Благие намерения

Намерение I

«Руки, ноги — всё на месте».

Это первое, о чём я подумал. А где голова? Хотя, зачем она мне? Она, наверняка, как обычно, сверху. Но… Откуда мне знать, что такое «как обычно»?

У меня почему-то есть руки и ноги. И туловище в целом. А ещё я могу мыслить. Так значит, я существую? Надо проверить — я открою глаза.

Яркий свет ослепил меня на некоторое время, но мне не было больно. Я ничего не чувствовал. Со временем картинка перед глазами начала проясняться. Передо мной были облака. Я лечу? Надо попробовать взмахнуть крыльями.

С первой попытки ничего не вышло. Не получилось и со второй. Лишь на пятый или шестой раз я увидел свои руки. Значит, крыльев нет. Почему тогда я вижу облака?

Руки упали и ударились обо что-то твёрдое. У меня за спиной что-то огромное? Попытавшись повернуть голову, я поцарапал ухо, а когда я всё же добился своего — я всё понял. Сзади меня был огромный кусок земли. Целая планета. Я всё это время лежал.

Поскольку руками шевелить я научился, то и приподняться смог. Не без трудностей, но смог. Вокруг меня было огромное поле пшеницы. Настолько высокой была пшеница, что я не видел вокруг ничего другого. А потом я вспомнил про ноги. Я ведь лишь приподнялся, держался руками. Точно, ноги нужны, чтобы стоять.

Встав, опять-таки не без трудностей, я осмотрелся. Вокруг было действительно огромное пшеничное поле, а метрах в сорока от меня стоял деревянный дом. Я направился к нему, по пути обдумывая, что скажу владельцам. Быть может, они смогут мне помочь. Хотя я не знаю, зачем мне помощь. Может, просто объяснят мне, кто я.

Приблизившись к дому, я смог лучше его рассмотреть. Дом выглядел старым и каким-то испорченным, едва пригодным для жизни. Окна с тёмными стёклами мешали заглянуть внутрь, добавляя домику какую-то грустную, унылую изюминку, что делало его более жалким. Но территория вокруг дома была ухожена, и сам он был явно не заброшен, что только сильнее подстёгивало мой интерес.

Дойдя до дома я остановился. Я хотел придумать, что сказать, но ничего в голову не пришло, поскольку весь свой пройденный путь я рассматривал строение. Тогда я просто поднялся по ступенькам, подошёл к двери и постучал.

После первого стука дверь немного приоткрылась, словно хозяева кого-то ждали. На самом деле так и было, но узнал я об этом не сразу. Когда дверь приоткрылась, я увидел девушку, которая вышивала за столом. Наши взгляды встретились.

— Извините… — вместо нормального голоса из моего горла вырвался сдавленный хрип.

Это было проблематично. Глаза голубого цвета пристально меня осматривали.

— Извините… — попытался я во второй раз.

В этот раз получилось лучше, но голос был всё ещё очень хриплым. Девушка встала из-за стола и куда-то пошла. Поскольку дверь была открыта не полностью, я не видел её направления.

Через минуту дверь отворилась полностью, и я снова увидел девушку, она протягивала мне кувшин с молоком. Ничего не сказав, я взял его и быстро осушил.

— Спасибо, — в этот раз я уже так не хрипел.

Я почувствовал, как появилась легкость в горле. А ещё я ощутил себя крайне неловко. Ведь я так и не придумал, что говорить. Но девушке, по всей видимости, этого и не нужно было. Она зашла в дом, не закрывая за собой дверь. Видимо, это служило приглашением. Я зашёл.

Дом изнутри казался меньше, чем снаружи. Здесь всего-то была одна двуспальная кровать, да два стола. Один с разными убранствами, а за другим дальше вышивала хозяйка дома. Ничего примечательного здесь больше не было. Разве что стены, как и весь дом в целом, были из странной серо-зелёной древесины.

— Как вас зовут? — девушка первая нарушила молчание.

— Марсель, — без промедления ответил я.

«Марсель?», — подумал я.

— Марсель? — спросила девушка. — Необычное имя для этих мест.

Она была права. Я не отсюда. Тогда что я здесь делаю?

— Я ничего не помню.

— Ну как же? Имя-то вы своё помните.

Девушка грустно улыбнулась. А ведь верно, где-то в моих мыслях вертелись знакомые образы, но попытка вспомнить что-то конкретное провалилась. Меня отвлекла моя собеседница.

— Откуда вы? Или вы и этого не помните? — Спросила девушка, поправляя свои слегка волнистые короткие волосы.

— Не помню.

— Тогда вам повезло оказаться здесь. В округе уже давно никто не живёт.

— А как же вы?

Девушка перестала шить. Наверное, ей неприятен этот вопрос.

— Ну что же вы стоите? Присаживайтесь, — предложила девушка.

— Спасибо, но я бы постоял. Я очень много времени пролежал в поле.

Девушка встала.

— Тогда давайте пройдёмся.

Медленно, не спеша, мы пошли к полю. Это было хорошим решением, потому что надо было размять конечности.

— Я Милена, — громко и быстро проговорила моя спутница.

— Рад знакомству, Милена.

Какое приятное имя. Не думаю, что человек с таким именем должен жить здесь. А «здесь» было не очень. Один дом да пшеничное поле. Я всмотрелся в даль, у поля не было ни конца ни края.

Мы ходили по полю. Долго и бесцельно, пока не стемнело. Вечером девушка предложила мне ужин и ночлег. Я согласился, но от ужина отказался. Почему-то я знал, что приём пищи мне необходим, но я не нуждался в нём.

Когда Милена доужинала, мы легли спать в одну кровать, она всё же была двухместной. Милена быстро заснула, а я, боясь разбудить её, недвижно пролежал всю ночь рассматривая стены и потолок.

На следующий день не произошло ничего необычного. Милена вышивала, а я бродил то по дому, то по бесконечному пшеничному полю. Со временем она поняла, что у меня есть некоторые проблемы с речью, ведь я не разговаривал, казалось бы, уже сотню лет.

Обучая меня разговорным навыкам, Милена поведала мне, что время от времени рядом с этим домом ходит караван. Я обрадовался, может, кто-то из тех людей мог меня знать. Но Милена умерила мой пыл. Она рассказала, что караван возят злые люди, которые могут обидеть меня. Когда они будут здесь проезжать, мне нужно будет спрятаться в подвале ради моей же безопасности. Я не особо придавал значение тому, что они злые. Я не боялся. Мне было любопытно. Эта жажда узнать о себе хоть что-то не покидала меня, словно жажда воды истощившегося путника в пустыне.

Разговаривая изо дня в день с Миленой, я понял, что она куда наивнее и моложе, чем выглядит. Это наводило меня на мысли о том, что ей нужно быть в другом месте. Я часто подумывал, чтобы спросить её о том, откуда она и как сюда попала, но что-то мне мешало, и я так и не решился на это. Разговаривая с ней, мне всё время казалось, что ей не хватает общения с кем-то ещё, что породило во мне чувство необоснованной вины.

День за днём я проводил в поле, изучая местные достопримечательности, но ими была лишь пшеница. Я всё не мог понять, откуда будет идти караван, а Милена говорила, что сама не знает. Мне казалось, что в мире больше ничего нет, кроме этого поля и этого дома. Но какое-то чувство внутри пыталось меня в этом переубедить. Этот стук внутри меня время от времени становился таким сильным, словно что-то пыталось меня вернуть из затянувшегося сна, но я всё не просыпался.

В попытках разглядеть, что же там вдали, за горизонтом, я замечал, что могу простоять в одной позе не один час. Но такой просто́й не шёл мне на пользу. Ощущение времени в миг пропадало, а стоило мне чуть-чуть прищуриться, чтобы попытаться разглядеть хоть что-то, как тут же наступал вечер. Милене часто приходилось забирать меня с поля, но я был даже рад этому, ведь она была тут единственным цветком среди бескрайнего поля желтой пшеницы.

И вот настал тот день, когда к дому начал приближаться караван. Я лишь мельком успел увидеть огромную повозку, как Милена потащила меня в подвал, вход в который находился под кроватью. Подвал был сконструирован на славу. Был запасной выход. Видимо, на тот случай если дом завалит, чтобы можно было свободно выбраться наружу. Я смирно просидел минуту. Любопытство начало брать верх. Я пытался представить, что лежу в кровати, ведь ночью я смирно лежу в одной позе не шевелясь. Сейчас не получалось. Я медленно начал продвигаться ко второму выходу. Над головой слышались тихие шаги, видимо, караванщики зашли в дом. Зачем? Это был ещё один вопрос, который не давал мне покоя.

Пробравшись ко второму выходу, который был чуть сбоку от дома, я прислушался. Никого не было слышно. Значит, рядом пусто. Я немного приподнял люк. Караван был недалеко от меня. Он был как раз напротив, метрах в пяти. Прищурившись, я начал рассматривать повозку, как вдруг услышал странный шорох. Из повозки медленно высунулась голова ребёнка.

Два детских глаза пристально смотрели на меня. Голова приподнималась, ребёнок начал что-то понимать. Я же не понимал ничего. Меня окутал лёгкий страх. Мне казалось, если я пошевелюсь, я всё испорчу, поэтому я неподвижно продолжал смотреть ребёнку в глаза. Мальчишка же тем временем уже покинул повозку и медленно приблизился ко мне.

Ребёнок был уже совсем рядом, как где-то в полуметре от меня он лёг на живот и шёпотом спросил:

— Мистер Марсель, это вы?

Я был сильно удивлён. Он узнал меня. Но Милена сказала, что караванщики — злые люди. Можно ли доверять этому ребёнку?

— Мистер Марсель? — обеспокоенным шёпотом переспросил мальчик.

Я немного приподнял люк, чтобы мы лучше могли друг друга видеть.

Когда мальчик увидел меня, его глаза округлились, а сам он быстро вскочил. Но через секунду опомнился и не спеша начал приближаться ко мне.

— Так это правда… — всё так же шёпотом произнёс мальчик.

— Что правда? — с небольшими усилиями произнёс я.

Мальчик не ответил. Он быстро метнулся к повозке, немного порылся в вещах и вытащил небольшой свёрток. Этот свёрток он понёс мне, а пока шёл — развернул его. Внутри было небольшое зеркальце. Отдав его мне, мальчик начал понемногу отходить.

Я взял зеркало и посмотрел в него, но не увидел себя. Там был кто-то с изрезанным и частично покрытым тряпками лицом. Лишь спустя некоторое время я понял, что это отражение меня. Теперь понятно, почему говорить было так трудно, часть рта была попросту зашита. Всё лицо было какое-то тряпичное, лишь одни глаза были живые.

Внезапно всё начало становиться на свои места. Я понял, как я оказался лежащим в поле. Точнее я понял, для чего я там был. Я пугал ворон. До этого я был пугалом.

Минута озарения была прервана словами мальчика:

— Мы не раз проезжали мимо вашего дома. Мы видели, как рос ребёнок внутри вашей жены, но в последний раз… — голос ребёнка дрогнул. — В последний раз, когда мы проезжали, у вашего дома была ведьма, которая прокляла ваше дитё. Дабы снять проклятия со своего чада, вы перенесли проклятие на себя, принеся себя в жертву одному богу. Но ваша жена этого не выдержала. Она посчитала, что ваша жизнь важнее жизни ещё нерождённого ребёнка и принесла душу собственного чада в жертву тому же богу, что и вы. Дух младенца покинул этот мир, так и не явившись, а ваша душа вернулась в тело пугала. Так нам рассказала ведьма.

После этих слов я не мог пошевелиться. Точнее мог, но мне казалось, что если не двигаться, то я буду в безопасности, ведь вся эта история навеяла мне тревогу.

Возле дома послышались шаги. Мальчик быстро вскочил в повозку, а я медленно сполз по лестнице.

Время шло так медленно, что вполне можно было представить, что сейчас ночь. Ночью время медленнее идёт, если находиться в одной позе.

Я услышал тихий скрип — отворилась дверца. Милена.

— Марсель, можешь выходить, они ушли, — спокойным голосом произнесла девушка.

Она немного постояла у входа.

— Марсель?

Я не мог ей ответить.

Милена начала спускаться.

— Марсель!

— Мне сказали, что я умер, — подавляя комок в горле, тихо произнёс я.

Девушка замерла. В подвале было темно, но даже при такой цветовой гамме было заметно, как она побледнела.

— Это больше не я, — всё так же тихо продолжил я.

— Марсель… — голос девушки был слегка подкошен.

— Ты жива! Ты ведь жива? Зачем я тогда тебе? — уже более громко спросил я.

В темноте послышались всхлипы. От повышения голоса я начал чувствовать себя слегка иначе. Это был гнев? Или может страх?

— Я дрожу, — безэмоционально сказал я, — разве страх мне не чужден должен быть мне?

Вместо ответов я слышал, как всхлипы Милены превращаются в женский плач.

— Не молчи, — чуть спокойнее сказал я, — или кукла так страшит теперь тебя?

Она поджала руки к груди, и попыталась объясниться:

— Мы могли начать новую жизнь, — сквозь слёзы произнесла девушка. — Я не могла это так оставить, я боялась потерять тебя.

В этой темноте я видел только Милену и её дрожащие руки, покрытые ссадинами, которые я смог заметить только сейчас. В этой темноте больше ничего не было, кроме нас двоих. В этой темноте не было ничего естественного, как и во мне. Ведь эта темнота была создана Миленой, как и я.

— Поздно, Милена. Вернув меня, ты обрекла быть единственным живым пугалом в этом мире. Теперь я один должен нести это бремя.

Ведь если так подумать, то все живущие на этом свете люди для меня мертвы, потому что мы разные. Эти люди и этот мир не для меня. Милена, пытавшаяся меня спасти, обрекла меня на эту участь. И единственное, что я сейчас могу — это уйти отсюда. Я знаю, что откуда-то приходят люди. Я знаю, что они не злые, как говорила Милена. Осталось только понять: куда же мне пойти.

Намерение II

В тот вечер шёл дождь. Вот прям как из ведра. К счастью, я был в своём большом доме. Фонари вокруг потухли, видимо, вода как-то попала на свечи. Но ничего, я не боялся. Дома ведь свечи продолжали гореть. А если бы и потухли, зажег бы новые, в подвале ещё ящик таких.

Одному в большом доме иногда бывает жутковато. Особенно в такую погоду. Но я знаю как наслаждаться любой погодой. Пара книг у камина да бутылочка виски согреют в любое время.

Вот и этим вечером я тихо читал книгу и медленно наслаждался огненным напитком, как вдруг я осознал, что весь лёд растаял. Пришлось встать и пойти за добавкой, ведь пить виски безо льда — преступление.

Я взял свечу, точнее канделябр, и направился к подвалу. В подвале мне показалось, что стало ещё темнее. Свечи, которые ярко сияли на первом этаже, еле-еле светили здесь. Освещение стало до невозможности тусклым, что делало это место жутковатым.

Продвигаясь к местонахождению льда, я слышал, как по стенам ползали пауки. Их маленькие мохнатые лапки не издавали громких звуков, но я буквально ощущал их жажду наброситься на меня. Я начал осознавать, что это место кажется мне больше, чем просто жутким. С каждым шагом я замедлялся, и мне казалось, что подвал становился всё больше и больше.

Я остановился и закрыл глаза. Нужно сохранять рассудок, я ведь всего лишь спустился в подвал. Я спускаюсь сюда по несколько раз за день. Видимо, это так на меня действует алкоголь.

Я открыл глаза. Подвал приобрёл прежний размер, а пауки исчезли. Томно вздохнув, я продолжил свой путь. Хорошо, что пауков больше нет, скорее всего, это был лишь плод моего воображения… Или они переползли куда-то в другое место. От этих параноидальных мыслей мне начало казаться, что по мне кто-то ползает. Я ускорил шаг, но чем быстрее я шёл, тем больше я чувствовал на себе движение маленьких лапок. Я был не в силах осмотреть себя, мне нужно было поскорее забрать этот чёртов лёд и покинуть этот чёртов подвал.

Готово. Лёд был у меня, и таким же быстрым шагом я покинул комнату. Я поставил канделябр обратно на место, и упёршись спиной об дверь в подвал закрыл глаза. Пауков больше не было. И льда в этом подвале тоже больше не будет, я найду другое место, где буду его хранить. Собравшись с мыслями, я открыл глаза и решительно сделал шаг обратно в сторону гостиной, чтобы продолжить читать книгу.

Как вдруг кто-то постучал в дверь. Так слабо, что я мог бы и не услышать, если бы не пережитый стресс в подвале. Я не был настроен решительно, но похоже, что придётся пойти и открыть дверь. Я положил лёд и взял вместо него в руки всё тот же канделябр.

У двери я засомневался, стоит ли её открывать, но повторный стук меня быстро переубедил.

Опёршись о дверной косяк, я увидел, что передо мной стояла молодая девушка. По её виду, да и по погоде в целом, было понятно, что она промокла до нитки.

— Чем могу помочь? — спросил я.

— Да мне только… Это… Рикарда забрать, — тихим голосом ответила девушка.

Ей явно с трудом далась эта фраза. Я не знал, как мне реагировать.

— Какого Рикарда? — в недоумении спросил я. — Здесь живу только я, мэр этой деревни, Сэмюэль.

— Нет-нет… Я здесь, чтобы забрать Рикарда, — медленно повторила девушка.

— Вы ошиблись, здесь нет никакого Рикарда. Может пройдёте и согреетесь у камина?

Не знаю, что взбрело ей в голову, но я хотел помочь.

— Сэмюэль, — девушка наклонилась ко мне и тихо произнесла, — верни сына.

— Вероятно, вы пьяны. Здесь нет никакого Рикарда, — с уверенностью в голосе произнёс я.

Я почувствовал, как от неё разит алкоголем. Что ж, я тоже брежу, когда напьюсь.

Пьяная девушка положила свою мокрую ладонь на мою грудь. Я почувствовал одновременно тревогу и облегчение. Её ладонь была такой небольшой, а прикосновение таким грациозным. Но всё же это был чужой человек. Я взглянул ей в глаза, в её серые глаза, которые излучали скорбь.

— Быть может, вам всё же лучше отогреться? — в надежде спросил я. — А позже я помогу вам отыскать Рикарда.

Я понятия не имел, ни кто эта девушка, ни кто такой Рикард. Я знаю всех в деревне, но ни о каком Рикарде не слышал.

Её голос быстро перешёл с шёпота на голос уверенного в себе человека.

— Мой сын, он где-то здесь, я найду его.

Не знаю, что на меня нашло, но я быстро закрыл дверь прямо перед её лицом. Эмоции переполняли меня: я чувствовал возрастающую тревогу у себя в груди, беспокойство за девушку, которая осталась одна под ливнем на улице, и смятение от того, что впервые в жизни не знал, как поступить.

Я стоял перед дверью, которую закрыл сам же, а ощущения были, словно это я остался на улице. Я вспомнил её лёгкую ладонь и печальный, но красивый взгляд. Я должен взять ситуацию в свои руки.

Полагаясь не на логику, но на чувства, я вновь открыл дверь, чтобы как-то помочь девушке. Но за дверью никого не было, а я стоял и смотрел в даль, ощущая её ладонь у себя на груди. Все те эмоции, что переполняли меня минуту назад вмиг испарились. Опустошённый, я закрыл дверь и направился в комнату к книге и виски.

Сев у камина, наполнив стакан льдом и, собственно, напитком, я открыл книгу и продолжил читать:

Он каждый день заманивал людей,

Любопытный брод — от нищих и до королей.

Но я не мог сконцентрироваться ни на чём, кроме последних событий.

Генерал стоял в остолбенении,

Юнец, что перед ним стоял,

Еде сдерживал волнение,

Быть точь-в-точь дед, что старость потерял.

Мне нужно было больше выпить, чтобы забыть о последних событиях. Я потянулся к стакану, сделал пару глотков и заметил, что льда больше нет. Вероятно, мне нужно спуститься в подвал, я всегда храню лёд там.

Взяв с собой канделябр, благо он оказался рядом, я отправился вниз. Очень странным мне показалось что свечи горели как-то тускло. В подвале я обратил внимание на то, что лёд лежит как-то далеко. Я направился к нему. В этом процессе я испытал некоторые трудности. Каждый мой шаг словно увеличивал подвал вдвое. Я ускорил шаг, но лёд был всё дальше и дальше. Тогда я побежал. И как только мне удалось набрать приличную скорость, я резко встретился со стеной тет-а-тет, выронив при этом канделябр. В голову прилетело сильно, но ничего, я часто спускаюсь в подвал, иногда неудачно.

Я поднял ящик со льдом, но что-то пошло не так. Он протекал, видимо, лёд начал таять. Самым логичным решением было открыть ящик и посмотреть на лёд. Так я и сделал. Лёд таял у меня прямо на глазах, словно мои руки горели, а в воде, которая образовывалась от того, что лёд таял, я увидел до боли знакомые глаза.

В этот же момент, из воды высунулась рука и схватила меня за горло. В панике я отбросил ящик куда подальше. Но рука не пропала, теперь в подвале стоял я и та самая насквозь промокшая девушка. Мы находились на расстоянии нескольких метров, но я чувствовал, как от неё разит алкоголем.

Я потрогал горло, больше там не было руки, что логично, ведь девушка стоит далеко от меня. Но так продолжалось недолго. Вспарив в воздухе, она резко и пронзительно закричала, а после стремительно полетела в мою сторону. Я не успел среагировать, видимо, алкоголь дал о себе знать. Моё горло вновь оказалось во власти её руки.

— Где Рикард? — прошипела парящая девушка.

Я не мог произнести ни звука. Поняв это, девушка отбросила меня в сторону и вылетела из подвала.

Не знаю, сколько я пролежал, но когда я поднялся наверх, девушки уже нигде не было. Тогда я вернулся в подвал, забрал лёд и вернулся к камину. Бутылочка виски со льдом, и любимая книга поможет мне прийти в себя.

В своих мирах я вижу лишь одно и тоже,

И сколько бы не тратил сил,

Один за другим они мне молятся «О, боже»,

Делая то, чего я не просил.

Но недавние события не давали мне возможности полностью сосредоточиться на тексте.

Разрушив чужие мечты,

Отравив чужую веру,

Всё ждёшь и ждёшь, пока придут они,

Мысли, что нагнетают серу.

Я не понимал смысла тех строк, что читал. Но, к счастью, у меня есть, чем себя утешить. Я потянулся за стаканом с напитком и обнаружил, что лёд закончился. Похоже, придётся спускаться в подвал.

Не обнаружив канделябр на привычном для него месте, я взял обычную свечу и спустился в подвал. Свет на удивление был крайне тусклым, казалось, что без свечи было бы светлее.

Я подошёл к ящику со льдом и попытался его поднять. Попытка не удалась, так как я не мог выпустить свечу, она словно прилипла ко мне. Пытаясь отлепить свечу, я услышал тихий стук. Кто-то постучался ко мне в подвал. Это было очень странно, ведь я не запирался.

По пути к двери я всё пытался отлепить свечу, но безрезультатно. Когда я открыл дверь, которая должна меня выпустить из подвала, я увидел девушку. У неё были печальные глаза цвета серого дыма. Глаза, от которых я не мог отвести взгляд.

— Рикард? — тихо спросила девушка.

— Что? — попытался сказать я.

Мой голос подвёл меня, словно я не пил весь день.

Неловкая пауза прервалась запахом гари. Свеча догорела и подожгла мою руку.

— Где Рикард? — так же тихо повторила девушка.

Я понятия не имею, кто она и кто такой Рикард, но мне захотелось помочь ей, несмотря на то, что моя рука горела. Ничего с ней не случится, ведь у меня есть любимый виски и книга, а камин мне уже не нужен.

Не дождавшись моего ответа, девушка начала медленно ходить по дому. За ней тянулся длинный мокрый след, а сама девушка шёпотом повторяла: «Рикард».

Как только она отошла, я почувствовал сильное жжение в районе всей руки. Пламя охватило меня полностью, я горел в своём же доме. В панике я начал метаться из стороны в сторону и каким-то чудом оказался на улице. Тот сильный ливень мог бы потушить меня, но дождя уже не было. Сам не заметил, как я за что-то зацепился и упал. Крутясь из стороны в сторону, мне удалось погасить пламя.

Потушив себя, я вернулся в дом. Я всё ещё чувствовал жжение. Вероятно, мне нужно спуститься в подвал, там я обычно храню лёд. Канделябр мне не нужен был, да и к тому же я не помню, где оставил его. Подойдя к двери подвала, я заметил, что дверь приоткрыта, а внутри уже есть какой-то источник света.

Когда я вошёл туда, я увидел насквозь промокшую девушку. Это странно, ведь в моём подвале нет никаких источников воды, да и льда у меня было не так уж и много.

Заметив меня, она громко закричала и взлетела. Капельки воды, стекавшие с неё до этого, тоже парили в воздухе.

— Мой Рикард… — прошептала девушка.

Её глаза метались туда-сюда, словно она что-то выискивала. Повисев так в воздухе ещё несколько секунд, её взгляд пал на меня.

— Где он?!

Я не смог ничего ответить. Страх окутал меня, словно это я попал под ливень, о котором я уже и думать забыл.

Не дождавшись ответа, издавая истошные крики, девушка начала летать по всему дому и крушить всё, что попадалось под руки.

В голову не пришло ни одной здравой мысли, кроме как бежать отсюда. Так я и решил поступить, но когда я был уже у двери, девушка настигла меня.

Подлетев ко мне, она схватила меня за горло и произнесла:

— Мэр значит? Если ты не вернёшь мне моего сына, я прокляну одну из семей, проживавшую в твоей жалкой деревушке, когда придёт время, я отниму у них самое дорогое, где бы они ни спрятались, и виноват в этом будешь ты. Верни Рикарда!

И, крикнув напоследок, девушка вылетела из дома, оставив меня одного, мокрого от её капель воды, в полной темноте и разгромленном доме.

Спустя несколько минут снова начался дождь. Я не был уверен, был ли он связан с той девушкой. Да с какой девушкой? Ведьма это была.

Через несколько дней после этого происшествия я, как мэр деревни, возглавил расследование дела о пропаже мальчика по имени Рикард. Долгое время я ходил вокруг да около, но в деревне не было жителей с таким именем. Пока однажды одна старуха не узнала о моих поисках. Она пригласила меня к себе домой.

Дом был таким старым, что я удивился, как он ещё держится. В небольшой гостиной было очень много вещей, от чего тут было так душно. На стенах висели полки, уставленные разными безделушками. Стены из тёмного дерева придавали этому месту более старый и ветхий вид.

В центре этой небольшой комнатушки стоял круглый стол, сделанный из тёмного дерева, подобно стенам. За этим столом хозяйка дома и сидела. Стол также был уставлен разным барахлом: от детских игрушек в виде зверей до нескольких стопок книг, на которых величаво красовались фарфоровые чашки.

Хоть я и считал свой дом довольно древним, до этой обители ему было ещё далеко.

— В моей памяти сохранилось мало вещей. Но есть и несколько воспоминаний из детства, — начала свой рассказ хозяйка дома. — Ох, Рикард, мы были так юны, это было лет восемьдесят тому назад.

И тогда она поведала мне историю о мальчике, который упал в колодец и утонул.

— Ну, как утонул? — рассказчица немного запнулась. — Никто не нашёл его тела. Он куда-то пропал прямо из колодца.

По всей видимости, та ведьма тоже не смогла отыскать своего сына.

— Многие стали обвинять в этом его мать, ведь по слухам она была ведьмой. И от неё постоянно несло алкоголем, — дама выдержала небольшую паузу и продолжила. — Больше я ничего не помню. Разве что из колодца воду больше не брали. Снесли. А на его месте построили дом, большой такой.

На этом мои поиски завершились. Найти место захоронения Рикарда мне не удалось, да и больше подробностей этой истории мне получить не вышло, никто её уже не помнил.

Через несколько дней явилась ведьма. Прямо посреди города, как раз когда я проходил там мимо. Но я был не один, в это время здесь гуляет много народу.

Когда ведьма явилась, она снова потребовала Рикарда, но сына она получить не смогла. Я попытался ей всё объяснить, но она лишь крикнула:

— Одна семья не дождётся первенца, и детей больше не будет! Я позабочусь об этом! Это на твоей совести, Сэмюэль Гейт!

После этих слов она улетела. Тем вечером мы собрались всей деревней. Была одна пара, которая ждала первенца. Общим мнением было решено увести их куда подальше с первым караваном, который будет проходить мимо.

Так мы и поступили. Через пару дней мы посадили их в повозку, и напоследок я сказал:

— Удачи вам, Марсель и Милена.

Это был последний раз, когда мы их видели.

Намерение III

Это утро было крайне запоминающимся для меня. Трудно было отойти от ночного кошмара. Не каждую ночь мне снятся кошмары. Не знаю, чем это было обособлено, но этот сон я запомнил надолго. Помнил я его, пока был жив, и помню до сих пор.

Молодая девушка проникла в мой сон и нагло похитила меня. Я не помню, куда и к кому она принесла меня. Помню лишь лицо её. Да, очень хорошо я запомнил те выступающие скулы, словно она вовсе не была человеком. Она похитила меня прямо из рук матери, а я не мог шевельнуться. Ну, знаете, в кошмарах всегда так. Убегаешь — обязательно споткнёшься. Вот только я даже на побег не был способен, настолько я был в ужасе.

Как позже оказалось, этот сон — не самое ужасное, что произойдёт со мной.

Несмотря на ночной кошмар, утро было обычным. Я встал, позавтракал, и побежал на улицу к друзьям, чтобы рассказать им о своём сне, но на улице никого не было. Даже взрослых. Я слегка опешил. Это внезапное осознание того, что вокруг никого рядом нет, подкосило меня. Эта пустота образовалась не только на улице, но и в моём сердце. А потом что-то щёлкнуло у меня в голове, и из воздуха, словно по чьему-то желанию, появились люди. Они вели себя нормально, словно никуда и не пропадали. Это была уже вторая вещь, которая меня испугала. Следующим пунктом в моём списке неожиданностей была моя подруга, которая дотронулась к моей спине, пока я рассматривал людей, взявшихся из ниоткуда.

— Рикард, ты чего стоишь посреди улицы?

И правда. Я думал, что только вышел из дома, но на самом деле стоял прямо на площади у местного фонтана.

— Ты испугала меня, — обиженно подметил я.

— А ты странно ведёшь себя.

На этой бессмысленной ноте наш разговор перешёл немного в иное русло. Я рассказал ей о своём ночном кошмаре. О людях, которые появились прямо из воздуха, я решил умолчать. Мало ли, вдруг решит, что я странный.

— Да брось ты, — отмахнулась подруга, — взрослые, может, и заняты постоянно, но всё равно они за нами следят.

— О чём это ты? — в недоумении спросил я.

— Вон, погляди.

Я посмотрел туда, куда она мне указала. И правда, всё это время за нами наблюдал какой-то мужчина в странном старом одеянии.

— Так, значит, мы в безопасности? — решил я уточнить.

— Конечно мы в безопасности. Я уверена, он следит за нами, чтобы защитить в нужный момент. Пойдём играть.

От этого столь соблазнительного предложения было сложно отказаться. Взрослые в нашей деревне всегда были чем-то заняты, а мы им помогали. Но иногда были дни, когда мы могли посвятить самим себе, как сегодня.

Где-то после обеда к нам присоединился Малькольм — местный задира. Но меня он не трогал, я был умным и помогал ему с домашними заданиями. Малькольм показал нам новую игрушку — деревянного кролика. Заводишь его, ставишь на землю, и он начинает прыгать в хаотичном направлении. Для нас это стало забавой. Когда кролик прыгал, мы пытались его сбить бросая в него камешки.

Но нам быстро наскучило. Поэтому я взял кролика и немного покопался в его внутренностях. Я заставил прыгать его выше и быстрее. Теперь попасть по нему было сложнее. В основном потому что он далеко прыгал и за ним было не просто угнаться. Мы бегали и прыгали, как могли, потом отдыхали и снова бегали и прыгали.

В какой-то момент Малькольм не рассчитал силу и врезался в колодец. Вес у местного задиры был немал, поэтому он начал терять равновесие и падать в колодец. Не знаю, что на меня тогда нашло, но я ринулся вслед за ним, чтобы ухватить его. Но тоже не рассчитал силы. Ситуация получилась следующая: Мальком, когда падал, ухватился за ведёрко и остался висеть на нём, а я полетел прямо вниз в воду.

— Рикард! — воскликнула моя подруга.

После её вскрика, я был уверен, все рядом услышали громкий «Бульк».

— Рикард! — ещё раз воскликнула моя подруга.

Возможно, она кричала что-то ещё. Но этого я не мог услышать, поскольку я уверенно шёл ко дну колодца. Вода была холодной, а ощущения прямо как во сне — я не мог пошевелиться. Выходит, похищение равносильно падению в воду. Холодную воду. В которой я не умел плавать.

Я помню, как медленно опускалось моё тело. На удивление, хорошо помню. Как и лицо моей похитительницы. Всё глубже и глубже я опускался, рядом проплывали пузыри воздуха. Возможно, это я их испускал. Ах, как хотелось поймать рукой хотя бы один.

Столкновение со дном было для меня столь неожиданным, как и то исчезновение людей. Только сейчас уже исчезаю я.

Внезапно я осознал, что от дна можно оттолкнуться и попробовать всплыть. Не знаю, как это пришло мне в голову, но я решил действовать. Шевелиться уже было не так сложно. Я поставил ноги на дно и попытался оттолкнуться. Сначала у меня получилось, я отплыл немного вверх, но потом мне что-то помешало.

Да, в мою ногу впилась рука и не одна. Откуда-то подо мной начали появляться чёрные костлявые руки, которые тянули меня вниз, в землю. Я отчаянно сопротивлялся — пытался ухватиться за каменные стенки колодца, но пальцы предательски не слушались меня. Вода не сковывала мои движения, но, видимо, от страха я не смог заставить своё тело слушаться меня. Костлявые руки тянули очень сильно и решительно, и в итоге смогли затянуть меня куда-то под землю.

Каким-то образом я снова оказался возле своего дома. Я твёрдо стоял на ногах, а порезы на ладонях от камней с колодца зажили. Сложившаяся ситуация меня подкосила в прямом и переносном смысле.

Через несколько минут просто́я посреди улицы, я решил направиться в сторону дома, там должна быть мама, она наверняка мне всё объяснит. Идти было сложно, такое ощущение было, словно я всё ещё под водой.

Дома дверь была открыта, как всегда мама забыла её закрыть. Я сразу же побежал наверх, в её комнату, в надежде получить объяснения.

Единственное, что я тогда получил — это лёгкое опьянение. В комнате стоял невероятно сильный хмельной запах, от которого меня едва не стошнило. После этого я понял, что ответы искать следует в ином месте.

Тогда я решил пойти к колодцу, может, ребята всё ещё там.

Так оно и было. Но было это странно. Вокруг колодца собралась большая толпа народу: от детей до стариков. Они что-то бурно обсуждали, но я не слышал их голоса́. Они открывали рты, но вместо слов оттуда вылетали пузыри воздуха. Я подошёл поближе, никто не обращал на меня внимания. Когда я попытался дотронуться к кому-то, моя рука прошла сквозь тело, а сам человек на секунду растворился и появился. Тогда я всё понял. Я немного опешил. Помню, было непросто осознать собственную смерть. Но умер ли я на самом деле? Если я есть здесь и сейчас, то почему меня никто не видит и не слышит?

Мною было решено остаться у колодца и понаблюдать за ситуацией. Но, к сожалению, это ничего мне не дало. Где-то через час все уже разошлись, а я всё также сидел у колодца.

Прошло несколько дней. Меня никто так и не заметил, пока не произошло одно происшествие. Днями я бродил по деревне, поскольку мне не было чем заняться, и наблюдал за происходящим. Поскольку моя подруга была человеком, с которым я общался больше всего в этой деревне, за ней я наблюдал чаще всего. В процессе я заметил то, чего видеть не должен был.

Тот мужчина в странном старом одеянии, который постоянно наблюдал за нами, подзывал её к себе. Когда она пошла к нему, я почувствовал что-то неладное. Я кричал ей не идти туда, но из моего рта вылетали лишь пузыри. Я махал ей, но это на неё никак не влияло, мои движения лишь создавали легкий ветерок. Тогда я понял, что всё же я могу дать ей знак, косвенно. Я пытался взаимодействовать со всем подряд, что было рядом, но ничто на меня не реагировало. Кроме того кролика. Каким-то образом мне удалось его завести и даже заставить прыгать. Это заинтересовало внимание моей подруги, и она побежала за ним.

— Сломался, наверное, — тихо произнесла она, когда догнала игрушку.

Не знаю от чего, но я спас её. По крайней мере так мне казалось. Я решил наблюдать за ней каждый день, чтобы уберечь от всякого зла.

Но это стоило жизни Малькольму.

Спустя несколько дней я случайно заметил, что Малькольм уже подошёл к тому незнакомцу. Я хотел закричать, но не мог. Чёртовы пузырьки. Я побежал к местному задире, но было поздно. Буквально за долю секунды, незнакомец в странном старом пальто затащил его в мешок, который показался мне до боли знакомым. Через несколько секунд, незнакомец уже бежал к выходу из деревни. Я решил следовать за ними.

Тот остановился у ворот. Он вытащил из мешка верёвку и Малькольма, который уже был без сознания. Быстрым движением один узел верёвки оказался на шее у задиры, а другой узел на воротах.

Так незнакомец в странном старом пальто повесил ребёнка.

Но на этом ничего не закончилось. Я побежал к повешенному телу, чтобы попробовать его спасти. Когда я притронулся к нему, я почувствовал, как Малькольм покидает мир живых. В этот момент похититель схватил меня за руку. Он как-то знал, что я тут. Он как-то смог до меня дотронуться. Меня охватила паника. Резкими движениями я задел лицо незнакомца, и оно стянулось. Это была маска, очень реалистичная маска, под которой было лицо той самой женщины, что похищала меня во сне. Я замер на секунду, видимо, от удивления. Эта секунда была роковой. Меня затащили в мешок. Я пытался сопротивляться, моя голова высунулась из мешка, и я заметил, что Малькольм уже не двигался. Это последнее, что я помню.

Вот так мой сон сбылся. Незнакомая женщина с выступающими скулами, словно она не совсем человеком была, похитила меня даже после моей смерти.

Намерение IV

Однажды в детстве я видел, как казнили человека за воровство. Он не был каким-то опасным преступником или маньяком, но обчистил местного банкира, чтобы прокормить свою семью. В целом, воришка был мелкий, это касалось и его роста, и вида его деятельности. Палач отрубил ему руки, лишив возможности воровать. Этим палачом был я.

Мне было четырнадцать, когда я совершил первую казнь. К счастью, как и у всех палачей, моё лицо было скрыто от простого народа. Но я-то знал о своих поступках. У меня не было выбора ровно так же, как и у этого воришки. Он воровал, чтобы прокормить семью, а я казнил, откупаясь за грехи своих родителей. Я не помню, как точно это произошло. Тот момент, когда меня заставили работать на «общее благо». И не помню своих родителей. Тяжело осознавать то, что я их не помню, но в моей памяти сохранилась каждая проведённая мной казнь. Через мой топор прошло множество голов. Кого-то из них я не знал при жизни, но были и исключения. Иногда мне приходилось лишать головы человека, которого я знал с ранних лет. Среди них были и задиры, и друзья. Они, правда, не знали об этом, ведь моё лицо всегда было скрыто за маской палача. Я не чувствовал ни мести, ни предательства в их сторону. Так же я понимал ту цель, о которой мне всё время говорили мои хозяева.

Каждая казнь давала мне больше поводов для раздумий по ночам. Но этой ночью размышлений было больше обычного, ибо сегодняшняя ночь — последняя для меня. Сейчас я нахожусь в темнице, да, я вершил правосудие, и правосудие решило пойти против меня. А всё потому, что я отказался выполнять волю, присущую пешкам с манией величия. Я отказался казнить.

Проводя последние часы в темнице, вольно-невольно вспоминаешь всех своих жертв. Начал я с того воришки. Хотя нет, первой жертвой был я, Стефан, сын местного… Всё так же не помню, кем были мои родители. А закончить должен был одной милой девушкой, чьё лицо всегда дарило мне повод подумать о чём-то прекрасном в перерывах от казни. Каждый раз, когда наши взгляды соприкасались друг с другом, я чувствовал себя словно на далёком тёплом острове, и лёгкий ветерок, который говорил мне о том, что мы на острове одни. Но иногда я ощущал и тревогу в её взгляде. Когда смотрел на неё сквозь маску, я видел, как в её глазах цвета серого дыма читалась печаль и что хуже всего — презрение. Моя маска палача словно делала нас другими людьми.

Кто вправе судить нас? Кто действительно может сказать: хороший или плохой поступок я совершил? Служить на благо обществу или служить во имя благой цели — одно ли это и то же? У меня часто бывает время подумать об этом, но я ни разу так и не пришёл к выводу. В моём ремесле виноваты все. Точнее виноват тот, на кого укажет рука, вымощенная пурпуром власти.

О да, эти казни сложно будет забыть. В какой-то степени я даже рад тому, что на рассвете буду казнён. В моём послужном списке было множество пунктов: я отрубал конечности, мучил бедолаг раскалёнными металлами, я ловко управлялся с лезвиями разных видов и размеров, я перепробовал, как мне кажется, все виды человеческих казней.

И ни разу я не задавался вопросом, правильно ли я поступаю. Точнее я этот вопрос часто обдумывал, но ни разу не позволил себе задать его кому-то из вышестоящих чинов. У меня не было выбора. Я убивал против своей воли, зато «они» говорили мне, что я вершу благое дело. А за какие грехи своих родителей я делаю это, мне так и не сказали, да и не важно уже. Утром меня ждёт эшафот. Это будет любопытное зрелище для многих людей. Они и подозревать не будут, что я лишил их друзей и родственников. А ещё потому, что к своим двадцати годам я успел изрядно поседеть.

Темница, в которой я находился, была не очень большой. У меня никогда не было возможности рассмотреть наши камеры, в отличие от всех моих жертв. Думаю, нахождение в темнице может пойти на пользу. Есть время обдумать всё, что только можно. Я уже понял, что откупиться от своих поступков будет невозможно, да и сам я этого не хотел. Сидеть, упираясь спиной об холодную стену, было не то чтобы приятно, но провести время с комфортом не было тем, к чему я стремился.

Я сидел и тихо постукивал камушком об стену. Это помогало мне верить в то, что до рассвета ещё далеко. Внезапно я услышал тяжёлые шаги в соседней камере. Там наверняка кто-то большой и тяжёлый, может, кузнец? Хотя нет, его бы отправили не в темницу, а ковать оружие в какой-нибудь лагерь. Может, рыцарь? Бессмысленно сидеть и перебирать возможные варианты, лучше уж спрошу.

— Твои шаги слишком громкие. Ты что, рыцарь?

Из-за того, что я долго молчал до этого, голос мой показался мне тихим и неуверенным. Но человек в соседней камере меня услышал.

— Мои шаги слишком громкие, может, я просто толстый?

— Нет, твои шаги такие, словно ты привык носить на себе тяжесть, но сейчас не носишь. Сначала я подумал, что ты кузнец, но тогда бы тебя вряд ли посадили в темницу, тебя бы отправили ковать оружие.

Интересно, верна ли была моя догадка?

— А ты тогда быть может каменщик? — Спросил мой собеседник.

Эта интересная догадка слегка повеселила меня. Но потом я задумался о том, кем я мог стать, если бы не мой путь палача. Несмотря на мои размышления, ответил я почти незамедлительно:

— Нет. Я стучу в стену от скуки. Хотя есть и ещё одна причина.

— Какая?

— Утром меня отведут на казнь. Я стучу в стену, чтобы время тянулось и тянулось. Чтобы утро не наступило так скоро. А ты? Тоже утром на казнь?

Внезапно мне захотелось перевести разговор в другое русло. Ну, хотя бы не обо мне.

— Нет, меня утром изгоняют из королевства, — сухо и безэмоционально ответил мужчина.

Интересно. Что же мог сделать такого рыцарь, верный служитель короны, что его изгоняют? Это я и спросил, на что получил короткий ответ:

— Люди посчитали меня слишком опасным.

— Что же ты такого сделал, опасный рыцарь? Разрезал своего или нагрубил командиру?

— Не то чтобы, — мужчина немного замялся, — просто я не согласен с нашей религией. Люди слепо идут за ней, ведь нас приучают к ней с детства, не давая какого-либо выбора.

— Ты открыто выступал против религии? — заинтересовался я.

— Временами, да, — на несколько секунд голос из соседней камеры утих. — Но в основном нет. Все мои знакомые и так знали о моих взглядах. Кому-то было всё равно, а кто-то часто это упоминал в разговоре со мной. В моём отряде был человек по имени Дэрримор. Ему настолько хотелось признания церкви, что вёл он себя довольно агрессивно. Он не мог этого контролировать, это желание было выше его здравого смысла. Он ходил на служения каждый день, но это ничего ему не приносило. Кроме дурной репутации.

— И насколько далеко завела его слепая вера?

— На самом деле, не завела. Это в моих глазах он был таким. Я это только сейчас понял. Впрочем, иначе я не могу объяснить, почему к нему все остальные относились нормально. Обычно. Хотя он иногда говорил плохие вещи.

— О ком?

— О моём друге. Орланде.

— Что твой друг, Орланд, такого сделал?

— Умер. Мы недавно вернулись из сражения, Орланда задело взрывом. Дэрримор сказал, что веры Орланда было недостаточно, чтобы выжить.

— По крайней мере Орланду больше не придётся смотреть на твои перепалки со всеми на тему религии, — попытался успокоить я.

Мы разговаривали всю ночь, из-за чего я не успел выполнить свою цель — вспомнить всех своих жертв. Вот и наступил неизбежный утренний рассвет. Пора выйти отсюда и показать всему миру, что я готов с достоинством принять свою участь. За мной пришли два стражника: один стоял с огромной алебардой в руках, а другой держал щит и меч.

— Выходи, — сухо сказал один из стражников. — Пора преклонить колени перед правосудием.

Второй стражник отворил дверь, завязал мне руки и повёл вперёд. Пока мы шли, я заметил, что к темницам идёт ещё кто-то. Это, наверняка, за моим ночным собеседником. Вот только к нему уже шли без оружия.

На улицу мы вышли быстро. От темниц был особый короткий путь, по которому нельзя было сбежать, но можно быстро дойти до места казни. Но оно было совсем не таким, как я себе представлял. Я ожидал того, что мне отрубят голову. На моё же удивление меня ждал столб, на котором жгли ведьм и еретиков. Место казни было выстроено на площади, где собирались люди. Пришло очень много людей, толпа была огромной. Меня подвели к новому палачу. Его лицо скрывала маска, но я видел по его глазам — это была его первая казнь.

Пока палач привязывал меня к столбу, я осматривал толпу, надеясь в последний раз взглянуть в глаза цвета серого дыма той самой девушки. Хотя, вероятнее всего, её здесь нет. И быть не должно. Наверняка, она уже сбежала в какую-то деревушку в захолустье, чтобы её не нашли. После случившегося она стала преступником, за которым охотился весь город. А всё из-за местной власти. Кстати, о власти. В первых рядах как раз стояли её представители. Дольше всего мой взгляд задержался на судье и местном главе церкви. Их пурпурные одеяния сильно выделялись из толпы. Это давало им определённый статус — все в городе знали, кто они и чем занимаются. Судья стоял с беспристрастным выражением лица, в то время как глава церкви явно получал удовольствие от происходящего.

Палач закончил своё дело, и слово взял представитель церкви:

— Граждане нашего мирного города, — обратился старик к толпе, — сегодня мы отправляем в последний путь врага, еретика, предателя. Иными словами этого человека назвать нельзя. Он попытался вести антицерковную деятельность, зазывая в свою секту детей и людей слабых духом! Он вселял надежды в их сердцах лишь для того, чтобы потом погубить. Он, как зверь, питался верой многих из нас, и в итоге предал её, себя и нашу церковь! Этот человек не заслуживает ничего, кроме как очищения души. Небом уже выбрана для него роль, и я надеюсь, что его душа получит упокоение. Сразу же после мучений.

И после заключительных слов именно он и бросил в меня горящий факел, который должен зажечь брёвна подо мной. Но факел полетел именно в меня. Ударившись об грудь, он упал и зажёг костёр. Факел обжёг мне кожу, но не это волновало меня. Люди ведь не знают, за что меня сейчас сожгут. Этот старик наврал им, выдумав лже-историю обо мне. Это он еретик, а не я.

Я думал, что моя казнь — эпитафия миру. Я бы хотел, чтобы люди могли отвечать за свои проступки и принимать наказание с достоинством. Это не обязательно должна быть казнь, ведь к согласию можно прийти разными способами.

Сердце моё билось в такт огню, а сквозь верёвку я чувствовал, как дрожат мои руки. Но не от боли это было, а от несправедливости. Я уже давно понял, что мне не отмыть руки от кровавых дел, и готов был увидеть глубину небес, на которых мне уже уготована своя роль.

Намерение V

Меня больше не приводили в зал суда. Связанную, меня приволокли на площадь у церкви — место проведения местных изысканий палача. Судья, он же и лидер церкви в одном лице, ликуя смотрел мне в глаза. Было сложно понять причину его ненависти ко мне, ведь обвинить можно было любого другого жителя нашего городка. Руки судьи были скрыты за специальной парадной рясой, которую он надевал каждый раз, когда приходил посмотреть на казнь. Но так быть не должно. Меня привели сюда только для одного — убить. Суда не было, но я была осуждена самим главой церкви, его слово всегда было решающим.

Меня привязали к столбу. Я стояла и ждала слов, которые определят мою дальнейшую судьбу. Вскоре ко мне подошёл сам судья, но он уже не смотрел на меня. Его интересовала толпа. Толпа, которая пришла ради зрелищ. Все они, до одного, с нетерпением ждали пока начнётся суд, но судья уже был в парадной рясе.

— Откройте свои глаза, да подымите свои руки единства ради, — судья обратился к народу, повторяя ту же шарманку, что и всегда. — В руках наших одних наши деяния и в глазах наших одних наши взгляды. Наши руки могут прикоснуться к чему-то прекрасному. Пусть вы и не можете осязать Единственного нашего, но вы можете видеть то, что происходит ради него. Я вижу в ваших глазах ваши деяния, ваши решения, и ваши намерения. Я вижу вашими глазами, я творю руками вашими.

Его проповеди всегда были скучными. Когда я ещё ходила в церковь, я всегда тайно брала с собой настойку чтобы не заснуть, да и вообще, провести время. В церкви всегда собиралось много народу на его проповедях, удивительно, как он успевал совмещать их с обязанностями судьи. Никогда не слушала его наставлений, и сейчас он вряд ли что-то путное скажет.

— Одного взгляда в её глаза достаточно, чтобы понять, что она причастна к сожжению невинных жителей нашего городка! Люди сгорали от одного её взгляда, а виной этому — её глаза! Цвета серого дыма, а дыма, как известно, без огня не бывает! Именно поэтому мною было принято решение… — на пару секунд судья замолк. — Приговариваю тебя к аутодафе!

И после этих слов, земля из-под ног полетела куда-то далеко-далеко. Неужели этот слепец и правда может решать чужие судьбы вот так просто? С такой ответственностью сложно не сойти с ума, и не начать подозревать каждого во всех смертных грехах. Не способна пошевелиться или что-либо сказать, я всё также стояла перед всеми. На площади стояла тишина. Она была настолько невозможной, что мне начали казаться разного характера звуки, которых тут быть не должно. Кто-то тёр железки друг об друга, кто-то постукивал в маленький инструмент, по звуку напоминающий что-то среднее между барабаном и духовой трубой.

Лёгкое дуновение ветра трепало моё простое серое платье. Мои босые ноги начали покалывать — ветер был холодным. На этой возвышенности была видна почти вся площадь, и по всей видимости, здесь собралось почти всё население нашего городка. Мне ничего уже не оставалось, как осматривать собравшихся вокруг меня людей. Хотя… Были ли они людьми? Я не стану решать этот вопрос сейчас, я уверена, найдется немало желающих предаться демагогии этой идеи. В толпе я видела много знакомых лиц, и все они смотрели на меня по-разному. Кто-то с нетерпением ждал исполнения правосудия, кто-то просто безэмоционально ожидал хоть каких-то событий. Были и те, кто смотрели со страхом, но я не видела тех, кто смотрел бы с сочувствием. Ни в ком я не могла почувствовать то, чего мне было сейчас необходимо больше всего. Я не могу винить их в этом, ведь я умалчивала о многих вещах, которые происходили со мной, что не давало мне с кем-либо сблизиться. Одно сейчас объединяет всех этих людей — они уверены в том, что точно знают что со мной дальше произойдёт.

Я не слышала слов судьи, но думаю, это было что-то вроде «В этот тёмный для нас день…», или нет, «Сегодня месть не будет подаваться холодной…», тоже нет. Хоть он и любит пафосные речи, вряд ли он стал бы иронизировать в такой момент. Да и подавать текущие события как месть — не совсем выгодно для него, это выставило бы мою казнь как личное разбирательство.

Я продумала много разных вариантов для его речи. Возможно, об этом можно было бы написать книгу, или стих. Да, именно сейчас, в момент близкий к смерти, начинаешь думать о делах, который можно было бы провернуть. Чем дольше я об этом думала, тем отвратительнее мне становилось, нужно перевести своё внимание с толпы на что-то другое. Я подняла голову вверх, насколько мне это позволял столб позади меня. Погода была слегка пасмурной, но местами и прослеживались скопления солнечного света.

Через минуту я заметила скопления света не только сверху. Где-то сбоку появился источник света, который привлёк моё внимание. Это был палач. А точнее факел в его в руках. Он пристально смотрел мне в глаза не отрывая взгляда. Я чувствовала как он напряжен, но не физически, а эмоционально. Интересно, каково ему было в этот момент. Что он испытывает когда не скрывается под маской? Что он испытывает глядя другим людям в глаза?

— Я не сделаю этого… — прошептал палач. — Я не сделаю этого!

Судья явно был недоволен.

— Именем Единственного нашего, я приказываю тебе исполнить приговор! — сквозь зубы процедил разозлённый старик.

— Я больше не стану выполнять ваши глупые поручения, — твёрдо ответил палач.

— Глупец! Ты ставишь под сомнение волю Единственного.

— Я ставлю под сомнение ваше отношение к нему.

Толпа уже вовсю шепталась. Они просто наблюдали за событиями тут, у позорного столба, на котором мне суждено сгореть. Возможно, они пытались определить кто же из них двоих прав, но палач глупец. Этот город давно погряз в сетях этого старика. И в подтверждению этому, палача быстро увела стража. А пока его уводили, судья договаривался за другого палача. Его должны будут скоро привести. Интересно, что с ним случилось, что он так решил пойти против власти? Случай со мной? Или быть может он уже вдоволь насмотрелся на бесчинства, которые творились благодаря воле судьи?

Стоять здесь, ждать своей участи было не так невыносимо, как изначально. Сейчас это уже больше походило на забаву. Только что я оказалась в гуще событий небольшого представления. Иногда процесс оказывается приятнее результата. Но и результата, как оказалось, ждать мне не нужно было. Моя казнь так и не состоялась.

Где-то в толпе я заметила знакомое лицо. Да, точно, это был он. Меньше всего мне сейчас хотелось чтобы ОН был тут. Не потому что мы раньше были друзьями, и я хотела бы избавить его от свидетельства моей казни, нет. Всё гораздо проще — мне просто было неприятно его видеть вновь. Но тем не менее, он спас меня. Правда какой ценой… Я не смогла рассмотреть что у него было в руках, но я видела часть его движений. Он явно что-то начертил внизу, под ногами, и начал произносить какие-то слова. Где-то через минуту он поднял руки, а его голос начал становиться всё громче и громче. Настолько громче, что я слышала его лучше, чем звуки толпы.

«Отдай ей свой дар…», — прозвенело у меня в голове.

«Я возьму лишь часть», — произнёс уже другой голос.

В этот момент я почувствовала невероятную легкость. Веревки сами сползли с меня, а столб позора обломился пополам. Сзади появилась огромная тень. Я обернулась, и увидела огромные чёрные крылья. Они были невероятно огромными, и… Невероятно красивыми. Я захотела притронуться к ним, но внезапно, одно из них резко дернулось. Я попробовала протянуть руку к крылу, но оно всё отдалялось и отдалялось. Тогда я решила найти хозяина крыльев. Я провела взглядом от края, до основания крыла, и чем ближе к основанию крыла взгляд подводился, тем сильнее я замедлялась. Это были мои крылья. Я попробовала коснуться крыла ещё раз, но мою руку резко пронзило болью. Медленно, из руки начали прорастать шипы. Мои руки окутали чёрные розы. Они обрастали вокруг ладоней и предплечья, пока не дошли до самих плеч. С невероятной болью в руках, и такой же болью в сердце, я пала на колени и заплакала. Боковым зрением я видела как суетилась толпа людей, что пришли посмотреть на мою казнь.

С каждой секундой, картинка перед глазами становилась всё более рваной и размытой. От бессилия я еле-еле держалась на коленях. Но я не хотела падать. И тогда крылья за моей спиной пришли к действию. И тогда тело моё воспарило над землёй. А сознание осталось где-то там, у земли. И с каждым взмахом крыльев, сквозь пелену неопределённости и размытости перед глазами, я видела как всё вокруг менялось. Я слышала как всё менялось. Люди в суматохе бегали из стороны в сторону. Кто-то обронил своего ребёнка. Ну как можно было так недосмотреть? Это был не единственный вопрос, который хотелось сейчас задать, но я не ждала ответа. С каждой секундой, с каждым взмахом, я всё больше и больше осознавала, что тело моё мне больше не принадлежит. Вокруг только тьма, а в центре всего были те самые глаза, что я видела в небе тогда. Они были и здесь.

Во тьме ночи я вижу образ,

Что звал меня к себе домой,

Прекрасный тихий голос,

Всё заманивал с собой.

Я крест повесила на стену,

Он был мой светлый оберег,

Проникая внутрь, как кровь в вену,

Предо мной стоял обычный человек.

В его глазах читалась ясность,

И мотивы были у него чисты,

Над городом повисла опасность,

А на стенах воздвигнуты кресты.

— Очистить город нам предрешено

Тихим голосом промолвил странник

— И хоть магию применять запрещено,

Я пойду на всё, ведь я Ада избранник.

Мой разум ужас постиг, и в ступор поражён,

Предо мной стоял… Не обычный человек,

Его голос был тих, а по эмоциям — влюблён,

Он смотрел и сиял, поверженный навек.

— Избранник Ада, говоришь? Изволь ответить на вопрос

— Я весь внимание, прошу, не торопись

— Твоё лицо до боли мне знакомо, знаком и цвет волос

— Так ты узнала? Давай, лишь прикоснись…

И как бы я коснуться не хотела,

Его слова исчезли в тот же миг,

В глазах его давным-давно сгорела,

А дальше как в тумане, лишь темнота и чей-то крик.

Меня разбудили громкие крики. Где-то за окном, на улице, царила суматоха. Не знаю что там происходило, да и проверять особого желания не было, ведь подоконник был уставлен пустыми бутылками, которые мне лень было убирать. Помимо меня, в комнате был Рикард.

— Ты просидел здесь всю ночь? — сонным голосом спросила я.

— Да, — коротко ответил Рикард.

— Ты же знаешь что не сможешь защитить меня от видений?

— Да, — не меняя интонацию ответил Рикард. — По крайней мере я буду с тобой.

Я продолжала лежать и смотреть в потолок, пытаясь избавиться от очередного ночного видения.

— Что за суматоха на улице происходит?

— Никакой суматохи нет, ты снова слышишь то, чего нет.

Он отвечал твёрдо, по существу. И хоть я знала, что в его твёрдости таится нежность и забота, мне было не по себе. Я чувствовала вину за это и не могла с этим ничего поделать. Отвратительное чувство, где там моя настойка?

— Ты выпила всё, — словно прочтя мои мысли произнёс мой собеседник.

Рикард быстро предугадал мои действия.

— Этой ночью я снова видела его. С того происшествия прошло уже столько лет… А мне всё кажется что он где-то рядом.

— Твои сны никогда не будут давать тебе покоя. Но, кое-что, что может тебе помочь, у меня есть.

Откуда-то из сумки Рикард достал бутылку с серой жидкостью.

— Настойка!

От осознания происходящего у меня потеплело где-то в груди. Но это чувство быстро прошло. Слишком быстро. Снова пить эту отвратительную жидкость, которая помогает мне отвлечься от внутренних демонов. Рикард бросил бутылку мне. Я не успела поймать, но это было не сильно критично, ведь бутылка приземлилась прямо в кровать. Рикард снова спас меня. Ах, сколько он сделал для меня. И что же он только нашёл во мне? Ведь я приношу одни хлопоты.

— Тебе повезло, что мне довелось родиться в семье потомственных зельеваров. Сварить нечто подобное — для меня проще простого.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — откупоривая бутылку сказала я.

— Какой вопрос? Ты снова подумала, но забыла спросить?

— Верно, — первый глоток из бутылки начал приводить меня в порядок. — Что же ты нашёл во мне такого, что не отпускаешь даже сейчас?

Рикард улыбнулся, словно ждал этого вопроса всю свою жизнь.

— От тебя отвернулся весь город, не желая брать во внимание то, что с тобой происходит. По крайней мере, пока тебя не начали обвинять в поджогах. А я не могу это так оставить, ты ведь будешь совсем одна. Да и к тому же, не всегда отвратительные, на первый взгляд, вещи могут оказаться чем-то плохим.

— Я что, отвратительная?

— О да. Ты бы знала как тебя не любят в городе.

— Но почему любишь ты?

— Я же только что сказал. Это девиз нашей семьи, и я намерен нести эту мысль так же как и мои родители, как и родители моих родителей.

После очередного глотка я, от неловкости, начала рассматривать бутылку. А Рикард и вправду подготовился. На бутылке красовалась их семейная марка.

— К тому же, когда мою госпожу называют ведьмой… — Рикард на пару секунд умолк. — Во мне просыпается чувство гордости.

— Ты снова назвал меня госпожой? — на лице у меня невольно появилась улыбка. — Но мои родители не из знатного рода, как твои.

— Меня учили относиться ко всем одинаково — с уважением.

— Но ко мне ты относишься не только с уважением.

Меня распирало от радости. Не знаю что именно заставило меня это чувствовать: настойка или Рикард. Возможно, комбинация из этих двоих.

— Через неделю мои родители покинут этот город, — сухо сказал Рикард.

Внутри у меня что-то оборвалось. Покинут? Но зачем? Уедет ли всё семейство? Что будет со мной дальше? Столько вопросов нахлынуло, и я не в состоянии была их задать. Немного приподнявшись, я взглянула ему в лицо. Рикард смотрел в окно, словно не обращая внимания на кучу бутылок.

— И ты тоже? — с огромным усилием произнесла я.

— И я тоже.

Рикард — человек, который столько для меня сделал, покидает меня. А я ведь ни разу так ничего и не сделала для него. Меня начало переполнять чувство ответственности. Нельзя его упускать.

— И сегодня я пришёл не просто повидаться с тобой, — медленно начал произносить Рикард. — Я пришёл попрощаться.

— Нет… — уже сквозь слёзы сказала я.

— И более того, я уже попрощался с тобой, пока ты спала. Тебя как всегда не добудишься, — с лёгкой улыбкой сказал Рикард.

Что значит уже попрощался? Я быстро встала с кровати и подошла к нему. И тогда я заметила, что стул пуст. На нём никого не было.

Для меня это событие стало очередным кошмаром, только разница была в том, что всё происходило наяву, а не во сне. Уже в который раз я теряю близкого мне человека, и я не в состоянии что-либо предпринять, чтобы хоть как-то его удержать. Вот бы мне силу какую-нибудь, способность, которая помогла бы мне с этим справиться. Настойка, по большому счёту, помогает мне с эмоциональными трудностями. Но этого так недостаточно. Я так устала терять кого-то. Сначала пропал Бенфорд, мой друг детства. Потом от меня отвернулись родители. Вернее они отвернулись друг от друга, но для меня это стало большим ударом, хотя я поняла это только через несколько лет. А теперь и Рикард. Даже если он и покинул меня физически, он навсегда останется в моём сердце. Уж сердцем я его точно не отпущу.

Каждую ночь я вижу лишь кошмары. Обычно этими кошмарами являются люди, но иногда образ кошмара может обрести и неодушевлённый вид. Например — дом. Да, я часто вижу дом, который заманивает к себе людей, а потом убивает их внутри. И каждый раз способы разные. Это могут быть шипы, которые вылазят из пола, или картины которые приобретают человекоподобный вид и душат своими костлявыми руками. Потолки которые мгновенно обрушиваются на посетителя, или кресло, которое поглощает человека полностью в себя. Зачастую мне не было дела до тех людей, пока я не увидела во сне Бенфорда. С его пропажи прошло уже больше четырёх лет. Когда я видела как он страдает — мне хотелось исчезнуть из этого места и времени. Мы, порой, бываем такими беспомощными, не способны сказать хоть слово, когда близкому человеку что-то угрожает. А когда пытаешься помочь — становится только хуже. Но было поздно уже думать об этом. Я знаю что он пропал. Хоть я и пытаюсь верить в то, что его удастся найти, что следующим звуком который я услышу — будет скрип двери, который разносится каждый раз когда он приходил в гости, где-то в глубине души я уже смирилась с потерей. И это ещё одно чувство, которое мне хотелось чем-то заглушить.

По утрам, после всех этих полных страха и ужаса лиц, что видела я во сне, я принимала настойку. Выпив её на пустой желудок, я могла почувствовать лёгкий дискомфорт. Но он не был помехой, ибо после этого ко мне приходило облегчение. Чувство полёта не покидало меня даже когда я была уверена в том, что крепко стою на ногах. А иногда эта настойка попросту поднимала мне настроение.

После утреннего приёма, я начинаю приводить в порядок свои игрушки. За ночь они наверняка устали, небось, играли опять без меня ночью. Но я не обижалась, потому что любила их. Закончив с этой процедурой, я хотела было уже покинуть свою комнату и спуститься в на первый этаж. Но шум за дверью меня остановил. Где-то снизу, на первом этаже я слышала как родители что-то выясняли между собой. День только начался, а я уже не хотела выходить наружу. Я знала, что у них так бывает время от времени, знала то, что когда я выйду к ним, они даже виду не подадут, что только что кричали друг на друга. Жить в мире масок было невыносимо уже тогда. Мысли о их регулярных ссорах породило во мне недоверие к людям. Выходя из дома мне всё время казалось, что вот-вот кто-то начнёт с кем-то ругаться. Это чувство тревоги меня не покидало всё то время, которое я проводила снаружи дома, покинув собственную комнату. По крайней мере я знала, что это чувство было обоснованным, в отличии от многих других ощущений.

Через несколько минут крики прекратились. Взяв волю в кулак, я всё же спустилась вниз. Там сидели мои родители. Ради эксперимента я решила просто пройти мимо них и пойти на улицу. Они даже не заметили меня. Ну или просто упорно делали вид, что всё нормально, из-за чего каждый сосредоточился на своём, не замечая меня. Приоткрыв входную дверь, я бросила беглый взгляд назад, чтобы удостовериться что никто не заметил меня. Отец тихо сидел за столом и изучал газету. Никогда не понимала что там может быть интересного. А мать, тоже тихо, носилась по кухне, готовя завтрак.

На улице было солнечно и свежо — обычное утро. Сегодня среда, а значит в магазин игрушек привезли новый товар. Быстрым шагом я направилась к самой большой лавке нашего городка. Лавка Марко Геллиаса была очень популярной, ведь он объехал множество других городов, откуда привёз бо́льшую часть своего товара.

В лавке было темно. Воздух был немного неприятным, слегка ветхим. Людей почти не было, ведь сейчас время для молитвы, почти весь город сейчас у церкви. Я всегда пропускала это мероприятие. Скучно. А в лавке не скучно. Проходя между стеллажами с разными товарами, я всё пыталась понять чего мне хочется, пока не вспомнила о настойке, которую украдкой прихватила уходя из дома. Лекарь прописал пить её перед сном, якобы она должна помочь мне с ним. Но я принимала её гораздо чаще, и она действительно помогала, но не со сном, а с настроением.

Сделав пару глотков, я услышала как кто-то вошёл в лавку. Неужели не одна я избегаю массовых молитв? Мне стало жутко интересно: кто же посетитель? Практически бесшумно я выглянула из-за стеллажа, но у входа никого уже не было. И тут на моё плечо упала чья-то рука. Точнее ладонь. Старая, с обвисшей в некоторых местах кожей, как и владелец этой руки, она меня изрядно напугала. Но виду я не подала.

— Так это правда? — медленно и противно произнёс обладатель старой руки. — Твои глаза несут огонь?

У меня было вопросов не меньше. Какой огонь? Возможно, стоило ответить вопросом на вопрос, но я просто ошарашенная стояла и смотрела старику в глаза.

— Молчать смысла нет. Ложь тишины — это тоже грех. Отвечай: это твой был огонь? — голос старика становился настойчивее.

— Какой огонь?

— Слухи верны? В твоих венах течёт кровь древних демонов?

— Я не могу вам рассказать то, чего не знаю, — собрав волю в кулак, ответила я.

Глаза старика расширились, словно перед ним и вправду стоял демон.

— В твоих глазах нет истины. Ты же сама не знаешь, — на секунду старик замолк. — Что за зелья ты варишь по ночам?

Как он узнал? Да, иногда я сама варю себе настойку, ибо она быстро заканчивается, но… Сдаётся мне, он явно не об этом спрашивает.

— Это ты насылаешь мор на скот. Я знаю, я всё знаю, — старик уже и второй рукой взял меня за плечи. — Вот почему ты избегаешь Единственного нашего, вот почему…

Его фразу прервал звук двери. В этот раз уже не входной — из своей каморки вышел Марко, владелец лавки. Я уже обрадовалась, что он сможет оттащить этого безумца от меня, но не тут-то было. Глаза старика начали сереть, а кожа его темнеть. В воздухе почувствовался запах гари. В эту же секунду дряхлый старик, не отпуская мои плечи, загорелся ярким пламенем. Зрелище было довольно необычным: горящий старик почти не издавал никаких звуков, по всей видимости умер быстро, а вот тело его тлело ещё долго.

Но больше всего в этой ситуации меня удивил Марко. Он с полным спокойствием на лице подошёл и оттащил останки старика. Марко всегда носил плотные перчатки, видимо, ему часто приходилось работать с какими-то инородными и опасными товарами.

— Безумный старик, — коротко высказался владелец лавки.

— П-почему? — заикаясь спросила я.

— Скидки на товары для пожилых закончились ещё неделю назад, а он всё приходит и приходит. Наконец-то отдохну.

С этими словами, Марко Геллиас, отряхнул перчатки которые испачкались о труп и спросил:

— Чем могу помочь?

В глаза хозяина лавки читалась знакомая невозмутимость. Но знакомой она была вовсе не потому, что я видела подобные эмоции раньше. Когда-то я уже видела подобные глаза. Они смотрели так же пристально. Это было в тот день, когда пропал Бенфорд.

В детстве у меня не было любимой игрушки. Я любила их всех одинаково, проводила с ними много времени, давала им то, чего мне никто дать не мог. Возможно из-за этого мои игрушки и были особенными. Иногда мы болтали или искали приключения. Это было прекрасное время, правда все мои подруги завидовали, ведь у них были обычные игрушки. Глупенькие, не знали что им нужно уделять больше внимания. Больше. Именно поэтому у меня и не было настоящих подруг. К моему удивлению, меня понимали только мальчишки. Точнее лишь один из них — Бенфорд. Он играл со мной потому что ему было интересно со мной, в отличии от остальных мальчиков, которых интересовали лишь мои игрушки.

Однажды мы с Бенфордом гуляли за городом. Город у нас был не большой, да и опасностей рядом никаких не было. За городом было интересно. Нас ждал бескрайний пустырь оранжевого цвета. Тут мы могли играть аж до вечера, и никто нас бы не беспокоил.

— Давай сегодня лорд Скотфорд вызовет на дуэль Стеклянного Глаза, — с задором предложил Бенфорд.

— Не-а. Некогда лорду в дуэлях участвовать, у него сын из школы возвращается. Он недавно получил кубок в школе по… Мы ведь не знаем во что они там играют.

— Верно подмечено. Великолепно. Пускай это будет какой-нибудь… — Бенфорд задумался на несколько минут.

— Чего так долго думаешь? Скотфорд младший сам расскажет.

— Только если его в это время не подстрелит Стеклянный Глаз! — Бенфорд резко подскочил и изобразил выстрел из пистоля.

Моему возмущению не было предела. Мы уже столько раз обговаривали — ну не может какой-то преступник просто так вызвать лорда на дуэль. Как-никак лорд Скотфорд сам мне так говорил!

— Бенфорд, — серьёзно обратилась я к другу, — если ты будешь выдумывать правила, то игрушки не захотят с тобой играть. А если не захотят они, то не захочу и я.

Я закончила фразу твёрдой точкой. Он должен был почувствовать серьёзность моих намерений. На самом деле они такими не были. Я бы ни за что не перестала играть со своим лучшим другом.

— Тогда передай лорду Скотфорду, что я намерен изменить правила.

— Лорд Скотфорд недоволен твоим самовольством, — твёрдо сказала я, — но он примет твои условия, если ты победишь его в игре.

— Стеклянный Глаз мастер по всем видам игр.

— Нет, Бенфорд, он будет соревноваться с тобой, а не со Стеклянным Глазом.

— Вот как? Что же это за игра?

— Прятки, — коротко ответила я.

— Прятки? — коротко переспросил Бенфорд.

— Струсил? — с улыбкой обратилась я к другу. — Лорд начинает отсчёт, у тебя одна минута чтобы скрыться!

Бенфорд быстро метнулся куда-то в сторону. Это ему не поможет. Лорд Скотфорд начал считать с закрытыми глазами, но я-то видела куда побежал мой друг.

— Лорд Скотфорд закончил отсчёт, Бенфорд! Ты уже чувствуешь отголоски поражения? — громко спросила я.

Но ответа не последовало. Я взяла куклу лорда и отправилась в ту сторону, куда ранее бежал Бенфорд. Быстро подбежав к валуну мы с лордом сразу же заглянули за него, но там никого не было. Хммм, значит он за деревом. Практически за мгновенье мы оказались у цели, но и там никого не было. Кажется, ситуация начала выходить из-под контроля. Не долго думая, мы с лордом Скотфордом решили осмотреть ближайшие кустарники, а точнее то что от них осталось, ведь вокруг был сильная засуха. Да, тут было некрасиво. Пшеничное поле вполне могло бы украсить это место. Но сейчас не об этом. Бенфорда нигде не было.

— Бенфорд? — немного испуганным голосом позвала я.

Ответа не последовало. Тогда я начала переживать. Он ведь не мог так просто пропасть, здесь попросту больше негде прятаться. В груди что-то начало сжиматься так, что словно кто-то дёрнул за ниточки, которые соединяли мои части тела. Земля под ногами внезапно уехала подальше, а небо поближе. Я вновь попыталась позвать его, но в груди всё больше и больше сжимало, я была не в силах произнести ничего кроме кряхтения. Интересно, всегда ли люди себя так чувствуют, когда что-то или кого-то теряют? Что сейчас чувствуют мои родители? Они сейчас в городе, но вряд ли они знают что я сейчас за стенами лежу плашмя на земле. Они могут дать мне десятки, нет, сотни игрушек, но времени на меня у них нет.

Но всё же я всегда была под присмотром. Там, в небе, я видела глаза что смотрели сюда. Они постоянно двигались влево-вправо, словно пытались что-то найти. Может они тоже ищут Бенфорда? Может они помогут мне? Но ответов на эти вопросы у меня не было. Мне только и оставалось смотреть на них, на два огромных глаза, которые всё никак не могли остановиться.

Не знаю сколько я пролежала так, но Бенфорда всё не было. Похоже, что нужно об этом сообщить. Ведь пока я лежала тут, на небе несколько раз пролетело солнце. Вряд ли я бы смогла так оставить своего ребёнка, я бы защищала его, чтобы больше никогда не ощутить это отвратительное чувство.

Испокон веков нам светит,

Дар божественный огня,

Только мало кто приметит,

Разум сводит он светя.

Каждый мыслит по-другому,

Каждый думает иначе,

Видит каждый свою дорогу,

Но не становится богаче.

Всё другим отдавая, начинает трещать душа,

И идёшь не замечая, что остался без гроша,

Сквозь тернии дорог — иди и помни, человек,

Это чужих судеб клубок, прикоснёшься — не расплатишься вовек.

И не важно чья дорога впереди,

И что зов сердца ты своего слышишь,

Подумай прежде чем туда идти,

Иначе однажды себя возненавидишь.

Но знаю я — переступишь порог,

Потянешь груз души своей на дно,

И пройдя сотню сотен дорог,

Остаётся сделать лишь одно.

Сквозь калейдоскопы страха,

И тернии боли что тебя влекут,

Да не остановит тебя плаха,

Оставь этому миру ненависти этюд.

Бросить те намерения, что гложут,

Сделать шаг, ступить назад,

И понять, понять, что может,

Привести дорога в ад.