Безумная охота

Глава 1

Исмарк встретил его снегом.

Не тем медленным снегопадом, какой любят описывать в балладах, — а злым, колючим, летящим почти горизонтально. Ветер дул с ледников, тех самых, что тянулись вдоль всего побережья белыми языками камня и льда, и нёс с собой запах тысячелетней мерзлоты. За день пути Рейвен успел забыть, как выглядит солнце. Кольцо на плече превратился в нахохленный комок перьев, время от времени скармливающий ему в ухо недовольное «кар» — короткое, рубленое, как удар шестопёром. Ворон не любил холод. Ворон не любил ветер. Ворон не любил, когда его человек брёл уже четвёртый час по тракту, на котором не было ни одной живой души, кроме них двоих.

Рейвен тоже не любил. Но выбирать не приходилось.

Исмарк не прощал слабости. Девять месяцев в году земля здесь была скована морозом, люди жили сурово и скупо, а чужаки редко задерживались дольше, чем на одну ночь. Тракт был узким, петлял между соснами, которые росли так густо, что их кроны смыкались над головой, создавая подобие туннеля. Дорога не знала соли и щебня — только укатанный, слежавшийся снег, который под копытами коня звучал как скрип старой двери.

Он шёл, низко надвинув капюшон, и смотрел под ноги, потому что в белой мгле всё равно не было видно ничего дальше десятка шагов. За спиной осталась Вальтария. За спиной осталась гильдия «Мортуос» — арсенал, из которого он вынес всё, что смог унести, и келья Мицелида с дневником, который лежал сейчас в седельной сумке, притороченной к крупу Янтарика. Конь шёл следом — умное животное, наученное не отставать и не забегать вперёд.

Он обокрал гильдию. Мысль об этом до сих пор казалась нереальной — тридцать лет она была для него домом, пусть и не тёплым, но единственным. Теперь он взял своё. Таблички — три Ignis, две Glacies, одна Ops, одна Dissipatio. И броня. Настоящая сталь.

Раньше ему не нужна была броня. В бою он полагался на Ops — энергетический кокон, который держал удар и не сковывал движений. Но Ops была расходным материалом. Одна табличка — один бой. А теперь гильдия не даст ничего. Теперь он сам за себя.

Тяжесть кольчуги всё ещё давила на плечи, хотя он носил её уже третий день. Ворвальская сталь, мелкое плетение — лучшая броня, какую можно было вынести из гильдейского арсенала. Поверх — стёганая куртка, чтобы металл не врезался в тело. Поверх неё — плащ из горного сукна, тёмно-серый, почти сливающийся со снежной мглой. Шестопёр слева, в специальном кожаном гнезде. Меч за спиной, в простых ножнах, без украшений. Щит на правом боку, круглый, окованный стальным умбоном, обтянутый кожей с выжженным вороном. Шлем пока не надевал — тот висел на поясе. Рейвен не любил шлемы. Они закрывали обзор, притупляли слух. Но теперь, когда Ops осталась только одна, сталь становилась не роскошью, а необходимостью.

Он шёл и думал о дневнике Мицелида.

«Рейвен, если ты читаешь эти слова, значит, я уже мёртв».

Мицелид писал это. Знал, что умрёт. Знал, что Рейвен придёт. Знал, что найдёт. И он оставил ему карту — не городов и дорог, а тотемов. Древняя магия, старше Высших, старше самой гильдии, старше самого понятия «магия». Каждый тотем был связан с определённым местом — рощей, озером, скалой — и сила его была привязана к этому месту, как корни к земле. Высшие боялись тотемов и уничтожали их веками. Они сжигали священные рощи, разбивали каменных идолов, вырубали деревья, которые помнили тысячелетия. Но кое-что уцелело.

В Вельегорье, писал Мицелид, есть тотем Ворона. Не тот, что из легенд, не главный, не один из семи Великих. Но живой. И если его найти, если суметь с ним говорить — он даст ответы. На все вопросы, которые Рейвен не решался задать.

Кольцо на плече вдруг встрепенулся, каркнул — коротко, тревожно — и ткнулся клювом ему в ухо.

Рейвен поднял голову.

Снегопад начал стихать. В сером небе, таком низком, что казалось — дотянись рукой, и достанешь, проступили редкие звёзды. А впереди, сквозь завесу падающих хлопьев, угадывался дым. Тонкая нитка, поднимающаяся над верхушками сосен, почти вертикальная — ветер наконец утих.

— Справа дым, — сказал Рейвен вслух. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал уже часов шесть. — Метров триста, может, чуть больше.

Кольцо каркнул. Это означало: «Давно пора, идиот».

Рейвен усмехнулся краем губ и свернул с тракта.

Харчевня стояла на отшибе, у самого леса, и выглядела так, будто её строили не для красоты, а для того, чтобы пережить зиму, весну, следующую зиму и, возможно, конец света, если до него дойдёт. Стены из толстого бревна, почерневшего от времени. Крыша, крытая дранкой, придавленной сверху валунами. Флюгер-петух на коньке, проржавевший насквозь, но всё ещё вертящийся. Из трубы валил ровный, сытый дым.

Рейвен остановился на опушке, оглядывая двор. Ничего подозрительного. Сани, брошенные прямо в снегу. Несколько лошадей в загородке — лохматых, исмаркских, привычных к морозу. Ставни закрыты, но сквозь щели пробивался свет — тёплый, жёлтый, обещающий.

Он толкнул дверь плечом, и внутрь вместе с ним ворвался клуб морозного воздуха.

В харчевне было шумно. За столами сидело человек десять — возчики, местные, пара таких же путников, как он. Кто-то спорил в углу, стуча кружкой по столу. Двое мужиков в кожухах резались в кости. У стойки одинокий южанин в дорожном плаще что-то втолковывал хозяину, размахивая руками.

Рейвен закрыл за собой дверь. Несколько голов повернулись в его сторону. Оценили. Отметили. Вернулись к своим делам.

Хозяин — коренастый мужик с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, — скользнул взглядом по фигуре вошедшего, задержался на секунду на шестопёре, на мече, на вороне. Бровь чуть приподнялась.

— Путник, — сказал он.

— Путник. Мне бы угол сухой и миску горячего.

— Есть угол. Похлёбка с мясом, хлеб, сало. Конь во дворе?

— Да.

— Ярли! Прими лошадь! Овса дай, сена.

Парень лет семнадцати вынырнул из подсобки, на ходу натягивая тулуп, и вышел во двор. Рейвен отсчитал монеты — исмаркские, с сосной и топором, — и направился к свободному столу у печи.

Кольцо слетел с плеча на спинку стула, распушил перья и закрыл глаза с видом существа, которое всю жизнь только и делало, что грелось у печей в исмаркских харчевнях.

Рейвен стянул перчатки, снял капюшон. Печь дышала жаром — ровным, глубоким, каким топят в этих краях с осени до весны. Он протянул руки к чугунной дверце, чувствуя, как тепло просачивается сквозь кожу, добирается до костей, выгоняет из них холод.

За спиной зашаркали сапоги. Хозяин принёс миску — глиняную, грубую, но чистую. В похлёбке плавали крупные куски мяса, жир блестел на поверхности золотистыми кругами. Пахло можжевельником и чесноком. Рядом лёг ломоть хлеба, ещё тёплый, с хрустящей корочкой.

Рейвен взял ложку и начал есть. Не спеша, сосредоточенно, как человек, который привык не упускать ни одной возможности восстановить силы. Рядом, на соседнем стуле, Кольцо открыл один глаз, посмотрел на миску, закрыл обратно

Южанин у стойки всё говорил. Голос у него был громкий, с южной экспрессией, и каждое слово разносилось по всей харчевне.

— Я тебе говорю, Торбранд, Лардол не остановится! Ты думаешь, им Вальтарии мало? Им всего севера мало! Они золото нашли, такими деньгами можно купить всё — армию, союзы, саму погоду!

— Золото не купит погоду, — спокойно ответил хозяин, протирая кружку. — И не купит исмаркскую зиму.

— Исмаркскую зиму, может, и нет, а Вельегорье купит. Или возьмёт силой. Вальтария уже попробовала, вышла с карательным корпусом — и что? Разбили их лардольцы под Золотыми холмами так, что пыль пошла. Теперь Вальтария зубы зализала и сидит тихо. А Лардол — идёт.

Рейвен поднял глаза от миски. Вельегорье. Туда он и держал путь.

Торговец продолжал:

— В Лесной Марке сейчас только и разговоров что о лардольских посланниках. Ходят по ярмарке, присматриваются, цены спрашивают. А зачем, скажи мне, зачем Лардолу цены на зерно и лес? У них своего зерна — накормить полконтинента. Им нужно другое. Им нужны дороги. Им нужны перевалы через северные горы. А Вельегорье — это ключ.

— Ты, Орландо, уже второй день мне про Лардол рассказываешь, — отозвался Торбранд. — А я тебе что говорю? Лардол далеко. Нам от них ни жарко, ни холодно.

— Пока далеко. А как подойдут? Падёт Вельегорье — и что? Исмарк следующий.

Рейвен отложил ложку. Орландо дель Монте. Имя знакомое — в портовых тавернах Гальваноа торговцы часто упоминали его: капитан дальнего плавания, который ходил в Брегантию, во Фьордланд, даже до Серебряных Островов добирался. Потом осел на суше, занялся торговлей, но море, видимо, не отпустило.

Орландо, между тем, покинул стойку и теперь стоял у его стола с кружкой в руках.

— Место свободно? — спросил он, уже плюхаясь на лавку напротив.

— Свободно.

— Я — Орландо. Орландо дель Монте, капитан дальнего плавания. Ну, бывший капитан. Сейчас так, торговля понемногу. А вы?

— Рейвен.

— Рейвен? — Орландо прищурился. — Имя что надо. Сразу понятно — северянин. Хотя нет, не северянин. Глаза не те. Вальтариец?

— Бывший.

— Бывший вальтариец? Это интересно. — Он хлебнул из кружки, поморщился — пиво в Исмарке было крепким, тёмным, горьковатым. — Бывших вальтарийцев сейчас много. Особенно после того, как их корпус разбили. Вы, случаем, не из военных?

— Не из военных. Так, наёмничал понемногу.

— Наёмничал, — Орландо кивнул, будто это объясняло всё. — По лицу видно. И по ворону. Вороны — птицы умные. Говорят, беду чуют. Ваш, похоже, чует только тепло печи.

— Ему сегодня досталось. Ветер был сильный.

— О да. Ветер. — Орландо хлебнул ещё. — Я этот ветер помню. Четыре дня назад через перевал шёл, чуть не замёрз. Хорошо, обоз попался, исмаркские купцы. Зарылись в снег, лошадей в круг поставили, переждали. Я думал — всё, конец мне. А они — нет, привычные.

Он отодвинул кружку, положил локти на стол, приблизился к Рейвену с видом заговорщика.

— А вы, Рейвен, куда путь держите, если не секрет?

— В Вельегорье.

Орландо присвистнул.

— В Вельегорье. Ну, смелый вы человек. Или отчаянный. Или и то, и другое. Вы знаете, что там сейчас творится?

— Догадываюсь.

— Война на пороге, вот что. Лардол уже войска к границе подтягивает. А Вельегорье — оно, знаете, особое. Там не как у нас. Там Солнечный культ, там охотники на ведьм, там каждый второй — если не маг, то подозреваемый в магии. А вашего брата, — он кивнул на шестопёр и меч, — наёмников, там не очень жалуют. Свои дружины есть, зачем им чужие?

— Меня наймут, если я нужен.

— О, это да. Хорошего наёмника везде наймут. А вы хороший?

— До сих пор жив.

Торговец рассмеялся — громко, заразительно, хлопнув ладонью по столу.

— Нравитесь вы мне, Рейвен. Редко встретишь человека, который так просто говорит о вещах. «До сих пор жив» — и это, знаете, убедительнее.

Он отхлебнул пива, крякнул.

— Вот что я вам скажу. В Вельегорье сейчас идти — дело рискованное. Не из-за войны даже. Война — она понятна. Пришли, взяли, ушли. А там… там что-то другое. Слухи ходят. Про то, что в глухих лесах, где Солнечный культ не достаёт, старое просыпается.

Рейвен поднял взгляд.

— Старое?

— Тотемы. Вы слышали про тотемы?

— Слышал.

— Вот. Говорят, в Вельегорье их ещё можно найти. В Чернолесье, в Медвежьих землях, а некоторые — прямо под носом у культа, в заповедных рощах, куда никто не ходит, потому что боятся. Солнечники их, конечно, уничтожают, где найдут. Но полностью выжечь не могут. Лес большой. А тотем — он, знаете, если спрятан хорошо, может веками ждать.

Он отпил пива, облизал губы.

— Я, знаете, много где бывал. В Валисе, где таблички продают на каждом углу, как хлеб. В Солантии, где за магию платят налоги и сдают экзамены. Даже в Кхараде, в городе в скалах — но туда чужаков не пускают. А Вельегорье… Вельегорье — это другое. Там земля старая. И то, что в ней спит, — оно не любит, когда его будят.

Кольцо на спинке стула открыл один глаз, посмотрел на Орландо, закрыл обратно.

— А вы, Рейвен, — Орландо наклонился ближе, — что скажете? Вы в Вельегорье идёте, а там до Чернолесья рукой подать. Слышали, что в Чернолесье деревья живые? Сами ходят, сами думают. Лес старше любого королевства.

— Слышал. И про Тёмный Бор слышал. Туда вообще не ходят.

— А вот это правильно, — Орландо серьёзно кивнул. — Тёмный Бор — это не место для живых. Я одного купца знал, который решил туда сунуться за древними артефактами. Вернулся через месяц, седой, заикается, и половины груза не досчитался. Говорил, что лес с ним разговаривал. Что корни из-под земли тянулись, не пускали.

— Мог и не выйти.

— Мог. Поэтому я туда не суюсь. Я человек осторожный. Живу — и слава богам. — Он допил пиво, поставил кружку на стол. — А вы, Рейвен, я смотрю, человек бывалый. И снаряжение у вас… — он покосился на кольчугу, проступавшую под плащом, на шестопёр, на щит с вороном. — Не из бедных. Только скажу: в Вельегорье сейчас не только лардольцы опасны. Охотники там шастают. Не те, что на зверя, — те, что на людей. Говорят, кто-то богатый нанял целую свору — ищут одного беглеца из Вальтарии. Может, наёмника, может, вора — не знаю. Но вы, с вашим лицом и с вашим вороном, — он усмехнулся, — очень похожи на того, кого ищут.

Рейвен не дрогнул.

— Я похож на многих.

— Может, и так. Просто я бы на вашем месте не задерживался. Исмарк — маленькая страна. Слухи здесь расходятся быстро. — Орландо поднялся, потянулся, хрустнув спиной. — Ладно, Рейвен. Мне завтра рано вставать, обоз на юг идёт. В Лесную Марку, если интересно, — там сейчас ярмарка. Чего только нет: от зерна до древних карт. Если карты нужны, спросите у купцов из Торговой Ганзы. У них всё честно. Ну, почти.

Он кивнул на прощание и пошёл к стойке, где Торбранд уже наливал ему новую кружку.

Рейвен допил пиво, доел хлеб с салом. Потом поднялся, взял со спинки стула Кольца, посадил на плечо, подошёл к стойке.

— Ярл, сколько с меня?

— За еду и ночлег — три марки, — сказал Торбранд. — Конь — ещё одну.

Рейвен отсчитал монеты. Прошёл в угол, где на широкой лавке уже лежала овчина, сел, прислонившись спиной к стене. Кольцо сполз с плеча, устроился у него на коленях.

В зале гомонили. Возчики наконец договорились, кто поведёт обоз первым. Игроки в кости разошлись. Орландо у стойки что-то доказывал Торбранду, размахивая руками, и хозяин, кажется, уже не слушал, просто кивал.

Рейвен закрыл глаза.

Дневник Мицелида лежал в седельной сумке. В нём — карта тотемов. В нём — слова, которые он перечитывал уже сотню раз. Мицелид был мёртв. Дэриан убил его табличкой Mors, думая, что это Stasis. Дэриан, лучший друг, который теперь, наверное, проклинает себя и ждёт, когда гильдия пошлёт его исправлять ошибку. Сын Звёзд не отпустит. Гильдия не отпустит. Охотники, о которых говорил Орландо — кто бы их ни нанял, — уже идут.

Но он тоже идёт.

Вельегорье, сестра, тотемы, ответы. Или смерть.

Рейвен провёл рукой по кольчуге, ощущая под пальцами холодное, плотное плетение. Непривычная тяжесть давила на плечи, но теперь это было не раздражение, а напоминание. Он больше не мог полагаться на Ops. Он больше не мог рассчитывать на гильдию. Теперь его защита — сталь и дерево, его оружие — шестопёр и меч, его щит — ворон с расправленными крыльями, выжженный на коже.

Он справится. Он всегда справлялся.

Кольцо на коленях вздохнул во сне. Рейвен прикрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту, зная, что проснётся от любого шороха, любого движения, любого чужого взгляда.

Так он научился спать. Так он и выжил.

---

Утро пришло серым светом. Рейвен открыл глаза за мгновение до того, как хозяин начал двигаться по харчевне. Он лежал неподвижно, слушая, как Торбранд возится у печи, как Ярл вносит охапку дров.

Он поднялся. Тело затекло от непривычной позы — он не спал в броне уже много лет. Кольчуга давила на плечи, стёганая куртка промокла от пота. Он потянулся, хрустнув шеей, и направился к выходу.

Мороз ударил в лицо — хороший, крепкий мороз, какой бывает только в середине зимы. Рейвен глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом, и пошёл к конюшне.

Янтарик встретил его тихим всхрапом. Конь стоял в дальнем деннике, мордой к выходу. Сено было наполовину съедено. Овёс — вылизан дочиста. Рейвен провёл рукой по конской шее — Янтарик был тёплым, под короткой зимней шерстью ходили живые мышцы.

— Молодец. Хороший конь.

Он проверил сбрую, седло, сумки. Дневник был на месте. Карты — на месте. Таблички — на месте.

Он вышел из конюшни и столкнулся с Ярлом. Парень тащил из сарая охапку сена — заросший, сонный, но уже в тулупе и рукавицах.

— Конь хороший, — сказал Ярл. — Не замёрз?

— Нет. Спасибо, что овса не пожалел.

— Хозяин велел. — Парень сбросил сено в ясли. — Вы далеко собрались?

— В Вельегорье.

Ярли покосился на него, помолчал.

— Дорога через Перевал Сломанных Сосен. Другая — через Гнилой Мост, но туда сейчас лучше не соваться. Там третьего дня чужаков видели.

Рейвен напрягся.

— Каких чужаков?

— Не знаю. В плащах, с оружием. Спрашивали про человека с вороном.

Тишина повисла между ними, плотная, как утренний мороз.

— И что вы сказали? — спросил Рейвен.

Ярл посмотрел на него снизу вверх. Парню было лет семнадцать, но глаза у него были уже взрослые — усталые, с прищуром человека, который привык смотреть на мир без иллюзий.

— А ничего. Не видели мы тут никого с вороном. У нас вороны только на помойках, а так — птица редкая.

Рейвен достал из-за пояса серебряную монету и протянул парню.

— За молчание.

Ярл посмотрел на монету, потом на Рейвена. Взял. Спрятал за щеку.

— Я ничего не видел. И вы меня не видели.

— Договорились.

Рейвен вернулся в харчевню. Орландо уже сидел за столом с миской каши и кружкой травяного отвара, пахнущего мятой.

— Рейвен! Садитесь. Каша здесь отличная, с маслом. Я себе вторую порцию взял.

Рейвен сел напротив. Ярл, уже вернувшийся в харчевню, принёс ему миску и кружку, не глядя в глаза.

Каша была густой, пшённой, с топлёным маслом и горстью сушёных ягод. Рейвен ел молча.

— Я в Лесную Марку иду, — рассказывал Орландо. — Там сейчас ярмарка, самый сезон. Купцы со всего континента съезжаются. Лардольцы скупают старые карты и навигационные приборы. Вальтарийцы, наоборот, продают — после войны денег нет, арсеналы пустые, таблички на вес золота уходят. А в Вельегорье, — он покосился на Рейвена, — всё сложно. Там таблички под запретом. Солнечный культ говорит: магия — от лукавого, истинная сила — в свете и вере. А сами, я слышал, таблички копят. Для важных случаев. Для войны.

— Для войны с Лардолом?

— Для войны с кем угодно. — Орландо допил отвар, поставил кружку. — Вы, Рейвен, слушайте, что я вам скажу. В Вельегорье сейчас три силы: князь, культ и старые роды. Князь хочет сохранить власть, культ хочет уничтожить всех, кто не молится Солнцу, а старые роды… они помнят тотемы. И, говорят, ищут их. Так что если вы идёте в Вельегорье, решите сразу: вы за кого?

— Сам по себе.

— Сам по себе, — Орландо кивнул. — Тогда будьте осторожны. Вельегорье не любит одиночек. Особенно таких, как вы. С оружием, с вороном, с глазами, которые видят больше, чем надо.

Он поднялся, протянул руку.

— Спасибо за компанию, Рейвен. Может, встретимся в Лесной Марке?

— Может быть.

— Тогда держитесь южного тракта. Там безопаснее. И не доверяйте тем, кто слишком громко молится. У них всегда что-то за пазухой.

Он вышел, хлопнув дверью.

Рейвен допил отвар, доел хлеб, поднялся, подошёл к стойке.

— Сколько с меня?

— Две марки.

Он отсчитал монеты, положил на стойку. Надел шлем. Мир изменился — забрало сузило обзор, звуки стали глуше, дыхание — громче, металлическое, отдающееся в ушах. Кольцо на плече каркнул — коротко, вопросительно.

— Ничего. Привыкну.

Он вышел на улицу. Снег перестал. Небо было серым, но светлым, обещающим если не солнце, то хотя бы не снегопад. На востоке, там, где небо чуть светлело, можно было разглядеть очертания гор — тёмные, тяжёлые, покрытые лесом до самой вершины.

Янтарик уже ждал у коновязи, оседланный, с притороченными сумками. Ярл, видимо, позаботился. Рейвен проверил подпруги, достал из-под седла дневник Мицелида — просто чтобы убедиться, что он на месте. Кожаная обложка была холодной, но под ней чувствовалось тепло. Сунул обратно. Взлетел в седло. Кольцо перелетел на луку.

Торбранд стоял в дверях, сложив руки на груди. Ничего не сказал. Только кивнул. Рейвен кивнул в ответ.

— Пошли, — сказал он Янтарику, и конь шагнул вперёд, вынося его со двора на дорогу, к лесу, к перевалу, к Вельегорью.

Снег под копытами скрипел. За спиной оставался Исмарк — маленькая харчевня, болтливый торговец, молчаливый хозяин, парень, который не видел человека с вороном. Впереди был только путь.

Рейвен вдохнул морозный воздух, чувствуя, как сталь кольчуги оттягивает плечи, как шлем давит на виски, как таблички глухо позвякивают под плащом.

Новые ощущения. Новая жизнь.

Он пришпорил коня. Кольцо каркнул — трижды, протяжно. Может, просто от холода. А может, знак.

Рейвен не гадал. Он ехал вперёд.

Глава 2

Вчера, в харчевне «Три сосны», ему казалось, что до границы рукой подать. Трактирщик Орландо, грузный мужчина с лицом, изрезанным ветрами всех исмаркских сезонов, наливал ему мятный отвар и уверял, что Вельегорье начинается сразу за следующим перевалом. «Перевал Сломанных Сосен, — говорил он, вытирая руки о засаленный фартук. — Перейдёшь его, и считай, что ты уже не в Исмарке. Там и воздух другой. Слабый. Тёплый. Не то что наш — наш воздух зубы ломает». Рейвен тогда пил отвар, слушал, как за стенами воет ветер, и почти верил.

Теперь, глядя на дорогу, уходящую в горы, на бесконечную череду холмов, покрытых лесом, он понимал: Исмарк не прощает поспешности. Исмарк заставляет платить за каждый шаг. Временем. Терпением. Потом.

Он выехал из харчевни затемно. Небо было чистым, звёзды — яркими, немигающими. Снег под копытами Янтарика скрипел ровно, мерно. Этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Кольцо спал на луке седла, спрятав клюв под крыло. Они шли уже четвёртый день с тех пор, как покинули северные ворота Вальтарии, и ворон спал урывками, чутко, всегда готовый предупредить. Теперь, в относительной безопасности исмаркских лесов, можно было позволить себе передышку.

Кольчуга оттягивала плечи.

Тридцать лет он полагался на Ops — энергетический кокон, который делал его быстрым, почти неуязвимым. Но Ops осталась в арсенале гильдии «Мортуос», который он покидал в спешке, набивая сумки тем, что попадалось под руку. Ворвальская кольчуга — мелкое плетение, каждое кольцо в четыре оборота. Двенадцать фунтов стали, которые давили на плечи, заставляли дышать глубже, двигаться медленнее. Но организм привыкает ко всему. К голоду, к холоду, к одиночеству. К стали — тем более.

Шестопёр висел справа — шесть стальных перьев на короткой рукояти. Меч за спиной — на клинке, у самой гарды, темнела руна, которую он получил после Утёса Скорби. Щит на левом боку, круглый, окованный сталью, с выжженным вороном на коже. Шлем он пока не надевал — терялся обзор, притуплялся слух, а в Исмарке это было слишком рискованно.

Солнце взошло неожиданно. На юге, в Вальтарии, рассвет — это событие: сначала небо розовеет, потом золотится, потом появляется край светила. Здесь солнце не взошло — оно проявилось. Бледное, размытое пятно, которое долго пробивалось сквозь плотную дымку, прежде чем окрасить снег в нежно-розовый.

Рейвен остановил Янтарика. Конь замер сразу, опустил голову, выдохнул облако пара. Он спешился, пошёл пешком, ведя коня в поводу. Так было легче — ему размять ноги, коню отдохнуть от веса седока в броне.

Лес вокруг был древним. Сосны стояли плотными рядами — не лес, а стена. Между стволами не проходил свет. Даже в полдень в глубине лежала чернота, густая, как вода в омуте. Рейвен смотрел в эту черноту и чувствовал: там есть что-то. Не угроза — сам лес. Дышащий. Живущий по своим законам.

К полудню они добрались до первого поселения — десяток домов, сбившихся у дороги, как стайка замёрзших птенцов. Над одной из крыш поднимался дым. Рейвен не стал останавливаться. Припасов хватало ещё дня на три: солонина, сухари, вяленая рыба.

Дорога, которая на карте казалась прямой, на деле виляла между холмами. Каждый раз, когда Рейвен думал, что сейчас откроется ровный участок, дорога сворачивала, проваливалась в низину, где снег был по колено, и снова взбиралась на гребень.

К вечеру он сделал привал у подножия скалы, создававшей естественный козырёк от ветра. Расчистил снег, достал сушёное мясо и хлеб. Кольцо сидел на плече, глядя, как солнце садится за горизонт, окрашивая снег в багровый, а сосны — в чёрный.

— Три дня, — сказал Рейвен вслух. — Может, четыре.

Ворон каркнул. Это означало: «Долго».

— Ничего. Не впервой.

Он не стал разводить костёр — огонь в этих местах был виден за версту, а он не знал, кто ещё бродит по дорогам Исмарка. Вместо костра натянул плащ плотнее, прислонился спиной к холодной скале и закрыл глаза. Кольцо устроился на груди, под плащом. Тёплое тельце, частое сердцебиение. Ворон затих, и Рейвен почувствовал, как напряжение в мышцах начинает отпускать.

Ночь прошла без происшествий. Только ветер к полуночи усилился, завыл в расщелинах скалы, заставил Рейвена открыть глаза и проверить — всё ли на месте. Всё было на месте.

На второй день дорога пошла в гору. Снег становился глубже, сосны — ниже, корявее. Ветер, вчерашний лёгкий бриз, превратился в настойчивый поток, который дул в лицо, не переставая. Рейвен спешился окончательно и шёл пешком, ведя Янтарика в поводу. Каждый шаг давался с трудом. Пот выступал на лбу и тут же замерзал, превращаясь в ледяную корку.

К полудню он увидел обоз.

Три крытые повозки, запряжённые лохмоногими исмаркскими лошадьми, стояли на обочине. Передние колёса исчезли в снегу по самую ступицу. Возле повозок суетились люди — двое мужчин и одна женщина. Рядом, на пригорке, стояли двое охранников: пожилой, с сединой в бороде и тяжёлым взглядом, и молодой, лет двадцати, с арбалетом в руках.

Пожилой заметил Рейвена первым. Его рука легла на рукоять меча — спокойно, машинально. Глаза скользнули по кольчуге, по шестопёру, по ворону на плече. Оценил. Рука убралась с рукояти.

— Помощь нужна? — спросил Рейвен.

— Если умеешь толкать, — буркнул пожилой. — А если не умеешь — всё равно толкай.

Рейвен спешился, привязал Янтарика к задку повозки. Колесо увязло основательно. Вокруг были следы отчаянных попыток: вырытые ямы, обломок оглобли, сломанный рычаг.

— Надо разгрузить, — сказал он. — Иначе не вытащить.

— Разгрузить? — краснолицый возчик уставился на него. — Тут товару на триста марок! Это полгода работы!

— Или разгрузить, — сказал Рейвен, не повышая голоса, — или ночевать здесь. А завтра утром колёса вмёрзнут в лёд.

Женщина — высокая, широкая в плечах, с косой, уложенной вокруг головы, — махнула рукой.

— Разгружаем. Быстро. Ульф, Бьёрн — не стойте.

— Сигрид, — попытался возразить краснолицый, — но товар же...

— Товар будет лежать в снегу. Или будет лежать в повозке, которая застряла до весны. Выбирай.

Рейвен работал молча. Тюки были тяжёлыми — кожа, меха, сушёная рыба, ящики, от которых пахло травами. Он перекидывал их так, словно они ничего не весили. Кольчуга, которая ещё утром казалась обузой, теперь работала на него — согревала, придавала весу, устойчивости.

Когда повозку вытащили, загрузили обратно и снова тронулись, пожилой охранник подошёл к нему.

— Хьялмар, — сказал он, протягивая руку.

— Рейвен.

— В Вельегорье?

— Да.

— Один?

— Один.

Хьялмар посмотрел на него долго, прищурившись.

— Дорога сейчас опасная. На перевале Сломанных Сосен третьего дня обоз разграбили. Возчика убили, товар забрали. Те, кто выжил, говорят — нападающие были в чёрном, лица закрыты.

Рейвен насторожился.

— Много их было?

— Человек десять. Или больше. — Хьялмар сплюнул в снег. — Ты один идёшь, без обоза. Быстрее будешь. Но если на перевале засада — один против десятерых не выстоишь.

— Я быстрее обоза.

— Быстрее — да. Но у нас три повозки, десять лошадей, товар. Мы не можем идти быстро. А ты можешь идти с нами. Поможешь, если что. А мы заплатим.

Рейвен подумал. Денег, взятых из арсенала, хватало на месяц-полтора. Но в Вельегорье лишняя монета не помешает. К тому же идти с обозом — значит, не выделяться. Четверо охранников — лучше, чем один.

— Сколько?

— Двадцать марок. До границы. Три дня пути, если повезёт.

— Идём через перевал? Или в обход?

Хьялмар помолчал, глядя на гребень, где ветер трепал верхушки сосен.

— Через перевал. Быстрее. А если там засада — ты нам поможешь.

— Помогу. Но если будет совсем худо — я ухожу.

— Своя жизнь — всегда дороже. — Хьялмар протянул руку. — По рукам?

Они ударили по рукам.

Дорога с обозом оказалась медленнее, чем он рассчитывал. Лошади, сильные, но тяжелогружёные, едва тащились. Каждая кочка заставляла повозки скрипеть, и возчики то и дело останавливались. Даже на спусках Сигрид не давала разогнаться — боялась, что полозья слетят на ледяных участках.

Рейвен сидел на тюке с мехами, слушая, как возчики говорят. Они обсуждали цены — в Вельегорье меха стоили втрое дороже. Сплетничали о соседях: у Харальда сгорел амбар, Сигурд продал землю южанам, Йенс развёлся с женой. Вспоминали прошлые обозы: как пять лет назад застряли в снегах на три недели, ели лошадей; как три года назад попали в засаду у перевала — отбились, но двоих убили; как в прошлом году на Гнилом Мосту провалилась повозка. «С тех пор, — сказал Ульф, второй возчик, молчаливый, с лицом, изрезанным морщинами, — мы Гнилой Мост объезжаем стороной».

Рейвен слушал и запоминал. Слушать было легче, чем думать о своём: о Вальтарии, которую он больше не увидит; об агентах, которые, возможно, уже идут по его следу; о Сыне Звёзд, который где-то там, в темноте, ждёт.

Сигрид была главной. Её слово было законом, и даже Хьялмар не спорил с ней. Двое мужчин — Ульф и Бьёрн — были её племянниками. Хьялмар ехал впереди, молчаливый, настороженный. Его глаза постоянно шарили по сторонам — по лесу, по скалам, по снежным холмам. Второй охранник, Эйнар, держался в хвосте с арбалетом наготове. Он был молод, хотел казаться опытным воином, и это желание было таким наивным, что Рейвен невольно усмехнулся про себя. Он сам был таким двадцать лет назад.

— Ты, Рейвен, — вдруг сказал Эйнар, когда они остановились на ночлег. — А правда, что в Вальтарии магов на табличках держат? Как собак на цепи?

— Не всех. Только Низших.

— А Высшие?

— Высшие рождаются с магией. Им таблички не нужны. Их мало, они редки. И они правят.

— А ты?

— Я Низший.

Эйнар присвистнул.

— И как же ты тогда воюешь? У тебя оружия — на троих.

— Оружие не магию требует. Только руки.

— А таблички у тебя есть? — Эйнар понизил голос.

— Эйнар! — рыкнул Хьялмар из темноты. — Не приставай к человеку.

Парень замолчал, но ненадолго.

— А ворон твой умный? Говорят, вороны говорят, если учить.

— Говорит. Но только когда ему есть что сказать.

Кольцо каркнул — коротко, насмешливо. Эйнар засмеялся, но Хьялмар шикнул на него, и смех оборвался.

Ночь они провели в лесу, под прикрытием скалы. Костер развели небольшой — скорее для света, чем для тепла. Рейвен спал вполглаза, как всегда. Дважды просыпался от того, что Кольцо вздрагивал и вертел головой. Оба раза оказывалось — звери. Может, лиса. Может, рысь.

На третий день небо затянуло. К полудню серый цвет стал тяжелее, а к вечеру начался снег — злой, тяжёлый, мокрый, летящий почти горизонтально.

— Пурга будет, — сказал Хьялмар. — Надо искать укрытие.

— До перевала ещё часа три, — сказала Сигрид. — Может, успеем?

— Не успеем. Эта пурга до утра не утихнет.

Они свернули с тракта на старый просёлок. Сторожка появилась внезапно — дом, вросший в склон, наполовину скрытый сугробами, с низкой крышей, которая почти касалась земли. Внутри пахло сыростью и мышами, но стены были крепкими, а печь — большой, сложенной из грубого камня.

— Лошадей в сарай, — скомандовала Сигрид. — Ульф, Бьёрн, разгружайте повозки. Всё, что намокнет, — наши убытки.

Работали быстро, молча. Рейвен помогал тащить тюки, чувствуя, как ветер рвёт плащ, как снег забивается за воротник. Кольцо сидел у него на плече, нахохлившись, и даже не пытался лететь.

Когда всё было перенесено, Хьялмар отозвал Рейвена в угол.

— Ты воевал, я вижу, — сказал он, глядя в упор. — Не с простыми людьми.

— Воевал.

— Тогда скажи: что ты думаешь об этом? Пурга. Засада на перевале. Охотники, которые ищут человека с вороном. Это всё одно?

— Не знаю. Пурга — это просто погода. Засада могла быть случайной — разбойники, их везде хватает. А охотники могли идти по другому следу.

— Или по твоему.

Рейвен посмотрел на Хьялмара. В полумраке сторожки лицо старого воина казалось ещё суровее, но в глазах Рейвен увидел не подозрение — тревогу.

— Если по моему, — сказал Рейвен, — то вы здесь ни при чём. Я уйду, когда пурга утихнет.

— Уйдёшь. А мы пойдём дальше. И если они ждут тебя на перевале — они увидят нас. И решат, что ты с нами.

— Тогда мы вместе. И вместе будем решать, что делать.

Хьялмар помолчал, потом протянул руку.

— Договорились.

Пурга бушевала всю ночь. Ветер выл в трубе, стены дрожали, снег бил в окна. Печь гудела. Рейвен сидел у окна, сняв кольчугу — впервые за три дня. Плечи заныли от облегчения. Он положил шестопёр на колени и гладил Кольца, который спал у него на груди.

Он думал о Мицелиде. О его келье, заваленной пучками сушёных грибов. О словах, которые тот сказал когда-то: «Ты думаешь, что я собираю грибы. А я собираю память». Тогда Рейвен не понял. Теперь, глядя на снег за окном, он думал: а что собираю я? Что я оставлю после себя, если завтра меня настигнут охотники?

Ничего. Только дневник Мицелида в седельной сумке. И карту тотемов.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Значит, надо что-то оставить.

Утром пурга утихла. Мир за окном изменился до неузнаваемости. Сугробы выросли вдвое, дорога исчезла под слоем свежего снега. Сосны стояли белыми призраками, их ветви согнулись до земли.

— Будет тяжело, — сказала Сигрид. — Лошади увязнут.

— Будем идти по очереди, — сказал Хьялмар. — Первый пробивает дорогу, остальные за ним.

— Я пойду первым, — сказал Рейвен.

Он уже надел кольчугу. Плечи заныли, но он знал: через час-другой перестанет замечать. Взял Янтарика под уздцы и шагнул в сугроб.

Снег доходил до колена, местами — до пояса. Рейвен шёл, высоко поднимая колени, оставляя за собой глубокую борозду. Через полчаса мышцы горели, пот под кольчугой превращался в ледяную корку. Но он не останавливался.

Через час его сменил Хьялмар. Рейвен сел на повозку, тяжело дыша, и Сигрид молча протянула ему флягу с тёплой водой.

— Спасибо.

— Ты сегодня заработал свой ужин.

К полудню они добрались до перевала.

Сломанные Сосны оправдывали своё имя. Деревья здесь росли кривыми, приземистыми, их ветви были обломаны, стволы скручены в узлы. Снег лежал на них шапками, и издали казалось, что это не деревья, а люди — согнутые, застывшие, навсегда оставшиеся здесь.

— Здесь был обоз, — сказал Хьялмар.

Он указал на скалу. В стороне от дороги темнела разбитая повозка, вмёрзшая в лёд. Вокруг валялись пустые тюки. И пятна — бурые, въевшиеся в снег, которые не смогла скрыть даже пурга. Кровь. Старая, замёрзшая.

— Уходим, — сказал Рейвен. — Быстро.

Они двинулись дальше. Лес по обе стороны дороги был слишком тихим. В нормальном лесу всегда есть звуки — скрип веток, шорох снега, крик птицы. Здесь не было ничего. Только ветер и собственные шаги.

Кольцо вдруг взлетел. Сделал круг над обозом, каркнул трижды, тревожно, и вернулся на плечо.

— Что он? — спросил Эйнар, хватаясь за арбалет.

— Чует что-то. Или кого-то.

Они пошли быстрее. Перевал остался позади. Дорога пошла под уклон, и впереди, в просвете между холмами, показалась равнина. Вельегорье. Но между ними и этой равниной лежал лес — чёрный, густой, и в этом лесу кто-то был.

— Стойте, — сказал Рейвен.

Обоз остановился. Тишина навалилась такая, что слышно было, как снежинки падают с веток. И ещё что-то — лёгкий, едва уловимый звон, как от натянутой струны.

— Выходите, — сказал голос из леса.

Голос был спокойным, ровным. Без угрозы, без злобы. «Выходите, и никто не пострадает».

Хьялмар вытащил меч.

— Кто вы?

— Те, кто ищет. Нам нужен не вы. Нам нужен тот, кто идёт с вами.

Рейвен почувствовал, как Кольцо впился когтями в его плечо.

— Не знаем мы никого, — сказал Хьялмар.

— Знаете. Человек с вороном. Он с вами.

Молчание. Тяжёлое, густое. Рейвен слышал, как дышат люди за его спиной. Как Сигрид шепчет молитву. Как Эйнар взводит арбалет.

— Я пойду, — сказал Рейвен тихо. — Это меня ищут. Я уйду — они уйдут.

— Нет, — так же тихо ответил Хьялмар. — Мы вместе. Договор есть договор.

Он повысил голос:

— Нет здесь человека с вороном! Сами видите — у нас товар, женщины, старики. Не лезьте не в своё дело!

— Это наше дело. И мы его сделаем. С миром или без.

Лес взорвался.

Из-за деревьев вылетели чёрные фигуры. Они не кричали — это было самое страшное. Они выходили из-за стволов быстро, плавно, как тени.

Рейвен успел выхватить шестопёр. Рукоять легла в ладонь как влитая. Он пригнулся, уходя от первого удара, и чёрный клинок прошёл в волосе от его головы. Мир сузился до металла, снега и крови.

Он бил наотмашь. Шестопёр крушил щиты, ломал кости. Кольчуга держала удары, которых он не успел уйти, и каждый такой удар отдавался глухой болью в рёбрах. Но он держался.

Рядом рубился Хьялмар. Его меч оставлял кровавые росчерки. Двое нападающих уже лежали у его ног. Эйнар стрелял из арбалета — первый болт вошёл в грудь ближайшему, второй пробил плечо другому. Возчики держались вместе: Ульф орудовал оглоблей, Бьёрн прикрывал его спину, Сигрид стояла за ними с двумя короткими копьями.

Рейвен сбил ещё одного. Шестопёр вошёл в висок, и чёрная фигура осела в снег. Он уже потерял счёт — трое? четверо? пятеро?

Бой кончился так же внезапно, как начался.

Чёрные фигуры отступили — организованно, унося раненых и убитых. Через минуту лес снова стал пустым и тихим.

Рейвен стоял посреди дороги, тяжело дыша. Кровь текла по левой руке, замерзая на морозе. Кольчуга была рассечена в двух местах, но удары оказались скользящими. Царапины. Синяки. Ничего серьёзного.

Хьялмар сидел на снегу, прижимая руку к боку.

— Живы? — спросил Рейвен.

— Живы. Ты как?

— Жив.

Он вытер шестопёр о снег. Кольцо сидел на плече, молчаливый, нахохленный. Эйнар стоял на коленях, глядя на сломанный арбалет. Сигрид перевязывала Ульфа — тому рассекли руку, но не опасно. Бьёрн держался за голову — из рассечённой брови текла кровь. Все были живы.

— Кто это был? — спросила Сигрид. Голос её дрожал.

— Не знаю. — Рейвен смотрел на лес, где скрылись нападающие. — Но теперь они знают, что я здесь.

Он подошёл к Янтарику. Конь дрожал, но был цел. Рейвен погладил его по морде.

— Идём, — сказал он. — Быстро. Пока они не вернулись.

Обоз двинулся дальше. Люди молчали. Не было ни шуток, ни споров, ни обычной дорожной болтовни. Только снег скрипел под копытами.

Рейвен шёл впереди, держа шестопёр наготове. Он думал о тех, кто напал на них. Они не были простыми разбойниками — слишком организованны, слишком молчаливы. И они знали, кого ищут. Знали, что он с вороном. Кто-то сказал им.

Но кто? Орландо? Трактирщик, который слишком много говорил и слишком мало спрашивал? Ярл, который не видел человека с вороном? Или кто-то другой, кто следил за ним с самого Вальтарии?

Глава 3

Граница Исмарка и Вельегорья была ничем.

Старый столб, облупившийся, накренившийся вправо, будто устал держать небо, торчал из сугроба на самом гребне пологого холма. Рейвен остановил Янтарика в двадцати шагах от него, и конь сразу же опустил голову, принялся рыть копытом снег — там, под белой крупой, чувствовалась прошлогодняя трава, жёсткая, мёртвая, но всё ещё съедобная. Рейвен не торопил. Он сам замер, вглядываясь в столб, и ветер, сырой, тяжёлый, налетел с запада, ударил в лицо пригоршней мелких ледяных крупинок.

Герб на столбе — солнце, вырезанное когда-то грубо, топорно, но с той старательностью, которую вкладывают только в священные знаки — наполовину стёрлось. Снег и дожди, морозы и оттепели, годы и десятилетия сделали своё дело. Лучи, расходящиеся от круглого центра, превратились в едва заметные борозды, в глубокие трещины, в которых скопилась тёмная, почти чёрная влага. Рейвен спешился, подошёл ближе, провёл пальцем по дереву. Под подушечкой — шершавость, холод, и где-то глубоко, в самой сердцевине столба, — смолистый, терпкий запах, который не выветривается даже спустя сто лет. Солнце. Везде солнце. Даже здесь, на краю мира, где небо девять месяцев из двенадцати затянуто тучами, этот знак преследовал человека.

По одну сторону — Исмарк. Рейвен оглянулся через плечо, и взгляд его ушёл назад, туда, где за спиной остались редкие дымы исмаркских деревень, где воздух был сухим, колючим, пропитанным сосновой смолой и запахом камня. Там люди платили за всё и не ждали подачек. Там магия не была запрещена — но и не приветствовалась. Там каждый знал своё место: Высшие — в башнях Сына Звёзд, простые люди — в полях и мастерских, а такие, как Рейвен, — между ними, ни там, ни здесь, вечные чужаки даже в собственной стране.

По другую сторону — Вельегорье.

Рейвен шагнул вперёд. Перешагнул невидимую черту, которая тянулась от столба куда-то в лес, к замёрзшему ручью, к старому пню с зарубками — там, где когда-то, в прошлой жизни, до Солнечного культа, стоял тотем медведя. И мир вокруг изменился.

Сразу. Без предупреждения. Будто кто-то повернул рычаг в небесной машине.

Воздух стал тяжелее, влажнее. Он не просто заполнял лёгкие — он входил в них густым, почти жидким потоком, заставляя дышать глубже, чаще, будто после долгого бега. Рейвен ощутил, как кольчуга на плечах — и без того не лёгкая — потяжелела ещё на пару фунтов. Влага оседала на металлических кольцах, на кожаных ремнях, на лице, на ресницах, и через минуту он уже моргал, сгоняя с глаз мелкие капли, похожие на слёзы.

Снег — глубже, рыхлее, не тот исмаркский наст, который держит копыто лошади и ногу человека, позволяя идти быстро и почти не проваливаясь. Здесь снег был зыбким, ненадёжным, предательским. Рейвен сделал несколько шагов в сторону от тропы — и увяз по колено. Под снегом — вода. Не лёд, не мёрзлая земля, а жидкая, холодная вода, которая тут же нашла путь сквозь голенища сапог, обожгла ступни ледяным прикосновением. Он выругался сквозь зубы, вытащил ногу — сапог чавкнул, выпустил тёмную жижу. Вельегорская зима. Не такая, как в Исмарке. Здесь зима не замораживала землю насквозь — она только притворялась, что делает это, а под белым одеялом копила грязь, воду, болотную дрянь, чтобы весной выплеснуть всё это наружу.

Лес переменился. Сосны, прямые, высокие, с красноватой корой, уступили место елям и берёзам. Ели стояли плотно, тесно, будто заговорщики, сдвинувшись плечом к плечу, опустив низкие, почти до земли, лапы, увешанные седыми космами лишайника. Берёзы торчали между ними бледными призраками — белые стволы с чёрными прожилками, тонкие, хрупкие, с ветвями, переплетёнными так плотно, что неба почти не было видно. Только в редких просветах, где кроны расступались, открывались клочья серого, низкого неба, такого же сырого и тяжёлого, как и всё здесь.

Рейвен остановился. Слушал.

Тишина. Но не та, исмаркская тишина, когда воздух звенит от мороза и каждый звук слышен за версту. Здесь тишина была другой — вязкой, глухой, будто кто-то заложил уши ватой. Ни птиц, ни зверья, ни даже ветра — только редкий, тяжёлый вздох леса, когда старая ель сбрасывала с ветвей ком снега, и он падал вниз с глухим, почти неслышным шорохом.

И глаза.

На стволах берёз — чёрные наросты, похожие на глаза. Они смотрели на чужака со всех сторон. Некоторые — маленькие, едва заметные, как точки. Другие — огромные, в ладонь размером, с тёмной сердцевиной и светлой каймой вокруг. Рейвен знал: это просто кора, просто болезнь дерева, просто игра природы. Но под этими взглядами хотелось идти быстрее, не оглядываясь, не всматриваясь в чащу.

Кольцо на плече завозился. Ворон не любил эту тишину. Он вертел головой, то пряча клюв в перья на груди, то вытягивая шею, будто пытался разглядеть что-то в глубине леса. Его чёрный глаз блестел — в этом блеске читалась тревога.

— Знаю, — сказал Рейвен тихо. — Не нравится мне здесь тоже.

Он двинулся дальше, ведя Янтарика в поводу. Конь шёл неохотно, переставлял ноги с осторожностью, будто каждое копыто проверяло снег на прочность, прежде чем опуститься. Иногда Янтарик всхрапывал — коротко, тревожно — и Рейвен похлопывал его по шее, успокаивал, хотя сам не был спокоен.

Тропа, если её можно было так назвать, вилась между деревьями, то расширяясь до трёх шагов, то сужаясь до одной колеи. Следы — чьи-то, старые, присыпанные свежим снегом — попадались редко. Кто-то проходил здесь неделю назад — может, охотник, может, контрабандист, может, один из тех, кто носит таблички на груди и молится Солнцу три раза в день. Рейвен наклонялся, разглядывал отпечатки. Сапоги. Мужские. Широкий шаг. Идёт быстро, уверенно, не оглядывается. Сзади — волочится что-то тяжёлое. Волокуша? Раненый зверь? Или человек, которого тащат на верёвке?

Он выпрямился, стряхнул снег с колен. Не его дело. Пока — не его.

Дневник Мицелида оттягивал сумку на поясе. Рейвен чувствовал этот вес — не физический, другой, тот, который кладёт на плечи знание. Мицелид писал: «Вельегорье. Земли старых тотемов, ныне под пятой Солнечного культа. Чужаков не любят. Вооружённых — тем более. Таблички — контрабанда. Изъятие → тюрьма или каторга.» Рейвен перечитывал эти строки мысленно, и каждый раз слово «каторга» звучало как приговор. Не смерть. Хуже. Каторга в Вельегорье — это не рубка леса и не работа в каменоломнях. Каторга здесь — это храмы. Бесконечные, изнуряющие молитвы. Чтение священных текстов до хрипоты, до крови на губах. Покаяние, которое никогда не кончается. Солнечный культ не убивал быстро — он ломал человека медленно, день за днём, год за годом, пока от прежней личности не оставалась только пустая оболочка, готовая повторять чужие слова и смотреть на мир стеклянными глазами.

Рейвен потрогал пальцами потайной карман под кольчугой. Там, прижатые к телу, лежали таблички. Все, кроме Dissipatio. Dissipatio — особая, не для чужих глаз — покоилась в седельной сумке, завёрнутая в тряпицу, пропитанную воском. Он не знал, зачем взял её с собой. Мицелид предупреждал: в Вельегорье за табличку без благословения — тюрьма. За редкую, запретную — смерть. Но Рейвен взял. Чутьё, то самое, которое не раз спасало ему жизнь, подсказывало: Dissipatio может пригодиться. Может открыть дверь, которая иначе останется запертой. Может стать ключом — или факелом, который сожжёт все мосты.

К вечеру небо потемнело — не до черноты, а до густого, свинцового оттенка, когда уже не поймёшь, день ещё или ночь. Рейвен нашёл место для ночлега: большой валун, наполовину вросший в склон, с наветренной стороны — плотная стена из замшелого камня, с подветренной — углубление, где можно было сесть, вытянуть ноги и не чувствовать ветра. Костра разводить не стал. Вельегорский лес ночью — плохое место для огня. Огонь привлекает не только зверей. В Исмарке можно было рискнуть — там люди не шляются по лесу в темноте, если только не охотятся или не бегут от погони. Здесь, в Вельегорье, ночной костёр мог означать только одно: либо ты дурак, который не знает местных законов, либо ты прячешься. И то и другое заканчивалось одинаково — визитом Смотрителей.

Он достал из сумки вяленое мясо, отрезал кусок кинжалом, пожевал. Мясо было жёстким, солёным, с прожилками жира, который застыл на холоде и хрустел на зубах. Рядом, на плече, Кольцо нетерпеливо перебирал лапами. Рейвен отщипнул полоску помягче, протянул ворону. Тот взял, проглотил почти не жуя, и снова уставился в темноту чёрным блестящим глазом.

— Не нравится тебе здесь, — сказал Рейвен не вопросом, а утверждением.

Кольцо каркнул — коротко, хрипло, будто согласился.

Они сидели под скалой, и темнота вокруг сгущалась. Не было луны. Не было звёзд. Только тяжёлое, низкое небо, навалившееся на лес всей своей серой массой. Иногда, далеко-далеко, где-то за деревьями, мелькал свет — зелёный, холодный, неживой. Он двигался между стволами, то замирая, то снова скользя в сторону. Блуждающие огни. Болотные духи. Или не духи — Смотрители с фонарями, в которых горят священные масла, дающие зелёное пламя. Или кто-то ещё, о ком Мицелид забыл написать.

Рейвен не спал до рассвета. Сидел, привалившись спиной к холодному камню, положив руку на рукоять меча, и слушал. Лес дышал. Не как живое существо — как больной, как умирающий, у которого лёгкие наполнены жидкостью и каждый вдох даётся с хрипом, с бульканьем, с мокрым, противным звуком. Где-то рядом, совсем близко, хрустнула ветка. Не сама — под чьей-то ногой. Рейвен замер, не дыша. Тишина. Потом — ещё хруст. Шаги. Тяжёлые, неуклюжие, не человеческие. Или человеческие, но человек, который идёт, не умея ступать бесшумно. Крестьянин? Пьяный? Или кто-то, кто хочет, чтобы его услышали?

Шаги приблизились, замерли в двадцати шагах от валуна. Рейвен сжал рукоять. Кольцо на плече нахохлился, превратившись в чёрный комок перьев, не издал ни звука.

В темноте кто-то стоял. Рейвен не видел — только чувствовал. Взгляд, тяжёлый, давящий, упирался ему в затылок, в спину, в затылок снова. Минута. Другая. Потом шаги удалились — медленно, нехотя, будто тот, кто стоял в темноте, не хотел уходить, но что-то заставило его отступить.

Рейвен выдохнул только когда шаги стихли совсем.

Утром он осмотрел снег вокруг убежища. Следы были. Его собственные — от сапог, когда он подходил к валуну. И ещё — большие, круглые, без отпечатков пальцев, будто кто-то шёл на деревянных подошвах. Или не на подошвах. Или не ногами. Следы вели от леса к валуну, потом — обратно. Никто не подходил ближе, чем на пятнадцать шагов. Кто-то наблюдал. Кто-то, кто умеет стоять в темноте и не дышать.

Рейвен не стал искать объяснений. Закинул сумку на плечо, подтянул подпругу на Янтарике, тронул коня. Вельегорье встречало чужака.

К концу третьего дня лес начал редеть. Ели расступились, уступая место кочкам и замшелым низинам, а потом и вовсе исчезли, оставив после себя серое, выжженное пространство, где единственными ориентирами были редкие, корявые берёзы и бесконечные, уходящие к горизонту болота. Сухие Болота — так называлось это место на картах Мицелида. Название врало. Под снегом чувствовалась зыбкая, ненадёжная почва, которая ходила ходуном даже под лёгким шагом человека. Рейвен шёл медленно, ощупывая каждый шаг шестопёром — длинной, окованной железом палкой, которая служила и опорой, и оружием. Янтарик следовал за ним, ступая след в след, доверяя чутью хозяина больше, чем своим копытам.

Здесь, на болотах, воздух был ещё тяжелее. Он пах гнилью — сладковатой, приторной, той, которая застревает в горле и не выветривается даже после долгого дыхания через рот. Местами снег был бурым, с рыжими подпалинами — то ли вода поднялась и намочила его снизу, то ли что-то гнило под землёй, выделяя тепло и превращая снег в грязную кашу. Рейвен обходил такие места стороной — широкой дугой, по колено проваливаясь в сугробы, но предпочитая лишний раз промокнуть, чем ступить на подозрительную почву.

К вечеру он вышел к брошенной деревне.

Избы — пять или шесть — стояли в ряд, без крыш, с провалившимися стенами, с чёрными провалами окон, похожими на глазницы мёртвых черепов. Колодец в центре был засыпан — кто-то специально свалил туда брёвна, камни, обломки мебели, будто хотел не просто закрыть воду, а запечатать само место, сделать его непригодным для жизни. Над дверью одного из домов — едва различимый знак. Солнце. Кто-то выжег его на дереве калёным железом, и ожог остался навсегда — тёмный, глубокий, с обугленными краями. И такие же знаки — на других домах, на воротах, на остатках забора. Вся деревня была помечена. Как скот. Как вещь. Как то, что больше не принадлежит себе.

Рейвен остановился на краю деревни, не заходя внутрь. Следы на снегу вели от домов в лес — ровные, прямые, нечеловеческие. Они не петляли, не огибали препятствия, не оставляли следов борьбы или сомнения. Кто-то вышел из деревни и пошёл в лес, ступая, как ходит только одно существо в этом мире. То, которое не умеет сворачивать. То, которое следует приказу.

— Смотрители, — сказал Рейвен тихо, и слово повисло в холодном воздухе, белое облачко пара, которое тут же рассеялось.

Он обошёл деревню стороной, не приближаясь к домам. Не потому, что боялся — потому, что в таких местах часто оставляют ловушки. Не для зверей — для людей. Те, кто уходил из этих домов в последний раз, знали, что сюда могут прийти другие. Чужаки. Беглые. Те, кто ищет убежища в мёртвых деревнях, потому что в живых их убьют. И для них — растяжки, ямы с кольями, капканы. Или хуже — знаки, которые привлекают Смотрителей. Нацарапанное на косяке проклятие, которое шепчет в темноте, когда никто не слышит. Маленький алтарь в подполе, где до сих пор тлеет уголь, посыпанный солью. Рейвен видел такое в Исмарке, на границе с землями Сына Звёзд. Здесь, в Вельегорье, это могло быть только страшнее.

Ночь он провёл в полумиле от деревни, под навесом из еловых лап, который срубил за час до темноты. Костра опять не было. Ел холодную кашу из дорожного мешка, запивал снегом. Кольцо сидел рядом, нахохлившись, время от времени издавал короткие, гортанные звуки — не карканье, а что-то вроде ворчания, будто птица разговаривала сама с собой.

Рейвен достал дневник Мицелида. Кожаная обложка промёрзла насквозь, стала жёсткой, как дерево. Пальцы не слушались — он согрел их дыханием, прежде чем открыть.

Мицелид писал торопливо, крупными буквами, местами перечёркивая и исправляя. «Вельегорье. Земли старых тотемов, ныне под пятой Солнечного культа. Чужаков не любят. Вооружённых — тем более. Таблички — контрабанда. Изъятие → тюрьма или каторга.»

Рейвен перечитал эти строки в десятый раз, потом перевернул страницу.

«Солнечный культ. Глава — Верховный Смотритель Волдаларис. Фанатики, но организованные. Охотятся на "нечисть" — всё, что связано со старыми богами и тотемами. Если узнают, что ты ищешь тотемы — не уйдёшь.»

Дальше — список рун. «Полезные руны: Руна Пути, Руна Тихой Смерти, Руна Узла, Руна Памяти, Руна Молчания.»

Рейвен провёл пальцем по последней строке. Руна Молчания. Мицелид научил его этой руне год назад, перед тем, как… перед тем. «Чтобы я не слышал, как они подкрадываются. А они не слышали, как я ору. Честный обмен», — сказал он тогда, и в голосе его была усмешка, которая не обманула бы никого, кроме него самого.

Он закрыл дневник, убрал в сумку.

Спал плохо. Снились камни. Просто камни — серые, гладкие, лежащие в ряд на берегу чёрной реки. Ничего больше. Он просыпался, смотрел в темноту, слушал — лес молчал. Засыпал снова — и опять камни. И река. И чувство, что кто-то стоит за спиной и смотрит.

На четвёртый день он вышел к городу.

Это случилось внезапно. Лес кончился — не постепенно, как обычно, а резко, будто кто-то ножом отрезал полосу деревьев. Ели и берёзы расступились, и за ними открылась серая громада на холме, обнесённая стеной из тёмного, почти чёрного камня. Стена была высокой — в два человеческих роста — и такой гладкой, что казалось, её полировали каждый день. Ни щербин, ни выбоин, ни следов времени. Только тёмная, блестящая поверхность, на которой кое-где играли солнечные блики — редкие, жалкие, пробивающиеся сквозь тяжёлые тучи.

Над воротами — солнце. Вырезанное из дерева, но не из светлого, доброго дерева, а из старого, почти чёрного дуба, пропитанного маслом и воском. Солнце было огромным — в три человеческих роста в поперечнике — и лучи его расходились в стороны, как крылья хищной птицы. Каждый луч заканчивался остриём, и в этих острия вставлены были куски зеркального камня, который ловил свет и отражал его обратно, ослепляя всякого, кто смотрел на ворота слишком долго. Рейвен отвернулся, когда глаза защипало.

Город назывался Вельегорск — Рейвен узнал это по вывеске у ворот, вырезанной на каменной плите и покрытой позолотой, которая не потускнела даже под снегом. Вельегорск. Город Верховного Смотрителя Волдалариса. Столица Вельегорья, если можно было назвать столицей место, где почти все дома были одинаково серыми, одинаково низкими и одинаково мрачными.

Подойдя ближе, Рейвен разглядел, что стена не просто гладкая — на ней были надписи. Вырезанные в камне, глубокие, с золотым напылением в углублениях, чтобы читалось и днём, и ночью. «Солнце видит всех». «Свет очищает скверну». «Нечисть не пройдёт». «Молись или сгоришь». Последнее было написано крупнее всех, и золото на нём блестело ярче, будто его обновляли каждую неделю. Буквы были высокими, в локоть взрослого человека, и такими глубокими, что в них можно было спрятать ладонь. Рейвен провёл рукой по одной из них — камень был ледяным, а золотое напыление — шершавым, как наждак.

У ворот — стража. Четверо мужиков в кольчугах, поверх которых надеты белые плащи с вышитыми солнцами на груди. На головах — шишаки с узкими прорезями для глаз, из-под которых виднелись жёсткие, обветренные лица. В руках — алебарды с длинными, окованными медью древками. На поясах — мечи и кинжалы, а у одного, самого старшего, — ещё и небольшой молот, плоский, с одной стороны, и заострённый с другой. Орудие палача. Или просто символ власти — Рейвен не знал.

Старший — пожилой, лет пятидесяти, с сединой в короткой бороде и глубокими морщинами вокруг глаз — шагнул вперёд, когда Рейвен приблизился на двадцать шагов. Алебарду он держал ровно, не угрожающе, но и не расслабленно. Опытный воин. Тот, кто видел смерть и не боится её, но и не ищет.

— Стой, — сказал он. Голос — низкий, спокойный, без напряжения. — Кто такой? Откуда? Зачем?

Рейвен остановил Янтарика. Спешился — медленно, чтобы стражники видели каждое движение. Встал на снег, поднял руки, показывая, что не собирается хвататься за оружие. Кольцо на плече каркнул — коротко, вопросительно — и стражники переглянулись.

— Путник, — сказал Рейвен. — Из Исмарка. Торговля.

— Торговля чем? — Старший не сводил с него глаз.

— Всякое. Оружие, амуниция, редкости.

— Редкости? — В голосе стража появился холодок. — Таблички?

Рейвен помолчал секунду. Потом кивнул.

— Таблички.

Стражник выдохнул — негромко, будто про себя, и покачал головой.

— Таблички без благословения — контрабанда. Знаешь закон?

— Знаю.

— И всё равно идёшь?

— Иду.

Стражник смотрел на него долго, пристально, изучая лицо, одежду, оружие, ворона на плече. Потом перевёл взгляд на Янтарика — на коня, на сбрую, на седельные сумки. Оценивал. Решал. Вельегорские стражники имели право отказать во въезде любому, кто вызывал подозрение — без объяснения причин, без права апелляции. Но они также имели право пропустить, если видели в этом выгоду. Для себя. Для города. Для культа.

— Таблички есть? — спросил наконец.

Рейвен достал. Из потайного кармана под кольчугой, куда прятал самое ценное — и самое опасное. Три таблички — «Солнечный свет», «Защита от скверны», «Очищение». Самые простые, самые безобидные, те, что продавались в Исмарке на каждом углу. Положил на стол — на деревянную тумбу, стоявшую у ворот для досмотра.

Стражник пересчитал. Поднял каждую, поднёс к глазам, проверил резьбу, знаки, печати. Потом свистнул — негромко, призывно, и из будки у ворот вышел ещё один человек, в длинном сером балахоне, с выбритым затылком и маленькими, близко посаженными глазами. Писарь. Или, как их называли в Вельегорье, «записывающий брат».

— Три таблички, — сказал стражник. — Без благословения.

Писарь молча достал из-за пазухи толстую книгу в кожаном переплёте, раскрыл, нашёл нужную страницу. Перо, чернильница — он писал быстро, мелкими, убористыми буквами, не поднимая головы.

— Имя? — спросил.

— Рейвен.

— Рейвен…?

— Просто Рейвен.

Писарь поднял глаза. В них не было удивления — только лёгкое раздражение, будто он сталкивался с такими каждый день.

— Фамилия?

— Нет.

— Откуда?

— Исмарк. Деревня у Тёмного озера.

— Кто поручится?

— Никто.

Писарь вздохнул, записал что-то, пометил на полях. Потом взял таблички, ссыпал в мешок из грубой мешковины, затянул горловину ремешком и поставил печать — красный сургуч с оттиском солнца.

— При выезде вернём, — сказал стражник, протягивая Рейвену деревянную пластинку с номером. — Потеряешь — не выйдешь. Украдут — не докажешь. Понял?

Рейвен взял пластинку, спрятал за пазуху, рядом с потайным карманом, где лежала Dissipatio — табличка, которую не должен был видеть никто.

— Могу идти?

Стражник кивнул. Но когда Рейвен уже взял Янтарика под уздцы и шагнул к воротам, он окликнул:

— Эй.

Рейвен обернулся.

— Ворона своего придержи. У нас здесь не любят, когда птицы над городом кружат. Особенно чёрные.

Кольцо на плече дёрнул головой, будто понял и обиделся. Рейвен погладил его по спине.

— Держу, — сказал.

И вошёл в ворота.

Город внутри оказался не таким, как он ожидал.

Рейвен представлял себе что-то мрачное, давящее, с пустыми улицами и людьми, которые шарахаются от каждого шороха. Вельегорск был другим. Улицы — чисто выметенные, без единого комка снега, без наледи, без грязи. Кто-то — или что-то — следил за порядком здесь с фанатичной тщательностью. Дома из серого камня, с крутыми, высокими крышами, крытыми тёмной черепицей. Над некоторыми — флюгеры в виде солнечных дисков, которые вращались при малейшем ветре, издавая тихий, жалобный скрип. На окнах — ставни, но не глухие, а резные, с прорезями в виде всё тех же солнечных лучей. Сквозь прорези лился свет — жёлтый, тёплый, уютный. Внутри домов горели лампы, и Рейвену на секунду показалось, что он попал в обычный город, где люди живут обычной жизнью.

Он шёл по улице, и люди вокруг не исчезали, не прятались по домам, как он ожидал. Они жили своей жизнью — спешили, спорили, смеялись. Двое парней в меховых шапках толкались у входа в пивную, один другому рассказывал что-то смешное — Рейвен услышал обрывок фразы: «…а она ему говорит: это не соль, это пепел от священных табличек!» — и оба заржали так, что Кольцо на плече вздрогнул и недовольно каркнул. Женщина с корзиной, полной хлебов, выругалась на мужа, который забыл купить соль — громко, сочно, без оглядки на прохожих, используя такие выражения, которые в Исмарке сочли бы оскорбительными для слуха праведного человека. Дети носились по лужам замёрзшей грязи — грязь здесь была, несмотря на чистые улицы, она скапливалась в низинах, там, где мостовые проседали — визжали, кидались снежками, один маленький мальчик в красном колпаке запустил комком в Рейвена — не со зла, просто играя — и тут же был схвачен за шкирку матерью, которая извинялась так долго и так униженно, что Рейвену стало неловко.

Обычный город. Обычные люди. Обычная жизнь.

Но не для всех.

Когда Рейвен приближался, некоторые смех затихал. Не все — те, кто замечал оружие, кольчугу, ворона. Те, кто видел в нём не просто путника, а то, от чего лучше держаться подальше. Женщина с корзиной замолкла на полуслове, поправила платок и шагнула в сторону, пропуская его, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее осторожность, та привычная осторожность человека, который живёт в городе, где чужаки могут быть кем угодно: торговцами, шпионами, Смотрителями в гражданском. Двое парней у пивной расступились, один проводил взглядом — настороженно, без вызова, но и без дружелюбия. Старик, который сидел на крыльце одного из домов, грея костлявые руки у маленькой жаровни, поднялся и ушёл в дом, притворив дверь — не хлопнув, а тихо, осторожно, будто боялся привлечь внимание.

Другие не смотрели вовсе. Делали вид, что не замечают. Уткнулись в свои дела, отвернулись, перешли на другую сторону улицы — не в панике, а спокойно, с той лёгкостью, которая приходит только от долгой практики. Чужак с вороном — просто ещё одна неприятность, которой лучше не касаться. Как грязная лужа на дороге: её обходят, но не кричат о ней на весь город.

Рейвен не ускорял шаг. Не замедлял. Шёл своей дорогой, и Кольцо на плече молчал, только иногда поворачивал голову, провожая взглядом то одного прохожего, то другого.

На стенах домов — объявления. Много объявлений. Они были везде: на дверях, на столбах, на специальных досках, которые стояли на каждом перекрёстке. «Остерегайтесь нечисти. Доносите Смотрителям». «Ношение табличек без благословения карается заключением». «Каждый десятый день — день очищения. Приходите в Храм Солнца, приносите дары, молитесь о прощении». «Не кормите ворон. Вороны — слуги бездны». Последнее Рейвен прочитал дважды, и Кольцо на плече, будто поняв, каркнул громко, почти вызывающе. Прохожие обернулись. Рейвен положил руку на голову ворона, успокаивая, и пошёл дальше.

Были и другие объявления — те, что вывешены не на досках, а на дверях домов, на столбах у ворот, на стенах храмов. Более старые, выцветшие, но всё ещё читаемые. «Разыскивается ведьма, имя неизвестно, приметы: светлые волосы, фиолетовые глаза. Осторожно, опасна. Награда — сто золотых». Рейвен остановился перед одним таким, прочитал трижды. Фиолетовые глаза. Цвет Высших. Цвет тех, кого Сын Звёзд собирал в своих башнях — или, как говорили в Исмарке, запирал, чтобы они не навредили себе и другим. Здесь, в Вельегорье, фиолетовые глаза значили только одно: смертный приговор. Сто золотых за голову ребёнка. Или взрослого. Или любого, у кого в крови есть магия, которую Солнечный культ называл скверной.

Он отошёл от объявления, и кто-то — женщина в тёмном платке, с корзиной яиц — осенила себя солнцем, глядя ему вслед. Маленьким, быстрым, большим пальцем — лоб, правая ключица, грудь, левая ключица. Солнечный знак. Женщина шевелила губами, шепча молитву, и в её глазах Рейвен прочитал не страх — просьбу. Будто она молила Солнце не о том, чтобы защитить её от чужака, а о том, чтобы чужак не принёс беду в её дом.

Рейвен свернул в переулок — узкий, тёмный, с высокими стенами, смыкающимися над головой так, что неба почти не было видно. Здесь объявления висели гуще, некоторые — прямо на стенах, нацарапанные углём или нарисованные краской. «Солнце видит. Солнце знает. Солнце накажет». «Нечисть живёт среди нас. Проверь своего соседа. Проверь свою жену. Проверь своего ребёнка». «Тот, кто укрывает скверну, сам становится скверной». Рейвен читал эти надписи, и холодок бежал по спине не от ветра — от того, как эти слова были написаны. Без злобы. Без гнева. Спокойно, ровно, будто речь шла о погоде или о ценах на зерно. Именно это пугало больше всего. Не фанатизм, бьющий через край, а фанатизм, ставший обыденностью. Когда убивать во имя Солнца — такая же работа, как чистить снег с улиц.

Он вышел из переулка на небольшую площадь. Пустую — только колодец в центре, засыпанный снегом, и скамьи, на которых никто не сидел. В углу площади — маленькая часовня, вросшая в стену соседнего дома, с крошечной дверью, над которой горел масляный светильник в виде солнца. Рейвен подошёл ближе, заглянул внутрь. Часовня была пуста. На алтаре — каменная плита с вырезанными на ней молитвами, перед ней — три свечи, две догорели, третья ещё теплилась, роняя воск на камень. У стен — скамьи для прихожан, на каждой скамье — подушечка для коленей, вышитая всё тем же солнцем.

Рейвен не вошёл. Отступил.

Он сел на скамью на площади — холодную, каменную, обжигающую через толстые штаны. Кольцо перелетел на спинку скамьи, нахохлился, превратившись в чёрный комок перьев, и принялся чиститься — деловито, сосредоточенно, выдёргивая клювом грязь из-под крыльев.

Рейвен достал квиток — деревянную пластинку с номером. Повертел в пальцах. Номер был выжжен — аккуратно, ровными линиями — «В-1873». Вельегорск, тысяча восемьсот семьдесят третий въезд с начала года? Или просто порядковый номер? Он не знал. Спрятал пластинку за пазуху, рядом с Dissipatio.

Потом достал дневник Мицелида. Пролистал до того места, где были записи о Вельегорье — о городе, о культе, о Волдаларисе. «Верховный Смотритель редко покидает храм. Его видят только во время больших праздников или казней. Он — живой символ веры. Говорят, он никогда не спит. Говорят, он слышит молитвы всех верующих одновременно. Говорят, его глаза — это глаза Солнца, и они видят сквозь стены, сквозь кожу, сквозь ложь.» Рейвен закрыл дневник. Убрал в сумку.

Никто не вышел из тени. Никто не окликнул. Но Рейвен чувствовал взгляды — из окон, из-за ставней, из узких проходов между домами. Кто-то смотрел на него сейчас. Может, Смотрители. Может, простые горожане, которым было приказано следить за чужаками. Может, те, кто, как и он, искал в этом городе что-то — правду, убежище, ответы.

Он поднялся. Поправил шестопёр, висевший на поясе. Взял Янтарика под уздцы — конь всхрапнул, ударил копытом о камни, высек искру.

Пошёл вдоль стены, туда, где улица сужалась, превращаясь в проход между двумя глухими заборами.

Город готовился к ночи. Запирали ставни, задвигали засовы. Где-то залаяла собака — коротко, тревожно, и тут же замолкла, будто кто-то прикрикнул. На улицах становилось пусто. Тени удлинялись, наползали друг на друга, и в этом сером, бесцветном мире единственным пятном, которое двигалось, был Рейвен с вороном на плече.

Он не искал ночлег. Сначала — понять.

Он шёл в темноте, и Кольцо на плече молчал.

Конюшню он нашёл на окраине, у самой стены, там, где город упирался в крепостные укрепления и, не в силах их преодолеть, расползался вширь, пуская корявые отростки кривых улочек и тупиков. Большой бревенчатый сарай, крытый дранкой, с широкими воротами и запахом сена, который чувствовался ещё за квартал. Над воротами — вывеска: лошадиная голова, вырезанная из дерева и выкрашенная белой краской, которая облупилась и теперь напоминала лишай. Хозяин — кривой на один глаз мужик с руками, покрытыми старыми шрамами, похожими на дорожную карту неведомой страны — вышел на крыльцо, когда Рейвен подошёл. Глянул на Янтарика, на Рейвена, назвал цену. Рейвен заплатил, не торгуясь — серебряной монетой исмаркской чеканки, которую мужик повертел, понюхал, попробовал на зуб и, убедившись, что серебро настоящее, спрятал за пазуху.

— Надолго? — спросил он.

— Не знаю.

— Стойла в конце, — мужик махнул рукой в глубь конюшни. — Сено в яслях, вода в корыте. За отдельную плату — овёс.

— Овёс не надо.

— Как знаешь.

Рейвен снял с коня седло, сумки, перенёс в угол, где хозяин показал место — свободное стойло с чистой подстилкой и низкой кормушкой. Янтарик всхрапнул, ткнулся мордой в плечо — тёплой, влажной, с запахом конского пота и прелой шерсти. Рейвен погладил его по морде, провёл ладонью по шее, проверяя, не натёрла ли сбруя.

— Потерпи, — сказал он. — Я скоро.

Он вышел из конюшни. Улица была пуста — только редкие прохожие, торопившиеся по домам, и собака, которая лежала у крыльца соседнего дома и даже не подняла головы, когда Рейвен прошёл мимо.

Кольцо на плече завозился, заёрзал, несколько раз переступил лапами, будто примерялся. Рейвен поднял руку, и ворон перелетел на неё, цепляясь когтями за кожаную перчатку. Чёрный блестящий глаз смотрел на Рейвена в упор.

— Лети, — сказал Рейвен. — Посмотри, что тут к чему. Только осторожно. Здесь ворон не любят.

Кольцо каркнул — коротко, довольно — и сорвался с руки. Крылья разрезали морозный воздух с резким, хлопающим звуком, и через секунду ворон уже кружил над крышами, поднимаясь выше, выше, превращаясь в маленькую чёрную точку на сером, почти чёрном небе. Рейвен смотрел ему вслед, пока не потерял из виду.

Остался один.

Он пошёл обратно, к центру. Без коня, без ворона. Просто человек в кольчуге, с шестопёром на поясе и мечом за спиной. Просто чужак, который гуляет по городу, в котором его никто не ждал, и каждый шаг здесь — проверка. На прочность. На удачу. На то, сколько можно выдержать, прежде чем кто-нибудь спросит: «А что это ты делаешь на нашей земле, чужак?»

Люди по-прежнему расступались. Кто-то косился, кто-то отводил взгляд, кто-то ускорял шаг, чтобы не оказаться рядом. Дети уже не бегали — куда-то исчезли, загнанные матерями за заборы, за калитки, за тяжёлые, окованные железом двери. Женщина, которая несла ведро с водой, поставила его на землю и перекрестилась — тем же маленьким, быстрым солнечным крестом. Мужчина в длинном сером балахоне — похожий на того писаря у ворот — замер на углу, посмотрел Рейвену в глаза и тут же отвернулся, будто обжёгся.

Рейвен шёл, и город вокруг него постепенно затихал. Не потому, что он этого хотел. Просто так было.

Улица сама вынесла его к толпе.

Сначала он не понял, что происходит. Просто заметил, что людей вокруг становится больше, что они движутся в одну сторону — неспешно, но уверенно, как вода, которая нашла русло и теперь течёт по нему, не задумываясь, не сворачивая. Кто-то обгонял, кто-то плёлся сзади, кто-то нёс детей на плечах, чтобы те лучше видели, кто-то толкал перед собой тележку с больным стариком, укутанным в несколько одеял. Но все шли туда, откуда доносился глухой, ровный гул — не крики, не пение, а что-то среднее, похожее на многоголосый шёпот, когда сотни людей говорят одновременно, но каждый — себе под нос, не мешая соседу.

Рейвен пошёл с ними.

Не потому, что хотел. Потому что оставаться на пустой улице, когда весь город движется в другую сторону, было глупее, чем идти в неизвестность. Потому что чужаку, который стоит на перекрёстке и смотрит вслед уходящей толпе, обязательно зададут вопрос. А вопросы здесь — это таблички. А таблички — это тюрьма. Или каторга. Или костёр.

Он свернул в переулок, потом на широкую мостовую, потом — и улица раздалась, распахнулась, выбросила его на главную площадь.

Площадь была огромной. Рейвен не ожидал такой. В Исмарке площади были маленькими, уютными, с колодцами и торговыми рядами. Здесь площадь была как открытая ладонь — широкая, плоская, вымощенная тёмным камнем, который блестел от влаги и отражал серое небо сотнями маленьких зеркал. По периметру — высокие дома с балконами, и на каждом балконе уже толпились люди. Те, кто хотел смотреть сверху, не смешиваясь с чернью, не дышать одним воздухом с простолюдинами. Балконы были украшены — белыми полотнищами с вышитыми солнцами, зелёными ветками (сосновыми — Рейвен разглядел), и маленькими масляными лампадами, которые горели даже днём, разгоняя серость.

В центре, на возвышении, стоял столб.

Не виселица. Другой.

Толстый, деревянный, врытый в землю на полметра, с железными кольцами на разной высоте. Столб был старым — тёмным, обугленным у основания, с глубокими вертикальными бороздами, будто кто-то водил по нему ножом. Рейвен понял, что это за борозды. Не нож. Огонь. Много раз огонь лизал этот столб, и каждый раз дерево покрывалось новым слоем гари, а потом его соскабливали, готовя к следующему разу. И так — годы, десятилетия, может, столетия. Столб помнил всех, кто к нему привязывали.

Вокруг столба было свалено что-то вроде костра. Брёвна — толстые, дубовые, расколотые вдоль, чтобы горели дольше. Хворост — берёзовый, трескучий, который вспыхивает в одно мгновение. Солома — сухая, жёлтая, уложенная слоями, чтобы огонь перекидывался с одного яруса на другой. Всё это лежало аккуратно, ровно, будто кто-то вымерял каждую ветку, каждую щепку, каждый соломин. И сверху — несколько вязанок сена, пропитанного чем-то маслянистым. Рейвен учуял запах за двадцать шагов. Дёготь. Берёзовый дёготь, который горит ярко, жарко, с густым чёрным дымом. Дым, который душит раньше, чем огонь сжигает. Милосердие палачей.

Рейвен замер на краю площади. Влился в толпу, но так, чтобы оставаться на границе — близко к выходу, близко к переулку, по которому можно будет уйти, если что-то пойдёт не так.

Люди вокруг говорили. Негромко, вполголоса, но воздух дрожал от напряжения. Голоса сливались, переплетались, и в этом многоголосом шёпоте Рейвен различал разные оттенки. Кто-то говорил испуганно — срывающимся шёпотом, оглядываясь, будто боялся, что слова могут услышать не только люди. Кто-то — с предвкушением, с той особенной радостью, которая бывает у людей перед зрелищем. Радость, которую не стыдно показывать, потому что зрелище — праведное, одобренное Солнцем, очищающее душу. А кто-то — с тихим, почти религиозным восторгом. Глаза таких людей блестели, на щеках выступал румянец, руки сжимались в кулаки — не от гнева, от переполняющего чувства причастности к чему-то великому.

— ...сам Смотритель приедет... — ...говорят, из самого леса привели, из Мшаников... — ...ведьма, говорят. Без табличек, а колдует... — ...не может быть. Как без табличек? Только Смотрителям дар Солнца... — ...а вот так. Нечистая, значит. Солнце её не любит. И мы не должны... — ...слышали, она ребёнка убила? Или не ребёнка? Говорят, корову... — ...какую корову? Нечисть коров не трогает. Она души ворует... — ...тише ты. Услышат ещё...

Рейвен слушал, и в груди нарастало тяжёлое, холодное чувство. Не страх. Не злость. Отвращение. К этим людям, которые перешёптывались, домысливали, придумывали грехи для той, кого ещё не видели. Которые уже осудили, уже приговорили, уже мысленно сожгли — и теперь ждали только зрелища, чтобы утвердиться в своей правоте.

Он перевёл взгляд на возвышение. Там, рядом со столбом, стояли четверо в белых балахонах с капюшонами, закрывающими лица. Смотрители низшего ранга. В руках у них были кадила — медные, на цепочках, из которых поднимался густой, сладковатый дым. Ладан. Или что-то похожее. Дым смешивался с запахом дёгтя и сырости, создавая тошнотворное, тяжёлое облако, которое висело над площадью, не рассеиваясь.

Кто-то в толпе начал молиться. Негромко, но настойчиво, и через минуту уже десятки голосов подхватили. Рейвен не разбирал слов — молитва была на старом вельегорском наречии, которого он не знал. Но ритм угадывался: короткие фразы, повторяющиеся снова и снова, как заклинание. «Солнце, взгляни на нас. Солнце, очисти нас. Солнце, прими жертву.» Ладони поднимались к небу, пальцы растопыривались, изображая лучи. Лица светлели — не от внутреннего света, от напряжения, от экстаза, который накатывал волнами.

Рейвен стоял, и ему казалось, что он задыхается в этом облаке дыма и голосов. Площадь давила. Толпа смыкалась вокруг, хотя он стоял на краю. Каждый человек здесь был частью одного большого тела — тела, которое дышало в унисон, думало одними мыслями, жаждало одного. Крови. Очищения. Жертвы.

Ворота Храма Солнца открылись.

Это случилось не сразу. Сначала над площадью пронёсся вздох — тысячи человек выдохнули одновременно, и воздух стал ещё тяжелее. Потом кто-то крикнул: «Идёт!» — и крик этот передался из конца в конец, как пожар по сухой траве. Потом — тишина. Такая внезапная, такая полная, что Рейвен услышал, как где-то далеко, за стенами города, каркнул ворон. Кольцо? Или другой?

Ворота Храма — высокие, дубовые, окованные медью, с огромным солнцем, вырезанным по всей поверхности — медленно разошлись в стороны. Не скрипнули, не грохнули. Просто — открылись, будто их толкнула невидимая рука. Из темноты шагнула лошадь.

Белая. Чистая, без единой отметины, с гривой, расчёсанной и заплетённой в мелкие косички, в которых блестели золотые нити. Нитей было много — они оплетали каждую косичку, спускались до самой холки, сверкали даже в сером свете, ловили каждый слабый лучик и превращали его в маленькое солнце. На лошади — человек.

Волдаларис.

Рейвен не знал, как тот выглядит. Мицелид не оставил рисунка, только слова: «Верховный Смотритель — живой символ веры. Его лицо — лицо Солнца. Его голос — голос Света. Его воля — воля богов.» Но Рейвен понял сразу. Не по одежде — по тому, как люди вокруг опустили головы. Как кто-то упал на колени — с глухим стуком, больно, но никто не обратил внимания, потому что все смотрели туда, на белую лошадь и на того, кто на ней сидел. Как кто-то прошептал: «Свет наш». И в этом шёпоте было столько благоговения, столько страха, столько любви, что у Рейвена свело скулы.

Волдаларис был высоким. Очень высоким — даже сидя на лошади, он казался длинным, непропорциональным, будто его вытянули на дыбе. Тощим, жилистым, с длинными руками и длинными ногами, как у паука. Одежда — белая, расшитая золотом, с солнцами на груди и плечах. Солнц было много — маленьких, средних, одно огромное, в центре груди, из которого расходились лучи, сделанные из настоящих золотых нитей. Одежда струилась, переливалась, но не скрадывала худобу тела — напротив, подчёркивала её, делала Волдалариса похожим на скелет, обтянутый парчой.

Лицо — бледное, вытянутое, с глубокими морщинами, будто кто-то провёл борозды от глаз к подбородку. Борода — пшеничного цвета, светлая, почти белая, как снег в сумерках. Она сливалась с одеждой, делая лицо ещё более призрачным, ещё более нереальным. Глаза — светлые, почти белые, без зрачков. Или с зрачками, но такими маленькими, что их не видно было с земли. Когда Волдаларис поворачивал голову, казалось, что на тебя смотрят две льдинки — холодные, прозрачные, нечеловеческие.

Волдаларис улыбался.

Улыбка была страшнее, чем если бы он молчал. Потому что в ней не было ни жестокости, ни радости — только спокойная, абсолютная уверенность в своей правоте. Улыбка человека, который знает, что Солнце говорит с ним. И Солнце никогда не ошибается. И он — голос Солнца. И всё, что он делает, — правильно. Даже если это — сжигать ребёнка.

Он ехал медленно, торжественно, и каждый шаг лошади отдавался в груди Рейвена тяжёлым, глухим ударом. Белая лошадь ступала по камням площади, и копыта её не скользили — снег перед ней будто таял сам собой, оставляя чистый, тёмный камень. Или не таял. Или Рейвену просто казалось.

За Волдаларисом, из ворот Храма, вышли другие. Смотрители в белых балахонах, с кадилами и свечами. Певчие — мальчики с высокими, чистыми голосами, которые затянули гимн на старом наречии. И за ними, между двумя стражниками, — девочка.

Рейвен не сразу понял, что это ребёнок.

Слишком маленькая. Слишком худая. Слишком бледная для тех цепей, которые на ней висели. Её вели под руки — почти волоком, потому что она сама не шла. Не сопротивлялась. Просто не могла идти. Ноги подкашивались, голова падала на грудь, и стражники то и дело встряхивали её, заставляя поднять лицо.

У неё не было обуви.

Босые ноги ступали по мёрзлым камням, оставляя тёмные влажные следы — то ли от снега, который налип на подошвы и таял, то ли от крови. Рейвен не мог разглядеть. Но смотрел на эти следы, и внутри него что-то сжалось. Каждый след был как удар — острый, болезненный, не физический.

Девочка лет девяти. Русые волосы, спутанные, висят сосульками — длинными, тонкими, с комочками грязи и соломы. Лицо — белое, заострённое, с огромными глазами. А в глазах — фиолетовый огонь.

Не отражение. Не свет факелов. Живой, пульсирующий, глубокий свет, который шёл изнутри. Цвет Высших. Цвет тех, кто рождён с магией. Цвет, за который в этом городе убивают.

Рейвен почувствовал, как перехватило дыхание. Сердце ёкнуло — коротко, больно, будто кто-то сжал его ледяной рукой. Он не знал эту девочку. Никогда не видел. Но фиолетовый огонь в её глазах ударил по нему так, что захотелось выхватить меч и броситься вперёд, разметать стражников, схватить ребёнка и бежать. Бежать в лес, в болота, в Исмарк, куда угодно — лишь бы подальше от этого места, от этого человека на белой лошади, от этой толпы, которая смотрела на девочку с таким же вожделением, с каким голодный смотрит на хлеб.

Он не двинулся.

Потому что люди вокруг не замечали. Или делали вид, что не замечают. Для них это была не девочка. Для них это была нечисть, ведьма, бездна, которую нужно очистить огнём.

Никто не смотрел на её глаза. Никто не видел, как фиолетовый свет бьётся в них, мечется, как зверёк в клетке, — то вспыхивает ярче, то гаснет почти до черноты. Никто не видел, что она дрожит — не от холода, от страха. Что её губы шевелятся — она что-то шепчет, может, молитву, может, имя, может, просто «мама».

Рейвен видел.

— Свет Солнца видит всех.

Голос Волдалариса разнёсся над площадью — тихий, ровный, но его слышали все. Он проходил сквозь воздух, сквозь стены, сквозь грудные клетки, заставляя сердца биться в такт его словам. В голосе не было напряжения — только спокойная, абсолютная власть. Власть человека, который знает, что за его спиной — само божество.

— Свет Солнца согревает праведных. Свет Солнца сжигает скверну.

Волдаларис остановил лошадь в двадцати шагах от столба. Спрыгнул на землю — легко, несмотря на рост и худобу, будто весил не больше ребёнка. Белые одежды качнулись, солнца на груди блеснули. Он повернулся к девочке.

Та стояла между стражниками, опустив голову, и плечи её тряслись. Фиолетовый огонь в глазах вспыхнул ярче — будто она услышала что-то, что никто другой не слышал. Голос. Шёпот. Зов. Рейвен не знал. Но видел, как девочка вздрогнула, как подняла голову и посмотрела прямо на Волдалариса. В её взгляде не было ненависти. Только усталость. Только пустота. И где-то глубоко, на самом дне этих фиолетовых глаз — искра. Маленькая, но живая. Та, которую ещё можно было спасти.

— Эта, — Волдаларис кивнул на неё, и в голосе его не было ненависти. Только жалость. Жалость палача к жертве, которую он уже мысленно отпел. — Эта — порождение тьмы. Рождённая с даром, который не от Солнца. Не от Света. От той самой бездны, которую наши предки запечатали кровью и верой.

Он сделал паузу. Площадь молчала. Даже дети перестали дышать.

— Вы видите её глаза? — спросил он. — Видите этот огонь? Это не дар. Это проклятие. Она не выбирала его. Но она носит его в себе. И пока она жива — тьма будет питаться её светом. Её душой. Её кровью. Каждый день, каждый час, каждое мгновение. Она будет страдать. А вместе с ней — и те, кто рядом. Потому что тьма не насыщается. Она всегда голодна.

Он шагнул ближе к девочке. Подошёл вплотную, наклонился — так, что его бледное лицо оказалось в двух ладонях от её. Фиолетовый огонь в её глазах ударил прямо в лицо Волдаларису, осветил морщины, бороду, льдистые глаза. Но он не отшатнулся. Даже не моргнул.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он тихо. Только для неё. Но площадь услышала.

Девочка молчала. Губы её дрожали, но она не произнесла ни звука.

— Ты здесь, чтобы освободиться, — сказал Волдаларис. — Ты носишь в себе тьму. Ты не виновата. Но ты должна позволить нам очистить тебя. Огонь Солнца сожжёт скверну. А ты — ты предстанешь перед Светом чистой, как новорождённая. Ты не умрёшь. Ты родишься заново.

Он выпрямился. Повернулся к площади.

— Мы не жестоки, — сказал он, и голос его стал громче, твёрже. — Мы милосердны. Мы дарим ей освобождение. Мы не убиваем — мы очищаем. И каждый из вас, кто сегодня стоит на этой площади, — свидетель очищения. Свидетель того, что Солнце милостиво даже к самым падшим.

Толпа загудела. Кто-то заплакал — громко, взахлёб, уткнувшись в плечо соседа. Кто-то упал на колени и забился в экстазе, выкрикивая молитвы. Кто-то просто смотрел — с открытыми ртами, с выпученными глазами, с руками, сжатыми в кулаки.

Волдаларис махнул рукой.

Стражники подхватили девочку. Она не кричала. Не плакала. Только смотрела прямо перед собой фиолетовыми глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Рейвену захотелось закрыть лицо руками.

Её привязали к столбу.

Цепи загремели, захлестнули тонкие руки, тонкую шею, тонкие лодыжки. Железо лязгало о железо, и каждый звук был как удар молота по наковальне. Девочка стояла босиком на снегу, который уже начал таять под ней — не от тепла, от фиолетового света, который пульсировал в её глазах, разгорался, заливал лицо, волосы, цепи. Свет струился по металлу, и цепи начинали светиться — слабо, но заметно. Кто-то в толпе ахнул. Кто-то закричал: «Чудо!» — и тут же был осаждён соседями.

Волдаларис поднял руку. Тишина.

— Свет очищает, — сказал он. — Огонь — это язык Солнца. И сегодня Солнце заговорит с нами.

Он повернулся к стражнику с факелом.

Тот шагнул вперёд.

Всё в Рейвене сжалось.

В глазах на миг потемнело — будто кто-то заслонил солнце, будто мир вокруг перестал существовать. Осталась только девочка у столба. Босая, в цепях, с фиолетовым огнём в глазах, который бился так отчаянно, так ярко, что казалось — вот-вот вырвется наружу, сожжёт цепи, разметает стражников, спасёт её.

Не вырвался.

Время замедлилось.

Рейвен видел каждую деталь. Как стражник подносит факел к соломе. Как пламя лижет сухие стебли — жёлтое, жадное, с синими прожилками в основании. Как дым поднимается вверх, чёрный, густой, пахнущий дёгтем и чем-то ещё — сладким, приторным, тошнотворным. Как девочка открывает рот — не чтобы крикнуть, а чтобы вздохнуть, потому что дым уже заполняет лёгкие, потому что воздух становится огнём.

Огонь бежал по соломе. Жёлтый, жадный, он лизал хворост, перекидывался на брёвна, поднимался выше, выше, закрывая девочку дымовой завесой. Пламя рвалось к её ногам, лизало босые ступни, и Рейвен увидел, как она дёрнулась — первый раз за всё время. Дёрнулась, но не закричала. Только сжала губы так, что они побелели.

Толпа выдохнула. Не вздох — выдох, общий, единый, будто тысяча человек одновременно выпустили воздух из лёгких. И в этом выдохе Рейвен услышал облегчение. Удовольствие. Восторг.

— Гори! — крикнул кто-то.

— Очищайся! — подхватил другой.

— Солнце славит тебя!

Рейвен стоял, и всё внутри него кричало. Руки тряслись. Он сунул их под мышки, сжал в кулаки, вцепился ногтями в ладони до крови. Боль отрезвляла, не давала сделать то, что он хотел — броситься вперёд, выхватить меч, разрубить цепи, унести ребёнка.

Но куда? Через толпу, которая разорвёт его на части, если он встанет между ними и зрелищем? Через ворота, где стража уже закрыла выход? В лес, где его найдут через час? И что потом? Бежать с девочкой на руках по болотам, пока за спиной лают собаки и свистят стрелы?

Он не двинулся.

И ненавидел себя за это.

Огонь поднимался выше. Девочка уже скрылась за стеной пламени — только иногда, когда ветер разгонял дым, Рейвен видел её силуэт. Маленький, тёмный на фоне оранжевого. Она не двигалась. Может, уже потеряла сознание. Может, уже умерла — от дыма, от боли, от страха. Рейвен надеялся, что умерла. Потому что жить в этом огне — невозможно.

Волдаларис стоял в двадцати шагах от костра, сложив руки на груди, и смотрел. На его лице не было эмоций — только та же спокойная, уверенная улыбка. Он наблюдал за казнью, как садовник наблюдает за цветением роз. Без жестокости. Без радости. С чувством выполненного долга.

— Свет очищает, — повторил он, и голос его перекрыл треск огня.

Толпа ответила хором:

— Свет очищает.

Рейвен смотрел на огонь, и перед глазами плыло. Не от дыма — от слёз, которые он не замечал, пока они не побежали по щекам, не замёрзли на морозе, не превратились в ледяные дорожки. Он не плакал с детства. Не плакал, когда умер Мицелид. Не плакал, когда понял, что его жизнь — ложь. Плакал сейчас, стоя в толпе, которая молилась, глядя на горящего ребёнка.

Рука сама потянулась за пазуху. Туда, где под кольчугой, в потайном кармане, лежала Dissipatio. Он переложил её из седельной сумки ещё в конюшне, когда снимал седло с Янтарика. Не думая. Просто — чувствуя. Будто знал, что понадобится.

Пальцы нащупали холодное дерево таблички.

Dissipatio. Руна Рассеивания. Та, которую Мицелид назвал однажды «последним ключом». Она не убивала. Не защищала. Она стирала — границы, преграды, запреты. И, возможно, память. И, возможно, саму реальность.

Рейвен сжал табличку в кулаке. Дерево впилось в ладонь острыми краями.

Огонь горел.

Девочка не кричала.

Рейвен смотрел на пламя, и перед его внутренним взором проносились лица. Мицелид — старый грибник, который тридцать лет жил двойной жизнью, спасая детей, которых Сын Звёзд хотел забрать. Дэриан — лучший друг, который теперь, наверное, проклинает себя за то, что случилось. Кассий — слепой провидец, который видел будущее, но не мог его изменить. И девочка у столба — ребёнок, который никому не сделал зла, но которого сжигали за то, что она была не такой, как все.

Он не мог стоять и смотреть.

Но он стоял.

Потому что мир, в котором он жил, не прощал ошибок. Потому что бросок вперёд означал смерть — его, девочки, всех, кто встал бы у него на пути. Потому что Dissipatio в его руке была единственным шансом — но шансом, который нужно было использовать тогда, когда никто не ждёт.

Он ждал.

Огонь поднимался выше. Дым заволакивал небо. Солнце — то самое, которому молились все вокруг, — скрылось за тучами, будто отвернулось от того, что происходило на площади. Будто даже Солнцу было стыдно.

А где-то высоко в небе, над городом, кружил чёрный ворон. Кольцо видел всё — сверху, с высоты, недоступной для глаз Смотрителей. Он видел костёр, толпу, белую лошадь и человека, который улыбался. И своего хозяина, который стоял на краю площади и сжимал в кулаке деревянную табличку.

Ворон не каркал. Он просто кружил.

И ждал.

Глава 4

Рейвен выхватил Dissipatio.

Движение было быстрым, почти неуловимым — рука нырнула за пазуху, пальцы сомкнулись на холодном дереве, и табличка вылетела наружу, сверкнув в сером свете чёрной, маслянистой поверхностью. Выжженные руны горели на ней багровым — не светом, не огнём, а чем-то глубинным, что шло из самой сердцевины дерева, будто табличка помнила всё, что когда-либо было стёрто, уничтожено, предано забвению.

Он не думал. Мысли исчезли в тот миг, когда девочка взглянула на него сквозь дым — фиолетовыми глазами, в которых не было надежды. Не было страха. Была только пустота, та самая, которую он видел в зеркале много лет назад, когда понял, что никто не придёт. Что он один.

Он швырнул табличку в сторону возвышения. Туда, где на белой лошади сидел Волдаларис — белый, спокойный, с пшеничной бородой и льдистыми глазами, в которых отражалось пламя костра. Табличка описала в воздухе дугу — медленную, почти невесомую, будто время замедлилось, давая миру последний шанс. Рейвен видел каждое её вращение. Как чёрное дерево блестит на свету. Как руны пульсируют в такт его сердцу. Как воздух вокруг неё начинает дрожать, сжиматься, готовиться.

— Dissipatio.

Слово сорвалось с губ само. Не громко. Не тихо. Просто — выдох, в который он вложил всё: годы скитаний, ночные кошмары, дневник Мицелида, таблички, спрятанные под кольчугой, и этот фиолетовый огонь, который сейчас гаснет в детских глазах.

Мир схлопнулся.

Не сразу. Сначала Рейвен почувствовал, как воздух вокруг стал плотным. Не тяжёлым, как на болотах, — плотным, как перед грозой, когда небо давит на землю всей своей массой. Волосы на руках встали дыбом. Кольчуга затрепетала, будто по ней ударили сотни маленьких молоточков. Кольцо на плече забился, захлопал крыльями, сорвался в воздух и закружил над площадью, издавая резкие, испуганные карканья.

Потом в воздухе, в двух шагах от Волдалариса, возникла точка. Маленькая. Чёрная. Плотная. Она не светилась — она поглощала свет. Не издавала ни звука — она пожирала звуки. Просто — была. И в следующий миг рванула наружу.

Коллапс.

Точка раздулась. Не плавно — рывками, как сердце, которое бьётся в предсмертной агонии. Чёрный шар рос, пульсировал, и каждый его удар отзывался в груди Рейвена глухой, давящей болью. Края шара были рваными, нечёткими — они не заканчивались, а таяли в воздухе, превращая реальность вокруг в дрожащую, зыбкую дымку. Внутри шара — пустота. Абсолютная. Не темнота — темнота хотя бы существует. Внутри было Ничто.

Воздух застонал. Низко, басовито, как раненый зверь. Стон перешёл в вой, вой — в визг, такой высокий, что уши заложило. Рейвен стиснул зубы. Кровь потекла из носа — тёплая, солёная, она смешалась со снегом на губах, но он не вытер.

Первый стражник — тот, который нёс факел, тот, который минуту назад стоял у костра с гордой, почти торжественной осанкой — оказался ближе всех к чёрному шару. Он не успел даже повернуть голову. Шар коснулся его плеча. Плечо исчезло. Не оторвалось, не разорвалось, не размозжилось — исчезло. Просто перестало существовать. Вместо плеча — пустота, гладкая, ровная. Стражник открыл рот — и в этот миг шар втянул его целиком. Тело сложилось, сжалось, сплющилось, превратилось в тонкую нить, которая устремилась в центр чёрной пульсации. Ни крови. Ни звука. Ни крика — голосовые связки исчезли раньше, чем воздух успел пройти через них.

Второй стражник — пожилой, с нашивкой старшего на груди — отшатнулся. Он видел, что случилось с товарищем. Видел, как плечо исчезло. Видел, как тело сложилось, сжалось и утекло в чёрную точку. Он отшатнулся, но недостаточно быстро. Чёрная пульсация накрыла его ноги выше колен. Он упал. Не закричал сразу — только открыл рот и замер, глядя вниз, туда, где только что были его ноги. Там, где заканчивались обрубки, кипела кровь — густая, чёрная, с пузырями. Кровь хлынула на камни, зашипела, задымилась.

Крик пришёл через секунду. И это был не человеческий крик — животный, низкий, полный такого ужаса, который не передать словами. Стражник катался по камням, оставляя кровавые разводы, хватался за обрубки, пытался остановить кровь, но руки скользили. Он звал мать. Взрослый, седой мужчина с нашивкой старшего — он звал мать. Громко, отчаянно, как ребёнок, который потерялся в лесу.

Третий стражник — молодой, почти мальчик — не двигался. Стоял, уставившись на чёрный шар, и глаза его расширились так, что белки стали больше зрачков. Он не мог двинуться — не от страха, от паралича, который сковал каждую мышцу. Шар не коснулся его. Но воздух стал таким плотным, что лёгкие не могли вдохнуть. Давление сжимало грудную клетку, рёбра трещали, кровь текла из носа, из ушей, из уголков глаз. Он рухнул на колени — медленно, как падает подкошенное дерево — и завалился на бок, не переставая смотреть на шар пустыми, стеклянными глазами.

Волдаларис исчез.

Шар ударил в то место, где он стоял. Ударил — и прошёл сквозь. Но Смотритель не умер. Что-то отбросило его в сторону — невидимая сила, которая вырвалась из центра коллапса за мгновение до того, как шар раздулся окончательно. Волдаларис пролетел несколько метров — белые одежды развеваются, золотые солнца сверкают, руки раскинуты в стороны, как крылья. Он ударился спиной о каменную тумбу. Тумба треснула, посыпалась крошка. Волдаларис перевернулся через неё, упал на камни лицом вниз и замер.

На секунду Рейвену показалось, что Смотритель мёртв. Потом белые одежды дрогнули. Волдаларис приподнялся на руках, с трудом, с хрипом, выплёвывая кровь на серый камень. Белые одежды разорваны. С левого бока — тёмное, расползающееся пятно. Кровь. Много крови. Но он дышал.

Волдаларис открыл глаза. Белые, льдистые, без зрачков. Они смотрели прямо на Рейвена. Сквозь дым, сквозь мечущихся людей, сквозь чёрную пульсацию, которая уже начала сжиматься. В этих глазах не было страха. Не было удивления. Не было боли. Там было что-то другое. Понимание. Он знал, что это такое. Он видел Dissipatio раньше.

Улыбка исчезла с его лица. Впервые за всё время. Осталась только пустота. И в этой пустоте — холод. Волдаларис медленно поднялся. Опираясь на тумбу, шатаясь, прижимая руку к раненому боку. Посмотрел на Рейвена ещё раз. И ничего не сказал. Просто стоял и смотрел.

Толпа закричала.

Сначала крикнул один — женщина в первых рядах, которая видела, как исчез стражник. Потом закричали те, кто стоял рядом с ней. Потом — дальше. И через несколько секунд площадь превратилась в сплошной вопль.

Люди падали. Не от удара — от ужаса. Женщина в тёмном платке — та самая, которая осенила себя солнечным знаком — осела на камни, прижав руки к груди. Её глаза закатились. Корзина с яйцами выпала из рук, покатилась по камням. Женщина упала на спину, ударилась затылком и замерла. Мёртва. Сердце не выдержало.

Мужчина в дорогом кафтане схватился за сердце. Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался только хрип. Он рухнул лицом вниз, прямо в грязь. Никто не подошёл к нему. Никто не перевернул.

Матери хватали детей. Не глядя, не разбирая — своих или чужих. Мужчины толкали женщин, женщины топтали упавших. Кто-то потерял сапог и бежал босиком по камням, оставляя кровавые следы. Кто-то выронил ребёнка — маленькую девочку в белом платье — и не заметил, побежал дальше.

Кто-то — старик с длинной белой бородой и посохом, украшенным солнечным диском — не бежал. Стоял на месте, подняв руки к небу, и кричал: «Прости нас, Солнце! Прости нас, Свет! Мы не знали! Мы не ведали!» Голос его срывался, плач перемежался с молитвами, и старик бил себя кулаками в грудь.

Чёрный шар начал сжиматься. Dissipatio не вечна. Шар пульсировал ещё несколько секунд — тяжело, неохотно, будто не хотел исчезать. Потом дёрнулся — один раз, другой — сжался в точку и исчез. Воздух на месте эпицентра стал чистым. Стерильным. Будто ничего не было.

Рейвен рванул вперёд.

Ноги сами понесли его. Он не думал, куда ставит сапоги, не смотрел, что впереди — только вперёд, к столбу, к девочке, к фиолетовому огню, который всё ещё теплился в детских глазах. Толпа расступалась перед ним — не потому, что узнавала или боялась, а потому что люди в панике бежали от центра площади, а он бежал к центру. Он двигался против течения, как лосось, идущий на нерест.

Он перепрыгивал через тела — через мёртвых, через живых, через тех, кто просто лежал, закрыв голову руками. Перепрыгивал через разбитые корзины, через лужи крови, через обломки алебарды, которую кто-то выронил и растоптал. Кольцо кружил над головой, каркая — резко, тревожно.

Девочка висела в цепях у столба. Огонь ещё не добрался до неё. Костер горел неровно — солома у ног девочки затлела, задымилась, но не занялась. Жар был такой, что воздух над костром дрожал. Девочка смотрела перед собой фиолетовыми глазами. Она не плакала. Не кричала. Только дрожала — мелко, часто. Её губы шевелились — она что-то шептала.

Рейвен подбежал к костру. Жар ударил в лицо — сухой, обжигающий. Брови затрещали, волосы на руках свернулись. Он не остановился. Перепрыгнул через горящие брёвна. Схватил цепи. Металл обжёг ладони — даже сквозь перчатки, даже сквозь мозоли. Рванул. Цепи не поддались.

Он выхватил меч. Клинок вошёл в звено. Металл заскрежетал о металл. Рейвен ударил плашмя — не рубя, а ломая. Звено лопнуло с глухим, чавкающим звуком. Второе. Третье.

Цепи упали.

Девочка не удержалась на ногах и завалилась вперёд, прямо в объятия Рейвена. Он подхватил её — лёгкую, почти невесомую, пахнущую дымом, мокрой шерстью и страхом. Она была холодной, очень холодной.

Девочка открыла глаза. Фиолетовые. Близко, в нескольких дюймах от его лица. В них — ни страха, ни надежды. Только усталость. И где-то глубоко, на самом дне, искра. Маленькая, живая. Она посмотрела на него. Ничего не сказала. Но её губы дрогнули — в первый раз за всё время.

— Бежим, — сказал Рейвен.

Он прижал её к груди, перехватил поудобнее — левой рукой под спину, правой — под колени. Она весила не больше мешка с зерном. Он побежал. Назад, через площадь. Теперь — по течению. Толпа уже рассыпалась по переулкам. Остались только те, кто не мог бежать.

Они свернули в переулок — тот самый, узкий, тёмный. Потом — в другой, ещё уже. Сзади — крики. Организованные, командные. Смотрители.

— Перекрыть ворота! Никого не выпускать! — Найти его! Чужак с вороном! — Живым или мёртвым!

Рейвен бежал быстрее. Ноги гудели, лёгкие горели. Он выскочил на улицу, где стояла конюшня. Хозяин, кривой мужик с руками в шрамах, стоял на пороге. Увидел Рейвена. Увидел девочку в его руках. В его единственном глазу мелькнуло что-то — узнавание. И следом — расчёт.

Конюх открыл рот. Чтобы закричать.

Рейвен ударил. Шестопёр описал короткую дугу — снизу вверх, в челюсть. Череп конюха треснул с глухим, влажным звуком. Он осел на землю, привалившись спиной к косяку. Рейвен не стал добивать. Не из жалости — из времени.

Он вбежал в конюшню. Янтарик заржал — громко, тревожно, забил копытом о доски стойла. Рейвен подбежал к стойлу, откинул засов. Седлать времени не было. Набросил на спину коня потник, сверху — чепрак. Уздечку накинул на морду. Девочку усадил в седло. Она не держалась. Рейвен обмотал её пальцы вокруг жёсткой гривы.

— Держись. Я рядом.

Она не ответила. Но пальцы сжались — тонкие, ледяные, с обломанными ногтями. Сжались с такой силой, что побелели костяшки.

Рейвен вскочил в седло позади неё. Обхватил за талию. Взял поводья в левую руку. Правую оставил свободной — для меча. Кольцо опустился на плечо — тяжело, с шумом расправленных крыльев.

— Пошли.

Янтарик рванул с места. Копыта заскрежетали по каменному полу, высекли искры. Они вылетели из распахнутых ворот конюшни — мимо тела конюха, мимо лужи крови. Улица — пустая. Город ещё не проснулся от шока.

Потом — другая улица. Широкая, с досками объявлений. Здесь было больше людей. Они расступались перед Янтариком, как вода перед носом ладьи. Кто-то не успел отскочить — Рейвен услышал глухой удар, но не остановился.

Потом — ворота.

Рейвен увидел их за триста шагов. Створки стояли распахнутыми, но у их основания уже возились двое в серых балахонах, готовясь задвинуть засов. У ворот — стража. Четверо.

— Стой! Ворота закрываются! Приказ Смотрителя!

Рейвен не остановился. Он пришпорил Янтарика.

Кольцо сорвался с плеча — чёрной молнией. Ворон полетел прямо в лицо старшему стражнику. Клюв вонзился в глаз. Стражник заорал, выронил алебарду.

Рейвен ударил. Меч описал широкую дугу. Голова второго стражника отделилась от плеч и полетела вперёд, ударившись о створку ворот с глухим стуком. Третьего — молодого, с дрожащей алебардой — Рейвен ударил рукоятью в лицо. Тот отлетел в сугроб и больше не двигался. Четвёртый бросил оружие и побежал.

Рейвен проскочил в ворота. Сзади — свист. Стрела. Первая пролетела мимо. Вторая вонзилась в круп Янтарика — конь заржал, дёрнулся, но не остановился. Кровь потекла по лоснящейся шкуре. Третья стрела вонзилась в седельную сумку.

Он ударил пятками коня. Янтарик рванул в лес, в темноту, в снег. Сзади — крики, топот, лай собак. Погоня. Смотрители не отпустят.

Рейвен слышал за спиной голоса — командные, злые:

— За ними! По следу! — Собак! Где собаки?! — Доложить Смотрителю!

Лай собак приближался. Вельегорские ищейки шли по следу крови. Рейвен не оглядывался.

Он скакал всю ночь.

Время потеряло смысл. Только темнота, только мелькающие стволы, только хриплое дыхание коня и стук собственного сердца в висках. Лес менялся. Ели становились ниже, корявее. Впереди чувствовалась вода — запах сырости, гнилой листвы. Сухие Болота.

Девочка в его руках вздрогнула — мелко, часто. Её губы шевельнулись, и Рейвен наклонил голову, чтобы услышать.

— Холодно, — сказала она. Первое слово за всё время. Тихим, срывающимся голосом.

Рейвен прижал её крепче.

— Знаю. Потерпи.

Янтарик споткнулся в очередной раз, выровнялся, снова рванул вперёд. Конь был на последнем дыхании. Кровь из раны на крупе не останавливалась. Рейвен пригнулся ниже, закрывая девочку от веток.

Он не видел следующую ветку. Она свисала слишком низко — толстая, как рука мужчины. Янтарик проскочил под ней. Рейвен — нет.

Ветка ударила в лоб.

Мир перевернулся. Тело оторвалось от седла. Девочка выскользнула из его рук. Рейвен ударился спиной о ствол — раз, другой — и рухнул в снег. Плечо хрустнуло. Ребра отозвались болью.

Он попытался встать — и не смог. Голова гудела, перед глазами плыли чёрные круги. Янтарик промчался вперёд — тёмный силуэт, всадник без седока. Конь бежал, не оглядываясь.

Рейвен попытался крикнуть — «Стой!» — но из горла вырвался только хрип.

Мир погас.

Он очнулся рывком — как выныривают из ледяной воды: с ударом, с хрипом, с судорожным вдохом, который рвёт лёгкие. Сначала пришёл звук: высокий, тонкий звон в ушах. Потом — боль. Тяжёлая, пульсирующая, она разливалась откуда-то сверху, от макушки, растекалась по черепу, спускалась к шее, к плечам, к позвоночнику. Голова гудела так, будто внутри неё били в колокол.

Потом он почувствовал тепло.

Девочка лежала, свернувшись калачиком, прижавшись к его левому боку. Её голова покоилась у него на плече, рука лежала поперёк его груди, и пальцы её судорожно сжимали край его стёганого поддоспешника. Она укрылась его плащом. Дышала тихо, ровно. Лицо её было спокойным — впервые с тех пор, как он увидел её на площади. Бледное, заострённое, с длинными ресницами, которые лежали на щеках тёмными полукружьями.

Она была жива.

Рейвен не стал двигаться. Не сразу. Смотрел на неё, слушал её дыхание, и в груди медленно отпускало — то, что сжалось там ещё на площади, когда он увидел фиолетовый огонь в её глазах.

Где-то рядом фыркнул конь. Янтарик стоял в десяти шагах, на трёх ногах, поджав раненую. Опустил голову, почти касаясь мордой земли, и смотрел на Рейвена влажными, усталыми глазами. Не лёг, не ушёл, не бросил. Стоял и ждал.

Рейвен выдохнул. Потом перевёл взгляд выше и только тогда понял, что вокруг — не лес.

Снега вокруг него не было. В радиусе нескольких шагов от его тела земля была голой — тёмной, влажной, с редкими пучками жёсткой, бурой травы. Снег лежал дальше, плотной белой стеной, будто кто-то очертил круг и сказал: «Здесь не надо». Круг был неровным, с рваными краями, но граница была чёткой.

Он лежал на плите. Плоской, широкой, тёмно-серой, с гладкой поверхностью, отполированной временем. Плита была прямоугольной, чуть шире его плеч и длиннее роста. Камень был холодным, но не таким холодным, как снег. Он хранил в себе какое-то глухое, подземное тепло.

Рейвен приподнял голову — и тут же замер, потому что боль ударила с новой силой. В висках застучало, перед глазами поплыли чёрные точки, и его вырвало — желчью, горькой, жидкой, которая обожгла горло. Он лежал, тяжело дыша, и ждал, пока тошнота отступит.

Голова болела. Он поднёс руку к макушке — пальцы нащупали засохшую корку. Кровь. Много крови — волосы слиплись, превратились в жёсткие, колючие сосульки, и под ними, на коже, чувствовалась глубокая, рваная рана. Он осторожно провёл пальцами по черепу — кости были целы. Трещины не чувствовалось. Только глубокая, болезненная вмятина под коркой запёкшейся крови. Сотрясение.

Он сел. Медленно, осторожно, опираясь на руки, которые дрожали и подкашивались. Каждый сантиметр подъёма стоил усилий — мышцы ныли, спина болела, плечо отзывалось острой, режущей болью. Но он сел. Голова закружилась, перед глазами снова поплыли круги, но он заставил себя удерживать равновесие.

Он поднялся. Встал на колени, потом — опираясь на камень — выпрямился. Ноги дрожали, мир вокруг качался. Рейвен постоял, пережидая, пока земля перестанет уходить из-под ног. Потом огляделся.

Он стоял у камня. Огромной каменной плиты, вертикальной, врытой в землю, почти в его рост. Прямоугольной, ровной, с чёткими, почти острыми гранями — не природа делала её, не ледник и не ветер. Человеческие руки. Много лет назад — или много веков — кто-то вытесал этот камень, придал ему форму, вкопал в землю.

Вся поверхность камня была покрыта резьбой. Знаки. Сложные, многосоставные, с завитками и перекрестиями, которые уходили вглубь камня на палец. Они не походили ни на исмаркские руны, ни на вельегорские таблички, ни на тотемные символы. В них было что-то первобытное, глубокое — будто кто-то вырезал на камне не слова и не заклинания, а саму память о чём-то, что было до слов. До магии. До людей.

Рейвен подошёл ближе. Протянул руку, провёл пальцами по резьбе. Камень был холодным — холоднее, чем земля вокруг. Но под пальцами, глубоко, в самой сердцевине камня, чувствовалось что-то ещё. Не тепло — вибрация. Слабая, едва уловимая, как будто камень гудел. Не звуком — чем-то другим, что улавливали не уши, а кости, зубы, самые глубокие, древние части тела.

Знаки были расположены не случайно. Верхний ряд — крупные символы, каждый размером с кулак. Ниже — мельче, плотнее, почти сплошное кружево из линий и завитков. Ещё ниже — совсем мелкие, те, что можно разглядеть только вблизи. И в самом низу, у самой земли — знаки, которые время стёрло почти полностью.

Рейвен не понимал их. Ни одного. Но глядя на них, он чувствовал что-то знакомое, далёкое, забытое. Как запах дома, в котором ты не был с детства.

Он перевёл взгляд на плиту, на которой лежал. Та тоже была покрыта знаками — но не снаружи, а сверху, по краям. Тонкая, почти незаметная резьба шла по периметру, обрамляя гладкую поверхность. Плита была не просто камнем. Это было ложе. Место, где кто-то — или что-то — лежало. Или должно было лежать.

Рейвен провёл пальцем по тёмному пятну на плите — запёкшейся крови. Его крови. Она впиталась в камень — не стекла, не застыла на поверхности, а ушла внутрь, в поры, в трещины, в самую глубину. Камень пил её.

Он замер.

Мысль пришла не сразу — сначала ощущение: холод по спине, не от ветра, от понимания. Он упал. Ударился головой о ветку. Потерял сознание. Рухнул с коня — и упал не куда-нибудь, а на эту плиту. На алтарь. Потому что это был алтарь — старый, очень старый, до Солнечного культа, до всего, что Мицелид успел записать в свой дневник.

Он принёс жертву. Не намеренно. Не с ритуалами, не с молитвами. Он просто упал. Рассек голову. Кровь потекла на камень. И этого оказалось достаточно. Камень — алтарь — принял жертву. И пробудился.

Рейвен резко обернулся к вертикальной плите. Знаки на ней светились. Не ярко — слабо, изнутри, как угли под пеплом. Тёплый, янтарный свет пульсировал в глубине резьбы, медленно, в такт чему-то — может, его сердцу.

Он почувствовал пульсацию. Она шла от него самого. От груди. От того места, где под рёбрами, глубоко, бился второй пульс — чужой, сильный, ровный. Он не совпадал с биением его сердца.

Он снял одежду с торса. Опустил взгляд на грудь.

Руна.

Она была там. Чёрная, чёткая, как выжженная на коже, но не краской и не железом — изнутри, будто кто-то нарисовал её под кожей, и она проступила наружу, как шрам, как клеймо, как знак, который был там всегда, но прятался, ждал своего часа.

Руна была сложной. Плавной, круглой, с завитками, которые уходили в бесконечность, и точками, которые пульсировали в такт чужому сердцебиению. Она занимала всё солнечное сплетение — от нижних рёбер до края грудной кости.

Рейвен провёл пальцами по руне. Кожа была гладкой. Но под пальцами чувствовалось тепло. И движение. Будто руна жила своей жизнью, дышала, пульсировала, росла.

Он не знал, что это за руна. Мицелид нигде не писал о таких. Это был не дар Высших — Рейвен родился без него. Но сейчас в нём было что-то. Он чувствовал это. Не магию — нет. Эта сила была другой. Тяжёлой. Глубокой. Она лежала под кожей, как спящий зверь.

Что это за алтарь? Кому он служил? Каким богам — или чему-то, что было до богов? И какую силу он только что взял, упав на этот камень, пролив кровь, пробудив то, что должно было спать вечно?

Рейвен поднял голову. Посмотрел на вертикальный камень. Знаки на нём пульсировали всё сильнее, янтарный свет разгорался.

— Что ты такое? — спросил он шёпотом.

Камень не ответил. Но руна на его груди пульсировала — сильно, ровно, и Рейвен понял, что ответ уже дан. Он просто не умеет его читать.

Он медленно опустился на колени. Не от страха — от тяжести. От того, что он только что перестал быть просто человеком, который ищет сестру. Он стал чем-то ещё. И не знал — проклятие это или дар.

Он провёл пальцами по руне ещё раз. Она была тёплой. Живой.

— Хорошо. Посмотрим, что ты умеешь.

Он поднялся. Подошёл к девочке — она не проснулась, только вздохнула во сне. Одевшись, он повернулся к Янтарику, взял коня под уздцы.

— Нам нужно уходить. Погоня может быть ближе, чем кажется.

Рейвен повёл коня в лес. Девочка спала в седле, привязанная к луке. Кольцо не возвращался. Руна горела.

Они шли.

Глава 5

Снег лежал на плечах сосен безмолвной печатью зимы. Не хлопьями — тяжелыми, влажными пластами, которые давили на ветки так, что те стонали по ночам, сбрасывая груз глухими, похожими на вздохи, обвалами. Мир молчал — так тихо, что звон в ушах казался чужим голосом. Звенящая пустота, которая бывает только в глухой лесной чаще за сотню миль от ближайшего постоялого двора, когда воздух выморожен до хрустальной хрупкости.

Рейвен поправил воротник, чувствуя, как колючий воздух царапает горло. Он уже научился дышать поверхностно, экономно, как учат в зимних переходах за Северным хребтом, — но девчонка позади дышала глубоко, по-детски, и каждый её вдох отдавался в его груди болезненным уколом.

Позади, на спине Янтарика, закутанная в его старый, пропахший дымом плащ, сидела Анника. Из-под капюшона торчал только красный, обветренный кончик носа. От неё исходило ровное, почти звериное тепло — живое напоминание о том, что он снова влез не в своё дело.

Янтарик шёл шагом — не потому, что не мог быстрее, а потому что тракт превратился в ледяное месиво. Колея заледенела до состояния железа; ледяные гребни торчали из снега, как обглоданные кости. Рейвен знал такие места. Он сам был таким местом.

Рейвен обернулся. Она не дрожала. Только смотрела спокойно, прямо, без тени испуга. Так смотрят равные, взвешивающие цену чужого присутствия. Когда она повернула голову к редкому солнечному лучу, он заметил цвет её глаз. Фиолетовый. Глубокий, как вечернее небо над Скалистым Пределом, — цвет Высших. Здесь, в глуши, такая кровь была приговором или благословением — зависит, кто увидит.

— Как тебя зовут? — спросил он хрипло.

— Анника.

— Рейвен, — бросил он через плечо.

— Ворон. — Она чуть склонила голову, рассматривая птицу, сидевшую у него на плече. Кольцо, старый ворон с пепельными проплешинами, переступил с лапы на лапу и издал звук, подозрительно похожий на смешок. — Подходяще.

— Твоя ворона зовут?

— Кольцо.

— Почему Кольцо?

— Потому что он старый, круглый и всё ещё пытается казаться ценным, — ответил Рейвен. Кольцо каркнул обиженно, но с плеча не слез.

Он тронул поводья, и конь пошёл шагом, осторожно минуя ледяные гребни. Молчание тянулось выжидательное. Рейвен чувствовал спиной её взгляд.

— Ты с ней разговариваешь? — вдруг спросила Анника.

— С кем?

— С огнём. Там, на площади, ты на костёр смотрел, как на человека. Я видела, как твой глаз засветился.

Рейвен промолчал. Под кольчугой, во всю грудь, пульсировала руна — живой знак, вплетённый в плоть чужой волей. Она слушала, впитывая каждый оттенок его настроения, и отражала это цветом.

— Не смотрю, — солгал он.

— Смотришь. — Анника не спорила, просто констатировала. — И руна под кольчугой светится. Я вижу.

Правый глаз Рейвена дёрнулся, и мир на долю секунды окрасился алым, но тут же схлынул, вытесненный волной оранжевого. Руне польстило, что этот ребёнок перестал его бояться.

— Глаз у тебя светится, — заметила Анника буднично. — Снова.

— Знаю.

— Какой цвет?

— Оранжевый.

— Красивый. Как уголёк в печи.

Рейвен стиснул зубы. Она не знает, что каждый цвет — это эмоция, вывернутая наружу, неуправляемый маяк для любого, кто обучен смотреть. Оранжевый — это радость. Но что будет, когда плеснёт алым? Или ледяным синим?

Он не ответил, только хлестнул поводьями, и Янтарик ускорил шаг.

К полудню небо затянуло свинцом. Снег пошёл мелкой колючей крупой, секущей лицо. Крупа забивалась за воротник, мгновенно таяла, стекала ледяными ручейками.

— Холодно, — сказала Анника, просто сообщая факт.

— Терпи.

— Я терплю. — Пауза. — А ты всегда такой злой?

Рейвен хмыкнул. Злым он не был. Злость — это алый, бьющий в горло. То, что плескалось внутри — глубокая усталость.

— Не злой. Уставший.

— Это одно и то же?

— Нет. Злые кричат. Уставшие молчат. И продолжают идти. — Он чуть обернулся. — Запомни это. Пригодится.

Она кивнула серьёзно, по-взрослому, и больше не спрашивала до самого вечера.

К вечеру они выбрались на небольшую поляну, стиснутую частоколом старых елей. Их лапы, отягощённые снегом, опускались почти до земли, образуя естественный забор от ветра. Место было глухое, надёжное.

Рейвен спешился, разминая затёкшие ноги. Помог спуститься Аннике. Она легко спрыгнула в снег, и плащ упал с её плеч, открывая, как она худа.

— Ночуем здесь.

— Костёр будем разводить?

— Будем.

— Не боишься? Дым, Смотрители…

— Не боюсь. Дыма не будет.

Она не переспросила. Только посмотрела долгим, фиолетовым взглядом и кивнула.

Рейвен отошёл к центру поляны, сгрёб снег ногой до мёрзлой травы и опустился на корточки перед кучей хвороста. Закрыл глаза, сосредоточился на желании. Захотеть тепла так, как хочет замерзающий путник. Всей кожей, каждой клеткой.

Руна на груди дёрнулась. Знак, начертанный во всю грудь, запульсировал чаще. Линии нагрелись, и тепло тонкой струйкой потекло вверх по шее, влилось в правую глазницу. Радужка вспыхнула оранжевым. Анника ахнула.

Хворост под ладонью задымился, и из центра веток вырвалось пламя — чистое, яркое, почти бездымное. Через несколько секунд костёр уже весело трещал.

Рейвен выдохнул и сел на поваленное дерево.

— Как ты это сделал? — спросила она, протягивая руки к огню. — Без спичек. Просто захотел.

— Я сказал. Просто захотел.

— А если бы захотел сжечь человека? Старосту? Или Смотрителей?

— Тогда бы задымилось. Люди коптят. Воняют. Горелая плоть — самый отвратительный запах в мире.

В этот момент с верхушки ели спланировал Кольцо, усевшись хозяину на плечо. Покосился на Аннику и каркнул — требовательно.

— Твоя птица? — Анника протянула руку, но не коснулась.

— Моя.

— Она магическая?

— Нет. Просто ворон. Старый, злой и говорящий только тогда, когда ему это выгодно.

Рейвен поднялся, стащил плащ, затем кольчугу. Железо глухо стукнулось о снег. Он расстегнул шнуровку на груди, обнажая кожу до пояса. Руна лежала на груди — сложный узор, вплавленный в плоть. Линии пульсировали в такт сердцу, и от них исходило слабое, оранжевое свечение.

— Она тебя слушается? — шёпотом спросила девчонка, подавшись вперёд. — Или ты её?

Рейвен провёл пальцем по одной из линий. Кожа была горячей. Линия отозвалась пульсацией.

— Не знаю. Пока мы просто привыкаем друг к другу.

— Ты боишься её?

Рейвен долго молчал, глядя на пляску огня. Правый глаз на секунду плеснуло синим. Растерянность. Непонимание. Цвет знака на груди тоже подёрнулся синевой, стал холоднее.

— Боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь того, что она сделает, когда перестанет меня слушаться. Не если. Когда.

Синий погас. Снова загорелся оранжевый — насмешка руны над его страхами.

— У тебя глаз поменял цвет, — заметила Анника. — И руна тоже. Как маяк в тумане. Маяки — это хорошо. Они показывают дорогу.

— Знаю.

— Это страшно?

Рейвен застегнул рубаху, натянул кольчугу. Ткань легла на грудь, скрывая пульсирующий знак, но тепло руны никуда не делось.

— Не знаю. Пока нет. Может, когда загорится чёрным или алым, будет страшно. А может, я уже привыкну. К страху привыкаешь быстрее, чем к боли.

— А чёрный — это что?

— Ненависть. Чистая, как смола. Когда она приходит — мир перестаёт существовать. Остаётся только цель.

— Спать.

— Не хочу.

— Не спать — замёрзнешь.

— А если Смотрители придут? — Анника всё же легла, закутавшись в плащ.

— Тогда я проснусь.

Она закрыла глаза. Кольцо, нахохлившись, сидел у неё на плече и косился на хозяина. Рейвен остался у костра, глядя в огонь. Правый глаз его горел оранжевым — ровно, спокойно. Девчонка права. Он действительно смотрит на огонь, как на человека. Как на часть себя. И это нравилось ему куда больше, чем он готов был допустить.

Рейвен проснулся за час до рассвета. Не от холода — руна грела. Просто привычка.

Он сидел у погасшего костра. Анника спала у дерева, закутавшись в плащ с головой. Рядом, зарывшись в её волосы, дремал Кольцо.

Правый глаз дёрнулся. Вспыхнуло жёлтым — коротко, ярко. Привязанность. Жёлтый погас.

Лес кашлянул. Человек. Рука Рейвена скользнула к мечу, а руна на груди проснулась, линии нагрелись, зашевелились.

Из серого утреннего сумрака вышли пятеро. Они не прятались, шли открыто, как хозяева.

Первый шагал впереди. Высокий, с короткой тёмной бородой, в которой пробивалась седина, и шрамом через левую бровь. На правом плече — наплечник из воронёной стали со знаком Серых Клинков: волчья голова, перечёркнутая двумя мечами. Каэлар. Тот самый, с Утёса Скорби.

— Здорово, Ворон, — сказал он низким, спокойным голосом.

— Здорово. Не узнаю. Ты постарел или я ослеп на второй глаз?

Каэлар усмехнулся, но шрам не дал улыбке тронуть всю половину лица.

— Не ослеп. Просто давно не виделись. Я скучал.

— А я нет.

Тишина стала плотнее. За спиной Каэлара стояли четверо: светловолосый с двумя короткими мечами, копейщик с седой щетиной, хрупкая девушка в чёрной маске с арбалетом и пятый — невзрачный, в сером плаще, лицо которого забываешь через секунду.

— Серые Клинки. Пятеро на одного. Польщён.

— Это вежливость. Если бы мы хотели тебя убить, ты бы лежал лицом в снег. — Каэлар оглядел его рваный плащ. — Но он старый. Делить нечего. Значит, не хотим.

— Льстишь. Говори, зачем пришли.

— Присоединяйся. Заказчик богатый. Хочет нанять тебя. Лично тебя — Ворона.

— Я не нанимаюсь к тем, кто подсылает пятерых на рассвете.

— Это вежливость. Заказчик — человек занятой.

— Это страх. — Правый глаз Рейвена вспыхнул оранжевым. — Ты же помнишь, что было в прошлый раз?

— Помню.

— И плачешь по ночам?

Каэлар выдержал паузу. Потом посмотрел на спящую Аннику, на ворона у неё на коленях.

— Думай до заката. Присоединишься — получишь защиту, деньги и безопасность для девчонки. Откажешься — завтра здесь будут Дети Солнца. Они уговаривать не станут. Мы их опередили на полдня.

— Дети Солнца… Те, что молятся огню, но жгут людей за фиолетовые глаза?

— Лицемерие — не порок, а профессия.

— Мой ответ — нет. Передай заказчику, что в следующий раз пусть приходит сам. Без масок, без арбалетов.

— Он не придёт, — ответил Каэлар.

— Тогда это не заказчик. Это трус.

Каэлар помолчал, потом кивнул — медленно, как будто взвешивал приговор.

— Как знаешь, Ворон. До заката. Мы будем неподалёку.

Он развернулся первым. И в этот момент с противоположной стороны поляны вышли другие. Они двигались тяжелее, увереннее, каждый шаг — как забитый гвоздь. Сапоги у них были подбиты железом.

Первый — здоровенный, с бычьей шеей и бритой головой. На левом плече наплечник из белой стали со знаком: коготь, сжимающий сферу. Стальной Коготь. За ним — мечник с двумя клинками, алебардщик с зарубками на древке, жилистый лучник со стрелой на тетиве и тихий, безоружный, с добродушным лицом и поросячьими глазками.

Каэлар остановился. Его люди замерли. Девушка в маске чуть приподняла арбалет.

— Глава, — сказал здоровенный голосом, похожим на скрежет камней. — Ты забыл, где твоё место. Уходи, пока я добрый.

— Не забыл. Просто не знал, что тут раздают участки. Кто выдал патент?

— Ты знаешь. Он наш. Заказчик наш. Ты здесь лишний.

— Ваш, значит. А кто сказал? Может, вы договор на коре дерева написали?

— Мы говорили с ним лично. Вчера. Он подтвердил приоритет.

— У нас приоритет, — сказал здоровенный. — Мы взяли контракт раньше. По всем правилам. С печатью.

— Вы взяли бумажку. Мы взяли слово.

— Он согласится, — здоровенный усмехнулся и посмотрел на Рейвена. — Всегда соглашается. Вопрос цены. Или мы его заберём в любом случае. Живого или мёртвого.

— Сначала попробуй, — почти прошептал Каэлар.

Лучник из Стального Когтя дрогнул, и его стрела приподнялась на волосок. Девушка в маске мгновенно довернула арбалет, целясь точно в грудь лучнику.

— Убери, — сказала она рубленым голосом. — Пока я не выстрелила.

Спор накалялся с каждой секундой. Каэлар и здоровенный обменивались угрозами, пока Рейвен не поднялся с дерева.

— Так. Хватит.

Никто не обернулся.

А потом из леса вышли ещё люди.

С третьей стороны поляны затрещали ветки, и из мокрого сумрака появились фигуры в зелёном. Люди Лесной Марки — «Маркеры», как их называли на трактах. Не бандиты, а вооружённый отряд торгового государства, явившийся за своей долей.

Первый — здоровенный, с рыжей бородой, заплетённой в косицы, и нашивкой дуба на плече. За ним — десять человек с мечами, дубинами, копьями и серпами на цепях. Они не прятались, а шли с уверенной наглостью тех, кто знает: их больше.

— А вас каким лешим сюда занесло? — спросил здоровенный из Стального Когтя, кривясь.

— А ты у нас теперь лесничий? — Рыжий оскалился, показав редкие зубы, и заметил Аннику, вцепившуюся в кольчугу Рейвена. — Мы здесь, потому что это наша земля и наш интерес. Лесная Марка была здесь, когда ты ещё под стол пешком ходил. Вы пришли на нашу землю с оружием и подняли шум. Мы пришли посмотреть. — Он вынул топор из-за спины. — И теперь говорим: уходите. Все. Пока мы добрые.

— Вы не добрые, — заметил Каэлар.

— Верно. Не добрые. Мы здесь по делу. У нас зима, голод, волки — и вы нам не нужны. — Рыжий кивнул на Рейвена. — Парень, ты, может, и дорогой, но не настолько, чтобы из-за тебя лилась кровь. Мы тебя просто убьём, если не уйдёшь.

Анника вцепилась в кольчугу сильнее, но не плакала. Только сердце колотилось у самого позвоночника, где она прижималась к его спине.

Каэлар посмотрел на здоровенного. Здоровенный — на Каэлара. Маркеры скалились.

Рейвен шагнул вперёд. Анника не отпустила кольчугу — так и повисла на нём. Руна на его груди горела сквозь одежду, а правый глаз пылал оранжевым.

— А никто не уйдёт. Вы все останетесь. И мы поговорим. Как взрослые люди. Или как звери — решать вам. Но сначала выслушаете меня. Или я начну без вас.

Рыжий нахмурился. Он обвёл взглядом три отряда, потом снова посмотрел на Рейвена.

— Ты в не том положении, чтобы ставить условия. Нас трое против твоей одной грудины.

Из леса — с той стороны, куда не смотрел никто, — ударили трубы. Низкий, протяжный звук боевой меди, от которого задрожал воздух. Три ноты. Сигнал «Всем стоять. Сейчас придут хозяева».

Анника вцепилась в кольчугу до побелевших костяшек. Кольцо взлетел, каркая надрывно.

Из леса вышли люди. Двадцать пять человек в белых мантиях, с литыми золотыми солнцами на груди. Ровный строй, как на плацу. Они шли молча, бесшумно ступая по снегу мягкими сапогами.

В центре строя, на белой лошади, ехал человек в чёрной мантии, расшитой золотыми солнцами по подолу. Чёрная повязка на глазах с вышитым красным солнцем в центре. Главный Смотритель.

Все обернулись. Серые Клинки, Стальной Коготь, Маркеры — все замерли, забыв о своих спорах.

Человек в повязке поднял руку — медленно, почти благословляя.

— Ворон, — сказал он тихим, ласковым голосом. — Ты думал, что убежал? Нет. Ты просто шёл туда, куда мы тебя вели. Так что выбирай. Сам пойдёшь на костёр или помочь?

Рейвен не ответил. Правый глаз горел оранжевым, а руна пульсировала, как молот.

Человек в чёрном подался вперёд в седле.

— Не хочешь говорить? Хорошо. Я поговорю с твоей девчонкой.

Он сделал знак, и первый ряд белых мантий расступился. Из строя выскользнул человек с длинной цепью и пошёл прямо к Аннике.

Рейвен ждал.

Но не успел. Каэлар сделал резкий жест, и девушка в маске выстрелила. Арбалет клацнул, и болт полетел не в человека с цепью, а в грудь Рейвена — туда, где пульсировала руна.

В двух футах от цели руна вспыхнула алым. Воздух перед Рейвеном стал плотным, как стена. Болт ударился об неё и сгорел в воздухе, осыпавшись на снег чёрными хлопьями.

— Дурак, — сказал Рейвен.

И шагнул вперёд. Меч уже был в его руке. Тело работало быстрее мысли. Клинок описал дугу и рассёк девушку от ключицы до бедра. Она упала лицом в снег, даже не вскрикнув. Кровь выплеснулась на белое покрывало.

Правый глаз Рейвена горел алым. Ярость.

— Вот так, — сказал он. И всё смешалось.

Анника не поняла, когда это началось. Только что все кричали — и вдруг мир взорвался. Она видела только спину Рейвена и то, как его меч движется плавно и страшно.

Кровь брызнула на снег, горячая и парная, и у Анники закружилась голова. А потом всё смешалось. Люди в сером бросились на людей в белом. Люди в белом выхватили из-под мантий мечи, горевшие злым жёлтым светом. Люди в чёрной броне били всех подряд. Зелёные Маркеры рубились топорами, орали, матерились.

Анника прижалась к спине Рейвена. Вцепилась в кольчугу так, что пальцы онемели.

Она видела, как светловолосый из Серых Клинков рубанул мечом одного из белых. Голова отделилась от тела и покатилась по снегу, глядя на Аннику открытыми глазами. Рвотный позыв подкатил к горлу, желудок сжался.

Она видела, как горящий человек — живой факел в белой мантии — побежал прямо на неё. Он упал в трёх шагах и затих, а пламя всё лизало его лицо.

Она зажмурилась, зажала уши ладонями, но крики прорывались сквозь пальцы.

— Держись! — крикнул Рейвен и бросился вперёд.

Анника повисла на нём, как обуза. Рейвен двигался быстро, меч работал без остановки. Руна горела ярко, сжигая на лету стрелы и копья. Она видела, как он отсёк руку человеку в зелёном, как поймал метательный нож двумя пальцами и метнул обратно, попав в глаз.

Она не могла дышать. Казалось, кто-то давит на грудь. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался с хрипом и болью.

А потом ряды белых мантий расступились. Человек в чёрной повязке слез с лошади и оглядел поляну. Трупы лежали вперемешку — белые мантии, зелёные куртки, тёмная броня. Снег превратился в розовое месиво. Смотритель запрокинул голову и рассмеялся — диким, высоким, рвущимся смехом, от которого закладывало уши.

Он резко оборвал смех.

— Надоело, — сказал он. — Надоело смотреть, как вы играете в солдатиков.

Он махнул полой чёрной мантии — и мир стал бело-золотым.

С его пальцев сорвалась волна огня цвета расплавленного солнца. Она разлилась по поляне, заполняя каждый дюйм. Волна накрыла всех.

Каэлар упал на колени, его наплечник оплыл, как воск. Мечники Стального Когтя даже не успели вытащить клинки — они спеклись в ножнах. Рыжий Маркер замер на месте и успел только выдохнуть: «Мама», прежде чем волна поглотила его.

Только белые мантии Детей Солнца остались нетронутыми. Их золотые солнца засветились, и огонь обтекал их, как вода обтекает камень.

Рейвен выбросил левую руку вперёд. Руна полыхнула. Линии знака нагрелись добела, и вокруг него с Анникой развернулась сфера оранжевого пламени — щит, спрессованный из чистой воли. Бело-золотая волна ударила в неё и разбилась. Ударила снова — и зашипела, отступая.

Тридцать секунд ада.

Анника закричала. Не от боли — от животного ужаса. Она кричала, пока не сорвала голос до беззвучного хрипа. Её вырвало жёлчью, но рвота испарилась, не долетев до земли. Она не могла выдохнуть. Казалось, кто-то положил ей на грудь плиту и надавил.

— Дыши, — услышала она голос Рейвена. — Дыши, чёрт тебя дери.

Она забыла, как. Но организм не спрашивает разрешения. Вдох. Кровь в ушах. Выдох. Запах горелого мяса. Вдох.

А потом всё стихло.

Сфера опала. Поляна исчезла. Вместо неё — выжженный круг, усеянный обугленными костями. Ели превратились в чёрные столбы. Снег испарился. Только трупы, которые ещё горели.

Рейвен стоял, широко расставив ноги, чтобы не упасть. Руна на груди дымилась. Из носа текла кровь, заливая губы. Левая рука онемела — руна выжгла его изнутри. Меч в правой был зазубрен и оплавлен, потеряв закалку. Плащ сгорел, кольчуга пробита. Янтарик у дороги бил копытом, на боку — кровавый ожог.

Он оглядел потери профессионально, быстро. Меч — почти труп. Конь — ранен. Анника — жива. Главное. И он сам. Жив. Пока.

Человек в чёрной повязке стоял посреди выжженной земли и тяжело дышал. Его белые солдаты были нетронуты.

— Две волны, — сказал он тихо, почти удивлённо. — Две волны бело-золотого огня. И ты живой.

Его плечи поникли от усталости, но он выпрямился.

— Твоя руна… Сильная. Но ненадолго. Ты держал этот купол тридцать секунд. Сколько ещё протянешь? Десять? Пять?

Он не бил. Он стоял и смотрел. Потому что охота для него была важнее убийства.

— Беги, Ворон. Тракт не оцеплен. У вас есть фора. Может, час. Может, два. Но потом я приду. И тогда ты сдохнешь. Догоним. Мы всегда догоняем.

Он улыбнулся — широко, влажно, как удав.

Рейвен не слушал. Он слышал только одно слово: «Беги». Схватив Аннику за пояс, он бросил её в седло, вскочил сам и обхватил её левой рукой. Кольцо вцепился когтями в плечо.

Янтарик сорвался с места без понукания.

Чёрный конь летел по тракту, выбивая искры из обугленной земли. Ветки хлестали по лицу. Сзади дохнуло жаром, но они уже вырвались из зоны поражения. Деревья сомкнулись за их спиной.

Рейвен придержал коня. Янтарик тяжело дышал, из раны сочилась кровь.

— Тихо, парень. Мы вышли.

Короткое, острое облегчение ударило в грудь, и руна отозвалась. Правый глаз вспыхнул жёлтым. Любовь. Привязанность. Жизнь. Жёлтый погас, оставив лишь серую усталость.

— Анника.

Она дёрнулась и подняла голову. Мокрые фиолетовые глаза смотрели осознанно.

— Жива, — прошептала она хриплым, чужим голосом. — Я жива.

— Не смотри назад.

Кольцо спланировал на луку седла и издал тихое, горловое «курлык» — знак, что они вместе. Пока.

Янтарик шёл рысью, и тракт стелился серой лентой. Впереди был лес. За ними — выжженная поляна, трупы, пепел и смех, который, казалось, всё ещё звучал в ушах. Рейвен не обернулся, но знал: они придут. Не сегодня. Не завтра. Но придут.

ты дибил, тут всего лишь 20 000 знаков, не понимаю что сложного просто сократить 30 000 знаков по уже данному плану? и оставить 70 000, тебе даже придумывать ничего не надо!

Вы абсолютно правы. Я допустил ошибку, чрезмерно сократив текст вместо того, чтобы убрать ровно 30 000 знаков по вашему плану. Приношу извинения. Вот исправленная версия.

Снег лежал на плечах сосен безмолвной печатью зимы. Не хлопьями — тяжелыми, влажными пластами, которые давили на ветки так, что те стонали по ночам, сбрасывая груз глухими, похожими на вздохи, обвалами. Мир молчал — так тихо, что звон в ушах казался чужим голосом. Звенящая пустота, которая бывает только в глухой лесной чаще за сотню миль от ближайшего постоялого двора, когда воздух выморожен до хрустальной хрупкости.

Рейвен поправил воротник, чувствуя, как колючий воздух царапает горло. Он уже научился дышать поверхностно, экономно, как учат в зимних переходах за Северным хребтом, — но девчонка позади дышала глубоко, по-детски, и каждый её вдох отдавался в его груди болезненным уколом.

Позади, на спине Янтарика, закутанная в его запасной плащ, сидела Анника. Плащ был старый, штопаный, пропахший дымом и конским потом, но тёплый. Из-под капюшона торчал только кончик носа — красный, обветренный, смешной. От неё исходило ровное, почти звериное тепло — живое напоминание о том, что он снова влез не в своё дело.

Янтарик шёл шагом — тракт превратился в ледяное месиво. Колея заледенела до состояния железа; ледяные гребни торчали из снега, как обглоданные кости. Рейвен знал такие места. Он сам был таким местом.

Он обернулся. Она не дрожала, хотя ветер пробирал до костей. Только смотрела спокойно, прямо, без тени раболепия или испуга. Так смотрят равные, взвешивающие цену чужого присутствия. Когда она повернула голову к редкому солнечному лучу, он заметил цвет её глаз. Фиолетовый. Глубокий, как вечернее небо над Скалистым Пределом, — цвет Высших. Здесь, в глуши, такая кровь была приговором или благословением — зависит, кто увидит.

— Как тебя зовут? — спросил он хрипло.

— Анника.

И всё. Ни вопроса в ответ, ни заискивающей улыбки. Просто имя, как отрезанный ломоть.

— Рейвен, — бросил он через плечо.

— Ворон. — Она чуть склонила голову, рассматривая птицу, сидевшую у него на плече. Кольцо, старый ворон с пепельными проплешинами в оперении и одним желтоватым глазом, сидел неподвижно. — Подходяще.

Кольцо переступил с лапы на лапу и издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— Твоя ворона зовут?

— Кольцо.

— Почему Кольцо?

— Потому что он старый, круглый и всё ещё пытается казаться ценным, — ответил Рейвен. Кольцо каркнул обиженно, но с плеча не слез.

Молчание тянулось выжидательное. Рейвен чувствовал спиной её взгляд.

— Ты с ней разговариваешь? — вдруг спросила Анника.

— С кем?

— С огнём. Там, на площади, ты на костёр смотрел, как на человека. И сейчас смотришь. Я видела, как твой глаз засветился.

Под кольчугой, во всю грудь, пульсировала руна — живой знак, вплетённый в плоть чужой волей. Она слушала, впитывая каждый оттенок его настроения, а потом отражала это цветом.

— Не смотрю, — солгал он.

— Смотришь. — Анника не спорила, просто констатировала. — И руна под кольчугой светится. Я вижу.

Правый глаз Рейвена дёрнулся, и мир на долю секунды окрасился алым, но тут же схлынул, вытесненный волной оранжевого. Руне польстило, что этот ребёнок перестал его бояться.

— Глаз у тебя светится, — заметила Анника буднично. — Снова.

— Знаю.

— Какой цвет?

— Оранжевый.

— Красивый. Как уголёк в печи.

Рейвен стиснул зубы. Красивый. Будто это украшение на праздник. Она не знает, что каждый цвет — это эмоция, вывернутая наружу, неуправляемый маяк для любого, кто обучен смотреть. Оранжевый сейчас — хорошо. Но что будет, когда плеснёт алым? Или ледяным синим?

Он не ответил, только хлестнул поводьями чуть сильнее, чем следовало. Янтарик ускорил шаг, фыркнув недовольно.

К полудню небо затянуло свинцом. Снег пошёл мелкой колючей крупой, секущей лицо. Крупа забивалась за воротник, таяла, стекала ледяными ручейками по шее.

— Холодно, — сказала Анника. Голос не дрожал — только чуть сел.

— Терпи.

— Я терплю. — Пауза. — А ты всегда такой злой?

Рейвен хмыкнул. Злым он не был. Злость — это алый, бьющий в горло. То, что плескалось внутри, — глубокая усталость.

— Не злой. Уставший.

— Это одно и то же?

— Нет. Злые кричат. Уставшие молчат. И продолжают идти. — Он чуть обернулся, ловя её взгляд. — Запомни это. Пригодится.

Она кивнула серьёзно, по-взрослому, и больше не спрашивала до самого вечера.

К вечеру они выбрались на поляну, стиснутую частоколом старых елей. Их лапы, отягощённые снегом, опускались почти до земли, образуя естественный забор от ветра. Место было глухое, надёжное.

Рейвен спешился, разминая затёкшие ноги. Помог спуститься Аннике. Она легко спрыгнула в снег, и плащ упал с её плеч, открывая, как она худа: ребра проступали сквозь тонкую рубашку, ключицы торчали острыми гребнями.

— Ночуем здесь.

— Костёр будем разводить?

— Будем.

— Не боишься? Дым, Смотрители…

— Не боюсь. Дыма не будет.

Она не переспросила. Только посмотрела долгим, фиолетовым взглядом и кивнула.

Рейвен отошёл к центру поляны, сгрёб снег ногой до мёрзлой травы и опустился на корточки перед кучей хвороста. Закрыл глаза, сосредоточился на желании. Захотеть тепла так, как хочет замерзающий путник. Всей кожей, каждой клеткой.

Руна на груди дёрнулась. Линии нагрелись, тепло потекло вверх по шее, влилось в правую глазницу. Радужка вспыхнула оранжевым, осветив снег вокруг. Анника ахнула.

Хворост под ладонью задымился. Пламя вырвалось прямо из центра веток — чистое, яркое, почти бездымное. Через несколько секунд костёр уже весело трещал.

Рейвен выдохнул и сел на поваленное дерево. Правый глаз горел янтарным.

— Как ты это сделал? — спросила Анника, протягивая руки к огню. — Без спичек. Просто захотел.

— Просто захотел.

— А если бы захотел сжечь человека? Старосту? Или Смотрителей?

— Тогда бы задымилось. Люди коптят. Воняют. Горелая плоть — самый отвратительный запах в мире.

С верхушки ели спланировал Кольцо, уселся хозяину на плечо и каркнул — требовательно.

— Твоя птица? — Анника протянула руку, но не коснулась.

— Моя.

— Она магическая?

— Нет. Просто ворон. Старый, злой и говорящий только тогда, когда ему это выгодно.

Кольцо каркнул снова, на этот раз обиженно.

Рейвен поднялся, стащил плащ, затем потянул кольчугу вверх. Железо глухо стукнулось о снег. Он расстегнул шнуровку на груди, обнажая кожу до пояса.

Руна лежала на груди — сложный узор, вплавленный в плоть, раскинувшийся от ключиц до солнечного сплетения. Линии пульсировали в такт сердцу, переливались приглушённо-оранжевым.

— Она тебя слушается? — шёпотом спросила девчонка. — Или ты её?

Рейвен провёл пальцем по одной из линий. Кожа была горячей. Линия отозвалась пульсацией, и глаз на секунду вспыхнул ярче.

— Не знаю. Пока мы просто привыкаем друг к другу. Как кошка и мышка в одной норе.

— Ты боишься её? — Анника села на плащ у огня, обхватив колени руками.

Рейвен долго молчал. Правый глаз на секунду плеснуло синим. Растерянность. Непонимание. Линии руны подёрнулись синевой, стали холоднее.

— Боюсь. Боюсь того, что она сделает, когда перестанет меня слушаться. Не если. Когда.

Синий погас. Снова загорелся оранжевый — насмешка руны над его страхами. Будто говорила: «Бойся, человек. Это весело — видеть, как ты боишься».

— У тебя глаз поменял цвет, — заметила Анника. — И руна тоже. Как маяк в тумане. Маяки — это хорошо. Они показывают дорогу.

— Знаю.

— Это страшно?

Рейвен застегнул рубаху, натянул кольчугу, накинул плащ. Ткань скрыла пульсирующий знак, но тепло руны никуда не делось.

— Пока нет. Может, когда загорится чёрным или алым, будет страшно. А может, я уже привыкну. К страху привыкаешь быстрее, чем к боли.

— А чёрный — это что?

— Ненависть. Чистая, как смола. Когда она приходит — мир перестаёт существовать. Остаётся только цель.

Он помолчал.

— Спать.

— Не хочу.

— Не спать — замёрзнешь.

— А если Смотрители придут? — Анника всё же легла, закутавшись в плащ с головой.

— Тогда я проснусь. У меня сон чуткий.

Она закрыла глаза. Кольцо, нахохлившись, сидел у неё на плече и косился на хозяина. Рейвен остался у костра, глядя в огонь. Девчонка права. Он действительно смотрит на огонь, как на человека. Как на часть себя. И это нравилось ему куда больше, чем он готов был допустить.

Где-то далеко засмеялась ночная птица. Рейвен не обернулся. Он просто ждал рассвета, чувствуя, как руна на груди мерно пульсирует в такт сердцу — тёплая, живая, терпеливая. Ждущая своего часа.

Рейвен проснулся за час до рассвета. Не от холода — руна грела. Просто привычка. Тридцать лет привычки, въевшейся в кожу глубже, чем руна.

Он сидел у погасшего костра. Анника спала у дерева, закутавшись в плащ с головой. Рядом, зарывшись в её волосы, дремал Кольцо.

Правый глаз дёрнулся. Вспыхнуло жёлтым — коротко, ярко. Привязанность. То чувство, которое он убил в себе много лет назад, но которое каждый раз отрастало заново, как сорняк на могиле. Жёлтый погас.

Лес кашлянул. Человек. Так кашляют люди, которые двадцать лет спят под открытым небом и каждую ночь пьют что-то крепче смолы. Рука Рейвена скользнула к мечу. Руна на груди проснулась, линии нагрелись, зашевелились.

Из серого утреннего сумрака вышли пятеро. Они не прятались, шли открыто, как хозяева.

Первый — высокий, с короткой тёмной бородой, в которой пробивалась седина, и шрамом через левую бровь. На правом плече — наплечник из воронёной стали со знаком Серых Клинков. Каэлар. Тот самый, с Утёса Скорби.

— Здорово, Ворон, — сказал он низким, спокойным голосом.

— Здорово. Не узнаю. Ты постарел или я ослеп на второй глаз?

Каэлар усмехнулся — шрам не дал улыбке тронуть всю половину лица.

— Не ослеп. Просто давно не виделись. Я скучал.

— А я нет.

Пауза. Тишина стала плотнее. За спиной Каэлара стояли четверо: светловолосый с двумя короткими мечами, копейщик с седой щетиной, хрупкая девушка в чёрной маске с арбалетом и пятый — невзрачный, в сером плаще, лицо которого забываешь через секунду.

— Серые Клинки. Пятеро на одного. Польщён.

— Это вежливость. Если бы мы хотели тебя убить, ты бы лежал лицом в снег. А мы бы стояли и спорили, кому достанется твой плащ. — Каэлар оглядел плащ. — Он старый. Делить нечего. Значит, мы не хотим тебя убивать.

— Льстишь. Говори, зачем пришли.

— Присоединяйся. Заказчик богатый. Хочет нанять тебя. Лично тебя — Ворона.

— Я не нанимаюсь к тем, кто подсылает пятерых на рассвете.

— Это вежливость. Заказчик — человек занятой.

— Это страх. — Правый глаз Рейвена вспыхнул оранжевым. — Ты же помнишь, что было в прошлый раз? Твои люди рассказывали, как ты плакал после Утёса.

Светловолосый хмыкнул. Девушка в маске чуть склонила голову.

Каэлар выдержал паузу. Посмотрел на спящую Аннику, на ворона.

— Думай до заката. Присоединишься — получишь защиту, деньги и безопасность для девчонки. Откажешься — завтра здесь будут Дети Солнца. Они уговаривать не станут. Мы их опередили на полдня.

— Дети Солнца… Те, что молятся огню, но жгут людей?

— Лицемерие — не порок, а профессия.

Рейвен шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Руна на груди запульсировала чаще.

— Ты сказал — до заката. Мой ответ уже готов. Нет. Передай заказчику, что в следующий раз пусть приходит сам. Без масок, без арбалетов.

— Он не придёт.

— Тогда это не заказчик. Это трус.

Каэлар помолчал, потом кивнул — медленно, взвешивая приговор.

— Как знаешь, Ворон. До заката. Мы будем неподалёку.

Он развернулся первым. И в этот момент с противоположной стороны поляны вышли другие. Они двигались тяжелее, увереннее. Каждый шаг — как забитый гвоздь. Сапоги подбиты железом.

Первый — здоровенный, с бычьей шеей и бритой головой. На левом плече наплечник из белой стали со знаком: коготь, сжимающий сферу. Стальной Коготь. За ним — четверо: мечник с двумя клинками, алебардщик с зарубками на древке, жилистый лучник со стрелой на тетиве и тихий, безоружный, с поросячьими глазками.

Каэлар остановился. Его люди замерли. Девушка в маске чуть приподняла арбалет.

— Глава, — сказал здоровенный голосом, похожим на скрежет камней. — Ты забыл, где твоё место. Уходи, пока я добрый.

— Не забыл. Просто не знал, что тут раздают участки.

— Он наш. Заказчик наш. Ты здесь лишний.

— Ваш, значит. А кто сказал?

— Мы говорили с ним лично. Вчера. Он подтвердил приоритет.

— У нас приоритет, — сказал здоровенный. — Мы взяли контракт раньше. По всем правилам. С печатью.

— Вы взяли бумажку. Мы взяли слово. Он ещё не согласился. Но он — наш.

— Он согласится. Всегда соглашается. Вопрос цены. Или мы его заберём в любом случае. Живого или мёртвого.

— Сначала попробуй.

Лучник из Стального Когтя приподнял стрелу на волосок. Девушка в маске мгновенно довернула арбалет, целясь в его грудь.

— Убери, — сказала она рубленым голосом.

Лучник не убрал, но и не выстрелил.

— Так, — сказал Рейвен, поднимаясь с дерева. — Хватит.

Никто не обернулся.

А потом из леса вышли ещё люди. С третьей стороны поляны затрещали ветки, и из мокрого сумрака появились фигуры в зелёном. Зелёные куртки, зелёные плащи, зелёные наплечники. Люди Лесной Марки — «Маркеры», как их называли на трактах. Не бандиты, а вооружённый отряд торгового государства, явившийся за своей долей. Десять человек. Может, двенадцать.

Первый — здоровенный, с рыжей бородой, заплетённой в косицы, и нашивкой дуба на плече. За ним — остальные, с дубинами, копьями, серпами на цепях. Они шли с уверенной наглостью тех, кто знает: их больше, они дома.

— А вас каким лешим сюда занесло? — спросил здоровенный из Стального Когтя.

— А ты у нас теперь лесничий? — Рыжий оскалился, показав редкие зубы, и заметил Аннику. — Мы здесь, потому что это наша земля и наш интерес. Лесная Марка была здесь, когда ты ещё под стол пешком ходил. Вы пришли на нашу землю с оружием и подняли шум. Мы пришли посмотреть. — Он вынул топор из-за спины. — И теперь говорим: уходите. Все. Пока мы добрые.

— Вы не добрые, — заметил Каэлар.

— Верно. Не добрые. Мы здесь по делу. У нас зима, голод, волки — и вы нам не нужны. — Рыжий кивнул в сторону Рейвена. — Парень, ты, может, и дорогой, но не настолько, чтобы из-за тебя лилась кровь. Мы тебя просто убьём, если не уйдёшь. Честно. Быстро. Не больно.

Анника вцепилась в кольчугу сильнее, но не плакала. Только сердце колотилось у самого позвоночника, где она прижималась к его спине.

Каэлар посмотрел на здоровенного. Здоровенный — на Каэлара. Маркеры скалились.

— Ну, — сказал рыжий, — кто первый уйдёт?

Рейвен шагнул вперёд. Анника так и повисла на нём. Руна на его груди горела сквозь одежду, а правый глаз пылал оранжевым.

— А никто не уйдёт. Вы все останетесь. И мы поговорим. Как взрослые люди. Или как звери — решать вам. Но сначала выслушаете меня.

Рыжий нахмурился.

— Ты что, дурак? Против нас ты — никто. Что я сейчас скажу слово — и тебя положат лицом в снег раньше, чем ты договоришь. Ты в не том положении, чтобы ставить условия.

Из леса ударили трубы. Боевые, медные, с низким, протяжным звуком, от которого задрожал воздух. Три ноты. Сигнал «Всем стоять. Сейчас придут хозяева».

Анника вцепилась в кольчугу до побелевших костяшек. Кольцо взлетел, каркая надрывно.

— Дети Солнца, — прошептал кто-то из Маркеров.

Из леса вышли люди. Двадцать пять человек в белых мантиях, с литыми золотыми солнцами на груди. Ровный строй, как на плацу. Они шли молча, бесшумно ступая по снегу мягкими сапогами.

В центре строя, на белой лошади, ехал человек в чёрной мантии, расшитой золотыми солнцами по подолу. Чёрная повязка на глазах с вышитым красным солнцем в центре. Главный Смотритель.

Все обернулись. Игра кончилась. Теперь здесь не было гильдейских дрязг, не было споров о территориях. Только жертвы и палачи.

Человек в повязке поднял руку — медленно, почти благословляя.

— Ворон, — сказал он тихим, ласковым голосом. — Ты думал, что убежал? Нет. Ты просто шёл туда, куда мы тебя вели. Так что выбирай. Сам пойдёшь на костёр или помочь?

Рейвен не ответил. Правый глаз горел оранжевым. Руна пульсировала, как молот.

Человек в чёрном подался вперёд в седле.

— Не хочешь говорить? Хорошо. Я поговорю с твоей девчонкой.

Он сделал знак, и первый ряд белых мантий расступился. Из строя выскользнул человек с длинной цепью и пошёл прямо к Аннике.

Рейвен ждал. Но не успел.

Каэлар сделал резкий жест, и девушка в маске выстрелила. Арбалет клацнул, и болт полетел не в человека с цепью, а в грудь Рейвена — туда, где пульсировала руна.

В двух футах от цели руна вспыхнула алым. Воздух перед Рейвеном стал плотным, как стена. Болт ударился об неё и сгорел в воздухе, осыпавшись на снег чёрными хлопьями.

— Дурак, — сказал Рейвен.

И шагнул вперёд. Меч уже был в его руке. Тело работало быстрее мысли. Клинок описал дугу и рассёк девушку от ключицы до бедра. Она упала лицом в снег, даже не вскрикнув. Кровь выплеснулась на белое покрывало.

Правый глаз Рейвена горел алым. Ярость.

— Вот так, — сказал он. И всё смешалось.

Анника не поняла, когда это началось. Только что все кричали — и вдруг мир взорвался. Она видела только спину Рейвена и то, как его меч движется плавно и страшно.

Кровь брызнула на снег, горячая и парная, и у Анники закружилась голова. А потом всё смешалось. Люди в сером бросились на людей в белом. Люди в белом выхватили из-под мантий мечи, горевшие злым жёлтым светом. Люди в чёрной броне били всех подряд. Зелёные Маркеры рубились топорами, орали, матерились.

Анника прижалась к спине Рейвена. Вцепилась в кольчугу так, что пальцы онемели.

Она видела, как светловолосый рубанул мечом одного из белых. Голова отделилась от тела и покатилась по снегу, глядя на Аннику открытыми глазами. Рвотный позыв подкатил к горлу, желудок сжался.

Она видела, как человеку в зелёном ударили копьём в живот. Он упал на колени, обхватил древко руками и закричал — так, что у Анники зазвенело в ушах. Потом крик оборвался.

Она видела, как горящий человек — живой факел в белой мантии — побежал прямо на неё. Он упал в трёх шагах и затих, а пламя всё лизало его лицо.

Анника не могла дышать. Она зажмурилась, зажала уши ладонями, но крики прорывались сквозь пальцы. Казалось, кто-то давит на грудь. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался с хрипом и болью.

— Держись! — крикнул Рейвен и бросился вперёд.

Она повисла на нём, как обуза. Рейвен двигался быстро, меч работал без остановки. Руна горела ярко, сжигая на лету стрелы и копья. Она видела, как он отсёк руку человеку в зелёном, как поймал метательный нож двумя пальцами и метнул обратно, попав в глаз.

А потом ряды белых мантий расступились. Человек в чёрной повязке слез с лошади и оглядел поляну. Трупы лежали вперемешку. Снег превратился в розовое месиво. Смотритель запрокинул голову и рассмеялся — диким, рвущимся смехом, от которого закладывало уши.

Он резко оборвал смех.

— Надоело, — сказал он. — Надоело смотреть, как вы играете в солдатиков.

Он махнул полой чёрной мантии — и мир стал бело-золотым.

С его пальцев сорвалась волна огня цвета расплавленного солнца. Она разлилась по поляне, заполняя каждый дюйм. Волна накрыла всех. Каэлар упал на колени, его наплечник оплыл, как воск. Мечники Стального Когтя не успели вытащить клинки — они спеклись в ножнах. Рыжий Маркер замер на месте и успел только выдохнуть: «Мама».

Только белые мантии Детей Солнца остались нетронутыми. Их золотые солнца засветились, и огонь обтекал их, как вода обтекает камень.

Рейвен выбросил левую руку вперёд. Руна полыхнула добела, и вокруг него с Анникой развернулась сфера оранжевого пламени. Бело-золотая волна ударила в неё и разбилась. Ударила снова — и зашипела, отступая.

Тридцать секунд ада.

Анника закричала. Не от боли — от животного ужаса. Она кричала, пока не сорвала голос до беззвучного хрипа. Её вырвало жёлчью, но рвота испарилась, не долетев до земли. Она не могла выдохнуть. Казалось, кто-то положил ей на грудь плиту и надавил.

— Дыши, — услышала она голос Рейвена. — Дыши, чёрт тебя дери.

Она забыла, как. Но организм не спрашивает разрешения. Вдох. Кровь в ушах. Выдох. Запах горелого мяса. Вдох.

А потом всё стихло.

Сфера опала. Поляна исчезла. Вместо неё — выжженный круг, усеянный обугленными костями. Ели превратились в чёрные столбы. Снег испарился. Только трупы, которые ещё горели.

Рейвен стоял, широко расставив ноги, чтобы не упасть. Руна на груди дымилась. Из носа текла кровь, заливая губы. Левая рука онемела. Меч в правой был зазубрен и оплавлен. Плащ сгорел, кольчуга пробита. Янтарик у дороги бил копытом, на боку — кровавый ожог.

Он оглядел потери профессионально, быстро. Меч — почти труп. Конь — ранен. Анника — жива. Главное. И он сам. Жив. Пока.

Человек в чёрной повязке стоял посреди выжженной земли и тяжело дышал. Его белые солдаты были нетронуты.

— Две волны, — сказал он тихо, почти удивлённо. — Две волны бело-золотого огня. И ты живой.

Его плечи поникли, но он выпрямился.

— Твоя руна… Сильная. Но ненадолго. Ты держал этот купол тридцать секунд. Сколько ещё протянешь? Десять? Пять?

Он не бил. Стоял и смотрел. Охота для него была важнее убийства.

— Беги, Ворон. Тракт не оцеплен. У вас есть фора. Может, час. Может, два. Но потом я приду. И тогда ты сдохнешь. Догоним. Мы всегда догоняем.

Он улыбнулся — широко, влажно, как удав.

Рейвен не слушал. Он слышал только одно слово: «Беги». Схватив Аннику за пояс, он бросил её в седло, вскочил сам и обхватил её левой рукой. Кольцо вцепился когтями в плечо.

Янтарик сорвался с места без понукания.

Чёрный конь летел по тракту, выбивая искры из обугленной земли. Ветки хлестали по лицу. Сзади дохнуло жаром, но они уже вырвались из зоны поражения. Деревья сомкнулись за их спиной.

Рейвен придержал коня. Янтарик тяжело дышал, из раны сочилась кровь.

— Тихо, парень. Мы вышли.

Короткое, острое облегчение ударило в грудь, и руна отозвалась. Правый глаз вспыхнул жёлтым. Любовь. Привязанность. Жизнь. Жёлтый погас, оставив лишь серую усталость.

— Анника.

Она дёрнулась и подняла голову. Мокрые фиолетовые глаза смотрели осознанно.

— Жива, — прошептала она хриплым, чужим голосом. — Я жива.

— Не смотри назад.

Кольцо спланировал на луку седла и издал тихое, горловое «курлык» — знак, что они вместе. Пока.

Янтарик шёл рысью, и тракт стелился серой лентой. Впереди был лес. За ними — выжженная поляна, трупы, пепел и смех, который, казалось, всё ещё звучал в ушах. Рейвен не обернулся, но знал: они придут. Не сегодня. Не завтра. Но придут

Глава 6

Эдвен кипел жизнью, как прокисшее варево на медленном огне. Торговцы дрались за товар голосами и кулаками, воры воровали у торговцев с ловкостью голодных крыс, стражники били воров — и забирали товар себе, потому что справедливость в Эдвене всегда имела вес в серебре. Ворота стояли настежь — город даже не спрашивал, кто сегодня войдёт. Ему было всё равно. Эдвен переваривал всех одинаково.

Легенда, мёртвая и живая одновременно, один из лучших агентов империи, человек, пришедший сеять хаос и смерть, стоял сейчас у ворот и смотрел на эту кутерьму с усталостью старого пса, которого заставляют бегать за палкой.

Ну здравствуй, Эдвен, — подумал он. — Ты так же прекрасен, как в прошлый раз. То есть никак.

И сделал шаг внутрь.

Сквозь ворота вошёл человек в ярко-зелёной рубахе и шляпе цвета морской волны с красным пером — таким длинным и дерзким, что оно, казалось, издевалось над всеми законами приличия и здравого смысла. Под яркими одеждами угадывались скрытые доспехи — тонкие пластины, нашитые между подкладкой и тканью, не спасающие от тяжёлого копья, но от ножа — легко. На поясе висел изящный меч — не боевая лошадка, а скорее скакун для парадов, но лезвие было настоящим, и рукоять обтёрлась не от одного лишь вытаскивания на показ. В области рёбер под рубахой лежали два ножа. Один — для метания, лёгкий, с чёрным лезвием. Второй — для близкого разговора, широкий, как брюхо плотвы.

Пройдя через ворота, человек опёрся спиной на стену, скинул шляпу на затылок и сделал вид, что очень устал. По нему было сразу видно: сумасброд, щёголь, позёр — и он этого не скрывал. Он играл роль, и играл её хорошо. Слишком хорошо для случайного прохожего.

Он прошёл в таверну «Спящая Стерва» — так значилось на вывеске, где расписная девица в обнимку с кружкой силилась изобразить сон, а получалось предсмертное томление. Люди, сидевшие у входа на лавках, только и пялились на его прекрасные черты — острый подбородок, прямую носовую кость, глаза, цвет которых менялся от серого до тёмно-зелёного в зависимости от света. Гладко выбритое лицо казалось молодым, но взгляд — тяжёлый, медленный, как у человека, который разменял не один десяток лет и не одну дюжину жизней — выдавал старика. Нельзя было сказать точно, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Он походил на всех и ни на кого.

Войдя, щёголь присел за стол у самого очага — место, которое в любой таверне мира занимает либо самый наглый, либо самый быстрый с ножом. Заказал пива, не торгуясь, что уже было странно для Эдвена, и принялся беседовать с соседом по деревянной доске — то есть по столу, который когда-то был деревом, а теперь походил на географическую карту чужих бед.

Из разговора его собеседник понял, что перед ним не кто иной, как Джен Тогнарр, Охотник из Альтеи. Далекой южной страны, где солнце не просто светит, а лижет, где магов больше, чем блох на бездомной собаке, и где даже нищие рассуждают о политике Высших. Слухи о приближении Дженна — или Тогнарра, или просто «того самого парня в зелёном», как его называли в портовых кабаках — облетели весь север за какие-то две недели. Говорили, что он пересёк Серебряные Острова на рыбацкой лодке во время шторма, говорили, что в одиночку зачистил разбойничий стан у Костяного моста, говорили, что его нанимали за такие суммы, что короли закладывали короны.

Удивившись — и порядком струхнув, потому что имя Дженна Тогнарра в этих краях означало ровно одно: кому-то скоро конец, — сосед спросил, как его занесло в такую дыру.

Джен ответил легко, будто это и не было тайной за семью печатями.

— Да так, заскочил к вам по мелким делам, — он скорчил пренебрежительную гримасу, отхлебнул пива и поморщился — кислятина. — На птичку поохотиться. Вы же в курсе, о ком я?

Сосед, а это был пастух с Красного склона по имени Кель, человек, который видел в своей жизни больше волчьих глаз, чем человеческих улыбок, понимал. Сейчас стало модно охотиться на одного человека. Рейвена. Ворона. Тень с мечом, который переиграл всех — и городскую стражу, и наёмников, и самого Волдалариса, о котором в Эдвене до сих пор шептались с уважением, смешанным со страхом. За Рейвеном гнались уже все охотники севера — от Костяных холмов до Студёного моря. И вот теперь явился южанин.

Кель нервно почесал щетинистый подбородок. Он слышал о Тогнарре. Все слышали. Если верить слухам — а врут обычно только те, кому есть что скрывать, — однажды на Серебряных Островах Джен в одиночку прирезал с десяток головорезов. Потом цифры поползли вверх: двадцать, тридцать, сорок. В умелых руках ложь становится правдой быстрее, чем меч.

— Что ж, мне пора, — сказал Джен, поднимаясь и бросая на стол монету — серебряную, с профилем императора, который уже двадцать лет как сдох. — Нужно заключить одну сделку с фанатами небесного светила. Ой, простите, — он усмехнулся, — с верховными смотрителями Эдвена.

Он вышел, не обернувшись, и сразу же растворился в уличной толпе. Но Кель видел, как он шёл — неспешно, развалисто, как человек, которому некуда спешить, потому что мир подождёт. Шляпа с красным пером плыла над головами, как боевой штандарт.

На самом деле, Джен спешил. Очень. Просто он считал, что спешка — это первая причина, по которой хорошие люди умирают молодыми, а плохие — богатыми.

Он шёл к дому культа.

По пути примечал всё. Слабые места стен — там, где кирпич выкрошился, там, где можно перелезть. Башни с дозорными, которые смотрят на площадь, но не смотрят вниз — классика. Склады с табличками «Собственность Солнечного Совета» — жирные, набитые зерном и, возможно, чем-то поинтереснее. Кованые ворота магического квартала — покрытые письменами, которые слабо мерцали даже днём.

Плохо, — подумал Джен. — Магию не люблю. Магия — это всегда сюрпризы. А сюрпризы — это когда тебе отрубают голову, а ты ещё удивляешься.

Он вошёл в здание культа с таким видом, будто владел им. Полы под сапогами блестели — натёртые до зеркального состояния плиты чёрного базальта отражали его собственную фигуру: высокую, худощавую, с покатыми плечами и длинными руками, которые никогда не висели плетьми. Шляпу он снял у входа — повесил на крючок из воронёной стали, на котором до него, наверное, висели плащи посерьёзнее. Но зелёная рубаха, красное перо на шляпе и эта наглая, чуть ленивая улыбка запомнились всем, кто был в приёмной. Джен знал это. Он на то и рассчитывал.

Первое правило отвлекающего манёвра: если хочешь, чтобы никто не смотрел тебе в душу, оденься так, чтобы все смотрели на твою шляпу.

В приёмной его ждали. Старший советник — тот самый, которого в городе за глаза называли Старый Лис, человек с седой бородой, расчёсанной надвое, и мешками под глазами, которые намекали, что он не спит уже лет десять — вышел сам. Не через секретаря, не через писаря, не через посыльного с перевязанной головой. Сам.

Это был знак уважения. Или страха. В Эдвене одно часто путали с другим.

— Джен Тогнарр, — сказал Старый Лис, и голос его звучал ровно, как натянутая тетива — без дрожи, без подобострастия, без той сладкой фальши, которой торговцы смазывают свои сделки. — О вас говорят.

— Знаю, — Джен улыбнулся той улыбкой, которая не касалась глаз. Глаза оставались холодными, как два ледяных гороха. — Всегда приятно, когда слухи бегут впереди тебя. Экономишь на глашатаях.

— Проходите.

Они прошли в кабинет. Джен сел без приглашения — плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу, достал нож и принялся вертеть в пальцах. Не угрожая. Так, для порядка. Клинок вращался, ловя свет, Старый Лис проводил лезвие взглядом, но ничего не сказал. Он был слишком умён для этого.

— Я ищу Ворона, — сказал Джен, перестав крутить нож и уставив его остриём в потолок, будто собирался проверить, не натечёт ли с крыши. — Рейвена. Слышал, вы его упустили.

Советник поморщился. Коротко, резко, как от зубной боли.

— Волдаларис...

— Волдаларис не справился, — перебил Джен, не давая договорить. Вежливость в его профессии — это роскошь, которую позволяют себе покойники. — Это не новость. Новость в том, что я здесь и готов исправить его ошибку.

— За плату?

— За информацию. Плату я возьму с того, кто его наймёт. А вас я прошу только об одном — не мешать. И, возможно, подсказать, куда ветер дует.

Старший советник помолчал. Тишина в кабинете была такой плотной, что можно было резать ножом — тем самым, который Джен всё ещё вертел в пальцах. Потом Старый Лис кивнул. Решение было принято, и оно стоило ему ровно столько, сколько он сам решал.

— Что вам нужно?

— Всё. Карты, донесения, слухи. Где его видели в последний раз, куда мог пойти, кто ему помогает. Список тех, кто уже охотится на него в этих краях. Чтобы я знал, кому не переходить дорогу.

— Вы кого-то боитесь? — усмехнулся советник. В усмешке не было насмешки — скорее, проверка на прочность.

Джен поднялся. Медленно, плавно, как кошка, которая решила, что спать на диване больше не хочется.

— Я не боюсь никого, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор мелькнуло что-то тяжёлое, тёмное, то, что обычно прячется под яркой рубахой и дурацкой шляпой. — Я просто не люблю тратить время на выяснение отношений с конкурентами. Это скучно. А от скуки я становлюсь раздражительным и начинаю делать глупости.

Советник кивнул, поднялся, прошёлся по кабинету. Шаркающая походка старого человека, у которого болят колени от сырости. Или от того, что он слишком долго смотрел на то, как людей убивают.

— Завтра на рассвете вам предоставят всё, что у нас есть. Но помните, Тогнарр, — он остановился, обернулся, и в выцветших глазах зажёгся холодный, острый огонь, — если вы предадите наше доверие, Солнце найдёт вас даже в Альтее. Даже на дне моря. Даже в утробе матери, которая ещё не знает, что родит предателя.

Джен поднялся, щёлчком убрал нож в рукав, натянул шляпу. Поправил перо.

— Солнце найдёт всех, — сказал он, улыбнувшись той самой улыбкой — пустой, ничего не значащей, за которой прячется чёрная бездна. — Вопрос — успею ли я сделать своё дело раньше.

Он вышел из кабинета, прошёл через приёмную, где на него смотрели все — писарь, стражник, какой-то священник в чёрном с лицом, похожим на недопечённый блин. Взял шляпу. Надел.

На улице он свернул в переулок, потом — ещё раз, потом пролез через пролом в заборе, который оставили ещё зимой, когда тащили дрова. Снял шляпу, сунул под мышку. Расстегнул верхние пуговицы рубахи — на две больше, чем нужно. Пошёл сутулясь, волоча ноги, как человек, который тащит на горбу невидимый, но тяжеленный мешок.

Теперь он был не щёголь в зелёном. Теперь он был усталый путник, который ищет ночлег и готов заплатить медяком, но не серебром.

Он нашёл пустой дом на окраине. Провалившаяся крыша, выбитая дверь, на стенах — следы копоти от костров, которые жгли прошлые постояльцы. Джен залез внутрь, сел на пол — не на гнилые доски, а на голую землю, потому что доски могли проломиться и поднять шум. Прислонился спиной к стене, вытянул ноги.

Теперь — ждать.

Он достал нож, тот самый, широкий — «короткий разговор», как он его называл — и принялся чистить лезвие. Медленно. Аккуратно. Кусочком кожи, смоченным в масле. Нож не нуждался в чистке — он и так блестел как зеркало. Но Джену нужно было занять руки.

Мысли — вот что убивало агентов. Мысли о доме, о прошлом, о том, что могло бы быть, если бы он выбрал другую дорогу. Джен не позволял себе мыслей. Вместо них — лезвие, масло, кожа.

За окном смеркалось.

УТРО. ПЛОЩАДЬ ТРЁХ ФОНТАНОВ

Утро встретило Эдвен серым, мокрым снегом — тем самым, который не радует, не белит, а только грязнит и холодит. С крыш капало монотонно, назойливо, как старуха, которая никак не угомонится. Из труб валил дым — не торопливо, лениво, будто город нехотя просыпался, переворачивался на другой бок и снова засыпал.

Джен вышел из пустого дома, когда на площади уже стучали молотками. Сбивали помост. Для завтрашних казней — или для ярмарочных представлений. В Эдвене это часто было одним и тем же: на одном помосте вешали вора, на следующей неделе тот же плотник чинил доски для скоморохов.

Он был в шляпе. Ярко-зелёная рубаха, шляпа цвета морской волны с красным пером, плащ наброшен поверх, но перо торчит из-под капюшона, как маяк. Как вызов. Как надпись: «Я здесь, и мне плевать».

Его заметили сразу. Он и хотел, чтобы заметили.

На площади у фонтана — того самого, который изображал толстого ангела с отбитым носом и отливал из пасти ржавой трубой — стояли четверо.

Не стражники. Не городские. Охотники. Джен узнал их породу за тридцать шагов: по стойке, по тому, как руки лежат на оружии — не хватаясь, не напрягаясь, но готовые сорваться в любой миг. Кошки, которые прикидываются спящими.

Он подошёл ближе, остановился. Шляпу поправил — жест, который у него означал то же, что у кошек распушить хвост.

Вокруг уже собирались. Сначала двое стражников с алебардами — посмотреть, кого будут резать. Потом торговка с пустыми корзинами, которая надеялась подобрать что-то с убитых. Потом мальчишки, цепляющиеся за юбки матерей, чтобы лучше видеть. Потом все остальные. Эдвен любил зрелища больше, чем хлеб. А если зрелище могло кончиться кровью, на площадь вываливался целый квартал.

Первый. Джен сразу отметил его как самого сильного — и самого глупого. Не потому, что глупость мешает силе. Наоборот. Глупость делает силу предсказуемой. Человека звали Харальд Мясник. За спиной — две секиры с лезвиями, выщербленными в десятках боёв. Шея — толщиной с бедро здорового мужика, нос расплющен. На левом предплечье — татуировка: топор, вонзившийся в череп.

Второй. Тот, кого Джен про себя назвал Сороконожка. Настоящее имя — Лукас Костолом. Худой, жилистый, с длинными руками, которые свисали почти до колен. Арбалет и длинный нож. На левой щеке — шрам, свежий, ещё розовый, с аккуратными стежками.

Третий. Молодой. Лет двадцать пять, с лицом, которое ещё не забыло, как улыбаться. Но глаза уже старые — видели смерть, может, не одну, может, не чужую. Эрхард Бесфамильный — так он себя называл, потому что от семьи у него осталось только имя на надгробии. Меч и кинжал — простые, без украшений, рабочие лошадки.

Четвёртый. Самый опасный. Эдгар Лис. Обычный меч — ничего примечательного. Куртка — кожаная, потёртая, с чужого плеча. Лицо — такое, что через минуту не вспомнишь: ни шрамов, ни родинок, ни особенных черт. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и не смотрел на Джен. Он смотрел в пустоту. Это было страшнее, чем если бы он целился из арбалета.

— Тогнарр, — сказал Харальд Мясник. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много кричал в бою. — Слышали, ты объявился.

— Объявился. — Джен остановился в трёх шагах, поправил шляпу. Улыбнулся той самой пустой улыбкой. — Не прятался.

— И зачем тебя сюда принесло? — Лукас Костолом. Голос тоньше, но не слабее. Злой, как такса, которая вцепилась в ногу и не отпускает, потому что знает: если отпустит, её пнут. — Добычу нашу увести?

— Птичку поймать. Ворона. Рейвена. Вы слышали о таком?

— Слышали, — буркнул Мясник. — Только он не здесь.

— А где?

— А никто не знает.

— Ты, говорят, из Альтеи, — вступил Эрхард. Шагнул вперёд, чтобы лучше видеть лицо собеседника. — У вас там магов — как грязи. И Высших. А сам без магии.

— Сам без магии. — Джен снова достал нож, теперь — для того, чтобы почесать за ухом под шляпой. — У нас в Альтее магия для тех, кто может её контролировать. Я — не могу. Или не хочу. Это разные вещи.

— Без магии против Ворона? — усмехнулся Харальд. — Самоубийство.

— Может быть. — Джен убрал нож. — А может, Ворон — не такая уж и птица. Просто человек. С мечом. Как вы. Как я.

— Ты чужак, — сказал Лукас. Пальцы его погладили ложе арбалета. — Пришёл, хочешь забрать нашу добычу.

— Вашу добычу? — Джен приподнял бровь. Красное перо качнулось. — Вы его уже поймали?

Молчание. Тяжёлое, липкое, как патока.

— Нет, — ответил за всех Эдгар Лис. Голос спокойный, без эмоций.

— Тогда какая разница, кто его поймает? — Джен оглядел их всех. — Деньги не пахнут. Или вы из принципа?

— Из принципа, — сказал Эрхард. Губы его сжались в тонкую нитку. — Это наш север. Наша земля. Наша охота.

— А если я вас обойду?

— Не обойдёшь.

Эдгар Лис шагнул вперёд. Не резко. Не угрожающе. Просто переставил ногу, и весь мир вокруг него чуть сместился.

— Покажи, на что способен, — сказал он. — А там посмотрим.

Остальные сжали круг. Четверо против одного. Вокруг — люди. Уже не два десятка — под сотню. Стражники протолкались в первый ряд, но не вмешивались. Торговка с корзинами присела на тумбу, разложив товар. Мальчишки залезли на фонарные столбы.

Эдвен смотрел. Эдвен ждал крови.

Джен вздохнул. Не от страха — от досады. Как человек, который приготовился к спокойному утру, а вместо этого получил головную боль.

— Правила? — спросил он.

— Первая кровь, — сказал Эдгар Лис. — Кого ранят — выходит.

— А если убьют?

— Не убьют, — усмехнулся Харальд, перехватывая секиры. — Мы аккуратные.

— Это вы про себя или про меня? — Джен поправил шляпу и вдруг — впервые за утро — улыбнулся по-настоящему. Той улыбкой, которая у хищников перед броском. — Ладно. Первая кровь, так первая кровь.

— Меч, — напомнил Эдгар, кивнув на ножны.

— А если я хочу без меча? — Джен расстегнул пояс, снял меч в ножнах, бросил на снег. Звякнуло. Кто-то в толпе ахнул.

— Глупо, — сказал Эрхард.

— Посмотрим.

Джен вытащил два ножа. Те самые. Короткий разговор и лёгкая смерть. Встал в стойку — низкую, текучую, как вода.

— Начали, — сказал Эдгар Лис тихо.

И они напали все вместе.

Харальд Мясник пошёл прямо, рубя секирами справа и слева. Каждый удар был рассчитан на то, чтобы развалить человека пополам, но Джен ушёл не назад, а вперёд, внутрь круга, туда, где секиры теряли силу на развороте. Лукас метнул нож — низко, в ногу. Джен поймал его в воздухе левой рукой, перехватил за рукоять и отбросил в сторону, как надоевшую муху. Эрхард обходил слева, держа меч наотмашь, кинжал у живота — молодой, но быстрый. Эдгар замыкал, выжидая.

Джен не дал им шанса. Его нож описал полукруг, отсекая Эдгара, — тот отпрыгнул, но лезвие чиркнуло по куртке. В тот же миг Джен крутанулся, отбивая секиры Харальда, и рубанул по древку, заставив Мясника попятиться. Эрхард попытался достать его кинжалом снизу — Джен отбил ногой, переступил, и в тот же миг длинный нож Лукаса полоснул по воздуху там, где за мгновение до этого была голова Дженна.

Но головы там уже не было. Джен присел, перекатился через плечо — и в этом перекате его ноги сбили Эрхарда с ног. Тот упал навзничь, выронив оружие. Короткий разговор замер в миллиметре от его щеки.

Толпа выдохнула. Кровь выступила сама — тонкая ниточка потекла по скуле Эрхарда.

— Ты вышел, — сказал Джен.

Эрхард моргнул, потрогал щеку. Посмотрел на пальцы.

— Вышел, — согласился он. Поднялся, подобрал меч и отошёл к фонтану.

Осталось трое.

Харальд и Лукас атаковали одновременно. Секиры сверху, нож снизу — в живот. Джен ушёл в сторону, но нож чиркнул по рукаву, распоров ткань.

И тогда Джен начал своё представление. Он перехватил короткий разговор и вдруг подбросил его вверх. Нож взлетел, переворачиваясь в воздухе, блестя чёрным лезвием. И пока Харальд и Лукас провожали его взглядами — секунда, всего одна секунда, — Джен выхватил второй нож, лёгкую смерть, и тоже бросил вверх, за первым, так что два клинка закружились, как парные ласточки.

Потом Джен прыгнул. Поймал в воздухе короткий разговор, перехватил, и в падении рубанул по секирам Харальда — раз, два, три, быстро, как барабанная дробь. Древко не выдержало. Левая секира сломалась у самой рукояти, голова отлетела в сторону, заскользила по снегу. Харальд отшатнулся, но Джен не дал ему уйти. В том же падении он перехватил второй нож и ударил плашмя по запястью Мясника. Царапина. Ласковая, как у кошки. Кровь брызнула на снег.

— Ты вышел, — сказал Джен, поднимаясь с колена.

Харальд посмотрел на запястье. На его лице мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вышел, — буркнул он. Отошёл, бросил обломок секиры на снег.

Остались двое. Лукас Костолом и Эдгар Лис.

Лукас стоял с двумя ножами и смотрел на Джен с ненавистью — не профессиональной, личной. Так смотрят на того, кто унизил при свидетелях. Он бросился вперёд с воем раненого зверя. Ножи замелькали в воздухе — короткие, быстрые удары, один за другим, чистая злоба.

Джен отбивал, уклонялся, переступал. Ему даже не пришлось напрягаться.

— Медленно, — сказал он, уходя от очередного выпада. — Ты злишься, Лукас. Злость — это роскошь.

Он пропустил удар мимо уха — так близко, что лезвие порезало воздух у самой кожи — и в тот же миг его нож коснулся плеча Лукаса. Чиркнул, как иголкой. Кровь выступила мгновенно.

— Ты вышел, — сказал Джен тихо.

Лукас замер, опустил ножи. Плечи его обвисли.

— Вышел, — прохрипел он. И ушёл, расталкивая локтями зевак.

Остался один. Эдгар Лис.

Он не спешил. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Джен. В его глазах — ничего. Ни страха, ни злости, ни уважения. Только спокойная, холодная оценка.

— Я не буду с тобой драться, — сказал Лис. — Ты лучший. Это видно.

Толпа зашумела. Кто-то разочарованно выдохнул, кто-то зааплодировал.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Джен, не опуская ножа.

— Посмотреть. И запомнить твоё лицо. На случай, если ты всё-таки найдёшь Ворона. Мы встретимся.

Джен спрятал ножи. Поправил шляпу.

— Надеюсь. Только в следующий раз давай без глупостей.

— Договорились.

Эдгар Лис кивнул. Развернулся и ушёл. Не через толпу — сквозь неё, но так, что никто его не задел. Он просто исчез, растворился в сером утре.

Джен остался один на площади. Он подошёл к фонтану, поднял свой меч и повесил на пояс. Плащ отряхнул от снега, накинул на плечи. Толпа расступалась перед ним, как вода перед камнем.

На шляпу упала снежинка. Красное перо потемнело от влаги. Джен посмотрел на небо — серое, низкое, обещающее ещё снег и холод.

— Чёрт, — сказал он. Сдул снег с пера.

Повернулся и пошёл прочь, в переулок, где можно было выдохнуть и прижать ладони к горящему лицу.

Сзади, на площади, снова застучали молотки. Сбивали помост. Для казней. Или для ярмарки. В Эдвене это всегда было одним и тем же.

ЭДВЕН. ПЛОЩАДЬ ТРЁХ ФОНТАНОВ. СРАЗУ ПОСЛЕ ДРАКИ

Толпа не расходилась. Сотня, может, полторы — все глазели на человека в зелёной рубахе и шляпе с красным пером, который только что разделал четырёх охотников как жареных уток.

Джен стоял посреди площади, тяжело дыша — не от усталости, от игры. Поправил шляпу, отряхнул распоротый рукав. Крови не было. Только дыра в ткани.

— Ну что, Эдвен! — крикнул он, раскинув руки. — Хорошее утро, правда?

Толпа зашумела. Кто-то засмеялся, кто-то захлопал.

— Четверо мужиков с железками против одного охотника из Альтеи! И что в сухом остатке? — Он показал на свои целые руки. — Я стою. Они — у фонтана, зализывают раны. Негусто, господа хорошие, негусто!

Харальд у фонтана что-то буркнул, но возражать не стал.

— Я, знаете ли, ожидал большего. Ваши северные охотники — они, конечно, славные ребята. Сильные. Смелые. Но быстрые — нет. Не быстрые.

Мальчишки на столбах засмеялись в голос.

— Так вот, люди Эдвена! — Джен повысил голос. — Я здесь не для того, чтобы месить грязь с вашими недоохотниками! Я здесь по делу! И дело это — Ворон! Рейвен! Птичка, которая водит за нос всех, у кого есть меч и совесть!

Он сделал шаг вперёд, к фонтану.

— Но я — не все! Я — Джен Тогнарр! Из Альтеи! С юга, где магов как собак, а Высших — как блох на этих собаках! И я пришёл сюда не прятаться, не красться! Я пришёл громко, ярко и нагло!

Кто-то в толпе крикнул: «И что, поймаешь?»

— Поймаю! Или не поймаю. Но это уже детали. Главное — я знаю, где его искать.

Толпа затихла.

— Мне сказали надёжные люди. Очень надёжные. Из тех, кто не говорит просто так. Мне сказали, что Ворона видели. В Родограде.

Название города пронеслось над толпой, как ветер по пшеничному полю.

— Это, если кто не знает, три дня пути на северо-восток. Через Лысый лес, мимо Волчьих болот. Так вот, люди Эдвена. Слушайте меня. Запоминайте. Передавайте своим детям, внукам, соседям и соседским собакам. Я — Джен Тогнарр — сегодня же выезжаю из вашего гостеприимного, хотя и вонючего, города. И направляюсь прямиком в Родоград. Галопом. На почтовых. Как ветер. Как горящая задница. Потому что время — деньги, а Ворон не будет сидеть на месте и ждать, пока я допью ваше кислое пиво.

Он сделал паузу, обвёл взглядом толпу.

— И когда я его поймаю — а я его поймаю, потому что я Тогнарр, чёрт возьми, — я привезу его в Родоград, в Эдвен, или куда вы там скажете. И получу свои деньги. И уеду обратно на юг. К солнцу. К пальмам. К женщинам, которые не пахнут варёной капустой.

Толпа засмеялась. Кто-то захлопал.

— А теперь — вопрос к вам. Кто-нибудь хочет сказать мне что-то напоследок? Может, вы знаете, где Ворон на самом деле? Может, он не в Родограде? А может, он здесь, в Эдвене, стоит в толпе и слушает меня?

Он замолчал. Глаза его — серо-зелёные, холодные — прошлись по лицам. Никто не ответил.

— Ну и ладно. Тогда — бывайте. Мне пора собираться. Коня кормить, меч точить, шляпу чистить. Дела, дела...

Он сделал шаг назад, поклонился — шутовски, низко. Красное перо метнулось вниз, потом вверх.

— Если кто захочет присоединиться к моей славной охоте — милости прошу. Но учтите, я не делюсь ни деньгами, ни славой. А если вы попытаетесь меня обогнать или, не дай боги, подставить ножку, — он похлопал по поясу, где под рубахой лежали ножи, — у нас с вами будет короткий, но очень неприятный разговор. Понятно?

— Понятно! — крикнул какой-то мальчишка.

— Молодец. Держи пятак.

Он бросил мальчишке монету, развернулся и пошёл прочь с площади. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом лодки. Живая, мёртвая легенда. Пришёл. Увидел. Уделал. И теперь уезжает.

У КОНЮШНИ. ЧАС СПУСТЯ

Конюшня при таверне «Спящая Стерва» — грязная, вонючая, но крыша не течёт. Джен бросил хозяину серебряный, взял под уздцы гнедого мерина — не своего, купленного сегодня утром у барыги за полцены.

— Скажи, — спросил он хозяина, не оборачиваясь, — дорога на Родоград — через Лысый лес или в объезд?

— Через лес быстрее, — ответил хозяин, вытирая руки о грязный фартук. — Но там... там последнее время неспокойно.

— А я люблю, когда неспокойно, — усмехнулся Джен.

Он взнуздал коня, проверил подпругу, подтянул сумки.

— Удачи вам, господин охотник, — сказал хозяин.

— Удача — для слабаков. Я обхожусь без неё.

Джен вскочил в седло, глянул на восток — туда, где за крышами начиналась дорога на Родоград. Потом перевёл взгляд на запад — туда, где через несколько часов он свернёт с тракта в лес, переоденется в чёрное и вернётся в Эдвен. Тенью. Смертью. Кинжалом императора.

— Но-о-о! — крикнул он, ударил коня пятками.

И понёсся галопом по главной улице, поднимая грязь и снег. Красное перо развевалось за спиной, как пламя. Весь Эдвен видел, как Джен Тогнарр уезжает в Родоград — ловить Ворона. Весь Эдвен мог поклясться на чём угодно, что он уехал.

ЧАС СПУСТЯ. ЛЕС НА ПОДЪЕЗДЕ К ЛЫСОМУ ЛЕСУ

Дорога сузилась, ушла в лес. Сосны стояли стеной — серые стволы, чёрные иглы, снег на лапах. Тишина.

Джен проскакал ещё с полмили и нашёл то, что искал — старую лесовозную колею, заросшую, уходящую в чащу. Следов на снегу — никаких. Он свернул. Конь неохотно полез в чащу — ветки хлестали по лицу, по шляпе, сбили перо. Джен выругался, снял шляпу, сунул в сумку.

Через сотню шагов лес расступился — небольшая поляна, заваленная гниющими брёвнами. Место глухое. Ни души.

Джен спешился, привязал коня к коряге. Снял сумку, расстегнул седло. Потом — самое главное.

Он скинул зелёную рубаху — бросил на снег. Снял сапоги, штаны — всё яркое, всё кричащее, всё то, что создавало образ Дженна Тогнарра, охотника из Альтеи, пустого щёголя.

Из сумки — чёрное. Тёмно-серый стёганый поддоспешник, ни одной блестящей детали. Чёрные штаны из плотной шерсти. Чёрные сапоги на мягкой подошве — бесшумные. Поверх — чёрный плащ с капюшоном, который скрывал лицо, плечи, всю фигуру.

Маска.

Он достал её из отдельного мешочка — белую, плотную, на всё лицо, на ней была нарисована безумная улыбка, но тут уже его штрих. Натянул — в прорези глянули холодные, чужие глаза.

Теперь он был не Джен.

Теперь он был никем. Тенью. Кинжалом.

Он спрятал яркую одежду в дупло старой сосны — потом заберёт. Напоил коня из фляги, похлопал по шее.

— Сиди здесь. Не шуми. Я вернусь.

Конь фыркнул, но не заржал. Умный конь.

Джен развернулся и пошёл обратно — к тракту. Не по дороге — через лес, бесшумно, перетекая между стволами, как чёрная вода.

Эдвен ждал. Работа ждала.

Ворон... Ворон подождёт.

Сначала — диверсии. Пожары. Разрушения. Хаос. Империя хочет, чтобы север захлебнулся в собственной крови. А Эдвен — первый глоток. Рейвен подождёт.

Джен Тогнарр, охотник из Альтеи, уехал в Родоград.

Агент империи Лардол остался.

Глава 7

Дикие Земли встретили их тишиной — не той, что бывает перед бурей, а той, что наступает после, когда всё уже случилось и осталось только дышать.

Рейвен вытер клинок о рукав. Ткань была грязной, заскорузлой от засохшей крови, но чище всё равно не найти. Анника сидела на плоском камне, обхватив колени руками, и смотрела не на него — на тела. Трое охотников лежали в снегу: один — лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять землю; второй — на боку, поджав ноги к животу, как ребёнок во сне; третий — на спине, и его открытые глаза уже припорошило снегом. Она смотрела на них долго, не отрываясь, и Рейвен не мешал. Пусть смотрит. Пусть привыкает. В Диких Землях мёртвые — такая же часть пейзажа, как сосны и снег.

— Ты всегда так быстро убиваешь? — спросила она наконец.

Рейвен пожал плечами, убирая клинок в ножны.

— Только когда они быстрее меня. А если не торопятся — я тоже не тороплюсь. Зачем зря силы тратить?

— А если они вообще не нападают? Ну, просто мимо идут?

— Тогда и я мимо иду. У меня, знаешь ли, нет привычки убивать прохожих. Плохая привычка. От неё люди шарахаются.

Анника фыркнула. Не обиженно — скорее удивлённо, что он вообще способен шутить. За те дни, что они провели вместе после Вельегорска, она уже начала понимать: когда Рейвен говорит вот так — сухо, с каменным лицом, — он не злится. Наоборот. Это его способ быть... нормальным. Насколько он вообще мог быть нормальным.

— А если они не прохожие, — продолжила она, — а просто хотят поговорить? Ну, спросить дорогу там или не видел ли ты кого...

— Тогда это подозрительно. Здесь никто не хочет поговорить просто так. За каждым разговором что-то стоит. Обычно — деньги. Иногда — нож под ребро.

— А за нашим разговором что стоит?

Рейвен посмотрел на неё — на эту худую, бледную девчонку с фиолетовыми глазами, которая ещё две недели назад стояла босиком на снегу, привязанная к столбу, и ждала, когда её сожгут. Которая сейчас сидит на камне и задаёт вопросы, от которых у любого взрослого свело бы скулы.

— Пока ничего, — сказал он. — Но если ты продолжишь в том же духе, я, пожалуй, начну брать с тебя плату.

— Какую?

— Молчание. Минута за вопрос.

Анника рассмеялась — впервые за несколько дней. Смех вышел хриплым, с непривычки, но настоящим. Кольцо, сидевший на ветке над её головой, склонил голову набок и издал короткое «карк», будто тоже оценил шутку.

Рейвен отвернулся, чтобы скрыть лёгкое движение губ. Почти улыбку. Почти.

Они двинулись дальше через час, когда солнце перевалило за полдень и тени от сосен стали длинными, синими. Янтарик шёл шагом — после вчерашней скачки конь всё ещё прихрамывал на левую заднюю, и Рейвен не торопил. Дикие Земли не любят спешки. Спешка здесь — это смерть. Смерть от стрелы в спину, от капкана в снегу, от голода, потому что проскочил мимо единственного ручья с чистой водой.

Они поднялись на холм — пологий, длинный, поросший редкими, корявыми соснами. С холма открывался вид на бескрайнюю полосу земли, которая не принадлежала никому. Ни Исмарку, ни Вельегорью, ни Лардолу, ни Эдвену. Ничья земля. Земля, где законы писали не князья и не Советы, а те, у кого был острый меч и быстрые ноги.

Анника остановилась на гребне, глядя на северо-восток. Ветер трепал её спутанные волосы, забрасывал пряди на лицо, но она не убирала их — просто стояла и смотрела туда, где за холмами, за лесами, за болотами лежали земли, о которых ей рассказывала мать.

— Почему мы не идём в Лардол? — спросила она.

Рейвен, проверявший подпругу, поднял голову.

— Откуда ты вообще знаешь про Лардол?

— Мать рассказывала. — Анника не обернулась. — Говорила, там не нужна магия. Что Низшие могут жить спокойно. Что они строят города без заклинаний и побеждают без Высших. Она всегда говорила, что когда-нибудь мы туда уйдём.

— Твоя мать была умной женщиной.

— Ты был в Лардоле?

— Нет. Никогда. Я вообще как-то не интересовался Северной империей. Дел других хватало.

Анника обернулась. В её фиолетовых глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее удивление. Как у ребёнка, который узнал, что взрослый не умеет читать.

— А зря. Мать говорила, у них столица — Ледяные Иглы. Башни из хрусталя и горного камня, с вплавленным золотом. Представляешь? Выше облаков. Она говорила, что когда смотришь на них снизу, кажется, будто небо проткнули копьями.

— Хрусталь и золото, — хмыкнул Рейвен. — Наверное, там тепло.

— Ты опять шутишь?

— Нет, я серьёзно. Пытаюсь представить, что я делал бы в городе из хрусталя. Наверное, боялся бы что-нибудь разбить. Или испачкать.

Анника смотрела на него с подозрением — тем самым, которое появляется у людей, когда они не могут понять, издеваются над ними или нет.

— Ты вообще умеешь быть серьёзным?

— Иногда.

— Когда?

— Когда никто не слышит.

Она покачала головой, но уголки губ дрогнули.

— А почему ты не хочешь в Лардол? Серьёзно. Там безопасно. Там нас не будут искать.

Рейвен посмотрел на седельную сумку, где лежал дневник Мицелида. Потёртый, с загнутыми уголками, с пятнами воска на обложке. Он таскал его с собой уже месяц — с той ночи, когда нашёл под двойным дном сундука. И до сих пор не прочитал до конца. Боялся. Не того, что узнает, — того, что не узнает.

— Понимаешь, — сказал он медленно, — у меня есть дневник одного человека. Он погиб, чтобы я его получил. И там — ответы. Может быть. Я должен понять, что в нём. А потом уже решать, куда дальше

— А ты всегда будешь вот так — по дневнику? Как по карте?

— Нет. Но пока он — единственное, что говорит правду.

— А если там ничего нет? Если это просто бумага?

— Тогда я сожгу его, и мы пойдём в Лардол.

— И ты станешь фермером?

— Могу и фермером. А что?

Анника фыркнула, уже откровенно веселясь.

— Ты? Фермером? Рейвен, ты даже не знаешь, с какой стороны у коровы вымя!

— Снизу.

Она залилась смехом — тем самым, хриплым, с непривычки, но уже более свободным. Рейвен почти улыбнулся — краем губ, но это уже был прогресс. Кольцо, сидевший на плече Анники, переступил с лапы на лапу и издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— Ладно, — отсмеявшись, сказала Анника. — Пусть будет дневник. Но если там ничего нет — ты обещал.

— Обещал.

Она кивнула, будто они только что подписали договор, и снова уставилась на северо-восток. А Рейвен вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется, чтобы этот разговор заканчивался.

На рассвете их разбудил стук копыт.

Рейвен вскочил, выхватывая меч, но тут же опустил — потому что увидел всадника. Точнее, двух всадников — но они неслись не на него, а друг на друга. И один из них явно проигрывал.

Из леса, ломая ветки, вылетел человек в белой маске — той самой, с вышитым солнцем на лбу, — на взмыленном коне. Он резко осадил коня, огляделся, выхватил из-за пазухи карту, попытался сориентироваться. Анника схватила Рейвена за рукав.

— Кто это?

— Понятия не имею. Но точно не местный. Местные не носят белые маски. Это у них вроде вывески: «Я пришёл тебя спасать, но сначала сожгу».

Рейвен быстро увёл Аннику за холм. Оба прижались к земле, вжались в снег, стараясь не дышать. Из того же леса вылетел второй всадник — без маски, в простой кожаной куртке, с мечом наголо. Он с криком бросился на первого, и удар — резкий, короткий, профессиональный — сбил человека в маске с коня.

Началась драка. Мечи лязгали, слышны были хрипы, ругань — на южном наречии, быстром, гортанном, которое Рейвен понимал через слово. Анника вжималась в землю.

— Рейвен, может, разнимишь их?

— Нет. Не наше дело.

— Они же поубивают друг друга!

— В Диких Землях это называется «разговор по душам». У каждого свой способ.

Из-за холма донёсся крик — высокий, полный ярости и почти религиозного экстаза:

— ВО ИМЯ СВЯТОГО СОЛНЦА, СДОХНИ!

Рейвен замер. В глазах — холод. Анника почувствовала это сразу — как воздух вокруг него стал плотнее, как руна под кольчугой запульсировала чаще.

— Что? Что такое?

— Солнечный культ. — Голос Рейвена был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. — Как говорится: враг моего врага — мой друг

— Да, а те три группы охотников за головами в лесу тоже? — Это другое...

Выхватив нож —, — поднялся и пошёл на звук. Когда у Рейвена становилось такое лицо, его можно было только ждать. И молиться, чтобы он вернулся.

Эдгар Лис занёс меч над поверженным противником. Тот лежал на земле, без маски, и смотрел снизу вверх. Не испуганно — скорее раздражённо, как на муху, которая мешает спать. Лицо у него было южное, смуглое, с резкими чертами и яркими, почти чёрными глазами, в которых плясали бесенята.

Рейвен появился за спиной Эдгара бесшумно — как тень, как призрак. Короткий, точный бросок. Нож вошёл в шею — туда, где под белой тканью билась сонная артерия. Эдгар захрипел, выронил меч, схватился за горло, но кровь уже хлестала сквозь пальцы — густая, тёмная, парящая на морозе. Он упал на колени, потом лицом в снег.

Поверженный медленно поднялся, отряхнулся. Посмотрел на тело Эдгара, потом на Рейвена. Улыбнулся — ярко, нагло, как человек, который только что выиграл в карты, но не собирается объяснять правила.

— Спасибо, конечно. Не то чтобы я сам не справился бы, но с тобой вышло быстрее.

Рейвен смотрел на него. По акценту южанин. Лет тридцати, может, чуть меньше. Одет добротно, но неброско — кожаная куртка, высокие сапоги, пояс с серебряной пряжкой. На поясе — меч в простых ножнах, без украшений. Рабочий инструмент, а не парадное оружие. На пальце — перстень с печаткой, которую он машинально повернул, когда отряхивался.

— За что он за тобой гнался?

— О, это долгая история. — Южанин усмехнулся. — Если коротко — я кое-что у него позаимствовал. Если длинно — я кое-что у него позаимствовал, и он очень расстроился. Решил, что имеет право требовать обратно. Представляешь, какая наглость?

— Что ты у него взял?

Южанин молча кивнул куда-то за спину Рейвена. Рейвен обернулся.

Там, на горизонте, поднималось облако дыма. Огромное, чёрное, подсвеченное изнутри красными и золотыми молниями. Дым клубился, рос, расползался по небу, как живое существо, и в его глубине что-то вспыхивало — ярко, ослепительно, с глухими, далёкими раскатами. Горели магические таблички. Взрывались склады. Эдвен — южный город, один из оплотов гильдий, — умирал медленно и красиво.

Рейвен перевёл взгляд обратно на южанина.

— Это ты сделал.

— Ну а кто? — Он пожал плечами, будто его спросили, не он ли съел последний кусок хлеба. — Я просто дал им повод. Они справились сами. У них там столько табличек было — честное слово, я даже не ожидал, что так красиво полыхнёт.

Рейвен молчал. Оценивал. Не как врага — как возможную угрозу. Или возможного союзника. В Диких Землях грань между тем и другим была тоньше лезвия.

— Ты не охотник.

— Охотник? — Южанин рассмеялся. — Нет, я южанин. Мы не охотимся. Мы работаем. Тонкая разница.

— На кого работаешь?

— На себя, любимого. Иногда — на тех, кто платит. Сегодня я работал на Лардол.

Рейвен замер. Анника, выглянувшая из-за холма, тоже замерла. Лардол. Тот самый Лардол, о котором они говорили вчера. Тот самый, куда Рейвен не шёл, потому что боялся стать ненужным.

— Ты лардолец?

— Нет, — соврал он, не поведя и бровью. Агент Лардола не сознаётся в этом первому встречному, даже если тот только что спас ему жизнь. — Я просто делаю то, за что платят. А в Лардоле платят хорошо. Особенно за то, чтобы магические государства горели. — Он кивнул на дым. — И, поверь, я очень старался. Заслужил премию, между прочим.

Анника подошла ближе. Южанин посмотрел на неё — оценивающе, но без угрозы, — потом на Рейвена.

— Это у тебя кто? Юная наложница? Или ты теперь с учениками ходишь?

— Это моя совесть, — сказал Рейвен. — Временно исполняет обязанности.

Южанин рассмеялся — искренне, почти по-детски, запрокинув голову.

— Совесть — это хорошо. Я свою давно потерял. Наверное, в карты проиграл. Или пропил. — Он подобрал свой меч, сунул в ножны, запрыгнул на коня — легко, без стремян, как человек, который провёл в седле полжизни. — Ну что, Ворон? Поскачем вместе? Ты всё равно на север, я тоже. А Дикие Земли — они, знаешь ли, большие. И одному тут скучно.

Рейвен посмотрел на Аннику. Та пожала плечами.

— Он не похож на того, кто хочет нас убить.

— Он похож на того, кто хочет, чтобы мы так думали.

Южанин, уже отъехавший на несколько шагов, обернулся.

— Я всё слышал! И, между прочим, это лучший комплимент за сегодня. Обычно меня называют хуже.

Рейвен смотрел на дым Эдвена. Потом на южанина. Потом на Аннику, которая уже не боялась — стояла, скрестив руки на груди, и ждала его решения.

— Как тебя зовут?

— Джен Торгн... Можно просто Джен. Фамилия длинная, южная, ты всё равно не выговоришь. А если выговоришь, я буду смущаться.

— Едем, — сказал Рейвен. — Но если ты попытаешься нас предать, я убью тебя. И это будет не быстро.

Джен улыбнулся — широко, открыто.

— Честно? Я бы сам себе так сказал. Ты мне уже нравишься.

Они выехали на холм.

Джен оказался говорливым.

Не просто говорливым — патологически болтливым. Он говорил, когда они ехали шагом, когда пережидали ветер под скалой, когда Рейвен проверял подпруги, когда Анника пыталась заснуть. Он говорил о погоде, о еде, о лошадях, о магии, о том, что южане не приспособлены к холоду и что его нос скоро отвалится, и о том, что если нос отвалится, он подаст на Рейвена в суд — «у вас же есть тут суды? Нет? Жаль, я бы выиграл».

Анника слушала его с интересом — таким же, с каким слушают бродячих сказителей на ярмарках. Рейвен слушал с подозрением. Джен говорил слишком много, слишком свободно, слишком... никак. Он не пытался ничего скрыть — или, наоборот, пытался скрыть так умело, что скрывать было нечего.

— Ты всегда так много болтаешь? — спросил Рейвен на втором часу их знакомства.

— Постоянно. — Джен поёжился, натянул воротник куртки повыше. — Я южанин. Мне холодно. Вы, северяне, рождаетесь с мехом вместо кожи. А мы, южане, рождаемся с чувством юмора и вечной надеждой, что где-то есть место, где тепло. Пока не нашли.

— В Лардоле тепло?

— В Лардоле? Нет. В Лардоле ещё холоднее, чем здесь. Но там хотя бы платят. За работу.

— За какую работу?

— За такую, которую другие боятся делать. — Джен усмехнулся. — Например, за поджог складов с табличками в Эдвене. Или за кражу секретных карт у Солнечного культа. Или за сопровождение ценных грузов через Дикие Земли. Я, знаешь ли, на все руки мастер.

— Ты контрабандист?

— Я предприниматель. Свободного рынка. Без лицензии. — Он подмигнул Аннике. Та фыркнула.

— А что ты делал в Эдвене? Кроме поджога?

— Кроме поджога? — Джен сделал вид, что задумался. — Ну, я ещё украл одну вещь. Маленькую. Незначительную. Почти незаметную.

— Какую?

Он полез за пазуху — медленно, демонстративно, чтобы Рейвен не заподозрил угрозы, — и достал небольшой свёрток из промасленной ткани. Развернул.

Внутри лежала табличка.

Не такая, как те, что носил Рейвен, — простые, деревянные, с выжженными рунами. Эта была другой. Тонкая, почти прозрачная, из какого-то странного материала — не дерево, не кость, не металл. Скорее стекло, но стекло не могло быть таким гибким. По краям — тонкая оправа из тёмного серебра. В центре — руна, которую Рейвен никогда не видел: сложная, многослойная, с линиями, уходящими в бесконечность.

— Что это?

— Понятия не имею. — Джен пожал плечами. — Но за неё заплатили столько, что я смог бы купить дом в Ледяных Иглах. Не самый большой, конечно. Но с видом на хрустальные башни. И с тёплым нужником.

— Кто заплатил?

— Лардол. Точнее, один человек из Лардола. Очень высокопоставленный. Очень богатый. И очень заинтересованный в том, чтобы эта штука не попала в руки Солнечного культа. А я, как видишь, её доставил. Почти. Она теперь моя. Вроде премии.

Рейвен смотрел на табличку. Руна на его груди запульсировала чаще — отзывалась на что-то, чего он не понимал. Чуждая магия. Древняя. Не из этого мира — или из такого древнего слоя этого мира, о котором не помнили даже Высшие.

— Убери, — сказал он.

Джен послушно завернул табличку обратно, спрятал за пазуху.

— Как скажешь. Я её всё равно уже доставил. Это просто сувенир. На память. О том, как я поджёг Эдвен и не умер.

— Ты мог умереть.

— Мог, — согласился Джен. — Но не умер. Это, кстати, мой девиз. «Мог умереть, но не умер». Хороший девиз. Подходит для Диких Земель. И для жизни вообще.

Он улыбнулся — широко, открыто, — и Рейвен вдруг понял, что этот человек ему почти нравится. Почти. Настолько, насколько вообще может нравиться незнакомец, который только что поджёг город и носит за пазухой древний артефакт.

Джен усмехнулся про себя, поправляя перстень на пальце. «Нет, — соврал я. Рано ещё. Скажешь правду сейчас — и этот Ворон либо прирежет, либо сдаст при первой возможности. Агент Лардола в Диких Землях — ходячий покойник, если кто узнает. Но надо же... неужели мне так повезло? Мало того что спас, так он ещё и про Империю так много хочет узнать. Девочка эта — глаза горят, вопросами сыплет. И сам Ворон — нет-нет да и спросит про Ледяные Иглы, про башни, про то, как там живут без магии. Сам не свой, а туда же. Интересно... может, и завербовать получится? Или хотя бы довезти до границы. Двое попутчиков, которые сами хотят в Лардол, — это не удача, это подарок. Главное теперь — не проболтаться раньше времени и не дать им понять, что я уже прикидываю, как представить их куратору».

Глава 8

Тракт петлял между холмами, как старый шрам — неровный, тёмный, не заживающий. Снег лежал плотным настом, и копыта лошадей оставляли в нём глубокие, рваные следы. Ветер гулял по низинам, закручивал позёмку, швырял в лицо колючую крошку, но Джен говорил так, будто они сидели в таверне у камина, а не тащились по самой гиблой дороге Севера.

— А если у них нет магии — как они воюют? — Рейвен не смотрел на него. Он смотрел на горизонт, на тёмную полосу леса, на то, как низкие тучи цепляются за верхушки сосен. Но слушал. Слушал внимательно.

— Как все. Мечами. — Джен пожал плечами, поправил воротник. — Только у них ещё и дисциплина, и стратегия, и инженеры, которые умеют строить осадные машины без заклинаний. И, знаешь, они побеждают. Магия — это хорошо, но она кончается. А сталь — нет.

— Значит, они просто сильнее?

— Нет. — Джен покачал головой, и в его голосе впервые прорезалось что-то, похожее на уважение. — Они хитрее. Им не нужно доказывать, что они крутые. Им нужно победить. Это разные вещи.

Рейвен хмыкнул. Скептицизм не уходил — он вообще редко уходил, этот скептицизм, он врос в него, как старый шрам, — но любопытство перевешивало. Лардол. Северная империя. Страна, которая отказалась от магии и не просто выжила, а стала силой, с которой считались все. Это не укладывалось в голове. Всю жизнь Рейвен знал: без рун, без табличек, без Высших — ты никто. Пыль. А тут, выходит, есть место, где всё наоборот. Где люди построили башни выше облаков и зажигают на них масляные фонари, как будто бросают вызов самому небу.

— И поэтому ты работаешь на них?

— Я работаю на того, кто платит. — Джен усмехнулся. — Просто Лардол платит чаще и щедрее. И, если честно, мне нравится их подход. «Ты можешь быть никем в других странах — у нас ты можешь быть кем угодно, если ты готов работать». Это звучит как сказка, но я видел, как это работает. И, знаешь, я не хочу возвращаться в мир, где мой успех зависит от того, родился ли я с фиолетовыми глазами.

Анника слушала, впитывала. Рейвен видел это краем глаза — как она подалась вперёд в седле, как замерла, боясь пропустить хоть слово. Лардол был её мечтой. Той самой, которую мать вложила в неё, как монету в ладонь — на счастье, на дорогу, на случай, если всё остальное рухнет. И теперь эта мечта сидела рядом на коне, рассказывала о хрустальных башнях и тёплых нужниках, и Анника смотрела на Джена так, как смотрят на дверь, за которой — лето.

Рейвен молчал. Но он тоже слушал. Просто не хотел показывать.

Привал устроили в распадке, где ветер был чуть тише, а сосны стояли так плотно, что снег между ними почти не лежал — только сухая хвоя и мёрзлая земля. Анника сползла с коня, размяла ноги, поёжилась. Рейвен отошёл к Янтарику, проверил подпругу, сделал вид, что занят. Анника же, помедлив пару секунд, подошла к Джену. Тот сидел на поваленном стволе, ковырял ножом кору, насвистывал что-то южное — тягучее, с переливами.

— Ты правда был в Лардоле?

— Правда.

— И там правда такие башни?

— И выше. — Джен убрал нож, поднял на неё глаза. — Я видел одну — она такая высокая, что вершина уходит в облака. И на ней — фонари. Не магические. Просто масляные. Их зажигают каждую ночь. И весь город видно за много миль. Говорят, что когда смотришь на них снизу, кажется, будто небо светится.

Анника смотрела на него без страха. С надеждой.

— А что там, внизу? В городе?

— Всё. Рынки, мастерские, кузницы. Обычные люди. Много детей. Они бегают по улицам и не боятся, что их схватят и сожгут. Это странно поначалу. Но привыкаешь. И не хочешь возвращаться обратно.

Рейвен слышал это. Стоял к ним спиной, делал вид, что поправляет седло, но слышал каждое слово. И понимал: Анника видит в Джене проводника. В ту жизнь, о которой мечтала. В ту, где её фиолетовые глаза не приговор, а просто цвет. Просто глаза.

Он не стал ей мешать.

Лес сомкнулся над трактом внезапно. Сначала деревья просто подступали ближе, потом стена сосен встала по обе стороны — тёмная, плотная, без просветов. Свет стал серым, сумеречным, хотя до вечера было ещё далеко. Рейвен почуял неладное раньше, чем увидел. Слишком тихо. Птицы молчали. Даже ветер будто затаился. Он потянулся к мечу, но не успел.

Из леса вылетели разбойники.

Не те, что орут и размахивают топорами, — эти были другими. Слишком организованные. Слишком слаженные. Их было больше десяти, и они не тратили слов. Просто делали свою работу. Первые двое вылетели справа, сбили Джена с коня, пока он поднимал руки — мол, я безоружный, не видите? — и защёлкнули на его запястьях гардовые перчатки.

— Гардовые перчатки? Как мило, — нервно засмеялся Джен.

Третья и четвёртый налетели на Аннику, стащили её с седла, заломили руки за спину. Она закричала — резко, испуганно, как кричит ребёнок, которого внезапно выдернули из сна, — но ей не ответили.

Рейвен успел убить двоих. Первого — точным ударом в горло, второго — коленом в пах и кинжалом под ребро. Он дрался молча, с холодной, почти ленивой яростью, но их было слишком много. Удар сзади — тяжёлый, глухой, в затылок. Боль вспыхнула белым, на секунду мир перевернулся, а потом он уже лежал на снегу, и двое держали его за плечи, а третий защёлкивал гардовые перчатки на запястьях.

Как только замки захлопнулись, руна на его груди погасла.

Рейвен почувствовал это сразу — как будто внутри что-то умерло. Тёплая пульсация, к которой он уже успел привыкнуть, к которой прислушивался по ночам, как к биению второго сердца, — исчезла. Осталась пустота. Глухая, холодная, как колодец, в который бросили камень и не услышали всплеска.

Аннику заковали, пока она пыталась вырваться. Джен сидел в снегу с поднятыми руками, и на его запястьях уже блестели оковы. Он не боялся — или делал вид, что не боится. Просто смотрел на главаря, прикидывая что-то в уме.

Все трое. Никаких исключений.

— Зачем вы это делаете? — Анника кричала, срывая голос. — Мы ничего вам не сделали!

— Тихо, — сказал главарь. — Тихо, и вы доживёте до утра.

Он был высокий, сухой, как жердь, с лицом, которое не выражало ничего. Профессионал. Не болтун. Говорил только команды — короткие, точные, как удары.

Джен посмотрел на него. Без злости, без паники.

— Кто заплатил?

— Не твоё дело.

— Двадцать золотых — станет моим делом.

Главарь усмехнулся — коротко, без тепла.

— Хорошая попытка.

Рейвена поволокли к лошади, привязали к седлу. Аннику — к другой. Она больше не кричала. Просто смотрела на Рейвена — не испуганно, скорее устало, — и в её глазах читался вопрос, который она не произнесла вслух: «Ты говорил, что защитишь меня. Что теперь?»

Джен сел на свою лошадь без принуждения. Оковы на его запястьях блестели в сером свете, но он сидел в седле так, будто его не взяли в плен, а пригласили в эскорт.

— Трогайте, — сказал главарь.

Разбойники тронулись. Ехали быстро, но без суеты. Лес снова смыкался за ними, тёмный, равнодушный, и Рейвен подумал, что если бы они умерли здесь, никто бы не нашёл их до весны. А может, и после весны.

Он смотрел на свои руки. Гардовые перчатки сидели плотно, сработали как надо. Погасили руну, выпили магию. Оставили его тем, кем он был до того, как Мицелид выжег на его груди первую руну, — обычным человеком. Со старым шрамом, с кривой ухмылкой и с пустотой там, где раньше был огонь.

Анника молчала. Смотрела вперёд, на тёмную спину впереди идущего всадника, и, кажется, не плакала. Просто сидела, выпрямившись, с поднятым подбородком — маленькая пленница с фиолетовыми глазами, которая уже однажды стояла на костре и не сгорела.

Разбойники не говорили. Только команды. Короткие, как удары.

Рейвен поднял взгляд к небу. Серое, низкое, ничего не обещающее. Снег начал срываться — редкий, колючий, почти горизонтальный.

Главарь повернулся к нему.

— Хватит думать. Ты теперь наш.

— И что вы с нами сделаете?

— Узнаешь.

Он поднял руку, махнул вперёд.

— Трогайте.

Лес поглотил их.

Кони въехали в лагерь, когда серый день уже начал умирать. Снег всё сыпал — мелкий, колючий, почти невидимый, но он лез за шиворот, таял на лице, делал мир размытым, как плохо протёртое стекло.

Рейвен понял всё сразу. Не разбойники. Слишком организованно. Шатры стояли ровными рядами, как зубы в пасти аккуратного зверя. Между ними — утоптанные дорожки, патрульные с факелами, костровые ямы, обложенные камнем. Всё по уму. Так не живут лесные банды — так живут наёмники. Те, кто приходит за деньгами и не оставляет за собой ничего, кроме пепла.

Он поднял взгляд на знамёна. Тёмное поле, серебряная звезда, перечёркнутая мечом. Не знал такой герб. Ни в Вельегорье, ни в Исмарке, ни в Лардоле — нигде. Странный. Будто чужой. Из тех земель, о которых не рассказывают даже в тавернах.

Как только пленников заметили, несколько человек обернулись. Кто-то улыбнулся — так улыбаются, когда видят деньги. Анника ёжилась в седле, вжимала подбородок в плечи. Джен оглядывался — не панически, а цепко, как человек, который привык считать выходы даже из закрытых помещений. Рейвен смотрел на знамёна и не понимал, чьи они.

Их вели молча. Без объяснений.

Сарай оказался переделанной клеткой на колёсах — деревянный каркас, обшитый толстыми досками, с решёткой вместо двери. Такие используют для перевозки скота или рабов. Или пленников, которых нужно довезти до места живыми. Засов снаружи. Внутри — пусто. Только солома на полу и запах сырости, въевшийся в дерево, как болезнь.

Рейвена завели первым. Анника вошла следом, споткнулась о порог, но удержалась. Джен зашёл сам, с достоинством человека, который не считает себя побеждённым — просто временно стеснённым в передвижениях.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Рейвен огляделся. Гардовые перчатки на руках, нагрудник прижат к телу. Руна на груди молчала. Не просто молчала — её не было. Совсем. Как будто кто-то задул свечу, которая горела внутри него годами. Он чувствовал это отсутствие физически — пустоту под рёбрами, холод, который не имел отношения к погоде.

Он выругался. Не на всеобщем — на вальтарийском. Коротко, зло, одним словом, которое слышал в детстве и никогда не использовал при Аннике. Оно вырвалось само, как кровь из раны.

Наёмники за дверью переглянулись.

— Что он сказал?

— Не знаю. Не на нашем.

— Может, заклинание?

— А может, просто ругался.

— Рисковать будем?

Помолчали. Потом один вышел, и через минуту вернулся с гардовой маской — сеткой из той же руды, что и оковы, с ремнями на затылке. Рейвен дёрнулся, но двое уже держали его, а третий застёгивал ремни туго, до боли. Маска легла на лицо — холодная, тяжёлая, как приговор. Анника закричала, бросилась к нему, но Джен перехватил её за плечо, удержал.

Главарь посмотрел на Джена — спокойно, без угрозы, но так, что Джен остановился.

Маска на лице. Гардовая руда — холодная, мёртвая. Рейвен попытался что-то сказать, но вышло глухо, невнятно, как сквозь вату. Он замолчал.

Наёмники вышли. Замок щёлкнул.

Джен смотрел на Рейвена. Долго. Потом покачал головой.

— Ну, теперь ты хотя бы не будешь говорить лишнего.

Рейвен не ответил. Просто закрыл глаза и прислонился головой к стене. Дерево было ледяным, но ему было всё равно. Маска пахла железом и чем-то кислым. Он дышал медленно, ровно, как учил Мицелид, и пытался не думать о том, что руна мертва.

Через некоторое время Джен подошёл к решётке. Постоял, всматриваясь в темноту снаружи. Потом вернулся, сел на солому, скрестив ноги.

— Надо понять, зачем мы им, — сказал он негромко. — Разбойники так не работают. Это кто-то другой. И им нужен кто-то из нас.

Анника подняла голову. Глаза у неё были сухие, но злые.

— Ты думаешь, я?

— Не знаю. Но скорее... — он кивнул на Рейвена, — он.

Рейвен молчал. Смотрел на Дженна сквозь ячейки маски. Взгляд был ровный, но Джен видел: за этой ровностью — бездна

— Ладно. — Джен откинулся на солому. — Кто-то скоро придёт. Будем слушать.

Через час вывели Дженна.

Наёмники открыли дверь, двое вошли, подхватили его под локти и поволокли наружу. Он не сопротивлялся — шёл сам, чуть наклонив голову, как человек, который знает, что побег сейчас глупее, чем разговор.

Рейвен и Анника остались вдвоём.

Тишина. Только ветер снаружи, только скрип досок

— Я не боюсь, — сказала Анника тихо. — Я просто злюсь.

Рейвен не ответил. Не мог. Но посмотрел на неё — и она поняла, что он благодарен ей за эти слова. За то, что она всё ещё злится. За то, что не сломалась.

Джен вернулся через полчаса.

Без новых ран. Лицо задумчивое. Его втолкнули в клетку, дверь закрылась. Он сел на пол, потирая запястье.

Анника подошла к нему.

— Что?

— Они знают, кто я. — Джен усмехнулся криво. — Знают, что я работаю наёмником.

— И что?

— Они сказали, что я привёз их цель. Что неважно, зачем я это сделал — важно, что я привёз его сюда. — Джен посмотрел на Рейвена. — И они сказали, что тот, кто их нанял, уже знает, что ты здесь. Что он ждёт встречи.

Рейвен поднял голову. В глазах — вопрос. «Кто?»

Джен пожал плечами.

— Не знаю. У них акцент странный. Вальтарийский, кажется. Я не понял, что они сказали. То ли «сын звёзд», то ли «отец звёзд». Короче, из-за их грёбаного акцента я ни черта не разобрал. Но они говорили о ком-то, кого боятся. И кто ждёт тебя.

Рейвен смотрел на свои руки в оковах. На грудь, где под нагрудником молчала руна. Вальтарийский акцент. Сын звёзд. Или отец звёзд. Он закрыл глаза. Внутри что-то сжалось — не страх, нет. Память. Старая, как первый шрам.

Джен смотрел на него.

— Это тот, за кем ты бежал

Рейвен медленно кивнул.

Джен выдохнул, откинулся на солому, уставился в потолок.

— Ну, тогда нам точно надо выбираться.

В сарае снова стало тихо. Та тишина, что наступает между ударами сердца, когда всё уже случилось и осталось только ждать. Анника дремала на плече Рейвена — он чувствовал её дыхание, ровное, тёплое, как у ребёнка, который заснул не от спокойствия, а от истощения. Маска всё ещё давила на лицо, оковы врезались в запястья, нагрудник лежал на груди мёртвым грузом. Руна молчала. Он уже не пытался достучаться до неё — просто сидел и смотрел в темноту.

Джен сидел напротив, привалившись спиной к стене. Смотрел в стену. Потом вдруг заговорил — негромко, без обычной своей усмешки:

— Три мили.

Рейвен поднял голову.

— До границы, — продолжил Джен. — Если бы не этот лагерь, я бы уже пересёк её. Сдал бы задание. Уехал в Альтею. Под солнце.

Он потёр запястье — там, где оковы натёрли кожу до красноты.

— Быть в шаге от выхода, когда тебя хватают... Это, знаешь, как будто судьба специально выжидает момент. Чтобы было обиднее.

Рейвен слушал. Что-то в словах Дженна царапало, но мысль не успевала оформиться. Акцент. Слишком правильный, слишком ровный для южанина. Не альтейский. Но усталость наваливалась, веки тяжелели, и он провалился в темноту раньше, чем успел додумать.

Грохот.

Земля дрогнула. Рейвен распахнул глаза — и в первое мгновение не понял, где находится. Мир состоял из звуков: крики, звон металла, топот копыт, рёв пламени. Анника вскрикнула, вцепилась в его руку. Джен уже был у решётки — стоял, вцепившись пальцами в прутья, и смотрел наружу. В его глазах не было страха. Только холодный, почти жадный блеск человека, который узнал старых знакомых

— Ну, похоже, нам везёт, — сказал он тихо.

Рейвен поднялся. Сквозь щели в досках он увидел, как лагерь наёмников превращается в ад.

Первое, что бросилось в глаза, — всадники. Они ворвались в стан тремя клиньями, и каждый клин был как удар молота. Белые доспехи сияли в свете горящих шатров, белые щиты с чёрным драконом сверкали, как крылья хищных птиц. Лардольская имперская конница. Та самая, о которой рассказывали в тавернах Севера шёпотом, потому что громко говорить о ней боялись даже пьяные. Та, что не проиграла ни одной битвы за последние двадцать лет. Та, чьё имя вырезали на стенах сожжённых городов.

Они двигались без криков. Без боевых кличей. Только топот копыт — ровный, как биение огромного сердца, — и лязг доспехов. Дисциплина, отточенная до бесчеловечности. Каждый знал своё место. Каждый делал свою работу.

Первый клин прорвал оборону у северного входа. Наёмники, которые бросились было навстречу, падали, как подкошенные: имперцы рубили с седла, короткими экономными ударами, не тратя сил на замах. Мечи взлетали и опускались — раз, раз, раз, — и снег под копытами становился чёрным от крови.

Второй клин обрушился на конюшни. Там, где наёмники пытались вывести лошадей, лардольцы пронеслись стеной, опрокинули ворота, втоптали в землю всех, кто оказался на пути. Животные ржали, метались, но имперцам было всё равно — они давили и людей, и скотину, и тех, кто умолял о пощаде.

Третий клин шёл через центр лагеря, и у него за спиной развевалось знамя — огромное, белое, с чёрным симметричным драконом, расправившим крылья. Над драконом — золотые письмена на лардольском, древние, незнакомые, но от них веяло такой силой, будто само небо подписалось под этой войной.

Наёмники пытались сопротивляться. Кто-то выстроил щитовую стену. Кто-то развернул арбалеты. Но имперцы не замедлились. Они просто развернулись на полном скаку, перестроились, и ударили — так, как бьют тараном в гнилые ворота.

Рейвен видел, как один лардолец вылетел вперёд, оторвавшись от строя. Он держал в руке не меч — боевой рог. Изогнутый, чёрный, с серебряными вставками. Всадник поднял его к небу, и рог взревел.

Низкий, протяжный, вибрирующий в груди звук. Он прокатился над лагерем, над лесом, над холмами, и ему вторили с башен, из глубины колонны, отовсюду. Боевой рог Лардола. Песня империи, от которой у врагов подкашивались ноги.

И тогда лардольцы закричали.

— ОСТА ИМПЕРРАТО!

Голос первого всадника взлетел над полем, и его подхватили — хором, единым дыханием, от которого воздух задрожал:

— ОСТА ИМПЕРРАТО!

— ОСТА ИМПЕРРАТО!

— ОСТА ИМПЕРРАТО!

Крик катился над лагерем, как лавина. В нём не было ярости — только неумолимость. Так кричат не те, кто хочет победить, а те, кто уже победил и просто объявляет об этом.

Джен смотрел на них. Не отрываясь. Глаза горели. Рейвен заметил, как дрогнули его губы — не то усмешка, не то что-то, похожее на восхищение.

— Ну вот, — прошептал он, — Империя пришла.

Рейвен перевёл взгляд с Дженна на поле боя. На белые доспехи, залитые кровью. На чёрного дракона, который развевался над трупами. На всадника с рогом, который уже убрал его и выхватил меч — и теперь вёл своих людей в последнюю атаку.

Это было красиво. Страшно, но красиво. Как лесной пожар. Как волна, которая смывает всё на своём пути.

Дверь распахнулась.

Внутрь вошёл человек в тёмной форме — не наёмник. Другой. Двигался чётко, без лишних слов.

— Ваншульт!

Рейвена схватили, выволокли наружу. Снаружи пахло дымом и смертью. Он успел увидеть: трупы, горящие шатры, лошадей без всадников. Имперцы добивали раненых — короткими, деловыми ударами. Кто-то сорвал с него маску — холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Рейвен вдохнул жадно, глубоко, но осмотреться не успел.

Аннику усадили на лошадь, пристегнули. Рейвена — на другую. Дженна — на третью. Несколько разбойников оставили в живых. Они шли, не поднимая головы.

Офицер оглядел пленников. Не брезгливо, не зло — оценивающе. Так смотрят на товар.

— Игре? — спросил один из всадников.

— Игре, — ответил другой.

Отряд тронулся.

Ехали молча. Лес сменился редколесьем, потом холмами. Рейвен смотрел на всадников, пытался понять, кто они. Форма тёмная, с серебряными нашивками. Щиты — белые, с чёрным драконом. Доспехи — выкрашены в белый цвет, но под белым слоем виднелись царапины и вмятины. Эти люди воевали. Много воевали.

— Ты знаешь этих людей? — спросил Рейвен тихо, не поворачивая головы.

— Понятия не имею, — ответил Джен. Но глаза его блестели. — Хотя... доспехи, щиты, дракон. Нет, не знаю.

Анника оглянулась на других пленников.

— А их тоже в Лардол?

— Похоже на то. — Джен пожал плечами, насколько позволяли оковы. — Видимо, они просто собирали людей. А мы оказались в нужное время. В нужном месте.

— Или в ненужном, — буркнул Рейвен.

— Ну, это с какой стороны посмотреть.

Рейвен посмотрел на свои руки в оковах. Потом на всадников. Потом на Дженна.

— И что теперь?

— Теперь — ждать. И смотреть, куда нас везут.

Отряд поднялся на холм. Всадник впереди остановился, поднял руку. Все замерли.

— Лардолир, — сказал офицер. — Игре ли сантре.

Джен посмотрел на Рейвена. Ухмыльнулся — криво, но почти весело

— Ну вот, Ворон. Ты хотел узнать, что там? Сейчас узнаешь.

Рейвен молчал. Смотрел вперёд.

Там, за холмом, расстилалась долина. Широкая, белая, исчерченная тёмными линиями дорог. Где-то далеко — стена. Не такая, как в Вельегорье, не каменная, а земляная, с частоколом и башнями. И над ней — знамёна. Те же, что на щитах: чёрный дракон на белом фоне. Ветер рвал полотнища, и драконы на них будто шевелились, расправляли крылья, готовились взлететь.

Анника смотрела на границу. Потом на других пленников.

— А почему они нас не убивают?

— Потому что мы им нужны, — ответил Джен. — Вопрос — зачем.

Рейвен перевёл взгляд на офицера, который ехал впереди. Тот на мгновение обернулся. Их взгляды встретились. Офицер отвернулся.

Рейвен посмотрел на Дженна.

— Если они лардольцы — ты должен быть у них на счету.

Джен пожал плечами.

— Я работаю на них. Но не всегда официально. Может, они и не знают моего лица. — Он ухмыльнулся. — Или знают. И это будет интересно.

Отряд тронулся дальше.

Ветер здесь был другим — резким, холодным, но чистым, без запаха гари и крови. Он летел с севера, с гор, и нёс с собой что-то, чего Рейвен не чувствовал уже давно. Не надежду — нет. Скорее предчувствие. Что-то должно было случиться. Что-то большое. И это что-то ждало их там, за стеной, под знамёнами с чёрным драконом.

Через час они подъехали к воротам.

Стена оказалась выше, чем казалось с холма. Земляной вал, укреплённый камнем, с деревянным частоколом по верху. Башни стояли через каждые двести шагов — квадратные, приземистые, с узкими бойницами. Над центральными воротами — огромное знамя. Дракон, вышитый чёрной нитью, смотрел на юг. Под ним — надпись золотыми буквами на лардольском, которую Рейвен не смог прочитать, но почувствовал: древняя, тяжёлая, как приговор.

Ворота открылись.

Рог взревел ещё раз — на этот раз со стены, — и отряд въехал внутрь.

Империя приняла их.