Библиотечный триптих

1. Andante maestoso

ЭЛЬФИЙСКИЙ ПОЗИТИВЧИК

Гондрин, сын Эндроса, сына Холдинга, хохоча выбежал из пламени и без сил повалился на тлеющую в жаре траву, продолжая хохотать, истерично подвизгивая. Сгрудившиеся кругом эльфы, прокопчёные, с ожогами, в рваных изгвазданных халдиманах, ещё утром блиставших белизной снега, голубизной неба и золотой оторочкой, подхватили главного хранителя Великой Библиотеки Средиземелья.

Бывшего хранителя, бывшей библиотеки. Всего то удар молнии в заготовленные на зиму дрова, случай! Маленький случай. И вот огромный ярый факел уже полностью поглотил великолепное строение Седьмой эпохи, вместе со всеми свитками, книгами и артефактами. И пожар догладывал наследие двух последних эпох.

-- Вся моя жизнь! Вся! От юнца до седой бороды! Вся! Все силы, все замыслы, всё счастье, все сокровища и достижения! За что? За что, о божественный Эоаллоахим?!! Почему ты не взял сначала мою жизнь? Не лишил глаз и слуха? Почему ты так жесток со мной!!

Причитания старика -- а Гондрин мгновенно из цветущего силой и здоровьем мудреца превратился в поникшего немощного старца, на лице и плечах которого читался каждый год из его тысячи двухсот восьмидесяти четырёх прожитых лет -- слушали все, затаив дыхание. Никто не пытался колдовать, пламя и погибель были уже неостановимы. Никто не пытался утешать Гондрина, сына Эндроса, ибо не придумали ещё таких слов, способных утешить в величайшем несчастии величайшего эльфа Девятой эпохи.

Все молча стояли смотрели на огонь, и слушали горестную песнь отчаяния.

* * *

Молодой король Гондвартаг Трижды Великолепный с тревогой всматривался в горизонт. Он облокотился на перила самой высокой Вороньей башни своего дворца и не отрываясь вперял свой взор в далёкое зарево. Там бушевало поистине грандиозное пламя. И никто не мог представить, что там горит и почему.

Молодому королю, правившему всего второе пятидесятилетие досталась тяжёлая доля, трудное наследство. Трижды он отбивал нападки орочьих орд. Трижды меч его обагрялся чёрной кровью от кончика до противовеса. Трижды он и его воинство выходило с честью из этой битвы. Трижды возлагали на него нежные руки юной девы венок Великолепного. И у трёх жриц богини Эндорбраса росло два сына и дочь, наследники царства.

Но сколько прекрасных воинов погибло! Сколько преданных женских сердец перестало биться в неутешной скорби по погибшим. Сколько городов было сожжено, а земель уничтожено!

Эльфийское королевство пришло в упадок. И на совете даже начали поговаривать о союзе с подгорными гномами Ангварда.

Правда после последней битвы прошло десять лет и взбодрившийся Гондвартаг разослал свою армию малыми отрядами расчищать дороги, прогонять разбойников, раздавать королевский заём, чтобы вновь полнились города и расселились по садам и рощам его подданные. Чтобы снова зазвенел смех и расцвели улыбки на лицах. И молодые эльфы и эльфийки взялись бы за восстановление своих родов.

И ему удалось таки переломить вымирание, удалось вновь подарить эльфам надежду. И эта надежда была едва ли не выше всех трёх его великолепий. Только вот последние месяцы вновь зашелестели непонятные слухи. Из разных земель торговцы, путники и бродячие менестрели доносили тревожные вести. Вести были смутными и неопределёнными. И молодой король не знал за что хвататься, куда бежать и как править дальше. Оголять границы, стянув армию к столице? Или оставить столицу и стать по границе с Великой степью? Местом, откуда вновь может прилететь орочья напасть? И оставить без надёжной защиты вообще все поселения? Жители которых только-только вздохнули свободно и начали думать о будущем, а не вспоминать счастливое прошлое? Всю голову сломал себе великий король. С мечом он не знал себе равных. А вот в туманных извивах придворных интриг и просчётах будущего не был он силён.

И вот сегодня это зарево, этот огонь. Это уже не смутная весть. Не намёк. Не слух! Это боевая тревога, набат, взывающий «к оружию». Кто-то там уже воюет. Кто-то не мог передать весть другим способом. А молодой король был готов к битвам. В них он понимал толк больше всего. И уже несколько часов крылатые гонцы Кассаваля собирали разрозненные отряды, и на поле под столицей появились первые шатры и запели первые трубы.

Через день или два он выступит вперёд. И станет Четырежды Великолепным. Король не сомневался. Дорога впереди была ясной.

* * *

Голый Гром, огромного роста старый орк, глава Сводной орды Пяти степей, рассчитал все до мелочи. Он сколачивал новый союз степей открыто, отправляя армии в набеги в разные концы. Армии набирались опыта и привозили богатую добычу. А людские короли никак не могли решить с кем из них он воюет. Только эльфийское царство оставалось в стороне. И лазутчики докладывали, разогнали свою армию по отдаленным посёлкам.

И вот теперь Гром вёл сводную ударную армию на уничтожение эльфийского королевства. Больше об эльфах никто не вспомнит. Ни один отряд светлооких не мог бы противостоять его сводной армии пяти степей! Участь эльфов решена. Он перебьет всех по одиночке.

Не зря пленные гномы рыли длинный тоннель сквозь Ветреные горы в долину Трёх рек. Оттуда он прямиком попадёт к столице, а потом возьмёт город за городом, посёлок за посёлком. И везде будет развеваться по девять волчьих хвостов -- знамя гордой орочьей орды.

Позавчера, когда они только вышли из пробитых проходов в долину, на западе полыхало зарево. Не то огромного пожара, не то колдовское сияние. Шаманы определили -- это благой знак. Магог Загробный Воин приветствует победителя. И орки хлынули в Долину, довольные и счастливые.

И все было легко и великолепно до той минуты, когда сверху, с хребта, на протяжении многих миль прямо над походным строем орды не показалось эльфийское войско. Тучи белых стрел взметнулись над долиной. Потоки чёрной орочьей крови хлынули в реки Аннувинал, Брадакмот и Влетал, навсегда придав им прозвище прОклятых вод. И никто, никто из орочьей орды не ушёл от стрел или острия эльфийских мечей. Никто не вернулся в пять степей. Осиротели, опустели степи после Битвы на трёх реках.

А эльфы завоевали сотни лет покоя и процветания. И о том слагались новые песни и заносились в новые свитки.

2. Allegro ma non troppo

СМЕХ И СОВЕСТЬ

Полина очнулась от кашля. Тело сотрясалось и выгибалось как при оргазме. Но вместо радости в горле немилосердно першило, в голове плавал туман и тело едва ощущалось. Под самым носом сквозь выступившие слёзы торчали старые давно некрашеные доски пола. Прокашлявшись и сплюнув в угол, девушка приподнялась, выплывая из мутного сна в непонятную явь. Она лежала на холодном досчатом полу в проходе между полок с книгами. Книги и полки виднелись насколько хватало глаз. Библиотека?! Никогда в жизни.., нет, пожалуй, в первом классе она там бывала. Сказки брала и... Тьфу, что за на хрен? При чем тут сказки? Где она и как тут оказалась? И чем так, скажите, мерзко воняет? Бензин? Солярка? Запах тяжелее, более маслянистый. Она села и взгляд её упёрся в металлическую канистру. Она откинула крышку, принюхалась, потрясла. Ну да, пятилитровая канистра, на дне плещется чуть-чуть солярки.

Как она попала в библиотеку?

Картинка в мозгу начала проясняться и Полина громко расхохоталась, тотчас снова закашлявшись. Её, бывалую и тёртую перетёртую, обвели вокруг пальца, подсыпав какой-то дряни в шампанское. Она охлопола себя по карманам. Странно, карточки на месте и даже три пятитысячные тут. Пропал дешевенький мобильник. Плевать, там левая симка. На дело нельзя брать ничего личного. А это что? Зажигалка? Она же не курит, зачем ей зажигалка? И кольца на пальцах, особенно любимое, с драконьей головой с бриллиантовыми хищными глазками, на среднем пальце -- тоже на месте. Не ограбление, нет.

Тогда что же? Изнасилована? Рука скользнула в джинсы. Нет вроде, не болит там, не раздолбано, никакого семени. Да и ширинка застёгнута. Смысл застёгивать и напяливать белье после изнасилования?

И?

Она снова принялась вспоминать. Кафе, богатая тетка, сорящая деньгами, ещё кто-то... Сын, племянник? Полина принялась тогда импровизировать. Пришла то она на разведку, а тут такой подарок. Охмурить двоих несложно, да вот как сделать это не в многоходовке, а по-быстрому, экспромтом, без раскачки и почти без грима? Она пришла туда наобум, на авось. А добычу упускать не привыкла. И доигрывала свои спектакли до конца. Не спасовала и сейчас. На ней был рыжий парик, очки и немного краски. О! Парик пропал. Полина схватилась за голову. И очки. Ну и на кой очки и парик тем двоим?

Так, она плеснула сынку-племяннику слабительного, тот убежал. А тетка... Смешная такая, все время сыпала цитатами из книжек. Книг?! О! И тут книги. Да нет, та была богатая тетка, никак не библиотекарша. И ей сама Полина подсыпала фенозепама. Клофилином после трёх смертельных передозов Полина больше не баловалась. У нее другая специализация, извини подвинься. Так, тетка вроде поплыла, потом... А потом провал! Никаких воспоминаний. Темнота. Доски пола. Канистра солярки. Чужая зажигалка. И никакой связи. Теперь ей расклад всё больше не нравился.

Так, так, так... Какие-то смутные воспоминания есть... Кажется, её ведут, везут, несут, нет, тащат. И что-то ещё про Петечку, которого она должна вспоминать до конца своих дней. До конца... Нет, не дней, до последней минуты. Вот точная фраза.

Полина снова расхохоталась. Ей стало легко и весело. На этот раз оттого, что она снова выкрутилась, а тетка с её Петечкой, или кто там ее вырубил, остались с носом. Она целая, здоровая, при деньгах и цацках, даже не изнасилованная! Хоть может и зря. Даже обидно как-то. Такое тело! Фитнес, спа, солярий, а никто не изнасиловал, не заинтересовался. Просто плевок в душу! Или в тело? Она снова засмеялась удачной шутке. Надо навестить Венечку, харэ поститься. Только выберется вот из библиотеки. А то вон, стыдно сказать, что в голову лезет.

Девушка поднялась, слегка покачиваясь, побрела, придерживаясь за полки, в сторону, как ей показалось, выхода. Стоя почему-то оказалось очень жарко и запах неприятный, копчёный. Книги? Вроде должны пахнуть по-другому. Солярки нанюхалась, не иначе. Бляха-ряха! Дым!!! Дым, вашу мать! Она разом проснулась. Солярка, зажигалка, дым! И на всём её отпечатки.

Полина побежала на подгибающихся ногах, завернула за шкаф и носом уткнулись в полыхающий стеллаж. Дым вился по потолку, расстилаясь закручиваясь уходил в вентиляцию. Вот отчего в горле так першит. От дыма.

Ладно, вовремя очнулась. Кто-то хочет повесить на нее поджог. А если бы она задохнулась, так и вовсе бы... Надо бежать!

Она по стенке попыталась обогнуть преграду и поняла -- стеллаж не обойти, привален к проходу. Бл**ь! Не ухватиться! Поискала глазами. Швабра и совок в углу. Сгодится! Швабра начала плавиться и коптить, китайское, блин, поделие, но стеллаж удалось откинуть от проёма. Тот упал на соседние стеллажи, с него посыпались горящие книги, поджигая пол и соседние полки.

Вперёд, вперёд, вперёд. Надо успеть до полиции и пожарников. За узким коридором полным дыма была точно такая же зала с полками до потолка и горящими книгами на них. Волна жара и копоти плеснула в лицо, отбросила обратно в коридор. Прорваться сквозь пылающий лабиринт нечего и мечтать. Полина кинулась обратно. Огонь постепенно расползался от входа.

Так, вот окно. И решетка! Да что же за проклятие!

Она кинулась дальше. Хорошо ещё свет. При свете умирать не так страшно. Стоп, стоп, стоп! Никакой паники, никакой смерти! Ещё окно. Решетка. Ещё окно. Снова решетка. И ещё два окна и две решетки. И все.

Тупик.

Глухая стена, тумбочка с цветами, столик с телефоном и ксероксом. Старый добрый вездесущий panasonic! Всё, бежать некуда. Стена огня от входной двери приближалась медленно и неотвратимо. Дышать становилось тяжелее. Жар наваливался, пот катил по спине и жег глаза. Инстинктивно, не отдавая себе отчёта, Полина поспешно стянула с себя одежду. Куртка, кофточка, джинсы, кроссовки... Осталось нижнее белье. Так легче. Почти как в бане. Тогда уж и белье долой. Никогда не понимала тех, кто стесняется в бане париться голым! Что они там не видели друг у друга? Да и в банном жаре не до секса. Хотя вот сейчас...

Полина с удивлением обнаружила в собственном теле жуткое возбуждение. Будь она Алисой из Зазеркалья легко смогла бы затушить сейчас пожар. Чертовщина. Что же ей подмешали!? Вокруг огонь, грудь разрывает кашель, жарит... печёт как в духовке, а она, голая посреди этого кошмара, стоит и возбуждается!! На пороге смерти. Потому что даже кричать бесполезно.

Телефон! Вот же телефон. Надо позвонить, вызвать, позвать на помощь. Она схватила трубку и вслушиваясь в мертвую тишину вдруг вспомнила тот вечер. Такое же бессилие перед смертью. Перед чужой смертью. Правда тогда трубка жила гудками и ей удалось вызвать скорую к парню... Так вот кто такой Петечка! Она отчётливо всё вспомнила. Какой же он Петечка? Петрище! Двухметровый накачанный амбал, похотливо тискающий ее в клубе. Очень умело тискающий, надо сказать. Поэтому она позволила утащить себя в номер, насладилась этой силищей и умением -- как он её бросал! -- а уж после подсыпала клофелина. Кто ж мог подумать, что этот качок загнётся от обычной дозы? Ну... не совсем обычной, полуторной, для страховки. Больше при ней просто не было.

А он кончился скоропостижно. Как она бежала, покидав в сумочку белье, одежду, карточки и наличку. Всё-таки деньги у качка водились. Но как ее сумели вычислить? Ведь два года прошло. И она с тех пор не клофилинила никого. Разве что те двое первых, безымянных?

Ну что же, ей есть за кого мстить и ей есть за что расплачиваться. Полина внезапно успокоилась. Опустилась на пол, легла навзничь. Внизу было прохладнее, откуда то из-под пола тянуло тухловатым, но живительным воздухом.

Слева очередная полка с книгами. Какими то уж совсем невзрачными, серыми. Машинально вытащила первую попавшуюся брошюрку.

«Лентрестмебельиздат. 1927. Горький Максим. “Девушка и смерть.”» Она расхохоталась. Прям про нее! Кто такой этот Горький? А! «На дне», опять же про неё. Интересный автор. Надо бы почитать. А то в памяти только «над седой равниной моря». Эх, море сейчас бы не помешало.

Жар и духота опустились до пола, становясь невыносимыми. Если бы не тонкая струйка воздуха из подпола... Кашель затих. Кашлять стало нечем. Дышать то еле-еле получалось. Полина лежала на полу, раскинувшись морской звездой, обливаясь потом и втягивая воздух раскрытым ртом. Грудь ходила ходуном, тело судорожно приподымалось в попытках втянуть побольше живительных молекул и не находило их. А подлые таблетки навевали туманящемуся сознанию разные соблазнительно жаркие, совсем в другом смысле, картинки. И навстречу внешнему жару разгорался огонь в животе, бежал по венам, будоражил воображение.

С полок подобравшийся огонь уронил клочок обуглившейся страницы прямо на голую кожу. Боль внезапным уколом разогнала муть в голове, а тело нелогично отозвалось сладостной истомой. Будто не раскалённый укол, а страстный поцелуй укусил живот девушки.

Следом за первым спикировал второй огненный мотылёк, присев на плечо. Клюнул болезненно и рассыпался пеплом. Следующий обжёг ногу... С полной ясностью Полина осознала, что сейчас сгорит заживо, даже не задохнётся в дыму (дым был наверху, а она внизу), а именно сгорит. Волосы трещали, кожу жгло и иссушало. Пот испарялся мгновенно. Плотно сжатые веки невозможно было открыть.

«Ну что же, -- подумала отстранённо Полина, -- грех жаловаться, бумеранг просто вернулся. На мне три мертвеца. И Петр не самая совестящая жертва. Нет, четыре на самом деле. Четвёртая...» Она поспешно отогнала страшное воспоминание. Мошенничала, воровала, да. Но зато и не жадничала. Тратила сразу же. Она пожила. Пусть недолго, но красиво. Мысли об ответке посещали её давно. Но чтобы вот так, чтобы сгореть на костре! Средневековье какое-то! Хочу в тюрьму. Желательно, в мужскую.

Но увы, жар нарастал с каждой секундой. Трещали волосы, кожа натягивалась барабаном, пальцы ног жгло немилосердно. Такой искейп не для слабых. Да, она сильная. Она привыкла отыгрывать свои сцены до конца. Доиграет и эту, с собственной казнью. Собственно ей и осталось совсем недолго. Развязка рядом, не надо быть пророком.

И та не заставила себя ждать. Ближайший стеллаж покачнулся, не упал, но ссыпал содержимое полок на Полину. Раскрывшиеся в полёте книги облепили покрасневшее тело девушки и ярко радостно вспыхнули, шурша сгорающими страницами. Боль, дикая, всепоглощающая, свирепая, обхватила Полину, заставив завыть, заорать, взметнуться в попытке высвободиться из пламенных объятий. Но навалившийся следом стеллаж не дал вскочить, опрокинул обратно, а горящий воздух ожёг гортань, вытянул последний кислород, оборвал крик. Тело упало на пол, в конвульсиях заметалось в книжном костре, выгибаясь и судорожно суча конечностями. И затихло.

Полина покинула этот мир, смешавшись, слившись на прощанье с книгами, которые не очень то понимала и уважала, которые не брала в руки со школы, о которых и думать забыла. А теперь они умирали вместе, вместе становясь прахом и пеплом. Так что скоро нельзя было отличить, где пепел книжный, где человеческий.

«Прах есть и в землю отыдеши.»

3. Adagio

ЖИТЕЙСКИЙ НЕГАТИВ

Последний раз она видела его на суде. Бритый череп, усталый взгляд, синие руки. Зато одет цивильно и чем-то неуловимо привлекателен. Сардонической ухмылкой? Уверенностью в себе? Она не могла его полюбить. Она не собиралась его ждать. Но она его запомнила. Вот таким.

Трагедия заключалась в том, что ее саму никто не ждал. И никто ни разу не попытался сделать для нее столько. Попытка вот, правда, вышла печальным боком. Дашка, вместе с коллегами, осталась без работы. И вообще. Но других не было. Ни попыток, ни пытающихся, ни ждущих.

А первый раз... Первую их встречу она и не помнила. Просто в их библиотеке тихо возник новый уборщик, не отличимый ни от одного предыдущего. Желто-серая форма, татушки на пальцах, блёклый, невыразительный взгляд.

А вот он сразу ее заметил и запомнил. Санёк «Перчёный» откинулся совсем недавно. Два месяца праздновал свободу, скитаясь по бывшим и новым собутыльникам, а потом пошел устраиваться на работу. Отсутствие денег и настойчивость участкового творят чудеса.

И первым, кого он там, в библиотеке, увидел и запомнил, была Дашка. Не слишком привлекательная девчонка. Обыкновенная. Просто девочка, просто юная и свежая. И Санёк со своих 28-ми смотрел на «барышню» немного свысока. Других то преимуществ за ним не значилось. Едва окончил 9 классов, не окончил колледж, сел по дурости, вышел по условке и через год загремел обратно. А Даша заканчивала Журналистское чего-то там, читала книги и носила гламурные очки в тонкой оправе. И она была девочка! Девушка! И Санька тянуло к Даше, как похмельного к пиву.

Он ей приносил букетики. Рвал на клумбах по дороге и оставлял в стаканчике на стойке. Вручать в руки боялся. Не мог решиться. Кайфовал оттого, как девушка недоуменно озиралась по утрам и улыбалась, засунув мечтательно носик в середину цветочного пучка. Ещё он ей сделал нож с наборной ручкой. Хороший такой нож. Но подарить не решился. Сунул в ящик стола и девушка чуть не порезалась, долго ругалась всякими изысканными вывертами и долго потом выясняла чей нож и кто его ей подкинул. А ещё долго разглядывала простенькие пластиковые розочки, вклеенные в наборную рукоять.

Девушка частенько грустила. И Санёк, перетаскав мусор и намыв полы, тайком наблюдал за ней сквозь книжные полки. А Даша наблюдала за улицей. Но на той не было ничего примечательного. Дорога, тротуар, мусорные контейнеры и пара ёлок. И ещё клочок неба между ёлками и контейнером. То синего, то серого. То клочковато-тёмного. На дворе наступила осень и букетики накрылись до будущей весны.

Однажды Санёк услышал необычайные звуки. Что-то булькало в библиотеке. С надрывом так. Так рыдают в полном отчаянии. Он знал каково это. Хотя очень давно не позволял себе такого. Братва слёз не принимает. И опрометью кинулся на пост.

На посту сидела Дашка и... хохотала взахлёб. Очки сползли набок, в глазах стояли слёзы, а из ослабевших рук вываливались книга. Санёк подхватил книгу, взглянул на обложку. О'Генри Сборник «Благородный жулик». Что-то приятно затеплилось у него в груди. Может, не такие уж они и разные?

-- Вам плохо? -- невпопад спросил он, лишь бы спросить, сказать что-то, нарушить неловкую свою немоту.

-- Ой, что вы! Мне хорошо. Если бы не книги, вот тогда совсем было бы плохо. А с книгами терпимо. Местами вот, даже хорошо.

Она снова засмеялась, уже тише, спокойнее, как-то даже застенчиво.

-- Вернут часы, когда на ясенях вырастут сливы, а на тополях... ха-ха-ха, яблоки! -- пояснила девушка непонятно. -- Но я их тут почти уже все перечитала. И лицо её стало привычно грустным.

-- Почему ху... плохо почему? Обижает кто?

-- Жизнь обижает. Думаете, я мечтала всю жизнь сидеть в крохотной районной библиотеке и выдавать «Горе от ума» школьникам?

-- Не думаю, -- ответил Санёк, чтобы что-то ответить.

А она, девушка его ночных грёз, ибо не умел он мечтать об актрисах или порнозвёздах. У Санька был простой, конкретный ум, прибитый к реальности гвоздями-сотками. И воображать мог он только вспоминая. Только ту, которую видел и даже трогал. Нет, трогал он, конечно, и Зойку из пятого подъезда. Конкретно так трогал. Но воображать Зойку совсем не хотелось. Чего воображать? Берешь пузырь шампанского, поднимаешься на третий этаж, звонишь и... конкретно так трогаешь часа полтора.

А вот Даша... Даша совсем другое дело. Она... Она такая... Такая свежая и светлая! Об ней приятно думать. Просто думать. Думать как они идут по городу, шурша листьями, вдыхают свежий аромат, прибитой дождем пыли, и... Ну и непросто думать тоже было очень горячо и приятно.

И вот предмет его дум и обожания жаловалась ему, ему, Саньку, Перчёному, на жизнь, на скуку, на то, что сидит как привязанная к этой злосчастной библиотеке, страдает ерундой и вообще. А вообще она могла бы стать журналисткой, или даже писателем. Но туда только через постель, а она такая вот, толстая и некрасивая. А ещё у нее принципы. И будь она даже красавицей, то ни-ни! Никогда бы. Даже с любимым до свадьбы ещё бы сто раз подумала. А так она умеет писать. И крепко так, хорошо умеет. Ей препод по русскому пророчил писательскую карьеру, сочинения ее перед потоком цитировал. И она бы писала. Но о чем писать тут? О клочке неба? Об асфальте? О помойке?

В этом месте Санёк покраснел. Хотя помойка была не его, а муниципальная, но она была уже как родная и ему стало стыдно, что нельзя об ней ничего написать, не ароматы же описывать, не голубей да ворон, слетающихся за поживой, не поток людей утром с пакетами и свёртками, будто дань приносящими, идущих и идущих друг за другом к этому своеобразному алтарю-чистилищу. И стыдно, что стоит помойка так неудачно, перед окнами библиотеки, перед взором его (ну, в мечтах то его) свежей и душистой Даши в гламурных очёчках.

А Даша долго ещё жаловалась на неудачу и несправедливость. Пока не выговорилась, не выдохлась и не замолчала.

Санёк выждал ещё минуту, затем поднялся, неожиданно смело пожал дашино предплечье.

-- Короче, Даш, все пучком, всё наладится. Ты того... не киксуй. Ты будешь свободной!

Поднялся и вышел. И дальше жизнь побежала как раньше. Два дня бежала. А потом библиотека сгорела. Начисто. Дашка утром пришла, а вокруг суетятся пожарные, скорая стоит, полиция, зеваки громко обсуждают. И отдельной кучкой стоят их, библиотекарские. Завхоз, Лера Павловна, директор Констанц Владимир Семёнович. И даже методист Приходько. Все стоят. Она подошла встала со всеми, вслушалась.

-- А я говорю поджог это! -- верещала Екатерина Рудольфовна, гардеробщица. -- Хотят здесь торговый центр построить. А глава района ни в какую. Ну вот ее и сожгли!

-- Да не городи чуши, Рудольфовна.

-- Она права, -- вмешался авторитетно директор. -- Пожарные нашли канистру обгорелую и в ней тряпка, фитиль типа. Признана источником пожара, у задних дверей. Поджог, точно.

-- Канистра? -- встрепенулись Даша. -- маленькая такая, на пять литров с завинчивающейся крышкой?

-- Да, да, такая, -- рядом нарисовался внимательный полицейский.

-- Я такую вчера у уборщика видела... Как его... Саня вроде.

-- Александр Ефимович Кулыгин, -- авторитетно подтвердил директор. -- Он наш микрорайон обслуживает. Проживает тут же, в служебной квартире, ранее осужденный...

«Ты будешь свободной!» -- обожгло воспоминание и Даша осеклась. Но было уже поздно.

Полиция, нагрянув к Саньку, застала его мокрым в ванной, оттирающим сажу и копоть. Пучок ветоши в прихожей. Стойкий запах бензина по всей служебной квартирке. Да он, собственно, и не отпирался. И ни о чем не жалел. Мир зоны -- привычный мир, с понятными порядками и отношениями. Мир, где точно не будешь голодать, где не будешь один, где не надо решать как заговорить со свежей и светлой девочкой Дашей. А мусор убирать везде надо.

А Даша впервые с запоздалой теплотой подумала о книгах и своей библиотеке. И с грустью. Районная библиотека не библиотека Ивана Грозного конечно. Но их книги тоже были историей. Историей своих читателей.