Бездушный

Глава 1

Всем прощаю, а еловому сучку — никогда!

Плотницкая поговорка

Надо было додуматься, рубить дом из еловых брёвен. Причём не избу, а именно дом в пять окон по фасаду, с высоким чердаком, с балконцем у чердачного окна и прочими прибамбасами, которых избе иметь не положено. И всё это из еловой древесины, тёмной, смолистой и, главное, сучковатой.

По дороге порой проходили люди, смотрели на дом, но никто не поинтересовался, живут ли здесь, и продаётся ли дом, а если продаётся, то за сколько. Ни за сколько не хотелось его покупать, ни для того, чтобы здесь жить, ни на вывоз.

— Неуютный домина, — сказала проходившая мимо бабушка. — Неохота в таком жить, бездушный он какой-то.

И всё же, дом был жилым. В нём жил старик, о котором никто ничего не знал. К нему никто не приходил, ему даже пенсию не приносили, и неизвестно было, начисляют эту пенсию где-то, или даже соответствующие органы о нём позабыли.

Неподалёку от дома по ту сторону дороги тянулась цепочка бессточных бодяжин. По весне, когда разливались окрестные реки, вода заходила в бодяжины, вместе с ней заплывала и рыба, в основном небольшие щучки. Старик брал бредень, выгребал рыбу, которой было некуда деваться, и варил юшку. Когда рыбы оказывалось много, собирался и шёл в Малое Юшково, где продавал щук, встав возле сельпо.

Хозяйки тыкали пальцем в мягкое щучье брюхо, смотрели, как сжимаются жабры, говорили: «Надо же, живая» — и охотно покупали, благо, что старик не жадничал и цену не залуплял.

Когда появлялись грибы, в основном — лисички, а следом и разная ягода, старик целыми днями пропадал в лесу. Ни черникой, ни лисичками он не торговал, кому надо, у того свои есть, собранное сдавал в потребкооперацию по их нищенским ценам. А уж бруснику и клюкву таскал десятками пудов, так что, хотя цены в кооперации мизерные, в целом получалась неплохая денежка. С деньгами шёл в сельпо, закупал постное масло, макароны, пшено, ячневую крупу. Тем и жил.

В доме у старика было пусто. Из мебели одна лавка, на которой старик спал, и табурет неподалёку. Не было даже стола, зато были широчайшие в три вершка подоконники. Посреди горницы возвышалась печь из сыромятного кирпича. Не только на печь, но и на трубу не нашлось калёных кирпичей, там тоже стояла сыромятина, а чтобы дожди не размывали трубу, сверху был пристроен дырявый жестяной бак.

Неподалёку от дома имелись развалины заброшенной лесопилки. Там под уцелевшим навесом высилась гора обрезков: елового горбыля и длинных полос коры. Когда у старика кончались дрова, он шёл под навес, набирал горбылин и корья, связывал их вместе и волочил к дому. Топить корой, вообще-то не полагается, она горит жаркими дымным пламенем, сажа частенько загорается в дымоходе, и над дырявым баком появляются языки тёмного пламени. В доме в это время пахнет гарью, и не так приятно там находиться. Старик на такие мелочи внимания не обращал и продолжал жечь корьё.

Осенью и зимой, когда света на улице почти не остаётся, старик порой затеплял плошку с постным маслом, а чаще просто сидел в темноте, вертел из обрывков газеты козьи ножки, набивал сухим мхом и курил, выпуская дым в печуру.

В холодную пору и, отправляясь в деревню, старик накидывал страшно изношенную хламиду, в которой ничей взгляд не мог обнаружить следов портновского вмешательства. Остальное время ходил в исподнем, напоминая белое привидение. С ранней весны и до нового снега всюду ходил босиком. Если на босые ноги налипало много грязи, мыл их в лохани, стоявшей в сенях. Никаких обновок он себе не позволял.

Дело было в конце весны, когда зеленеет всё, кроме елового дома. Солнце в эту пору опускается далеко за полночь. Старик засиделся у окна, разрывая для будущих самокруток бесплатную районную газетёнку. Наконец, газета иссякла, старик поднялся и зачем-то передвинул скамью, на которой спал, от тёплого бока печки в красный угол, где не было ничего кроме изломанных планок от давно исчезнувшей божницы. Там он улёгся, не закрываясь ничем, как привык, похожий на бледное привидение.

Утром дом долго ждал, когда старик проснётся и поползёт по своим делам. Не дождался, понял, что старик не проснётся никогда.

Было сказано, что тёмный еловый дом бездушен и не годится для житья. Это не так, душа у дома есть, только не каждый способен увидеть её среди сучковатых стен.

Через день дом загорелся.

Дымное пламя заплясало среди корья и горбылин, натасканных для топки, охватил пустые каморки и чуланчики, стенки которых были сколочены из того же горбыля. Загорелся чердак; крыша дома была тесовой, но доски давно поросли мхом, так что, несмотря на ветер, огненные галки в лес не полетели. Тлели полы, огонь облизывал стены, на торцах брёвен выступала кипящая смола, сотню лет скрывавшаяся внутри стволов. Дым поднимался столбом в голубое небо.

Из райцентра прикатила пожарная машина. Приехать приехала, а чем тушить? Пожарного водоёма нет, к бочажинам подъехать не даёт густой кустарник. Пожарные вывели из машины мотоблок с однолемешным плугом, дважды опахали пожарище, чтобы огонь по прошлогодней траве не перекинулся на лес, постояли ещё немного и уехали, оставив дом догорать. Трёхвершковые брёвна горели долго, но в конце концов выгорели и они. Не потухшие головехи чадили ещё двое суток, но наконец погасли. О старике никто не вспоминал, да и не знали толком, был ли такой старик.

Осталось чёрное пятно и никакой памяти о еловом доме и том, кто там жил.