарий, поднимаясь по холму и спотыкаясь об искривленные корни. На вершине он передохнул, опустившись на корень, – наедине со своими неотвязными мыслями. Он посидел там немного, запыхавшись на крутом подъеме от деревни, хотя последний его участок Анрел поневоле преодолевал медленно, ведь в лесу уже стемнело. Наконец он встал и зашагал вниз по дальнему склону мимо буков и сосен. Ступал он тихо и беззвучно – шпион в собственном приходе. Так он добрался до опушки леса и заглянул в соседнюю долинку: прячась за деревом, он пристально рассматривал Старые камни Уолдинга, скучившиеся внизу на поле. Там не было ни души, но на камнях мерцал алый отблеск.

Викарий подошел ближе – и обнаружил, что самые дальние от него камни с внутренней стороны рдеют, словно лица – румянцем. Потом он заметил, как мягко колыхаются в танце неверные тени, которые, верно, не танцевали вот уже много эпох, и как мечутся они вверх-вниз всякий раз, как легкий ветерок прилетает поплясать с ними. Там, на длинном плоском камне, дрожало пламя, легкое и невесомое, словно фея, – пылало посреди круга ярким, чистым светом, что дает спирт либо масло: тем либо другим пропитали старые тряпки и оставили их гореть на всю ночь. И викария внезапно захлестнуло страшное воспоминание и пробрало холодом до костей – как налетевший перед грозой ветер: Хетли что-то такое рассказывал о пещере близ Акрополя…

Глава 27

Миссис Даффин ведет занятия в воскресной школе

Для викария то были тревожные дни – и однако ж ничего полезного он не делал. Он расследовал и наблюдал. Он видел, как на протяжении всей этой недели деревня дрейфует невесть куда: вот так течение подхватывает и медленно уносит из гавани в стылую серую даль бесхозный галеон с насквозь проржавевшей якорной цепью. Как мореход, пропавший вместе с галеоном, – этот изгой среди людей, обреченный плыть на брошенном корабле, – постепенно теряет из виду огни и вехи, вот так же и многие обычаи, многие вековые устои, многие достопамятные пустяки, что всегда первыми приходили на ум жителям Уолдинга, оказавшимся вдали от родного дома, померкли и затерялись на пустошах Времени. Викарию было особенно больно – хотя он затруднился бы объяснить почему! – оттого, что Блегг больше не обрезал в своем палисаднике тис, придавая ему форму павлина. В соседнем саду поникли и сломались штокрозы – их неаккуратно подвязали. И нигде так и не покосили толком! Зато языческие обряды совершались вовсю! За всем этим наблюдал викарий – он уныло бродил по деревне вечерами и однако ж сам ничего не предпринимал.

Если бы потребовались какие-то физические действия, он бы в них поучаствовал – невзирая на возраст, да хотя бы и против сотни

Иногда викарию казалось, что Августа своим многозначительным молчанием как бы дает понять: ему следует действовать самостоятельно. Но как? Анрелу казалось, что в нынешнем духовном кризисе совет ему может дать разве что сам епископ. Ну, или Перкин. Человек, которого беспрестанно швыряют туда-сюда духовные шторма. Мореход, бороздящий просторы неизведанного.

Итак, Анрел ждал и молился о Перкине. Как-то раз викарий в отчаянии поднялся по склону со своей стороны долины и отправился в меловые холмы повидаться с Уэлкином. Уэлкина он застал в поле.

– Ну как, Уэлкин, – спросил он, – бородавки-то сошли?

– Нет, сэр. Она разучилась их излечивать.

Этого-то викарий и боялся.

– Видать, сноровку утратила, сэр, – продолжал Уэлкин.

– Да всё она может, – вознегодовал викарий, – просто почему-то не хочет.

– А я так думаю, сэр, что больше не может, – гнул свое Уэлкин.

– Может, – с горечью повторил викарий. – Эта – может. – И он ушел, бормоча себе под нос те же самые слова и тоскливо размышляя о том, что все его бросили в час нужды – даже святая Этельбруда.

На той же неделе он как-то раз столкнулся с Томми Даффином на холме поутру, и остановился, и заговорил с ним, и по его бездумному, ничего не выражающему лицу понял, что перед ним не юный гений, уводящий людей от устарелых обычаев к чему-то новому; нет, в теле и в мозгу Томми Даффина просто-напросто расположилась на привал некая заплутавшая сила – на пути из прошлого неведомо куда.

– Томми, а ты нынче вечером опять на своей свирели играть пойдешь? – спросил викарий в лоб.

– Не знаю, сэр, – отозвался Томми.

– То есть сегодня ты играть не собираешься?

– Ох, да не знаю я, сэр.

Верно, так и есть. Заплутавшая сила. А Томми – всего-то навсего замшелый камень в ручье, на который путник ненадолго поставил ногу. Откуда бы мху знать зачем?

В течение всей этой недели потихоньку возвращалась назад всевозможная вековечная мелюзга: вьюнок карабкался по изгородям наверх, к свету; сорняки навестили сад и безнаказанно обосновались пообок со своей более пышной родней; крохотные растеньица без помех пускали корни в щелястых ступеньках, над тропинками высунулись усики, словно бы прощупывая воздух; вот уже и мох услышал добрую весть и незамеченным, почти невидимым пробрался в укромные местечки, мечтая, что погостит здесь подольше и тайком разрастется и подчинит себе все, кроме разве очертаний всего того, что захватит; услышал и плющ и принялся строить планы, уповать и надеяться, ведь в то время, как каждый его листок хочет одного только – повернуться к солнцу, глубинная сердцевина, что гонит живицу к усикам, угрюмо грезит в одиночестве о победе над городами. На лужайки сбежались кролики, и расхрабрились, и нашли салат; и что-то подсказало лисам, что можно беспрепятственно спускаться по склону еще ниже, ведь жители деревни уже не внушали зверью благоговейного страха – теперь, когда уолдингцы постепенно сходили с дороги, которую указали им пар и сталь, и шаг за шагом возвращались к более земным обычаям, ведомым лисам.

На протяжении всей недели мелкие сорные травки прокрадывались назад одна за другой – так солдаты разбитой армии вразброд приходят назад после разгрома и, вновь сплотив ряды, готовятся возобновить борьбу на том самом поле, где потерпели поражение; да так оно и было, ведь войну с сорняками выигрывают всякий раз, как строится деревня, хотя побежденная зеленая армия в конце концов возвращается вспять.

С каждым днем дела в деревне шли хуже и хуже, но викарий верил, что еще не все потеряно: он цеплялся за надежду, что миссис Даффин, ревностная прихожанка, как следует пожурит сына и покончит со злокозненной флейтой раз и навсегда. А если и эта надежда не оправдается, останется только Перкин.

И вот настало воскресенье: с тех пор как Перкину отправили телеграмму, прошло пять дней или даже шесть, считая и тот, когда он должен был ее получить; за семь дней от Сничестера до Уолдинга дойти нетрудно даже человеку в возрасте; можно даже и побыстрее.

А церковь снова была полна.

Значит, война еще не проиграна! Викарий удивлялся про себя, что не видит ни тени радости в лице Августы, которая сидела на скамье прямо перед ним.

Никакой такой особенной проповеди он прихожанам не прочел. Нужды в том не было: Анрел ждал, что Перкин посоветует ему, как вести себя дальше, и возлагал надежды на миссис Даффин – он ясно видел ее капор; глядишь, беда еще развеется! Сегодня именно миссис Даффин должна была вести занятия в воскресной школе. Если она по-прежнему готова этим заниматься и по-прежнему приходит в церковь, в деревне не так уж все и плохо, как может показаться на первый взгляд, что бы уж там ни вытворяла миссис Энд. Занятия в воскресной школе начинались в три; Анрел решил, что наведается туда к миссис Даффин; он ведь еще раньше собирался с нею повидаться.

И хотя он не вкладывал в свою проповедь никакого специального воззвания, чтобы вернуть заплутавших прихожан на путь истинный, однако ж первые две заповеди[23] викарий зачитал с непривычной для него торжественностью. Воистину, после первой заповеди, которую он проговорил звенящим от волнения голосом, он выдержал небольшую паузу, чтобы в наступившей тишине слова глубже проникли в души. Надо думать, прихожане прочувствовали их воздействие, да только при нынешнем катастрофическом положении дел этого было недостаточно. Служба закончилась; Августа не сказала ни слова. Викарий понимал: жена считает, что он должен расстараться и предпринять какие-то шаги сам. Что ж, он и предпримет – как только явится Перкин.

На выходе из церкви Анрелы снова столкнулись с мистером и миссис Даффин, хотя Томми с ними не было.

– Вы ведь сегодня занятия в воскресной школе ведете, – промолвил викарий. – Верно, миссис Даффин?

– Видите ли, сэр… – начала было она.

– А как же, всенепременно! Ты ж сама нынче утром так и сказала, – перебил Даффин. – Да, сэр, конечно ведет.

– Ну да, я проведу занятия, – заверила миссис Даффин, – но…

Только это Анрелу и хотелось услышать.

Вернувшись домой, Анрел сел обедать в превосходном расположении духа – впервые за много дней. В конце концов, воскресная школа более чем уравновешивала отступничество миссис Энд. Пока работает воскресная школа и люди приходят в церковь, приход, стараниями викария, остается верен христианскому духу праведности и благочестия, какой бы уж враг ни рыскал у его границ. Раз миссис Даффин готова вести занятия в воскресной школе и со дня на день должен прибыть новый союзник, все еще может наладиться. Викарий воспрянул духом, но Августа сидела молча с таким видом, что, если посмотреть на нее не прямо, глаза в глаза, а искоса, украдкой, то казалось, в лице ее застыл ужас.

Время тянулось невыносимо медленно; без чего-то три викарий вышел из дому и зашагал вниз по холму, дабы получить и оказать поддержку в маленькой классной комнате, где, как ему представлялось, вера христианская издавна сдерживает натиск язычества. Как ни странно, дорога была пуста. Анрел не встретил ни души, пока не столкнулся со старой миссис Тичнер – она шла от воскресной школы. Старуха сразу поняла, куда тот держит путь.

– На вашем месте, сэр, я бы туда не ходила, – посоветовала она.

– Не ходила куда, миссис Тичнер? – спросил викарий, никак не ожидая, что старуха отследила его неотрывный взгляд, обращенный к школе, и его решительный шаг, и уж тем более не веря, что она знает, какие мысли его тяготят, и способна сложить два плюс два куда быстрее, чем сам он успеет разглядеть хотя бы одну из этих двоек.

– В школу, сэр, – объяснила миссис Тичнер.

– Не идти в школу! – воскликнул викарий. – Почему же?

– Да прямо и не знаю, сэр.

– Но почему нет-то?

– Да вот пришла мне в голову такая фантазия, сэр!

Ох уж эти поселяне – вечно напускают на себя загадочность, стоит задать им простой вопрос! Анрел не в первый раз это замечал. Ощущение такое, словно вдруг выросла стена; нет, скорее, что-то еще более примитивное; словно внезапно установили переносной плетень, защищающий от волка. Так деревенские жители отгораживаются от посягательств просвещенного ума, стоит им заподозрить, что просвещение к ним подбирается. Старуха вроде бы и сама собиралась что-то сказать викарию – если бы не его внезапные расспросы: все равно как если бы подкрадывался волк: раз! – и преграда воздвигнута, и теперь никакие уговоры не помогли бы викарию продвинуться хоть на шаг ближе. Какой такой ее фантазии, какому такому тривиальному сокровищу ее ума повредил бы старик-священник, если бы его подпустили чуть ближе к ее помыслам? Но увы, не стоит и пытаться. Что ж, он пойдет и все увидит своими глазами.

И все-таки миссис Тичнер осталась стоять на месте: она проводила викария взглядом, словно бы жалея, что не сумела его удержать. Вот несносная старушенция; c какой стати она причину-то не объяснила? Так ведь нет, старухи вполне довольствуются своими нелепыми древними поверьями; причины их не интересуют.

– Я бы не ходила, сэр, – крикнула она вслед Анрелу.

Проходя мимо окна, викарий заглянул внутрь: миссис Даффин восседала за учительским столом, а учеников в классной комнате, насколько он мог видеть, собралось еще больше, чем обычно. Там были и дети, и парни постарше. Миссис Даффин с ее гагатовой брошью и в черном капоре на мгновение внушила викарию уверенность в незыблемости старого уклада, так же как внезапно взвившееся знамя ободряло солдат на полях древних сражений. Но тут послышалось нечто странное: викарий замер и насторожил уши. Миссис Даффин что-то декламировала нараспев – медленно выговаривая слова. А слова-то были не совсем английские! «Иго, пан, пантон, тон» – и что-то еще. Затем миссис Даффин умолкла и повторила все сначала. Так что викарию удалось разобрать часть фразы: «Иго, пан, пантон, тон, лофон, эр, ка, дэ». А потом напевный речитатив дошел до слов, которых Анрел не запомнил. Однако в воспоминаниях они были. Словечко тут, словечко там, и каждое, словно перезвон старинных колоколов, звало его назад, в Кембридж. Ба! Да это ж греческий! Анрел не считал себя ученым-филологом. Но он не вовсе позабыл греческий со времен Кембриджа – сколько ж воды с тех пор утекло! Странно, как звук этих слов спустя столько лет воскресил в его памяти реку Кэм, и плоскодонки, и, ох ты, батюшки! – юность. Но греческий – здесь, в классной комнате Уолдинга? Что такое затеяла миссис Даффин? И тут внезапно до Анрела дошел смысл услышанного. Те несколько слогов, что ему запомнились в начале странного речитатива, сложились вместе в слова, а слова составили фрагмент связной фразы:

ἔγω παν πάντων των λόφων Αρκαδίου βασιλευς.

Анрел не знал, что такое «λόφων»: позже он справился со словарем и убедился, что это слово означает «склоны». А на тот момент он понял его как «долины» – и не слишком-то ошибся. «Я Пан, всех долин Аркадии царь».

Так вот чему она учит детей! Чему-то настолько прекрасному, и странному, и да, пагубному, что оно все эти годы сохранялось у нее в памяти.

– Треклятое благословение Пана! – закричал вслух викарий.

Глава 28

На битву во всеоружии

Тем вечером, когда Анрел вернулся домой и Августа, не вставая с кресла, просто молча подняла на него взгляд, он ответил на ее мысли словами:

– Да, я должен что-то предпринять.

А говоря, что он должен что-то предпринять, и памятуя о том, с каким врагом ему приходится иметь дело, викарий, само собою, подразумевал: необходимо сделать всё, что в человеческих силах. Августа кивнула.

– Но почему, почему он объявился именно у нас? – воскликнул Анрел.

Августа окинула взглядом отрадный склон долины – этот дикий край во всей его первозданной красе: трава блестела под солнцем; ничего из того, что изменило мир в беспокойном девятнадцатом веке, пейзажа не портило. Солнце светило все утро и весь день, а под вечер из леса прокрадывались тени. На исходе лета по склонам буйствовал тимьян – словно оравы детишек из народа фейри, и в золотистом вечернем мареве густо растекался его пряный запах. А в начале лета шиповник поил таким благоуханием пролетающие ветерки, что Августа гадала про себя, как далеко распространяется блуждающий аромат и не достигает ли он городов, жители которых знать не знают о шиповнике, – не ощущают ли его сладкий дух и там, пусть хотя бы в снах? Хорошо, пусть не люди, но наверняка – ночные мотыльки с блестящими зелеными глазками, что плывут в этом душистом потоке. Отрадный склон, что и говорить.

– А почему бы и

Но викарий упорно перебирал в уме всевозможные места, куда его недруг вполне мог бы заявиться, коварно прикинувшись священником. Ну почему бы не туда? – лишь бы не в Уолдинг! Во дни бедствий такие мысли не редкость.

– Видимо, что-то ему в нашей долинке понравилось, – предположила Августа.

– Так ведь есть сотни других долин – неужто нельзя было какую-нибудь другую выбрать? – с горечью вопросил Анрел – и был неправ.

Ведь он не принял в расчет ни фабрик, что высятся тут и там, ни недавно построенного городка по соседству, ни коттеджей, что вырастают как грибы на склонах холмов и порождены отнюдь не ярким впечатлением в душе человеческой и никакого яркого впечатления не отображают, – эти сиюминутные образчики самонадеянного бахвальства, которые разрушатся через пару сотен лет. И повсюду – машины со стальными зубами и когтями постепенно захватывают землю, что еще недавно принадлежала человеку и его бедным родственникам… Не так уж много осталось таких неоскверненных долин, как эта, если уж начистоту.

И однако ж Анрел не сдержал крика души – того самого, что издает любой горемыка, впервые попавший в беду:

– Ну почему его занесло именно сюда?

– Наверняка есть на то своя причина, – предположила жена.

– Но какая? – недоумевал Анрел.

– А помнишь, как на холм Уолд несколько лет назад забрел дикий козел: ему там, видно, понравилось, он и остался. Он только в прошлом году издох. Видимо, есть в нашем холме что-то эдакое.

Но Анрелу все равно казалось, что ежели такой неприятности и суждено было случиться, так почему бы не в соседнем приходе?

– А ведь говорили, будто он умер! Говорили, он мертв. Вот уже две тысячи лет как мертв!

– Неужто? – пробормотала Августа.

– Выходит, это неправда, – вздохнул викарий.

Разговор заглох – что толку переливать из пустого в порожнее?

– Что ты намерен делать? – спросила Августа без околичностей.

– Завтра придет Перкин, – напомнил Анрел.

– И что тогда? – не отступалась жена.

– Я дождусь Перкина.

Оценив про себя всю грандиозность усилия, которое от него требовалось, викарий решил еще немного потянуть время. Он по-прежнему цеплялся за привычку просить о помощи. Да, наверное, это проявление слабости. И все-таки – разве неправ он был, доложившись епископу? Разве он был неправ, обратившись к величайшему из ученых умов епархии и ожидая от Хетли дельного совета? Но и епископ, и Хетли обманули его надежды, так что теперь он ждал Перкина. И вот пришел понедельник – но не Перкин.

Во вторник Августа ненавязчиво напомнила мужу о его решении.

– Но Перкин никак не мог добраться до нас раньше вчерашнего дня, и то если бы вышел в путь сразу, как получил мою телеграмму, – объяснил викарий. – Нынче вечером как раз ровно неделя будет.

В среду вечером Августа внезапно спросила:

– Ты думаешь, Перкин все-таки придет?

– Да, – подтвердил викарий. – Я в этом уверен.

На следующий день миссис Анрел повторила вопрос.

– Дадим ему еще один день, – предложил викарий.

В пятницу он за все утро не проронил и двух слов. А после полудня рывком поднялся с кресла и заявил:

– Пойду готовиться к проповеди.

Викарий вышел из гостиной и затворился в своем кабинете.

По его голосу – а ведь в пределах одной короткой фразы прозвучала вся гамма чувств, от отчаяния до решимости! – Августа поняла, что муж ее наконец решился вступить в битву – мужественно и в одиночку.

Да, вот до чего дело дошло! Все его подвели. И теперь ему ничего не остается, кроме как спасать приход самому, – если, конечно, Уолдинг еще можно спасти. Нужно обратиться к прихожанам с проповедью! Нужно недвусмысленно и беспощадно разоблачить их пагубную ересь! А после – вернуть их обратно на путь истинный с помощью самых веских доводов, подкрепленных ученостью, и при этом достаточно понятных и созвучных мыслям простых работяг. Но в первую очередь проповедь должна быть логичной и убедительной и основываться на Священном Писании.

Анрел разложил на столе Библию, и все свои справочники, и лист писчей бумаги, и пододвинул поближе две чернильницы с красными и черными чернилами; но слова на ум не шли. Он промучился битый час, а белый лист перед ним так и оставался девственно-чист. Викарий все сидел за столом. Нечасто случается, чтобы человек, который прилагает столько усилий, сколько сейчас Анрел, обнаруживал, что ревностное усердие его ни к чему не приводит. И все-таки в голову не приходило ровным счетом ничего. Анрелу требовался дух Евклида и изыскания Маколея[24]. Требовались примеры, из самой ли Библии, или из писаний Отцов Церкви, или из трудов современных высокоученых теологов, чтобы опровергнуть и сокрушить вредоносную ересь; а затем ему необходимо было доказать – ведь от цитат как таковых толку мало! – что эти великие авторитеты, бесспорно, правы. Но викарий так и не сумел отыскать ни одного подходящего примера, который лег бы в основу его рассуждений. Ничего такого, от чего можно было бы оттолкнуться в своих пространных доказательствах, дабы внушить прихожанам, что они в корне неправы, а без такого внушения, как теперь со всей очевидностью понимал Анрел, они, сбившись с пути истинного, забредут невесть куда, так что, когда о скандале прослышат все те, кому следовало бы вовремя оказать приходу помощь, будет уже слишком поздно. Он читал и рассуждал про себя, рассуждал и читал. Но когда поздним вечером викарий вышел из кабинета, измученный напряженной работой, лист писчей бумаги так и остался лежать на рабочем столе нетронутым. Анрел даже подходящего текста подобрать не смог.

Настала суббота – а по субботам викарий всегда готовил проповеди; и он просидел в своем кабинете все утро. Поначалу он думал о Хетли, о епископе и о Перкине, пытаясь угадать, что они бы ему присоветовали, если бы не умыли руки, ведь тем утром желание получить помощь нет-нет да и давало о себе знать, пусть даже умалившись до смутного воспоминания. Первым викарий выбросил из головы Перкина – ведь сейчас Анрелу требовалась несокрушимая логика и четкие, убедительные аргументы: не совсем то, что мог дать Перкин. Вот бы знать, какие книги порекомендовал бы Хетли? Какую аргументацию подсказал бы епископ? Но вскоре Анрел отогнал этих призраков помощи и решил действовать сам. А ведь к человеку, который, оказавшись в столь бедственном положении, полагается только на себя, Фортуна просто обязана прийти на выручку! Но в тот день Фортуна была далеко – не иначе, помогала какому-нибудь малышу отыскать в тростниках потерянную игрушечную лодочку; она была слишком занята, чтобы облагодетельствовать одинокого поборника христианства;

Глава 29

Битва

Настало воскресенье, и под звон колоколов викарий отправился в церковь – звон этот разносился по всей деревне и отражался от стен домов, как будто его одухотворяющая сила, изливаясь с высокой каменной башни, затопила всю долину. Так происходило каждое воскресенье с тех пор, как Анрел впервые приехал в Уолдинг, – так повелось с незапамятных времен. Бархатистые, сладкозвучные ноты словно бы сберегали в себе все самое прекрасное из наследия былых времен – подобно искристой пыли, которую Время соскоблило с золотой филиграни: она оседает на паутине в заброшенном доме и сохраняется там, когда все прочее золото сгинуло безвозвратно. Через этот старинный триумфальный напев, на который звонко отзываются даже кирпичи и черепица, не пробиться никаким звукам флейты, думал викарий; и в груди его внезапно пробудились новые надежды, подпитываемые эхом музыки. Однако ж у него все еще не было ни текста, ни убедительного довода – ни единого словечка проповеди.

Он захватил с собою наброски проповеди двух- или трехлетней давности: тогда разразилась гроза и в церковь почти никто не пришел – от силы человек пять или шесть, да и те с трудом могли расслышать слова священника в раскатах грома: Августа напомнила об этом мужу – она знала, где лежат заметки. Это была добрая, сочувственная, человечная проповедь – и сейчас, перед лицом грозящей Уолдингу беды, совершенно бесполезная; Августа и сама это знала – но знала и то, что священник все равно должен проповедовать до последнего, до самого конца, неотвратимую тень которого она ощущала, хотя знать не знала, чем именно все закончится.

И вот викарий вошел в ризницу вместе со своими заметками, снаряженный к битве ничуть не лучше, чем солдат, идущий в атаку с сачком для бабочек.

На протяжении службы настроение викария то и дело менялось: видя, что все скамьи, насколько он мог разглядеть в длинном полутемном проходе между рядами, заполнены, он то верил, что прихожане его пока держатся истинной веры; а то преисполнялся отчаяния при леденящей мысли о том, что люди сошлись сюда просто по традиции, бездумно. Ему доводилось слышать о приходах, жители которых исправно ходят в церковь, притом что вера в них давным-давно угасла и осталась только привычка.

Но когда Анрел поднялся на кафедру, и разложил перед собой свои записи, и, подняв взгляд, увидел прямо перед собою целые семьи, с которыми давно и тесно сроднился, и заметил на обращенных к нему лицах морщины, проложенные страданиями и радостями, к коим и он был некогда причастен, все прочие чувства отхлынули и осталась только жалость, да такая глубокая, что викарий понимал: стоит ему заговорить, и у него потекут слезы. Так что он стоял молча и мял в руках свои бесполезные записи. И наконец промолвил:

– О паства моя!

Еще одно краткое мгновение викарий сдерживал поток слов, что уже подступали к устам и рвались на волю под натиском этой великой жалости, как замерзшие реки наконец-то взламывают лед под теплым дыханием внезапной весны. Он должен прочесть какой-то текст… Но текста-то у него нет! Анрел по памяти процитировал часть фразы из молитвенника: «В тогдашние времена и в стародавние времена задолго до них…» И пусть этим незавершенным словам недоставало смысла, они подхватили и понесли его собственные думы вспять – словно по золотому мостику, переброшенному через бездну смутных лет к годинам покоя и мира: о них-то викарий и хотел поговорить с прихожанами. Он повел с ними речь об их собственных садах, о знакомых им улочках, об изгородях, что белым-белы в конце мая, о диком шиповнике, расцветающем в середине года, об орехах, созревающих в нагорьях, и о том нескончаемом путешествии, что совершает речушка, тихо катя свои воды через Уолдинг подобно векам, – речушка, по берегам которой седовласые фермеры все некогда сиживали с удочкой и таскали из воды гольянов. Торными путями и тропками, столь любезными поселянам, священник уверенно уводил их назад, в старые добрые времена. Что может быть лучше старых порядков? – внушал он; что лучше веры отцов и праотцев? Викарий рассказывал прихожанам, как мох точно зримое благословение затягивает могильные камни; рассказывал, где ранней весной проклевываются первые анемоны, и где пышным цветом цветут гиацинты, и где на холме когда-то давным-давно пылал костер; вот к каким доводам он прибегал, вот какие были у него исторические аллюзии. Никакие аргументы не сумели бы стронуть деревенских упрямцев с места, но эти незамысловатые воспоминания с легкостью повели их за собою и направили их мысли далеко в прошлое. Что может быть лучше тех стародавних дней? – вопрошал викарий. И не успел еще разум приступить к сравнению, как на эти слова уже отозвались все сердца людские. Викарий взывал к прихожанам безо всяких риторических красот и не прибегая к заумной учености; он простирал к ним руки и призывал держаться исконных обычаев. Простодушные поселяне притихли – вот так же безмолвствовали и те, кто ныне жил лишь в их памяти. В благоговейном молчании слышно было, как поет свою незамысловатую песенку мошкара, отблескивающая в потоках солнечного света за открытой дверью. И Августа наконец-то преисполнилась надежды.

Вот теперь самые сокровенные помыслы викария были едины с помыслами прихожан, и воспоминания их в солнечных садах давно минувших лет устремлялись туда, куда он вел. Возвращайтесь вспять сквозь годы, говорил священник, возвращайтесь сколь можно дальше в прошлое – и обретете там исконную веру, и осенит вас ее благословение. Что вас направит, что укажет вам дорогу в грядущем со всеми его пока еще неведомыми бедами и немыслимыми переменами, вопрошал священник, если отречетесь вы от путеводного света, который вел вас так долго? Не шелестели платья, не ерзали и не вздыхали дети. Но вот, сперва совсем тихо, – так ступает по лугам Весна, так трели птиц долетают издалека до слуха играющих детей, – нездешне-странная, как музыка льда, расколотого полуденным ветром, зазвучала мелодия флейты: она неспешно нарастала, перекрывая слова проповедника.

Конечно же, это Томми Даффин! – слышно было, как его подбитые гвоздями башмаки топают по квадратной красной плитке, которой вымощена дорожка через церковный двор.

Вот он заиграл громче. Первые ноты подманивали, словно поданный рукою знак или зовущий шепот. Но музыка набирала силу, словно труба победоносного полководца, что трубит у границ неведомой земли, созывая сподвижников. Еще мгновение назад вся паства была мыслями с Анрелом, и тот вел заблудших овец обратно

Глава 30

Поражение и победа

Августа подняла глаза на викария, но ему не нужна была молчаливая поддержка жены: все зависело от него самого. Если он сейчас подведет всех, если прихожане утратят веру и устремятся за языческими фантазиями, он будет все равно что пастырь, который не смог возвести заслоны на холмах, где рыщут волки. Нельзя им сбиваться с пути, этим простецам, вверенным его попечению; он их всенепременно удержит!

В церкви возникло какое-то движение; все отвернулись от проповедника; полоумный мальчишка украдкой выскользнул за двери.

Взмахнув руками, викарий снова привлек к себе все взгляды. Он подчинял себе паству одним только тоном голоса, тем звенящим отзвуком, подобным торжествующему эху, что слышится в голосах праведников, кои блаженствуют и ликуют вдали от дольнего мира и не обременены нашими заботами, а если о них и помнят, то только смутно. Всякий раз, как на него снисходило это редкое воодушевление или что бы уж это ни было, викарий сразу распознавал его и понимал, что из необъятных и таинственных сфер мысли он ныне может почерпнуть новые силы себе в помощь. Все так, как должно быть; вот он – момент истины! – величайшим напряжением воли он победит в этой борьбе или рухнет замертво, так же, как рушатся сиротливые надежды, потому что последний удар себя не оправдал и враг оказался сильнее. Так викарий говорил со своими подопечными; так упорно взывал он к ним.

Снова направил он мысли прихожан в стародавние времена; снова пробудил ото сна или отыскал и вернул на путь истинный заплутавшие воспоминания, что еще живы были в его пастве и озаряли дни, ныне не знающие иного света. Он показал людям, как все милые их сердцу мелочи определяли каждому его место в долинах Уолдинга благодаря исконной вере отцов. Ни одна лужайка, ни одна роза на стене дома в Уолдинге не дошли бы до них из прошлого сквозь года без такого проводника. Старинные обычаи пока еще не утратили власти над людьми. Викарий заклинал уолдингцев не отвращаться от этого проводника ради пагубных новшеств. И все то время, пока он их уговаривал, он скорбел про себя: вдруг из-за какого-то его промаха, из-за какого-нибудь слабого места в рассуждениях, из-за недоговоренного слова его ближние, его соседи, на которых он смотрел как на родных детей, забредут по ложному пути невесть куда и утратят надежду на спасение! Он скорбел – и люди живо ощущали его скорбь, пульсирующую в каждом слове, звенящую в каждой фразе, и его страх – как бы из-за него на односельчан не обрушилось зло. Викарий не винил их: ежели они разом отринут Благую Весть, которую он проповедовал им на протяжении стольких лет, виноват будет он один, и только он. Он осуждал их не больше, чем пастух осуждает своих овец. Он снова и снова обращался к былым временам; ведь вера и старина были для него едины, все равно что залитый мягким светом сад, надежно огражденный от всех докучных забот, коими полнятся наши дни. Ему и в голову не приходило, что из этих самых былых времен вышли и обряды Пана, и Вера: вместе нисходят они в бездну веков, точно так же, как один и тот же ветер несет и бабочку, и летящую за ней птицу. Да и прихожане об этом не задумывались, ведь их воображение не достигало глубинных истоков (если это вообще под силу человеческому воображению); в умах их шла битва просто-напросто между памятью о стародавнем Уолдинге – таком, каким рисовал его Анрел, каким знали его старожилы, – о деревне, где все свычаи и обычаи словно бы осенены благодатью, точно так же, как склоны тамошних холмов залиты потоками солнечного света, – и воспоминанием о музыке, которую все до одного слышали только что, в каких-нибудь десяти ярдах от двери. Что же одержит верх? Под стропилами крыши еще не угасли отзвуки эха той диковинной музыки – а в голосе викария оживали воспоминания о старине. К ним-то теперь и возвращались люди, ведь звучный голос викария играл на струнах их сердец, точно смычок скрипача. Прихожане внимали ему – и он рассказывал им повесть Уолдинга из жизни последнего поколения, неписаные хроники деревни, о которой не ведает наука История. Ни один ученый не смог бы проповедовать им о победоносном городе или о триумфах и просвещенности какого-нибудь достославного века так, как Анрел проповедовал этим людям о делах Уолдинга; ведь ему были ведомы все горести односельчан и многие их маленькие радости, равно как и большие торжества, когда вся деревня устраивала развеселый праздник. И надо всей этой непритязательной хроникой в его пересказе витала исконная вера, точно летние сумерки над долиной, – казалось, она проблескивает в каждом слове; казалось, отзвук этих слов растворяется в ее зареве. Теперь, когда все глаза были обращены на пастыря и слова проповеди звучали в лад с теми сокровенными думами, которые люди думают не иначе как про себя, в одиночестве, допоздна засидевшись зимою у очага, викарий снова воззвал к прихожанам, а затем постоял немного молча, всматриваясь в их лица. Кто-то потихоньку вытащил из кармана носовой платок, ослепительно-белый по контрасту с темным воскресным платьем; еще двое поступили так же. И вот трое парней, прижимая платок к лицу, словно из носу вдруг потекла кровь, вышли из церкви. Наблюдательная малышня тут же последовала их примеру. На церковных скамьях возникло какое-то движение, в полутьме блеснули белизной еще два платка, прелюдией к избитому оправданию. И тут со своего места поднялась Лили, и протиснулась вдоль скамьи мимо миссис Эйрленд, и вышла в проход. Там замерла она, по-девичьи стройная и гибкая, великолепная в своей неустрашимости, и

А

– Лили, – охнула миссис Эйрленд, обнаружив, что рука ее пуста, – из церкви во время службы не выходят!

Но тут миссис Эйрленд поманил тот самый мотив – нет, не то чтобы ноты как таковые, но холм Уолд, освященный нездешней музыкой, вдруг засиял вдалеке, густо-зеленый, испещренный синими тенями, в золотой дымке того самого оттенка, что словно бы мерцал и переливался между земными угодьями и волшебными холмами в сказках, которые ей рассказывали, когда она была еще девочкой. Казалось, Уолд зовет ее – зовет прийти прямо сейчас, не мешкая; зовет бросить запряженную пони двуколку, что ждет у крыльца, и пешком подняться вверх по склону, да не по пологой тропе, что вела к ее особняку, но напрямую к лесу и через гребень; зовет пробежаться, как когда-то в далекой юности, беззаботно и весело, позабыв о бремени лет и обо всем, кроме этой музыки.

Юноши и девушки толпой хлынули из церкви, уже не заботясь о благовидном предлоге, – теперь, когда ушла Лили.

Викарий умолк – в наступившей тишине слышались только торопливые шаги. Он оглянулся на миссис Эйрленд, словно в надежде, что ее пример хоть кого-нибудь да остановит и он продолжит проповедовать немногим оставшимся.

Миссис Эйрленд деловито собиралась – молитвенник, псалтирь, сумочка, парасолька. А затем пробормотала вслух:

– Как давно это было… – И никто из тех, кто ее услышал, не понял, о чем она. Маленькая, опрятная старушка встала – и чинно засеменила прочь.

Анрел все говорил. Он уже не призывал прихожан вспомнить старые сады в мерцающих сумерках былых времен – отраду последних лет жизни для всех тех, кого знали собравшиеся и кто упокоился в вере на церковном кладбище, под гигантскими тисами. Есть ведь афоризмы, цитаты, сентенции и поучения, повторяющиеся из раза в раз в проповедях тех священников, в чьих честных сердцах нет ни искры ораторского искусства. Анрел уже понял, что побежден. Ему ничего не оставалось, как только продолжать проповедовать, как ни в чем не бывало. Вот он и повторял избитые афоризмы и в зубах навязшие присловья в спину последним убегающим прихожанам, под перестук их каблуков по проходам. Решительно и мужественно сдерживая слезы в голосе, викарий произносил голые, сухие фразы, ткань которых некогда удерживала в себе мысли. Он проповедовал до тех пор, пока не разошлись все, кроме Августы. Только она одна все еще оставалась с ним. После такого сокрушительного поражения стойкая преданность жены служила ему слабым утешением.

Пора было заканчивать. Викарий кое-как собрал воедино свои жалкие фразы и довел их до какого-никакого заключения – слушала его только Августа.

Прозвучали последние слова проповеди; но не успел викарий оборотиться к алтарю для завершающего благословения, как Августа поднялась с места и последовала за остальными.

Глава 31

Яблоневые леса

Анрел снова оглядел церковь и не увидел ни души; торопливые шаги Августы затихли вдали, и в наступившей тишине он простер руки к алтарю и проговорил заключительные слова. Когда же произнес он «аминь» и служба закончилась, под сенью колонн в дальнем полутемном уголке церкви явственно послышался одобрительный голос:

– Замечательно! Просто замечательно!

На мгновение Анрел словно окаменел; затем, спустившись с кафедры, заглянул за колонну – там, в одиночестве, на самой последней скамье сидел Перкин – сидел, наклонившись вперед и обеими руками стискивая посох. Всеми брошенный викарий бегом кинулся к нему.

– Перкин! – воскликнул он.

– Я самый, – кивнул тот. – Отличная была проповедь!

– Но меня даже слушать не стали. Они все ушли. Я проиграл, – вздохнул Анрел.

– Тссс, – шикнул Перкин. – Еще не вечер.

– Но они ушли, – настаивал Анрел. – Все ушли на холм. Даже… – Он не нашел в себе сил договорить.

– Верно! Все ушли, – глубоким, звучным голосом подтвердил Перкин. Глаза его лукаво поблескивали.

– Ох, что ж вы не подоспели раньше? – воскликнул викарий.

– Мне воспрепятствовали силы, о коих миру ничего не ведомо.

– Тогда как же вы сюда добрались?

– А я их победил, – хмыкнул Перкин.

В этот момент полного краха викарий смог только повторить:

– Ох, что ж вы не подоспели раньше?

– Так вы и сами отлично справляетесь, – пожал плечами Перкин. – Проповедь была что надо.

– Но ведь все сбежали, – сетовал Анрел.

– Вы отлично подкрепили их иллюзии, – возразил Перкин. – А людям, видите ли, без иллюзий никуда.

– Подкрепил, как же! – воскликнул Анрел. – Да они от всего отреклись!

– А это потому, что другая иллюзия сильнее, – объяснил Перкин.

Анрел застонал.

– Ну да, – закивал Перкин. – Когда вы подкрепили ваши иллюзии, ему пришлось подкреплять и свои тоже. Вы разве не слышали его флейту? Так что теперь на земле стало больше хороших иллюзий. Вот и славно.

– Он? Кто такой он? – пробормотал Анрел.

– Ну тот, другой, о котором вы говорили.

– Враг! Ох, нечистый дух, кто, как не он, – простонал викарий.

– Иллюзии у него неплохие, – утешил Перкин.

Но Анрел, не отозвавшись ни словом, повел гостя в ризницу по проходу между рядами опустевшей церкви. Он опасался, что теперь ему уже не поможет даже изобретательный ум этого необыкновенного человека, однако ж и помыслить боялся о том, чтобы расстаться с Перкином и снова оказаться лицом к лицу с одиночеством. Вместе вышли они из ризницы и зашагали к дому священника. Перкин впадать в отчаяние явно не собирался, так что слабый отблеск надежды осиял и Анрела, невзирая на все, что внушали ему поражение и здравый смысл.

Перкин снова заговорил об иллюзиях.

– Видите ли, вам без иллюзий никак. Если иллюзий нет, за пределами Земли об этом сразу прослышат. Да-да, и даже с обратной стороны Нептуна.

– Тогда почему у вас-то иллюзий не осталось? – с горечью выпалил Анрел.

– У меня-то? Да потому, что я все иллюзии насквозь вижу. Все, кроме одной. Да и та

С такой грустью произнес это Перкин, что Анрел напрочь позабыл горький вкус поражения; позабыл чашу разочарования, испитую до дна: теперь он думал только о Перкине.

– И что же это была за иллюзия? – участливо спросил он.

– Моя любовь к Мэри, – промолвил седой бродяга.

Анрел тронул его за плечо.

– Такая любовь, как ваша, – промолвил викарий, ибо он со всей ясностью видел, что за огонь пылает в глубине старческих глаз, – такая великая любовь никогда, никогда не обратится в прах и тлен.

– Ошибаетесь, пастор. Ой как ошибаетесь, – возразил Перкин. – Приходил один такой, сильно постарше вас, и прямо так и сказал – эти самые слова. Эти самые слова он и сказал над Мэри.

Анрел вздохнул, не убирая руки с плеча собеседника.

– Да, – продолжал старик, – до того все сущее имело смысл и все смыслы сливались воедино. А теперь только отдельные смыслы и остались; и каждый сам по себе. Все они порознь, все разобщены; с тех самых пор, как пастор произнес эти слова над Мэри.

Анрел крепче стиснул плечо старика – он по-прежнему ничем не мог ему помочь. Он молча шел рядом и вслушивался в эти обрывочные, сбивчивые жалобы, выплескиваемые штормом давнего горя.

– А я ведь всегда только рад помочь пастору, – продолжал бродяга, – я ж на него зуб не держу за все то, чего он наговорил. Это ж правда, правда как есть. Мэри ныне – прах и тлен.

Они прошли еще немного молча. Наконец Анрел со вздохом промолвил:

– Но в наш Рай вы не верите…

– Не верю в Рай? Как это не верю в Рай? – воскликнул Перкин. – Да я ж там побывал не далее как прошлой ночью!

– Вы были в Раю? – задохнулся Анрел.

– Да, мне никак не спалось. Поди усни, когда кругом эти твари! Мелкие напасти так и носятся в воздухе – те, что докучают людям просто так, без причины. Вот они-то и хороводились да мотались бестолково над Сэлдемом, мне покою не давали. И тут, только я подумал было, что засыпаю, только глаза смежил, как дух мой вздумал пуститься в странствия. Так что давеча ночью мне поспать не довелось.

Перкин замолчал и, похоже, решил, что сказал достаточно.

– И что потом? – не выдержал викарий.

– И вот блуждал я, блуждал, – продолжил Перкин. – И вдруг опа! – и очутился в Раю.

– А откуда вы узнали, что это Рай? – спросил викарий.

– Ну, во-первых, было понятно, что это уже не Земля. Одни только краски совсем другие, знаете ли.

– Наверное, более яркие? – предположил викарий.

– Земные холмы порою кажутся голубоватыми, – пояснил Перкин, – но такой прозрачной, пронзительно-яркой голубизны на Земле не сыщешь. А еще там были молитвы – они, трепеща, тянулись вверх тусклыми золотыми струйками и звучали подобно скрипкам.

– Так вы и слова расслышали? – уточнил викарий.

– Слова? Нет, – покачал головой Перкин.

– Тогда откуда вам знать, что это были молитвы?

– А по звучанию, – объяснил Перкин. – Ничем другим они быть просто не могли.

– Ну и как оно там, в Раю? – спросил викарий.

– Я оказался в лесу.

– Что за деревья там росли?

– Яблони.

– Так-так.

– Я видел, как за лесом сияют дальние холмы – ярко-голубые, как я и сказал. А еще там были ангелы с золотыми нимбами – огромными, словно луны осеннего равноденствия, что поднимаются над лесом все выше и выше. А среди ангелов играла святая Этельбруда.

– И как же вы ее узнали? – спросил викарий.

– Да ее в наших краях каждая собака знает, – промолвил Перкин.

– Да, верно, – кивнул викарий. – Продолжайте же.

– Она играла среди ангелов, – повторил Перкин.

– А во что они играли? – спросил викарий. Ибо он доверился этому бродяге так, как хотел бы довериться епископу или учености Хетли, да только они его бросили – все, кроме этого странного чудака. И Перкин ответил:

– С Земли задувал ветер – такой, знаете ли, резковатый, колючий: он почти иссушил молитвы, но цветущим деревьям в лесу повредить не мог.

– А как же здешний холод мог достичь Рая? – удивился викарий. Ему не терпелось узнать все, что только можно, от этого бродяжьего духа, повидавшего сферы, о которых викарий годами рассказывал своей пастве в своих поучениях.

– Так это ж был не холод, – объяснил бродяга. – Это была зависть.

– Зависть! – воскликнул викарий. – Но ведь ангелы чужды зависти! Зависть их затронуть не может!

– Не может, – согласился Перкин. – Они в нее играли.

– Играли?

– Ну да, они подставляли лица навстречу этому ветру, задувающему с Земли, и вспоминали всякие мелкие пустячки и мирские обычаи, игрались с земными впечатлениями и пытались представить, какие чувства они испытывали бы в наших полях много веков назад из зависти к праведности и к чудесам Этельбруды, будь зависть им доступна. Вот в это они и играли.

Викарий помолчал немного, а затем заявил:

– Я не ставлю ваши слова под сомнение, но, сдается мне, вы ошиблись – вас просто зрение подвело. Не может быть, чтобы ангелы и блаженные духи занимались такими пустяками!

– Да таких легковесных да ветреных созданий, как ангелы, еще поискать! – горячо запротестовал бродяга. – Ежели придет им в голову какая-нибудь добродетельная блажь или милосердная фантазия, так эти духи часами по ветру порхают! Что до ошибки – так ведь они прозрачнее осенней паутинки, я их насквозь видел! Говорю вам, они играли в зависть; и небось не первое столетие в нее играли! Видите ли, Этельбруда в самом деле творит чудеса; а вот ангелы были святы за много веков до того, как об Этельбруде впервые прослышали, однако ж никогда не были способны совершить и половины того, что умеет она. И половины совершить не могли! Так что поиграть им было во что. Они смотрели с Небес вниз, на наши поля, и играли в зависть: а поля-то сверху казались еще более мелкими и ничтожными, нежели зависть, хотя здесь, в наших глазах, выглядят такими обширными.

А на самом-то деле ангелов зависть ничуть не задевала, хотя они, конечно, чувствовали, как она задувает с Земли, словно стылый ветер; а не то она, понятное дело, сорвала бы с них нимбы. Я ж рассказывал, как зависть иссушает молитвы.

И вот, пока они играли, и сдается мне, игра эта длилась многие века (причем одна и та же), ветер взял да и стих. Ни единого порыва не долетало более до ангелов, чтобы помочь им вспомнить; ни дуновения, что попыталось бы, пусть и тщетно, потревожить яблоневый цвет. Ангелы застыли в неподвижности, словно дикие розы,

Я сразу смекнул, в чем дело. Этельбруда побеждена, сказал себе я. Она больше не может совершать чудеса; завидовать-то теперь нечему, так что и игре конец! А кто ж ее победил? – спросил себя я. Да этот козлоногий, о котором вы рассказывали, – он был здесь задолго до нее. И тогда я вспомнил о вас, и покинул Рай, и поспешил сюда. Я ж ему срочно нужен, сказал себе я.

– Спасибо вам, – поблагодарил Анрел. – Спасибо.

И они молча зашагали дальше и вскоре дошли до опустевшего викариата.

Глава 32

Перкин ищет иллюзию

Анрел пошарил в буфете и на полках – сперва беспомощно и даже ни на что особо не надеясь, – и наконец нашел и хлеб, и сыр, и масло, и даже холодную курятину. Так что вскоре он и его удивительный сотоварищ уже сидели за ужином в пустом доме, и отчаяние Анрела слегка поразвеялось, как если бы клок тумана, клубясь, уполз с затянутого белесой пеленой поля. Приободрился викарий отчасти благодаря отдыху, и тишине, и ужину; но главным образом – благодаря тому доверию, что он питал к Перкину. Он с самого начала распознал в нем незаурядный, многообъемлющий ум, в то время как все прочие видели лишь покрой его платья и экстравагантную шляпу; и кто, как не Перкин, пришел к нему на помощь, когда все остальные от викария отвернулись? У Анрела были все основания интуитивно довериться Перкину. Но теперь, дабы одобрить и подкрепить это доверие, следом за интуицией подоспела и логика – она ведь всегда неспешно бредет позади. Ибо, где бы уж там ни побывал Перкин, он вернулся с точной и достоверной информацией, которую викарий сам мог бы засвидетельствовать, пусть она и пришла из дальних внеземных сфер и из-за пределов времени: святая Этельбруда разучилась творить чудеса.

Может, ему кто-то сказал? – гадал викарий. Но кто станет рассуждать о таких вещах с Перкином? Кто вообще станет заводить беседу с помешанным бродягой? Да нет, невозможно. А вот ангелы или блаженные духи вполне могли ему рассказать. Ясно, что духи беспрерывно смущают его разум. А разве не таких, как он, обыкновенно выбирают ангелы, когда хотят обратиться к кому-то на нашей земле?

– Вы были правы насчет святой Этельбруды, – признал он.

– Прав? – откликнулся бродяга. – Так я ж вам сразу сказал, что ее видел, разве нет? И это выражение в ее лице: она изо всех сил делала вид, будто похваляется собственной праведностью. Ведь там, где она сейчас, все это не более чем притворство. Повсюду вокруг нее ангелы играли в зависть. А потом выражение ее лица изменилось. И я понял: ей больше нечем хвастаться, даже играючи.

– Да-да, – закивал викарий. – Все верно.

Бродяга резко подался вперед и крепко стиснул колено викария.

– Я же не мог ошибиться, – воскликнул он.

– Как великодушно было с вашей стороны уйти оттуда, – промолвил викарий. – Ведь вы могли бы вовсе про меня позабыть и задержались бы там, чтобы повидаться – ну, повидаться с Мэри.

– Нет, – отозвался старый бродяга, поймав фалду сюртука и сунув ее едва ли не под нос Анрелу. – Только не в этом шмотье. В нем далеко не уйдешь.

– Далеко не уйдешь? – не понял викарий.

– Для такой одежонки слишком уж далеко, – пояснил бродяга. – Мэри наверняка живет в одном из тех городков за лесом – в чудесном маленьком городке, шпили которого блещут над ярко-голубыми холмами. Я туда, может, и добрался бы, если бы не обещался быть у вас. Но я бы никогда не вернулся обратно к этим старым шмоткам, если бы ушел к холмам. Ну, может, когда-нибудь, в один прекрасный день. Но только не в такой обувке и не с таким костяком, как у меня.

– Ах ты, батюшки, – посетовал викарий, пораженный контрастом между собственным отчаянием и растерянностью – и ярко-голубыми холмами с их высокими шпилями над яблоневыми кущами. – Наш мир слишком несправедлив: тяжко в него возвращаться.

– Мир? Да это просто ларь, до краев полный прахом и тленом, – фыркнул Перкин.

Внезапно глаза бродяги целеустремленно вспыхнули, он медленно поднялся от стола и направился к двери.

– Вы куда? – спросил Анрел.

– Да вот ищу, – объяснил Перкин.

– Что ищете? – не отступался Анрел.

– Это старая история, – отмахнулся бродяга. – Я разыскиваю иллюзии. А эта увела за собою весь ваш приход. Как знать? Может, она и меня удержит.

Голос его звучал печально и мягко – почти под стать тем, кого не беспокоят сны. Он посмотрел в окно на холм Уолд, мерцающий под лучами солнца.

– Но мне-то что делать? Мне-то что делать? – воскликнул Анрел.

– Ну как же, а что человеку нужно-то, кроме иллюзий? – отозвался Перкин.

– Так их больше нет. Я их потерял, – признался викарий. – Их в одиночку не удержать. – И он развел руками в пустоте комнаты. – Никого и ничего не осталось мне в помощь.

– Но там у вас полным-полно друзей, – напомнил Перкин, указывая на Уолд. – И иллюзий полным-полно.

– Но, – задохнулся Анрел, – но это же иллюзии врага!

– Они будут и ваши, если захотите, – утешил Перкин.

– Что?! – возопил викарий.

Но за Перкином уже захлопнулась дверь.

Анрел остался совсем один. И что прикажете делать теперь? Времени на раздумья у него – сколько угодно. Да только все уже думано-передумано, и без толку. А Перкин, на которого он так полагался, – его последняя надежда, можно сказать! – дал ему совет, противу которого восставал разум священника: будь что будет, но он ни за что не пойдет на холм Уолд, к этому языческому капищу, на эти нечестивые игрища! Вот какие слова крутились у него в голове, но за словами метались мысли – бессчетные сонмы мыслей, слишком стремительные, чтобы удалось их отследить. Весь день в одиночестве пустого дома сиротливые мысли кружились нескончаемым потоком. А затем, около пяти вечера, тихонько захрустел гравий под шагами, в прихожей послышался шорох, распахнулась дверь и вошла Августа.

– Мне так жаль, – проговорила она.

Нет, она не извинялась; в голосе ее не звучало ни тени раскаяния в содеянном. Ей было просто жаль мужа. Что до нее самой, она словно бы сбросила с плеч груз всех тревог, бремя которых давило тяжелее день ото дня, пока от такого напряжения морщины на лице не обозначились четче. Но теперь напряженность схлынула: Августа выглядела спокойной и безмятежной, как если бы все треволнения последних недель наконец-то закончились.

– Августа, – промолвил викарий. А что еще он мог ей сказать?

– Я досидела до самого конца, –

Анрел смотрел на жену и молчал, так что Августа заговорила снова.

– Я думала… – начала она.

– Что ты думала? – наконец отозвался он.

– Я думала, ты тоже придешь.

– Я? – задохнулся викарий.

– Мы все так думали, – подтвердила Августа.

Ужели все и вся гонят его за холм Уолд к Старым камням? Викарий упрямо стиснул зубы.

– Так ты не придешь? – спросила жена.

– Никогда, – отрезал викарий.

– Очень жаль, – вздохнула она.

– Жаль! – взвился Анрел.

– Просто люди подумывают принести в жертву быка, – объяснила Августа. – А у тебя так хорошо получилось бы.

Он обвел глазами стены комнаты – тут и там висели небольшие гравюры на религиозные сюжеты и на задрапированных бархатом небольших полочках красовались разные мирские безделушки, освященные модой в стольких домах, что теперь эти повседневные мелочи сделались не менее сакральны, чем намоленные реликвии. Да, это дом приходского священника – и в этих-то стенах ему посмели предложить такое кощунство!

– Если ты не придешь, позовут Маддена, – объяснила Августа. – А Мадден для такого дела никак не подходит. Тут ведь не просто мясник нужен.

С этими словами миссис Анрел пересекла комнату и позвонила в колокольчик.

– Выпьем-ка чаю, – предложила она.

– Звонить бесполезно, – вздохнул викарий, – в доме никого нет.

– Ох, да полно, все уже вернулись, – возразила Августа.

Что ж, Пан победил, подумал про себя Анрел. Но последний воин в плен еще не захвачен. Он будет сражаться в одиночку.

Но что с того пользы?

Его захлестнула безнадежная тоска – что-то подобное чувствуют попавшие в окружение бойцы, которые продолжают обороняться, понимая, что их дело проиграно.

Глава 33

Улыбчивый кремневый топор

Тем вечером Августа и викарий почти не разговаривали. Викарий мрачно размышлял про себя; Августа словно бы ждала, чтобы он пришел к какому-то решению – решению, которое она вот-вот ожидала услышать и которое ей самой казалось простым и ясным.

Но что он мог поделать? Не будь он священником, он, вероятно, воспринял бы всерьез странные слова Августы насчет быка; он бы последовал совету Перкина, отступился от своей одинокой борьбы, вновь обрел счастье среди своих ближних и слушал музыку, магия которой завораживала его не меньше всех прочих.

В чертах Августы больше не читалось напряженности; треволнения не оставили по себе никакого следа.

Почему для Августы все так просто? По лицу ее время от времени скользила легкая тень смущения, вызванная затянувшимся молчанием, но озабоченности в ее взгляде не отражалось. Почему же все так ясно – для нее, а для него все так запутано, что он не в силах разглядеть верный путь в темных лабиринтах будущего?

Подали ужин; миссис Анрел по-прежнему помалкивала, все еще дожидаясь от мужа простого и недвусмысленного ответа, – а ему приходилось ох как непросто. Викарий сидел мрачнее тучи.

Супруги улеглись в постель; ум бедолаги, истерзанный отчаянием и всеми неудачами, тут же погрузился в сон; так что, убаюканный милосердной Природой, Анрел не услышал флейты – ее мелодия зазвучала вскоре после полуночи, когда поднялась ущербная луна. В сны его вторглись чужие шаги; Анрела повели через Уолд в глубины веков, расцвечивая его грезы чудесами, недоступными учености Хетли, но разбудить не разбудили. Викарий проснулся только час спустя и увидел, что Августы нет.

Он громко позвал жену, он нетерпеливо дернул за шнурок звонка; но эхо его собственного голоса и перезвон колокольчика лишь подчеркнули тишину дома.

Анрел снова остался совсем один.

Самое время все обдумать – выспавшись, на свежую голову. Да только ничего нового ему не надумалось – он ведь уже много недель тщетно размышлял да гадал про себя и так и не сумел заручиться никакой помощью. Значит, нужно попробовать действовать – обычно подразумевается, что это очень даже похвально. Действовать – но как?

Жутковатое ощущение темноты, отверженности и магии подгоняло и направляло его; но куда?

Ну хорошо, для начала надо одеться. И Анрел оделся, все еще не зная, что собирается предпринять.

Затем он спустился по лестнице со свечой в руке и отыскал на крючке в прихожей свою широкополую шляпу. Но может, ему будет лучше думаться в кабинете?

И он отправился туда вместе со свечой.

Анрел нетерпеливо обошел кабинет кругом, словно любой осязаемый, материальный предмет, который там отыщется, смог бы как-то помочь ходу его мыслей.

Торжествующее эхо скрипящих половиц свободно и привольно разносилось по всем комнатам и словно бы подсказывало викарию, что дом пуст.

Огонек свечи плыл по кабинету, и в этом свете вдумчивый взгляд Анрела поочередно выхватывал мелкие безделушки, картины, предметы мебели. И внезапно – древний кремневый топор, орудие палеолита.

Камень словно бы сам зыркнул на свечу снизу вверх. Если два неодушевленных предмета способны здороваться друг с другом, то это струящееся пламя, внезапно одаривающее красками и очертаниями бесформенные субстанции, скучившиеся в ночной темноте, поприветствовало грозный древний топор, который тут же улыбнулся в ответ, и по его щербинам и сколам заскользили тени.

А если древний камень и усмехнулся викарию всеми своими тенями, всколыхнувшимися в выбоинах, викарий был ровно в том состоянии, чтобы это заметить и истолковать, ведь тревога до крайности обострила его чувствительность. Анрел снова всмотрелся в камень, наклонившись к нему чуть ближе. А вслед за движением головы качнулась и рука со свечой, и легкие тени на камне снова дрогнули, заметались и легли иначе. На сей раз викарию почудилось, будто топор ему подмигнул.

Вот к чему все шло! Анрел понял это с предельной ясностью. Отказ епископа в помощи; решение епископа послать в Уолдинг не кого иного, как Хетли – того единственного человека, который будет совершенно бесполезен по причине своей глухоты; невозможность опереться на тех, кто мыслит практично и здраво, – они все покинули его, и с ним остался один только Перкин! – это все заговор, не иначе, того ради, чтобы он, Анрел, под конец почувствовал себя совершенно беспомощным среди первобытной дикости, столь же далекой от цивилизации, как разная мелочь, утерянная морем при полной воде, оказывается вдали от дома во время отлива. Да, он словно бы вместе со всем Уолдингом вернулся во времена такого оружия, как это; викарию мнилось, что многие тысячи лет снова прокатятся над миром, прежде чем возродится хоть малая толика той веры, которую он пытался проповедовать. При этой мысли рука его задрожала, и тени снова задвигались, и усмешливый кремень словно бы нахмурился, видя, что викарий вот-вот сдастся.

Что делать? – гадал Анрел. Что от него требует этот здоровенный топор? Может статься, Старые камни знают? Надо пойти к Старым

И палеолитический топор с собою взять. Но как его нести? Странные воспоминания потекли от кремневого орудия в обессиленный разум, который, не будь он настолько истерзан тревогами, их даже не заметил бы: странные воспоминания о том, как именно подобает и следует носить древний топор.

У викария был увесистый, крепкий посох для прогулок по холмам. Анрел пошел отыскал его. Теперь нужны длинные, узкие полоски кожи. Викарий вспомнил про старые гетры. Хорошим острым ножом он надрезал одну гетру: дойдя до края, он аккуратно поворачивал лезвие в обратную сторону и снова резал, и так несколько раз, пока из гетры не получилась одна цельная кожаная полоса. Ею викарий примотал грозный древний топор к деревянной рукояти. А закончив, потушил свечу и потихоньку выскользнул из дома.

Снаружи царила непроглядная чернота: ночь казалась еще темнее из-за того, что старые деревья плотной стеной обступили дом священника и нависали над всеми тропами. Поначалу путь викарию указывала только бледная полоса подъездной дорожки. Он дошел до нее; деревья у обочины поредели, и показались звезды; глаза Анрела, уже обнаружив, что хозяин их вышел в ночь под открытым небом, стали постепенно приноравливаться к новым проводникам. Еще только шагнув с порога в предутреннюю прохладу, Анрел знобко поежился, а в долине холод и вовсе пробирал до костей; ведь хотя по Уолдингу текла речушка совсем мелкая и, искрясь и блистая днем, словно бы добавляла тепла склонам, напоенным солнцем, однако ж ночью от реки будто исходила некая сила и подчиняла себе всю долину. Сквозь стылое дыхание этой загадочной силы викарий спустился к дороге и сквозь безбрежное безмолвие деревни вышел к мосту, переброшенному через реку над отмелью.

Этим самым путем древний кремневый топор наверняка много раз странствовал прежде; ведь брод у мостика, где сегодня проезжали телеги, всегда был бродом; а улица, по которой викарий прошел через деревню, и дорожка, уводящая от улицы вверх по Уолду и прямиком к Старым камням, по всей видимости, были тропой от холма к холму в далеком прошлом – во дни, сделавшие нас тем, что мы есть; во дни, никому неведомые и очень мало для кого значимые.

Викарий перешел мост и поднялся вверх по склону тем путем, который вел через холм к Старым камням, и ночь встречала его приветливее, чем когда-либо прежде, – не иначе как ради первобытного орудия в его руках.

И если бы в опустевшей деревушке обнаружился наблюдатель, он увидел бы, как в конце девятнадцатого века англиканский священник тихо крадется сквозь ночь, с первозданным достоинством сжимая в руках топор, который, несомненно, сыграл свою роль в те времена, когда победа человека над прочими созданиями пока еще висела на волоске и никто до поры не ведал, кому в конечном итоге суждено править миром.

Глава 34

Кровь на длинном плоском камне

Флейта, призвавшая миссис Анрел в ту ночь, призвала всю деревню: все поселяне расселись темным кольцом вокруг Старых камней. Еще днем Томми Даффин объявил: грядетта самаяночь. На самом-то деле все должно было случиться в канун середины лета, говорил он, но вместо того случится сегодня. Никто дома не остался: поскольку в тот день уолдингцы окончательно отринули уклад девятнадцатого века (и, если на то пошло, обычаи последних двух тысяч лет), они теперь твердо знали про себя: негоже противиться зову тростниковой флейты. Все до единого они ушли за холм к Старым камням вскоре после полуночи. Все до единого они собрались там: Лили, коронованная венком из моховых роз, по всей видимости сорванных в саду миссис Эйрленд со старой красной стены, выходящей на юг; и сама миссис Эйрленд – на почтительном расстоянии от длинного плоского камня; миссис Анрел тихо сидела на земле, словно отдыхая от недоуменных догадок; отдыхала и миссис Даффин – от своих бесконечных рассказов о семнадцати годах жизни своего сынишки Томми, ведь сейчас было не до разговоров; мистер Даффин всем своим видом недвусмысленно давал понять, что ничуть не удивляется таким делам своего отпрыска, ведь Томми всегда был парнишка толковый, весь в отца! Уилли Лэттен и его верный отряд, все вооруженные дубинками, образовали круг перед рассевшимися на земле поселянами, словно почетный караул у Старых камней Уолдинга. Был там и Скегланд, напрочь позабывший про свою бакалею; и Мэрион, служанка из викариата, позабывшая про своего жениха в Йоркшире; и миссис Твиди, позабывшая все на свете; и плотник Лэттен, и миссис Лэттен, и Хиббатс, и Спелкинс, и Блегг, и миссис Дэтчери, и миссис Тичнер; словом, все, за исключением четверки молодых парней, которые ушли на ферму в лощинке сразу за долиной Старых камней, – это их возвращения все дожидались, пока Томми Даффин молча стоял у плоского камня. А рядом, но вне круга камней, ждал мясник Мадден со своим тяжеленным молотом для забоя скота.

Посреди центрального камня трепетал на ветру язычок пламени.

В тишине, которую тревожил разве что шепот, а уханье совы рассекало, точно пронзительный крик, послышался какой-то шум ниже по долине Старых камней и дальше от Уолдинга. Все головы дружно повернулись в ту сторону. Это четверо парней вели с фермы быка.

Серый круг поселян, рассевшихся в темноте, даже не шелохнулся; встали только несколько человек, чтобы пропустить быка. Его провели на веревке внутрь людского круга, а потом и внутрь кольца камней; бык шел неохотно, но без страха. И вдруг внезапно всхрапнул: завидел длинный плоский камень, бык словно бы все понял.

Быка шаг за шагом подтаскивали все ближе; Томми Даффин поднес к губам флейту, словно повинуясь внезапно пришедшей в голову мысли, и заиграл мотив, который ни разу еще не звучал прежде. При этих звуках бык закатил глаза, как если бы музыка донесла до него некое послание. Заслышав мелодию, все поселяне поднялись на ноги.

Мадден, сжимая в руках тяжелый молот, шагнул в круг камней.

– Нет, нужно дождаться рассвета, – остановил его Томми Даффин. И снова заиграл.

Главное чудо этой музыки, по-видимому, заключалось в том, что она обладала способностью заколдовывать старые воспоминания, которые, как вам казалось, давно умерли, – и извлекать их из прошлого, в котором, как вы считали, они надежно погребены, и оживлять их в умах, что никогда этих воспоминаний не знали и едва догадывались о них в снах. Во власти дивной музыки, жители Уолдинга зачарованно застыли у Старых камней: плотник, причетник, бакалейщик, миссис Эйрленд и все прочие; и, по всей видимости, не только они – не одному и не двоим почудилось той ночью какое-то движение

– Да это же преподобный Дэвидсон!

В этот самый миг блуждающий луч, первый из рассветных отблесков, выскользнул из-за края мира и наголову разбил звезды. Все они побледнели, побледнела и сама темнота, равно как и свет, и завершились мистерии ночи. Люди принялись высматривать в сумраке тот силуэт, на который указала старуха, и поначалу ничего не видели; а затем по склону сквозь лес, где не скрывались больше бессмертные тени, спустился не кто иной, как викарий со своим каменным топором!

Никто не проронил ни слова. Ведь что может быть уместнее и правильнее, чем появление викария с кремневым топором именно сейчас, перед самым рассветом! Все просто молча расступились перед ним на опушке леса, и Анрел прошел сквозь кольцо людей и приблизился к Старым камням. Августа подняла взгляд на мужа и улыбнулась.

Тот стихийный порыв, который заставил викария вооружиться топором, повлек его через всю долину к серому кругу камней и привел его сюда, свое дело сделал. Наконец-то Анрелу представилась возможность включить здравый смысл. Одним быстрым взглядом он охватил все – от топора в своей руке до быка и пламени на алтаре, что бледнело и блекло с каждым новым оттенком зари. Вот теперь Анрел понял, зачем он здесь. Так же ясно, как он различал свою паству в тусклом, но неуклонно разгорающемся свете, он осознал причину своего прихода. Растерявшегося, сбитого с толку человека одолевает великое множество мыслей, и все – по-разному; но громадный кремневый топор, принесенный викарием в этот древний круг камней, был виден глазу яснее и четче, нежели вспоминались мысли; он один наглядно и монументально проступал сквозь смутные раздумья последних дней, открывая викарию его миссию, так же, как скалистый пик утеса высится над туманом, указуя путь к земле. Да, ради этого викарий и пришел. Чтобы принести жертву языческим богам в языческом капище перед всей своей паствой.

В такой миг, или даже на пороге куда меньшего греха, служитель церкви вспоминает о своем епископе. Подумал о своем епископе и Анрел. Подумал едва ли не с яростью. Все эти недели он сражался в одиночестве – он вел бой, жизненно важный для Церкви: в битву такого размаха она не вступала с самых первых веков. Ему бы хоть малую толику поддержки, и он бы победил! Да если бы вся коллегия епископов съехалась в Уолдинг, размышлял бедняга, такая мощь оказалась бы куда как уместна перед лицом подобной катастрофы. А что вышло в итоге? Его епископ при помощи такта, любезности и своих немалых талантов просто-напросто избежал скандала. Только это епископу и было нужно.

Не оправдала надежд и ученость в лице Хетли. А также и деловитая практичность Портона. А потом – Небо и земля. Он сам не знал, какой из этих последних ударов причинил больше боли – удар со стороны Небес, когда его подвела Этельбруда, или со стороны земли – когда простые поселяне, которых он так любил, все, как один, покинули его церковь и ушли за холм, в стан врага. С горечью думал викарий об Этельбруде: выходит, она всего лишь женщина – разобиделась, что вновь объявился враг и добился некоторых успехов в краю, где до сей поры она была победоносна. Но самый тяжкий удар нанесли викарию со стороны земли.

Что ж, теперь он остался совсем один. К этому все и шло, к этому его подталкивали все и вся – и никто его не удержал. Он не поддавался, он противился изо всех своих сил. И что теперь?

Дольше его продержались бы разве что святые мученики.

Томми снова тихонько заиграл у длинного плоского камня. Бык забеспокоился. Пламя на алтаре все тускнело и меркло, теперь оно являло собою скорее цвет, чем свет. Повсюду вокруг в мир возвращались краски. Запел черный дрозд; все ждали.

У этого последнего рубежа, когда викарий был уже готов отринуть все – весь смысл трудов своей жизни, – его удержала жалость к быку. Он приблизился к Томми Даффину, стоявшему у длинного камня.

– А мы не могли бы… – несмело начал было Анрел, глядя на быка.

Но тут к нему подошел Мадден: он догадался, что беспокоит викария.

– Это старый бык, сэр, – объяснил Мадден. – Его только на такой случай и держали.

Теперь викарию ничто уже больше не мешало принести жертву богам, противу которых он так долго сражался. Анрел подошел к камню и встал там, дожидаясь рассвета. Быка подвели поближе.

Викарий стоял и ждал; вся паства не сводила глаз с топора: все понимали, что как раз такой кремневый топор и нужен, а вот железный молот Маддена ну совсем не годится. Анрел всем своим существом ощущал молчаливое одобрение своих прихожан.

Он знал, что жертвоприношению подобает совершиться на заре. Так рассказывала ему флейта Томми. На длинном плоском камне должна расплескаться кровь – на виду у солнца. И пролиться ей следует с первым рассветным лучом, чтобы Те, кому мила кровь, почуяли ее запах, курящийся над освеженной землей вместе с первыми ароматами утра.

Сквозь распадок между холмами встающее солнце могло бы осветить камни; более того, и впрямь их высвечивало в день середины лета несколько тысяч

И викарий, понимая, что луч солнца не упадет на камень в нужный момент на рассвете, вместо того дождался, чтобы нетерпеливое ожидание его паствы достигло своего предела. А тогда он подал знак, и быка вывели вперед. (В последующие годы жители деревни вырубили деревья и проводили обряд в должный час и в нужный день. А в тот раз они ведь приносили жертву впервые, так что не судите строго!)

Руки и плечи Анрела еще не обессилели: под кожей дремали, но покамест не одряхлели те мышцы, с помощью которых он управлялся с веслами, когда был тридцатью годами моложе. Бык подошел вплотную к камню; Анрел с силой размахнулся топором. Он метил в крупное белое пятно у быка на лбу, под твердым рогом – и не промазал; топорище и кожаная обмотка выдержали; грозное острие кремня, оббитое много веков назад, с треском сокрушило могучий череп, бык прыгнул вперед и, судорожно подергиваясь, рухнул на камень. Быку перерезали горло, и длинный плоский камень снова обагрила кровь, пусть всего лишь бычья. Кремневый топор словно бы мелко задрожал от восторга, утолив многовековую жажду. А флейта Томми Даффина все пела и пела, рассказывая заре о том, что совершилось в Уолдинге, и от дальних холмов вновь доносилось неясное эхо, какого и не вообразить, и словами не выразить: если слова и способны намекнуть на ускользающий смысл этого эха, звучали в нем триумф либо насмешка; скорее насмешка, если только отзвуки осмелились залететь в такую даль, как небесные угодья; а насмехались они, вероятно, над святой Этельбрудой. Однако какое бы уж соперничество ни царило между бессмертными силами, мы, верно, так ничего о нем и не узнаем, а о том, на что намекает музыка, мы можем только гадать; лишь ступив на почву менее зыбкую – там, где речь идет о смертных скорбях и земных разочарованиях и об их постепенном угасании, мы, хотелось бы надеяться, говорим с уверенностью. Никому в Уолдинге не довелось вынести столько, сколько викарию за долгие месяцы сражений в одиночку; разочарования сменяли друг друга, и биться становилось все труднее; под конец уже и разочарования иссякли, а он все продолжал бой – всеми оставленный и покинутый. А теперь война для него закончилась. Высокопоставленные церковные прелаты вольны ее продолжить; глядишь, им и святая Этельбруда поможет. Но для Анрела все завершилось. Наконец-то он мог отдохнуть от затяжной борьбы против своих же прихожан – тяжкое бремя одиночества свалилось у него с плеч. А в толпе послышался веселый, смешливый голос:

– Вот теперь все в порядке, сэр. Верно?

И вперед вышел Перкин, протягивая Анрелу руку, чтобы поздравить его с обретением иллюзии.

Глава 35

Возвращение к природе

Тем и закончились разгул и сумятица этих бедствий, воюющих с бурным сонмом мыслей на поле битвы, каковым послужил душевный покой отдельно взятого священника. Ни следа не осталось от тех треволнений и скорбей, куда более реальных для смятенного духа, нежели все то, что видно глазу; ни единой морщинки на благодушном лице Анрела даже не намекало о них зоркому наблюдателю. Мне же теперь остается дорассказать только об очевидном.

Вся деревня исправно совершала обряды у Старых камней. Каждый год в день середины лета на рассвете там приносили жертву, орошая бычьей кровью длинный и плоский камень, чтобы солоноватый запах поднимался вверх вместе с первыми токами воздуха в самый солнечный день года – и его почуяли все те, кто рыщет в обширных пределах человеческого невежества.

В кольце Старых камней совершались и другие ритуалы. Одним летним вечером Лили и Томми, оба увенчанные розами из сада миссис Эйрленд и гирляндами дикого тимьяна, сочетались там браком по обряду Пана. Молва о странной свадьбе вышла даже за пределы долины; в определенных кругах немало огорчились; но, по счастью, слух этот быстро замяли. На самом-то деле благостное довольство деревенских жителей вкупе с умением мастерски обходить и замалчивать некоторые щекотливые моменты из жизни Уолдинга всякий раз, как они могли бы привлечь нежелательное внимание, вскоре привело к тому, что общественность оказалась отрезана от всяких новостей об уолдингцах; важные дела и события, затрагивающие интересы более широкие, скоро потекли своим чередом и без них.

Для своих односельчан Томми оставался друидом, жрецом или вдохновителем – уж какое слово ни подбери; впрочем, называли его просто Флейтистом.

Спустя какое-то время епископ, с согласия собора духовенства в Аркадах и при одобрении декана в Оградах, присоединил приход Уолдинг к Хутону-в-Нагорьях. Предполагалось, что приходской священник Хутона отправит в Уолдинг своего викария, – собственно, попросит «сбегать в Уолдинг», ведь договоренность-то была сугубо неофициальная! – и отслужить там службу всякий раз, когда понадобится; да, собственно, в любое время. Анрела не лишили духовного сана. Было высказано мнение… ну, словом, посчитали, что к таким крутым мерам уместно прибегать лишь в самом крайнем случае. Еще какое-то время они с женой жили в викариате. А потом построили себе хижину поближе к Уолду, чтобы как можно чаще видеться с прихожанами, которые так много для них значили.

Удивительная тишина – тишина, которую вы и сами бы прочувствовали, если бы однажды забрели в те края, частица той самой тишины, что мир давно утратил, – снизошла на Уолдинг. По-видимому, волшебная музыка Томми Даффина, что уводила от современности, а затем словно бы будила старые воспоминания, о существовании которых человек и не подозревал, зазвучала в то самое время, когда нечто, дремлющее в нас, впервые осознало: путь к грохоту машин и гвалту торговцев, среди которых мы сегодня живем, утомителен и безотраден; и жители Уолдинга с этого пути свернули. А свернув с этого пути, они отдалились и от тех, кто уже начинал жить так, как живем мы.

С тех пор уолдингцев за пределами долины почитай что и не встречали. Им казалось, если не порвать со внешним миром единым махом, то пиши пропало. Вот так они и жили, вдали от всех прочих.

Они пахали и сеяли – ну, некоторым образом. Действительно, если бы вы их увидели в пахотную пору, вы бы не сразу заметили различие между уолдингцами и всеми прочими. Но березняк с каждым годом прокрадывался от лесной опушки все дальше, и юные деревца подрастали, поначалу словно детишки волшебного народца, которых не вдруг увидишь –

Больше проволочных заграждений не ставили, ведь в деревне проволоки не осталось, а сообщение с окрестными городами прервалось; обрывки, застрявшие в стволах старых деревьях и намертво вросшие в кору, указывали на былые границы земельных участков. Дикий шиповник, некогда украшавший улочки Уолдинга, теперь вознесся высоко над ними, и изогнулся внутрь, и образовал арку, и сомкнулся, и осел под собственной тяжестью, и смешался с молодыми побегами, что медленно тянулись снизу вверх, пока всё это обилие шиповника не захлестнуло улочки, держа оборону противу человека. Так шиповник и клематис постепенно заполоняли Уолдинг.

Множились лисы и барсуки. Долину поначалу облюбовали «Улфордские гончие» – вскоре Уолдинг уже считался лучшими охотничьими угодьями в Восточных холмах. Но спустя год-другой охотники перестали туда ездить. Было в тамошних жителях что-то этакое, странноватое. Какой-нибудь новый член охотничьего клуба, однажды вечером ужиная в доме распорядителя и прислушиваясь к разговорам о намеченных в программе местах сбора, так же, как молодой член парламента смотрит в рот лидеру своей партии, который делится планами на ближайшую сессию, мог полюбопытствовать:

– А как насчет Уолдинга?

– Уолдинг, говорите? – переспрашивал распорядитель.

– Ну да, – кивал юнец. – Сдается мне, местечко недурное.

– Ну, тут как… – отвечал распорядитель охоты. – Не думаю, что мы туда соберемся.

Тем дело и заканчивалось. Но если молодой охотник в Улфордском графстве оказался впервые, он мог и полюбопытствовать:

– А что, лисы, значит, там не водятся?

– Да как же, лис там видимо-невидимо, – отвечал распорядитель.

Я в жизни не слыхивал, чтобы «Улфордские гончие» рассуждали на эту тему. И, даже задав вопрос в лоб, ничего толком не узнаешь. Если спросить кого-то из членов клуба напрямую: «С Уолдингом что-то не так?» – он, скорее всего, ответит: «Да вроде всё так. Просто мы туда не ездим».

Не то чтобы охотники никогда не обсуждали разные забавные курьезы; но в жителях Уолдинга ощущается что-то настолько странное, что в клубе просто побаиваются заводить о них речь – а то как бы чего не вышло. И, сдается мне, предпочитают вообще о них не задумываться.

Кроме того, нужно учесть еще и авторитет епископа – а его неизменно благое влияние так широко распространилось по всей епархии, что в какой-то степени затрагивает любую деятельность и любое времяпрепровождение в Восточных холмах. Так вот, его высокопреподобие с самого начала был категорически против того, чтобы «Улфордские гончие» травили дичь в Уолдинге, и притом что епископ пускал в ход свое влияние исподволь и ненавязчиво, оно, однако ж, оказалось не менее действенным, нежели его прямые распоряжения по вопросу о двух летних выездах «Сынов Церковного Велосоюза».

Так весь мир шел вместе с нами ко всему тому, чем мы сегодня живем, а Уолдинг словно бы свернул на свою собственную окольную тропку и уходил все дальше и дальше вспять – во времена, с которыми, как все думали, давно покончено. И чем глубже уолдингцы погружались в прошлое, тем радушнее Природа повсюду вокруг них, разрастаясь и расцветая, распевая песни и рыская в поисках добычи, приветствовала их на выбранном пути. Молодые липы вытягивались выше и зеленели ярче, нежели за то же

Поначалу несколько бородачей из Уолдинга потихоньку, украдкой заглядывали в Сэлдем в базарные дни: по всей видимости, от внешнего мира за пределами Уолда им больше всего был нужен сахар. Но как только в Уолдинге появилось достаточно пчелиных ульев, местные и за сахаром захаживать перестали. Не чаще двух-трех раз в год кто-нибудь наведывался из-за холма в ближний городишко прикупить табачку и договориться с торговцами насчет апельсинов: их оставляли в определенном месте на Уолдингском тракте. Дорога через Уолдинг оставалась открыта, хоть и не поддерживалась в порядке и постепенно сужалась, ибо буйно разрастались изгороди; но все окрестные жители, знакомые с историей деревни, впредь обходили ее стороной; а на тех немногих, кому случилось проезжать этим путем в ходе какого-нибудь долгого путешествия, здешние места производили впечатление настолько странное, что люди, пусть они и не могли четко определить для себя, что с Уолдингом не так, обратно решали возвращаться другой дорогой.

Уолдингцы держали птицу и скот; созревали яблоки и в изобилии – груши, и клубника в садах, и несметное количество земляники по склонам холмов. Поселяне выращивали достаточно овощей и зерна для своих нужд, а излишки хранили в просторных черных амбарах, построенных из старых бревен и камня; они вполне могли бы вести меновую торговлю, если бы захотели, да только предпочитали держаться особняком, в стороне от большого мира.

Скегланд по-прежнему торговал бакалейным товаром, если случайно оказывался в лавке, когда кто-нибудь заходил, но всегда ужасно удивлялся при виде покупателя. Его продукты становились все доброкачественнее и полезнее для здоровья. Со временем Скегланд перестал принимать деньги и просто обменивал то, что нужно покупателю, на то, что потребно ему самому.

Перкин так и остался в Уолдинге. Чего уж он там нашел, затрудняюсь сказать. По-видимому, покой и довольство. Но как знать, что за ответ и что за искания привели к такому итогу? Его мысли плутали слишком далеко, чтобы отследить их пути. Он неустанно выпытывал ответы у дальних планет и унылых пространств между ними и у недосягаемых звезд за пределами нашей маленькой группки миров: пламя его духа, зажженное давным-давно неким горем, побуждало его задавать все новые и новые вопросы. Посмеяться над Перкином было легко; а вот угнаться за этим блуждающим разумом и понять, что он ищет и что наконец-то нашел, – с такой задачей справился бы разве что практикующий философ, у которого достаточно свободного времени для такой работы. Перкин вырезывал превосходные ореховые рукояти и закреплял на них легкие кремневые топорики, которые сам же и мастерил: в Уолдинге такие были почти у всех детей поголовно, а тому, кто до поры не обзавелся топором из оббитого куска кремня, Перкин обещал подарить такой еще до конца года.

Анрел тоже был всем доволен, под стать Перкину; воистину, после стольких месяцев неопределенности, растерянности и разочарований он обрел покой, о котором люди так часто мечтают в тяжелые времена, но так редко находят, ибо мир по-прежнему торопит и подгоняет вперед даже тех, для кого время борьбы миновало. А вот в Уолдинге не знали суматошной спешки, так что наградой Анрелу стали безмятежные, отрадные годы – сколь многие позавидовали бы такому уделу! В деревне его почитали пророком или провидцем, первым среди людей обыкновенных, ведь Томми Даффин был не таков, как все, – в нем видели существо высшего порядка и даже не смели задуматься, что же он такое на самом деле. Действительно, теперь, когда Анрел уже не терзался мучительными вопросами, никто даже не пытался найти объяснения мистической власти Томми Даффина; одна только почтенная миссис Тичнер кое о чем догадывалась. Но она на старости лет ревниво оберегала свою тайну, не иначе как собираясь унести ее с собою в могилу, и помалкивала и о флейте, и о флейтисте; но все видели – даже сквозь покров ее молчания – что миссис Тичнер хранит сокровища мудрости еще более глубокой, нежели все их догадки. Мистер и миссис Даффин наверняка знали больше, но, так или иначе, сопоставлять факты и делать выводы не умели.

Миссис Энд была права, когда сказала, что детям арифметика больше не понадобится, и эта одна-единственная фраза снискала ей всеобщее уважение, ибо оказалась пророческой. Она по-прежнему вела занятия в школе и с прежней регулярностью преподавала определенные предметы в определенные часы; но расписание уроков, какой день ни возьми, свидетельствовало, как далеко она ушла вместе со всеми своими односельчанами от всего того, что важно для нас.

С 9:00 до 10:00 – ловля дичи силками.

С 10:00 до 11:00 – варка варенья.

С 11:00 до 12:00 – вымачивание и выделка кроличьих шкурок.

С 13:30 до 14:00 – рубка дров.

А в другие дни преподавали рыбную ловлю и даже, время от времени, сапожническое ремесло.

Долгий срок жизни дарован был этим людям – такой долгий, что могло показаться, будто Смерть и современная погоня за наживой в своей лихорадочной спешке и суматохе вовсе позабыли про Уолдинг. То-то удивилась вся эта маленькая община, когда однажды обнаружилось, что миссис Эйрленд умерла. Ее уложили в полый ствол дерева, оплели бревно сверху ивовыми прутьями, запечатав оба отверстия, отнесли его за холм и трижды обошли с ним вокруг величественного кольца древних камней. А флейта Томми Даффина пела обо всем о том, чего словами не выразить, – пересказывала людские мысли, что замирали в полете, не желая расставаться с прошлым, в котором они снова и снова сталкивались и пересекались с былыми воспоминаниями о миссис Эйрленд, точно бабочки за игрой, а потом еще и людские догадки, пытающиеся в свете фонарика-другого заглянуть в будущее, дабы присовокупить свое изумление ко всему тому, что плутает в сумерках. А потом покойницу предали земле у самой опушки леса, выше того поля, на котором и высились эти вековые камни, следя шествие веков; там над нею всегда цвели высокие загадочные наперстянки, ведь лес рос на границе, где тяжелые, жирные глины соприкасались с известняком.

Нечасто в эту странную общину приходили прозелиты из земель за пределами холма Уолд, из внешнего мира со знакомым нам укладом: нечасто, но приходили. Ведь Томми Даффин частенько играл на флейте летними вечерами, и музыка эта разносилась в недвижном воздухе на милю, а то и дальше, и долетали ноты до какого-нибудь холма

Сообщение с внешним миром Уолдинг поддерживал только одним способом: по той единственной дороге, что пролегала через деревню, ездили цыгане – они разбивали лагерь, спустя какое-то время снова сворачивали шатры и ехали дальше, как будто ровным счетом ничего примечательного не произошло. Этот бродячий народ вскорости навострился привозить из большого мира, что лежал за холмом, все, в чем была нужда у жителей Уолдинга, в том числе и новости. К той мелодии, что Томми Даффин играл на флейте, цыгане прислушивались с молчаливой серьезностью, но музыка так и не подчинила их своим чарам настолько, чтобы удержать в Уолдинге навсегда. Наверное, у цыган была какая-то своя тайна – тайна, которая неспешно скользила в танце впереди них по солнечным дорогам и от которой они ни за что не отреклись бы даже ради чудесной флейты. Неизменно уверенные в добром приеме, цыгане частенько наезжали в Уолдинг, и тамошние жители охотно стекались к ним послушать о житье-бытье мира, который отринули; ведь хотя уолдингцам совсем не хотелось жить его обычаями, их немало забавляло все то, что мир говорит и делает, тем более что цыгане не упускали случая рассказ свой изрядно приукрасить. Вот так до Уолдинга несколько раз в год доходили новости, а ушлые цыгане получали в обмен зерно или спелые фрукты.

И хотя многое в Уолдинге переменилось до неузнаваемости, кое-что не поменялось вообще. Под те же самые застрехи прилетали те же самые ласточки – всю свою жизнь в одни и те же сроки, причем если сроки эти самую малость разнились по нашим календарям, то ни на час не расходились с теми незримыми приливными течениями, по которым Весна плывет к северу на виду у ласточек. Когда же заканчивалось лето, ласточки, щебеча, рассказывали все ту же самую историю и улетали прежним путем. А уолдингцы пахали, и сеяли, и собирали урожай, как повелось исстари; борозды всегда пролегали по полю в одном и том же направлении, сеятель, разбрасывая семена, тянул одну и ту же протяжную песню, урожай снимали с благодарностью непостижимым силам, и все старухи выходили после жатвы подобрать колоски. А деревенские празднества, одни и те же из года в год, которые устраивал Анрел с помощью Хиббатса, освящались музыкой тростниковой флейты Томми.

Все это пустяки, дела житейские, скажете вы; да, безусловно, вечные и неизменные, но уж больно заурядные, чтобы войти в анналы. Однако ж среди таких пустяковых житейских дел и жили уолдингцы, и, по-видимому, вполне довольствовались своим тихим мирком, где по весне сады одевались в лист и цвет, а осенью созревали плоды, – и эти великие свершения Природы с успехом заменяли поселянам шумиху сенсационных перемен, триумф человеческой изобретательности, все то, что мы обрели, а они потеряли.

КОНЕЦ

Примечания

1

Орпингтон– мясо-яичная порода кур, выведена в Англии, в г. Орпингтон (отсюда название).

2

Антимакассар– салфетка, которой накрывали спинки мягких диванов и кресел, чтобы уберечь обивку от загрязнения жирным макассаровым маслом: мужчины смазывали им волосы для фиксации прически. Со временем такие салфетки или накидки, вязаные или вышитые, стали украшением интерьера.

3

«Панч и Джуди»– традиционный уличный кукольный театр в Великобритании; спектакли, представлявшие собою короткие сценки, отличающиеся грубым, непритязательным юмором, пользовались огромной популярностью в Викторианскую эпоху.

4

Флейта Пана– многоствольная флейта, музыкальный инструмент, состоящий из нескольких соединенных или отдельных трубок разной длины.

5

«Атенеум»– один из самых престижных частных клубов в Лондоне, основан в 1824 г.; членами клуба в разное время были 51 нобелевский лауреат и многие известные личности.

6

Курительные концерты– популярные в Викторианскую эпоху концертные выступления для чисто мужской аудитории; на таких собраниях мужчины обычно курили, общались и обсуждали новости под живую музыку.

7

«Суета сует, сказал Екклезиаст, суета сует, – все суета!» (Екк. 1: 2).

8

Благодаря тому что в 1740–1750-х гг. доктор Ричард Рассел стал прописывать своим пациентам лечение морской водой в Брайтоне, Брайтон из небольшой рыбацкой деревушки быстро превратился в модный курорт. Король Георг IV, впервые побывав в Брайтоне в 1783 г., немало способствовал строительству города; в частности, по его распоряжению был возведен дворец «Королевский павильон».

9

В Англии колдовство стало преступлением, караемым смертной казнью, в 1542 г. Закон о колдовстве, принятый в 1735 г. парламентом Великобритании, был последним в ряду законов о колдовстве: по нему «колдовство больше не рассматривалось как преступный акт, но как оскорбление отныне просвещенного государства» (то есть преступлением являлось не предполагаемое занятие колдовством, а суеверная вера в существование колдовства), и максимальное наказание составляло 1 год тюремного заключения. Закон о колдовстве был заменен на Закон о лжемедиумах только в 1951 г.

10

Валаам– прорицатель из города Пефор на Верхнем Евфрате; царь Моава Валак призвал его проклясть израильтян, вставших станом на равнинах Моава за Иорданом напротив Иерихона. Но Господь запретил Валааму проклинать израильтян («И сказал Бог Валааму: не ходи с ними, не проклинай народа сего, ибо он благословен»), и вместо того Валаам благословил израильский народ (Числ. 22–25).

11

Исх. 32: 1–4.

12

Дан. 3: 10–18.

13

Оба колледжа являются вымышленными.

14

В «Истории» древнегреческого историка Геродота рассказывается об афинянине Фидиппиде, которого стратеги

15

Пелопоннесская война(431–404 до н. э.) – война в Древней Греции между Делосским союзом во главе с Афинами с одной стороны и Пелопоннесским союзом под предводительством Спарты – с другой стороны; закончилась победой Спарты и ознаменовала конец золотого века Греции.

16

Крикет – командная игра с использованием биты и мяча, чрезвычайно популярная в Британской империи; предполагает соревнование двух команд по 11 человек в каждой. Далее мистер Хетли использует ряд крикетных терминов. В центре игрового поля находится прямоугольная площадка –питч, обозначенная деревянными калитками, похожими на перевернутую букву «Ш». Одна из команд нападает, вторая обороняется. Задача нападающих – разрушить калитку противоположной команды, поразив ее мячом. Задача обороняющейся команды – защитить калитку от мяча.Боулер– подающий мяч игрок;бэтсмен– защитник, отбивающий битой бросок боулера. Спортсмены играющей команды рассредоточены по всему пространству поля, в то время как соперники представлены лишь двумя бэтсменами. Бэтсмен пытается отразить бросок таким образом, чтобы мяч достиг границ поля или улетел достаточно далеко от противников: это позволило бы бэтсмену перебежать в другой конец питча. В случае успеха и при соблюдении некоторых других условий команда бэтсмена зарабатывает очки,раны(«пробежки»).Филдинг– действия полевых игроков по перехвату мяча после удара бэтсмена, чтобы ограничить количество его пробежек или вывести его из игры, поймав мяч в полете. По завершениииннинга(периода игры) команды меняются позициями: нападающие становятся обороняющимися, и наоборот.

17

«Боже, храни Короля» (или «Боже, храни Королеву», в зависимости от того, кто правит в данный конкретный момент) – государственный гимн Великобритании, известный со времен короля Георга II, правившего в 1727–1760 гг. Во втором куплете гимна дословно говорится: «Господи Боже наш, восстань, / Рассей его (ее) врагов / И приведи их к погибели, / Сокруши их козни, / Расстрой их подлые уловки…» Предпринималось несколько попыток переписать слова. Так, в XIX в. строка «Рассей его/ее врагов» вызывала бурные дебаты с точки зрения смысла и с точки зрения теологии (предлагалось заменить «ее врагов» на «наших врагов» или на «Твоих врагов» (т. е. врагов Господа). На праздновании Бриллиантового юбилея королевы Виктории исполнялась исправленная «миролюбивая» версия второй строфы за авторством С. Р. Хоула: «Господи Боже наш, восстань, / Рассей ее врагов, / Положи конец войнам, / Убереги нас от чумы и голода, / Обрати наши горести в радость; / И над всею землей / Да пребудет мир». Отмечалось, что версия Хоула «более созвучна духу современного христианства».

18

Либеральная партия(само название принято в 1859 г.) – одна из двух ведущих политических партий Великобритании с начала XIX в. до 1920-х гг.; отличалась демократическим характером.

19

Зеленый человек– мотив в искусстве раннего Средневековья, изображение человекоподобного лица в окружении из листьев или как будто сделанного из них; отождествляется с духом природы. Такие изображения часто встречаются в качестве декоративного архитектурного орнамента в церквях, монастырях и соборах; «Зеленый человек» также является популярным названием английских гостиниц и пабов.

20

Джеймс Сауэрби(1757–1822) – английский миколог, ботаник и известный ботанический иллюстратор, соавтор 36-томного издания «Растения Англии» («English Botany»).

21

Дебют Руй Лопеса, он же испанская партия (по имени предполагаемого изобретателя Руй Лопеса де Сегуро, испанского шахматиста XVI в.), – один из самых популярных дебютов в партиях гроссмейстеров, отличается сложностью и разнообразием схем.

22

Гамбит Муцио, он же гамбит Полерио, – шахматный дебют, разновидность королевского гамбита. В гамбите Муцио белые ради скорейшего развития атаки идут на дополнительную жертву королевского коня (после уже совершенной жертвы пешки).

23

«Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх. 20: 2–3). «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои» (Исх. 20: 4–6).

24

Евклид– древнегреческий математик и геометр, живший и работавший в Александрии в III в. до н. э.; автор первого из дошедших до наших дней теоретических трактатов по математике.Томас Бабингтон Маколей(1800–1859) – историк, поэт и государственный деятель Викторианской эпохи; автор пятитомной «Истории Англии».