Битва

Глава 1

Стук в дверь раздался затемно. Джон открыл глаза, поморгал. Рядом заворочалась Эмма.

— Лежи, — сказал он. — Это за мной.

Он знал. Вчера по деревне проехал гонец, выкрикивал указ короля: всем мужчинам от шестнадцати до сорока явиться. Джону как раз стукнуло двадцать. Не повезло.

Джон откинул одеяло, натянул портки. На пороге стоял десятник Гаррис — красномордый, с факелом в одной руке и свитком в другой.

- Джон, сын Томаса?

— Он самый.

— Ты призван именем короля. К утру быть у южных ворот. Копьё выдадут. Еды на три дня. Всё.

Гаррис ткнул пальцем в свиток, поставил галочку и ушёл, не дожидаясь ответа.

Джон закрыл дверь, прислонился к косяку.

— Ну? — спросила Эмма из темноты.

— Ну, — сказал он. — Война.

— Дурацкая война, — буркнула она. — Третий год уже. Кому она нужна?

— Королю нужна.

— Король дурак.

Джон усмехнулся. Чёрный юмор выручал даже в такие моменты.

— Скажу ему при встрече, — ответил он.

До рассвета оставалось часа два. Джон не ложился. Вытащил из сундука мешок, кинул туда краюху хлеба, горсть вяленого мяса, флягу.

Эмма молча подошла, сунула ему в руку отцовский нож — тяжёлый, с потёртой рукоятью.

— Возьми. Пригодится.

— Копьё дадут.

— А нож свой. На всякий случай.

Он взял, сунул за пояс. Эмма обняла его, уткнулась лицом в грудь. Он чувствовал, как она дрожит. Не плакала — просто дрожала.

— Вернёшься? — спросила она в ткань рубахи.

— Постараюсь, — сказал он. — Если костлявая не заберет.

— Не шути так.

— А я серьёзно.

Он поцеловал её в макушку, отстранился. Посмотрел на спящих детей — двух пацанов, старшему семь, младшему три. Те хоть не проснулись, и слава богу.

— Присмотри за ними, — сказал он.

— Само собой.

Он вышел во двор, зевнул. Небо только начинало сереть, петухи ещё не орали. У ворот уже собирался народ. Мужики злые, сонные, кто с топором, кто с вилами. Копья раздавали из телеги — длинные, плохо оструганные, с железными наконечниками.

Джон взял одно, повертел в руках. Древко шершавое, не скользит. И ладно.

Встал в строй. Справа оказался коренастый мужик, который даже не поздоровался — просто кивнул и достал нож, начал точить. Пирс, как потом сказали. Слева — молодой парень с жидкой бородкой, который всё время вздыхал.

— Колин, — представился он. — Страшно, а?

— Страшно, — сказал Джон. — Но не до усрачки.

Колин нервно хихикнул.

Джон смотрел на них и думал. Пирс живёт на другом конце деревни, возле старой мельницы. Джон видел его пару раз на ярмарке, но никогда не разговаривал. Говорили, что он уже воевал — в прошлую кампанию, ещё до рождения младшего. Может, врут. А может, и правда. Лицо у Пирса такое, будто он переварил всю войну и теперь его не проймёшь.

Колин — тот вообще с хутора, что за лесом. Джон даже не знал, что его так зовут. Слышал только, что у кого-то из тамошних родился парень, а теперь вот вырос и стоит рядом, дрожит как заяц. Хорошо хоть имя запомнил, если завтра этот Колин свалится от страха, будет кого окликнуть.

Джон вздохнул. Судьба свела с чужими мужиками, а идти с ними в бой. Дома остались свои — братья, кузены, соседи, с кем он вырос. Но королю плевать. Королю нужны копья, а не родственные души.

Колонна тронулась. Джон обернулся один раз. Эмма стояла на крыльце, держа на руках младшего. Старший тёрся у юбки. Она не махала, просто смотрела.

Джон отвернулся и зашагал быстрее. Копьё глухо стучало древком о землю в такт шагам.

Колонна вытянулась по просёлочной дороге. Впереди пыль, сзади пыль, а по бокам — поле, выжженное солнцем. Джон шёл в третьем ряду, сжимая копьё. Древко оказалось тяжелее, чем он думал. Через час плечо заныло, через два — он переложил оружие в другую руку. Потом снова переложил.

Наконечник болтался. Джон покрутил его — железо ходило ходуном. Придётся чинить на привале, если не забудут.

Солнце пекло в спину. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине. Кто-то впереди выругался матом. Кто-то сзади затянул песню, но её быстро оборвали.

Джон шёл и смотрел под ноги. В грязи месились ошмётки сена и конского навоза, лошадиные лепёшки, примятая трава. Он старался не думать о том, куда они идут. Думал о другом: как закрепить наконечник, не потерять флягу, не отстать.

Пирс справа молчал, как обычно. Колин слева вздыхал и перебирал пальцами древко.

Продвигаясь дальше по дороге я вертел головой из стороны в сторону, вспоминая дом и то, и то, что ждёт меня впереди. Я задумался, что из себя представляет эта война. Часто поступали сообщения о десятках, а порой сотнях погибших людей с разных деревень и хуторов. В городах потери были гораздо серьёзней. Оттуда забирали молодых, старых, больных, хромых на войну. И бесконечные вереницы повозок возвращались обратно с телами мёртвых солдат.

Эта война требовала всё больше и больше денег, дабы кормить военную машину нашего Короля и Королевства. Мы стали отдавать больше зерна и скота армейским сборщикам податей. И не было не видно ни конца, ни края этого тяжёлого времени. И вот в таком потоке мыслей, шаг за шагом мы уходили всё дальше от моей деревни. Мужики хмурились, ругались, спорили. И в целом было понятно, что неподготовленный деревенский мужчина с трудом понимает, для чего и зачем он движется. В такую даль от родного края. Зачем? Для чего? Почему?

Но на эти вопросы никто не даст ответа. Ибо злые сержанты могут сказать только одно: чтобы мы заткнулись и двигались дальше молча. Ибо путь предстоит нам неблизкий. Нужно добраться до центрального лагеря подготовки войск, пройти первичное обучение, подготовить оборудование, оружие, броню. И вот вереница измученных, уставших людей, которая двигалась с самого раннего утра до позднего вечера движется нескончаемой длинной колонной. С боковых путей к нам добавлялись люди из других хуторов и деревень, добавлялась сотня людей, где приходил десяток, а где порой приходили и две, три сотни людей. Также я старался держаться рядом с Пирсом и Колином, чтобы не потеряться в этом бесконечном потоке людей и не потерять тех, с кем я уже знаком.

К вечеру ноги превратились в два куска чужого мяса, которые я таскал за собой по привычке.

Гастовия, мать её, даже не думала приближаться — просто горизонт стал темнее, а воздух — липким, как сопли. Когда колонна наконец остановилась, я чуть не рухнул прямо в грязь лицом. Стоял, раскачивался, и единственное, что держало меня вертикально, — это страх, что если упаду, то уже не встану.

Пирс тронул меня за плечо. Рука тяжёлая.

— Не здесь. Идём. Вон к тем кустам.

Я поднял голову. Колин уже сидел на земле, стащил сапог и с такой злобой растирал ногу, будто она была виновата во всех его несчастьях. Я посмотрел на кусты — ивняк, низкий, чахлый, с проплешинами. За ним холм, невысокий, но это укрытие от ветра. Пирс выбрал правильно. Старый Пирс знал, где ночевать, чтобы утром не оказаться простуженным и замёрзшим.

— Тащим хворост, — бросил он. — А ты Колин, дуй за водой. Джон, за мной.

Колин захлопал глазами, хотел что-то возразить, но Пирс уже развернулся и пошёл в темноту. Я за ним. Мы наломали сухих веток. Только ветки хрустели, да где-то ухал филин или другая громкая ночная птица. Это просто птица, которой плевать на наши войны и проблемы.

Когда мы вернулись, Колин уже сидел на том же месте, рядом лежали наши фляги, полные воды.

-Там ручей протекает Я хотел искупаться правда, вода холодная. Но я так устал, что даже раздеваться лень.

— Успеешь искупаться, — буркнул Пирс, разжигая костёр. — В бою, может, в крови искупаешься.

Колин побледнел. Даже в темноте было видно, как лицо его стало серым. Я хотел сказать что-то ободряющее, но не нашёл слов. Потому что Пирс, в общем-то, был прав.

Костёр разгорался неохотно — ветки сырые, дым валил в лицо, слёзы вышибало. Пирс ругался сквозь зубы, -Сучий дым, и сырые ветки.

Но всё-таки разжёг. Пламя лизнуло сырые прутья, затрещало, и вдруг стало уютно. Как дома, когда печь топили. Только дома не было. И не будет ещё долго.

-Судя по рассказам от других деревенских, нам двигаться ещё пару дней, а после мы придём в центральный лагерь. Сообщил я им то что слышал в пути.

-Слушай, Джон, пока мы доберёмся до лагеря, половина народу: кто сбежит, кто подохнет от дизентерии или ран, кого из них просто бросят, потому что его ноги стёрты в кровь. В любом случае держитесь рядом, и мы не пропадём. Мрачно сообщил Пирсс

-Да ну, Пирс, они не могут нас бросить. Мы же, мы же идём на войну, мы же все должны быть рядом, мы же ведь мы так... Так не может быть, Пирс. Обреченно борматал Колин

-Колин, ты правда думаешь, что ты им сильно нужен? Таких, как ты, там будет несколько тысяч деревенских увальней. Всё, что им дадут — это дай бог стёганая куртка и щит из гнилых досок, копье которое ты сейчас держишь в руках это единственное на что расщедрился наш король. Если ты его потеряешь, будешь драться голыми руками, идя в первом ряду.

Глубоко вдохнув Пирс продолжил

-Пойми, парень, мы всего лишь пушечное мясо в руках короля. И нам предстоит тяжёлый и долгий путь. Возможно, мы даже не дойдём до туда, возможно, когда мы приблизимся к лагерю, нас перехватят, или мы просто сдохнем от болезни. Так что расслабься. Кушай сало и отдыхай. Нам предстоит ещё долгий путь.

Мы расселись вокруг. Пирс достал кусок сала, завёрнутый в тряпицу, разрезал ножом на три неровные части. Кинул каждому. Я поймал свою на лету — сало жёсткое, солёное, с прожилками, но боже, как же это было вкусно.

— Откуда сало? — спросил я с набитым ртом.

— В лесу удалось мелкого порося поймать, — Пирс усмехнулся. Усмешка кривая, сломанный зуб блеснул в свете огня. — У вас, молодых, привычка думать только о том, что здесь и сейчас. А я о том, что будет после.

Колин жевал и молчал. Я смотрел на огонь. Мыслей не было — только усталость, такая глубокая, что казалось, будто кости превратились в воду.

— Пирс, — сказал я. — А ты женат?

— Был. — Он достал самокрутку, прикурил от уголька. — Давно.

— Что случилось?

— Ушла. Сказала, что устала ждать, когда меня убьют. Лучше уж сразу без меня.

— А ты что?

— А я пошёл воевать. Нечего мне было терять, молодой был да глупый.

Колин вдруг засмеялся — звонко и весело.

— У всех вас, старых, такие истории, да? Будто вы живёте только на войне, а дома — призраки.

Пирс выпустил дым в небо.

— Может быть, — сказал он. — А может, мы просто не умеем иначе.

Я достал краюху хлеба, которую сунула Эмма. Хлеб уже чёрствый, крошился в пальцах. Я разделил на три части. Пирс взял, кивнул. Колин взял, поблагодарил. Ели молча.

Потом Колин спросил:

— А ты, Джон? Ты веришь, что вернёшься?

— Должен, — сказал я. — У меня двое детей. И жена, которая меня убьёт, если я не вернусь.

Пирс хмыкнул. Колин улыбнулся — первый раз за день.

— Тогда будем держаться вместе, — сказал Колин. — Ты — потому что тебе надо вернуться.

Пирс — потому что ему всё равно. А я — потому что страшно одному.

— Разумно, — кивнул Пирс. — Только смотри, не обмочи портки. в первой же атаке.

— Постараюсь, — серьёзно ответил Колин.

Мы засмеялись. Смех усталый, но настоящий.

Костер прогорал. Пирс подбросил последние ветки.

— Дежурство, — сказал он. — Я первый. Потом Джон. Потом ты Колин.

Колин открыл рот, но Пирс жестко посмотрел на него.

Я лёг на плащ, подстелил котомку под голову. Я наблюдал за звёздным ночным небом, вспоминая дом. Эмма сейчас, наверное, смотрит в то же небо. Или спит. Или плачет. Я отогнал мысли подальше.

-Пирс, — позвал я.

-Что Джон?

-А бой это страшно ?

- Смотря какой бой. Вот помню, в ту самую первую кампанию, когда я только пошёл на войну, меня поставили копейщиком. И у меня был, сука, гнилой щит и гнилое копьё. Я молод был, и глуп, даже не понимал что меня ждёт впереди. И вот вражеский строй приблизился к нам. Я пытался атаковать, но представляешь, Джон, остриё моего копья просто-напросто свалилось с древка Хахах.

-А что было дальше?

- Я закрылся щитом, но пропустил удар прямо в голову, прямо по шлему. Я отключился, а очнулся уже в лазарете. Вот таким и был мой первый бой. И да, это было страшно, Джон.

Долгая пауза. Пирс пыхнул, выдохнул.

Я закрыл глаза. Колин уже всхлипывал во сне — или делал вид, что спит. Пирс сидел у костра, смотрел на угли.

— Спи, Джон, — сказал он тихо.

Я уснул. И мне приснилась Эмма. Она улыбалась и махала рукой. Я шёл к ней, но дорога всё не кончалась.

Проснулись, когда небо только начало сереть. Пирс уже сидел, затягивал ремни на котомке. Колин креепко спал, на холодной земле свернувшись калачиком, и что-то бормотал во сне. Вот она сила молдости когда холод не помеха сну.

— Поднимай, — кивнул Пирс.

Я ткнул Колина рукой. Он всхрапнул, открыл глаза, уставился в небо.

— Уже?

— Уже. Вставай давай, соня.

Костер догорел, от него осталась серая куча золы. Завтракали на ходу — жевали сухой хлеб, запивали водой из фляги. Колин давился, но молчал.

Дорога вилась через редкий лес. Деревья низкие, корявые, листва пыльная. Солнце поднялось — сразу стало душно. Пот тёк по спине, рубаха прилипла к телу. Я переставлял ноги, старался не думать о том, как они гудят. Пирс шёл ровно, как заводной. Колин отстал, потом догнал, тяжело дыша.

— Сколько еще? — спросил Колин.

— К обеду будем, — ответил Пирс. — Пара часов.

— Ты вчера говорил — полдня.

— Вот полдня и прошло. С утра до обеда.

Колин не нашелся, что ответить. Я усмехнулся.

Дорога вилась через редкий лес. Деревья низкие, корявые, листва пыльная. Солнце поднялось — сразу стало душно. Пот тёк по спине, рубаха прилипла к телу. Я переставлял ноги, старался не думать о том, как они гудят. Пирс шёл ровно, как заводной. Колин отстал, потом догнал, тяжело дыша.