Безокие ведущие

Глава 1

«Безокие ведущие»

«Caecus alatus»

«Мечтою окутан о страшной судьбе.

Тело скрывается мнимо во мне.

И возведенные мысли абсурд,

Не раскрывают и части причуд.

Крылья дарованы, только зачем?

Тело беспомощно, кто-то во мне?

Грязный, уродливый – страшен для сна.

Слепый и скованный – кто я всем вам?

Я во себя, не за себя, кто вы там?»

В ныне покойной земле, падшей из-за дитя любви, ради своей родины, растут цветы. Их ареал, принадлежит многим видам, от диковинных животных и смрадных насекомых, которые своею величиною могут превзойти взрослую овцу, до птиц, ставших предвестником многих бед. Цветы те наполнены, сладкой смесью, которая подобна меду, и использовалась во многих изделиях кулинарной выпечки. А оттенок тех цветов был не только различим как – синий, в яркий полуденный день для невооруженного глаза, так и красный во тьме, привлекая предков ныне известных светлячков, которые маленькими огоньками пронизывают тьму в самых чаяных уголках мира.

Так ли были чудесны бутоны тех прекрасных оливей, смогли застать не многие, война с Форсаксом уничтожила не только тысячи судеб, но и куда более массивный пласт живой природы, ставшей перегноем бля нынешних болот Алой Евы. Одна сила сгубила другую, но она же породила цветочные поля, севернее Сидонии. Но на них уже никогда не вырастет не единый оливей, которые по легенде стали, чем-то вроде символа мщения для гонимого народа Мада, который скрываясь в одной из деревень восточнее Фальконии, породили на свет маленький лучик отчаяния, заложивший свое тело в клетку…

Д’зерида была малоизвестной деревней, пролегавшей по одаль от восточного тракта, некогда ведшего в Форсакс до той поры, пока потомки Тильды не присягнули на земли отца, некогда отвоеванные Тифом Упоенным у народа Мада. От других деревень её отличала межгорная лощина, и водопад одной из водных ветвей реки Бурке. Всего было семь семей, что было символом для этого народа, ведь их покойный правитель Зиен – единственный из первых правителей, который так и не переродился, утверждая, что перенял свое недоверие к отцу Ленну, от матери. Филла Семипалая – стала тем человеком, который выносил детей бога, и со временем поняла некую тайную истину, которая смогла доверить только своему первенцу – Зиену. Филла всегда была в почете у Мада, но тело её осталось в Форсаксе, куда та отправилась после смерти Ленна. Ныне её след есть в каждом уголке Ленны, и выражается он в семиконечных фантазиях бога, которые приходят на землю отца после затмения. От Свечников, которые прячут свои недоразвитые конечности до Гироносков, перебирающих землю семью копытами, смотря перевернутым человечьим лицом на свою жертву.

Деревня была малоизвестной по причине, что никто не воспринимал её жителей как Мада, да и не многим этот клочок земли делился с остальным миром, а Мада и не выдавали себя выставив на стражу стража Семиона, нагромоздившего на себя тяжелый доспех не прикрывавший только глазницы, да расписные щели для дыхания, продолжавшие филигранный барельеф присущий всему доспеху, на который жители собирали не один месяц.

Семион, был тем, кто выпроваживал незнакомцев и имел общение с однажды явившимся крестителем, пытавшимся пробраться в деревню, но подложная грамота, некое чудо и возможно пара звонких монет уберегли Д’зериду от незваных гостей. Так же Семион иногда отправлялся с сожителями в близлежащие деревни или города на закупки, ведь не все потребности жизни способен удалить труд семи семей.

Одним из многих таких продуктов были слезы для причастия, которые можно было вывезти только из ближайшей Фальконии и рядом стоящих деревень, где монахи скрупулезно создавали их по всем обрядам. Слезы те стали, образом грехов людских и божьего искупления. Как было описано в одном из многих томов Тифонской библиотеки.

«Сойдя на землю подопечную, взглянув в глаза своим детям, доселе не знавшим своего отче, Ленн возглавил своих детей, став им оплотом. Породив на свет первенцев, он поверг тех в тела детей, в их сознание, разделив плоть у своей ближайшей крови. Так в ночь, явления второй луны был явлен богу, первый грешник средь прочих не по поступкам, а по воле сородичей. Ибо сам Ленн даровал им волю найти агнца. Говард был прикован к столу под глазами бога и его детей. Те поглощали его душу взглядом, а тот не понимал радости стать тем, чья плоть падет в тела всевышних. Пятью клинками, по каждому на создание вне Говарда, был наделён присутствующий и вкусили ту плоть земную с его пороками.

Дольд поглотил голову, медленно вычерпывая зарницы.

Тильда устремилась к паху, разрезая хрящи и поглощая семя.

Льельд устремился к рукам и ногам, доставая самые твердые куски.

Зиен тоже тянулся к плоти, он погрузился в живот Говарда, и пред всеми поглотил лживый кусок плоти, ибо настоящий так и не достиг его уст.

Ленн же вырвал сердце Говарда и вкусив его залился слезами, чистыми как роса. Утирая их на клинок, оставив на своих щеках кровь Говарда, он разделил слезы с детьми, назвав их своим искуплением, за то, что породил грешный род, искупления которому еще предстоит пройти…»

Утренний солнечный день покрылся мрачными облаками, растянувшиеся в сторону поля трех лун, словно описывая образ осьминога, где цент его был над полем. Семион, бодро проснувшись от первых пропевших петухов, как и каждый день долго облачался в свой латный наряд. Был он молод, и такая солидная нагрузка в течении всего дня не оказывала сильного влияния на молодой организм. Носить доспех в течении всего дня может не каждый, а точнее редко кто. Выйдя из крайнего дома, который был его личной собственностью и не входил в состав семи семей, он выдвинулся к главе деревни Куреху, тот должен был расписать день Семиона и выдать пищу на день. Сам Семион готовить не умел, поэтому провиант ему выдавали жители деревни, но более всего он обожал стряпню жены Куреха, которая готовила вареное мясо в тесте и подавала его с пряной сметаной. Вот и сейчас он более уверено, чем последние два дня, маршировал через деревню, для удаления голода.

Дойдя до расписного дома с белым обрамлением у крыши, уделанный множественными выемками, черточками, овалами и еще неописуемым количеством элементов. Которые были присущи и прочим домам на улице, но этот особенно выделялся, да еще и был направлен своими главными окнами на центр деревни, где стоял длинный шест с отходившими от него вышитыми тканями, которые растягивались до ближайших деревьев, образуя живое пространство, кратко описывающее настроение жителей: яркое и живое.

-Семион, сегодня надо будет доехать с Гинеком - сыном кузнеца, до близлежащей, деревни Энке. Встретите там отца Ноита, он передаст малый бочонок слез. После чего загляните к местному бакалейщику Андрию, возьмете у него двадцать мешков пшена и три бочки пива, после чего скоротечно вернетесь назад. – С час к ряду объяснял Курех, Семиону чем тот должен будет заняться. Пока последний увлеченно поглощал свой завтрак, и только отдаленно прислушивался к словам старосты. Он прекрасно понимал, что Курех выдаст все нужное на бумаге и по дороге можно будет более бдительно прочитать обо всем нужном. – Ты все понял?

-Да…да… тебе не стоит так переживать. Они больше сюда не нагрянут, последний раз мы же показали подложного жителя. Да и как удачно получилось, что креститель Лидель обратил взор на самого пьяного и цветастого во всей деревне. Да и если он снова явится, то повторим этот трюк.

-Не. Лидель более не ошибется, это было просто чудом, что он так простодушно проверил только одного. Да и если бы не пьяный и теперь покойный, сын Дины, то на наши души бы никто и не нагрянул. Поэтому теперь поедешь ты, к тебе доверия побольше будет. – Говорил Курех, присев рядом с Семионом на скамью и потрепав его за плечо.

-Да... А Гинек? Он же такой же пьяница, как и сын Дины. Да и если он устроит попойку? А вдруг с ним что-то случится, его отец же примет меня за крайнего.

-Утащишь его. Гинека, не отца. За шиворот, выкинешь из Энке. Я бы с удовольствием оставил его в деревне, да только его отец. Сам знаешь, человек не последний, поэтому постарайся ради деревни сделать все гладко. Для отца это способ развеять глупого сына, отказа он от меня не примет.

Разговор окончен и выйдя на улицу к коням, под проводы Куреха, Семион увидел свозь щели в забрале покачивающийся силуэт Гинека. Его можно было бы и не брать, но его отец некогда был одним из почтенных кузнецов Тифонии, до тех пор, пока крестители, с новой волной не пошли в народ. Хоть формально Курех и был главой деревни, но по факту многие решения принимал отец Гинека.

Как только его просаленные глаза и спертое дыхания, оказались пред Семионом, во время пожатия рук и усадки на телегу, в голову молодого защитника деревни явился план. Он был уверен, что Гинек «нажрется» в Энке и устроит дебош, иначе бы Курех не стал посылать их вместе. Так в голове зарядилась мысль попойки до приезда в деревню. Взять «залить» Гинека до приезда в деревню, оставить просыхать у подъезда в Энке, а после всех дел спокойно подобрать его и вернутся домой без явных отличий. А если Гинек будет возмущаться, то списать на его пьяную забывчивость.

Бурка звонко резвилась вдоль тракта, множественные оливеи трепались под влиянием ветра. В дали были прекрасные поля, уходящие в горный подъем ведущий к Сидонии, и далекую гору Седого. Если приглядеться, то сквозь многие деревья даже можно было углядеть остроконечные шпили Фальконии. Телега тихо покачивалась из стороны в сторону от громогласного Гинека, который пронизывал всю округу своими пьяными песнями и выкриками, которые Семион пытался время от времени поддерживать, дабы процесс опьянения не прекращался ни на секунду. Пили они естественно из разных бочек, купленных аккурат перед отъездом, когда в голове только возник план мирной поездки.

-Яб бы был простым лентяем. Пил с просони до зари!

-Да… До зари! – Поддерживал его Семион.

-Девку бил бы между ляжек, да детей бы заводил!

-Да… Заводил!

-Вот бы речка стала пивом, и война прошлась по ней!

-Да… Война!

-Стал бы я генералисум из десятников ско…

-Да… Скорей!

-А вина…

-Вина…

-Я не… Виновен…

После, неразборчивых слов о вине или своей виновности, что вино не выпито до конца, толстое тело Гинека, прилегло на металлический наплечник Семиона, который мягким движением руки опрокинул еще бубнящее тело от себя на край телеги. В дали послышался вой зверя, и Семион стал свидетелем того, как стая птиц забивала оленя. Они груздью, падали на уносящие копыта животное, медленно выклевывая частички живой туши, которая стала красной от многочисленных ран. Ранее Семион никогда такого не видел. На секунду он задумался о том, что, если бы эти птицы стали оружием в чьих-то руках. Он бы не хотел встретится с ними, но хотя, чтобы они сделали его доспеху, только бы и обосрали с ног до головы, а это поправимо, хоть и неприятно.

Оказавшись при подъезде к Энке, Семион стащил тело на землю и пробравшись сквозь темные заросли, уложил Гинека по наскоро сложенную палатку, чтобы если вдруг пошел дождь тот в пьяном сне не заболел от холодных капель с неба. Место было тихое, и его вряд ли бы кто-то нашел. Была мысль о том, что следует связать пьянчугу, но позже обнаруженные следы на коже от веревок не принесут добра, а других вариантов Семион не придумал и следовало торопится, сон не вечен, а если он проснется раньше, чем все дела будут сделаны, то жди беды.

Так въезжая в деревню, многие обратили внимание на явление воина в доспехах. Для многих такая стальная роскошь была чудом, словно некто из детей Ленна явился в этот мир. Сразу же возникли вопросы и о том откуда взялся такой красавец. На что два глаза в щелочках только и могли тихо наврать, назвать несуществующую деревню - Жальдентарсест.

По дороге к ближайшему храму, Семион услышал сплетни о скором потрясении, которое приготовила Сидония в войне против Форсакса. Некто говорил о новом оружие, а другие судачили о явлении одного из правителей. Хоть Д’зерида и была близка к этим событиям, но слухи и новости чаще околачивались у мест, более наполненных торговцами, ремесленниками и духовными лицами. Эти вести принеслись с недавним явлением воинов из племён пламени, пришедших по запасы для своей войны. Раньше эти люди были благородными жителями Ленны, но во время упадка под правлением Фальяна и Норила, заложивших на народ, слишком неуместный закон, низшие слои людей ушли в южно-восточную часть Снедаемого полуострова. Вначале они бились против Форсакса, но позже перешли на их сторону сломав великую стену.

Эта новость была не благосклонна для народа Мада, Форсакс в качестве пропаганды против жителей Ленны, приводил пример гонимого народа, который нуждается во спасении, хотя истинные посылы были другими. Для Семиона, новые волнения были важной частью его похода, его долгом теперь было предупредить своих людей о возможной опасности.

Вступив в храм, он получил у монаха Ноита, под роспись, бочонок божественных слез. Там же у алтаря был некто знакомый для его глаз – креститель Лидель. Тот набожно взирал очами на образ Тифа Упоенного, стоящего рядом с Марией Порочной. По коже Семиона прошелся холод, ведь один этот человек мог погубить всю его деревню, но без таких походов деревня останется без святости, новостей и навлечет еще большие недоверие ближайших окрестностей. Не дожидаясь пока белое платье с красными тканями и блестящими наплечниками, которые носил Лидель, не обратит внимание на шумящую стальную фигуру, скоротечно покинувшую храм.

У бакалейщика все было куда более спокойно, Семиону даже не пришлось взваливать мешки на телегу, все сделали за него. Он только тихо стоял около, и общался с иногда подходящими людьми, которых так интересовали его латные доспехи. С неба на него, что-то упало, эти чем-то оказался птичий помет, который растекся по выемкам доспеха, тут же хозяин принялся наводить частоту и проклинать, пернатое отродье. После чего полуденное солнышко подпекло темечко и Семион, случайно, на время уснул, оказавшись в сладком сне.

Он видел своих родителей, еще живых и Куреха, который обнимал его в час потери. Его первая поездка на коне во время которой он упал, очнувшись в овраге смотря на маленького ежа, жующего гигантскую гусеницу. И первую встречу со свечником, увидеть которого он не ожидал и тот до смерти напугал маленького Семиона, от чего он и проснулся от своего сна, увидев замыленными глазами Гинека, убегающего от одного из торговцев.

Пытаясь резко встать со сложенными в крест ногами, которые лишились крови и сил, Семион несколько раз повалился, наблюдая за тем как торговец настиг пьяное тело и повалил его на землю. Тут же за ними из далека явился образ Лиделя. Семион был слишком далеко, он все же успел добежать до места стычки.

Как оказалось, проснувшийся от сна Гинек побрел в город, где местный торговец отказался ему наливать от чего Гинек решил отомстить, насрав тому в бочку со свежими только открытыми соленьями. Торговец сразу это пресек и помчался за хулиганом. А мимо, выходя из храма проходил Лидель, который тоже от своего имени мог вершить закон.

-Да…Да это мой друг. Он немного перебрал, если он что-то сломал или не дай бог кого-то поколотил я заплачу отступные. Мы же можем так уладить дело. – Обращался к Лиделю, Семион, укрывая за своей спиной Гинека, которому торговец успел набить лицо, от чего тот стал ниже травы и краснее вишни.

-Вы знакомы мне. Откуда вы родом, уверен раньше я уже видел эти гравюры, с вашего панциря. А точно. Вспомнил. Вы из той самой деревни у северной ветви Бурки. Что-же привело вас сюда с вашим приятелем? – С интересом осматривая, прищуренными глазами, Семиона и Гинека. Тихо и почти монотонно говорил Лидель. Пока попаданцы пытались скрыть свои глаза. Крестители могли узреть род Мада только через глаза, такова была сила их ногтей, созданных во времена Тифа Упоенного.

-Да мы приехали за слезами. Своего монаха не имеем, вот и приходиться заглядывать, да и пшено у нас на земле не вырастет, как не старайся. – Всеми силами пытался оправдаться Семион. Но неловкие действия резко протрезвевшего Гинека, позволили заглянуть тому в глаза. Сразу Лидель резко перевел взгляд на стражу, которая до этой минуты была по одаль, отдавая все влияние крестителю, а Семион резко замахнувшись ударил Лиделя в по лицу, от чего тот упал и пытаясь собрать оставшиеся зубы, крикнул стражу.

Гинек и Семион рванули к телеге, чтобы вырваться из деревни, которая стала теперь для них очагом беспокойства. Теперь за ними придут, даже если они уедут. В мыслях крутился сценарий о том, как можно было бы всех перебить, но клевец, который лежал в телеге не смог бы одолеть два десятка стражников. Они, убегая, ругались как сапожники, друг на друга, до той поры пока перед воротами один из пастухов деревни не умудрился накинуть на Гинека веревку от чего тот рухнул с телеги. Семион не стал останавливаться, он бы не смог ему помочь. Поворачивая голову обратно, Семион только и мог увидеть, как старая набожная бабка со всей силу ударила тело Гинека ведром.

По дороге в деревню приходило осознание изначальной тщетности путешествия, все из-за Гинека. Если бы не его компания, но все бы было гладко, но скорее виноват даже не он, а его отец, которому Семион и желал, как можно скорее сообщить о его глупости и о возможной потере сына. И о том, что теперь от крестителей Мада не отделаться.

На оливеи опадала пыль дороги, которую поднимала телега по пути назад. Деревья танцевали от крайне бурных потоков ветра, которые своими потоками уменьшали скорость передвижения. Облака превратились в волны, ставшие прообразом для небесного океана. На подъезде к деревне, где-то из далека слышался шум сражения. Видно началось новое наступление племён пламени и Форсакса.

Въехав в деревню, Семион был полон гнева. Спрыгну в телеги, о крикнул на всю деревню, что Гинека схватили крестители. От чего народ повалил на улицы. В том числе и отец схваченного сына.

-Да… Ты! Из-за тебя теперь нам всем конец! Твой сын алчная пьяница, он нас всех укокошил! Я сделал все что мог, но он вел себя как…Да…Выходи ты уже! – Семион по пути прекрасно знал, что сделал не все что мог. В его голове крутились десятки других вариантов развития событий, но были бы они таки ми же успешными, он не знал. Но в его силах сейчас было выступить о первопричине всех бед. Курех который подбежал к Семиону наблюдал за тем как фигура в доспехах стоя перед одним из главных домов с клевцом в руках, вызывала отца ответить за своего сына. От чего на свет, обдуваемый безумным ветром вышел отец. Грузный и низкий, он махнул рукой призывая своих работников.

-Ты говоришь, что Гинек был плохим? Он должен был увидеть этот мир, посмотреть на деревню, которую раньше не видал, ну и что с того, что он расторопный. Тебе было велено от Куреха – старосты деревни, приглядывать за ним. А теперь что? Ты хочешь, чтобы я извинился перед тобой? Покланялся тебе в колени? Каждый в Д’зериде знает, что за все ответственен ты и не стоит выставлять свои ошибки за чью-то глупость. Ты сам за все в ответе.

-Но!

-Не нокай! Ты Семион во всем виноват. Все эти семьи, что теперь им делать? Ты виноват? Куда теперь нам идти? На севере крестители, на юге стена, на востоке война на западе крестители! Ты виноват! Ты был выбран нами всеми. Ты виноват! – Все с большей и большей, злобой в голосе говорил отец Гинека, от чего семьи стали поддерживать его, а Курех от чего-то не проронил и слава, даже когда Семион бросил на него свой растерянный взгляд, а толпа стала совместно окрикивать Семиона.

Он не выдержал и бросился на отца. Бой был не долгим. Двое неизвестных ему людей. Один паренек из милой ему семьи. Случайно задетый ребенок и его мать. И самое главное отец Гинека, которому Семион вдарил клевцом в самое темечко. Все они были убиты перед тем, как железная туша была повалена на землю.

Ветер поднимал пыль и рубахи жителей, которые пытались хоть как-то ранить Семиона. Но удары по телу, рукам и ногам не приносили своих плодов. Оказавшись на земле Семион бился, пытаясь вырваться, но пять тел, взваленных на него, не давали шанса. Тут он увидел сквозь щели как один из жителей взял клинок и стал тыкать в глаза. Семион вертел головой как мог, на его обхватили и вознесли клинок над глазами.

Замкнутый в железе, он был не уязвим, кроме глаз. Поняв свою ситуацию, он молил о пощаде, трепыхаясь руками и ногами. Но волнения, поднятые отцом Гинека и несколько случайных смертей, которые ненароком устроил Семион, сделали его в глазах тех, кого он так долго знал убийцей народа. Некто вскрикивал, что Семион с крестителями за одно, как и его семья, некогда жившая в этой деревне.

Но Семион этого не слышал. В его глаза вонзилось лезвие, и он взревел как зверь, пытаясь не терять этот мир вторым глазом, но и его тут же пронзили. Темнота, шум толпы и малое количество воздуха со сдавленностью от тел. Клинок был мал и не мог убить Семиона, он не доставал до мозга. Один из жителей полез в глаза пальцами от чего рассудок Семиона расплылся, от невозможной боли. Земля и небо стали для него не различимы телесно, а боль и агония заполоняли его тело, из которого только слышались извинения.

От одного из домов выбежал мальчик, он нес своему отцу кочергу, который тот попросил принести, сдерживая Семиона. Мальчик бы сделал это без лишних трудностей, если бы случайно не наступил босой нагой на что-то острое. Взглянув на землю, он увидел маленькую иголочку, потянув за которую, из земли вылезла терновая лоза, держа её в руке та резко зашевелилась, прорезая руку и пробираясь под кожей.

Один из деревенщин обратил внимание, что земля начинает шевелиться. Тернии вырвались из земли и в хаотичном порядке стали пронизывать всю землю. В начале их коричневые, колючие отростки были тонкими, но выходя из земли постепенно становились по толщине схожими с деревом. Земля всколыхнулась, пыль поднялась, люди в суматохе гибли, зарываясь в земле и нанизываясь на ветви, из которых выскакивали красные цветы.

Шум криков и уже чужой боли наполнил улицу, водопад видоизменялся, наполняя землю влагой, горные лощины опадали, а Бурке разливалась из берегов, топя увядших в лозах животных. Под агонию, того, кого все буйство природы не затронуло. В тот день Алая Ева породила свои болота, погубив тысячи жизней ради земли своего отца…

Тишина прервалась птичьим пением и страшным ревом, слепой, но при этом живой, страх пронзал его душу. Он не знал куда идти. Каждый шаг валил его на землю или же в воду, которая набиралась в легкие и вынуждала его долго избавляться от неё.

Одним разом он решил пойти на пение, и к своему удивлению не упал. Шаг за шагом он проступал в некую темноту, которая была видна только птицам. Рев, который до этого был слышен усиливался, но чем ближе Семион оказывался, тем более осознавал, что он не боится его. Резкое чириканье послышалось над правым ухом, когда рев некого животного оказался прямо перед ногами. Семион подумал, что стоит ударить и резким взмахом попал по источнику рева. И тут же услышал ещё более громкое пение, и множественные удары крыльев, набросивших на свежее убитое тело. Он тоже был голоден и сквозь страх притронулся к плоти, став алчно её пожирать. Покрываясь кровью, белым пометом и вуалью своей судьбы…

Спустя полгода, после этого инцидента, некий некогда ученый и ныне охотник Ген Пурест изучал природу восточной Фальконии. Ему была известна покойная земля на болотах, а вот западную часть за болотами он не изучал. Переждав ночь в деревне Энке, на утро он отправился в Гистаровую чащу, которая обрамляла Сонское поле, в центре которого было озеро, на картах Ген изобразил это место как глаз, ведь именно его место и напоминало.

Проходя у каскада деревьев, поднимаясь на небольшой холм его внимание привлекли странно порхающие птицы. Те своим танцем загоняли дичь или же направляли кого-то. Поднявшись еще выше, опираясь на деревья, растущие по склону. Он достал подзорную трубу, некогда подаренную его учителем. И аккуратно усевшись взглянул в даль. Вначале на птиц, которые заставили его зрачки расширится, от того, что их глаза были не в глазницах, а свисали на плоти. А после на того, кто был под ними. Грязный в белом помете и окровавленный Семион. Ген знал его, точнее несколько раз пересекался с ним. Некая тоска резко пронзила его сердце, застав Семиона за тем как тот слепо повинуясь птицам, зарубил всадника на лошади и принялся поглощать его вместе со стаей. После чего взмывая руки к парящим над ним птицам, прокричал слова искупления.

Собрав трубу к себе на пояс, Ген вынул длинный меч из своих ножен. На нем была метка отца Гинека. Осмотрев его, то как он блестит на солнце, Пурест резким движением вложил его обратно в ножны и спускаясь со склона, резко перебирая ногам, поднимая пыль и заставляя опавшие шишки скатываться вниз, пошел прямиком к Семиону, чтобы прекратить его страдания.