Без чувств

Пролог. Удовольствие и самоистязание.

Желание, побудившее меня сесть за написание этого тайного дневника, кажется прямо сейчас совершенно для меня не характерным. Оно отвращает в той же степени, в которой притягивает, и диссонанс чувств, которое оно вызывает в моей душе, доставляет удовольствие, которое мне не с чем сравнить.

О, это сладкое чувство истомы моего больного сознания, представляющего, как чужая рука, с нелепой ли осторожностью или опасливым благоговением, развяжет тесёмки, скрепляющие вместе жёлтые страницы моих излияний...

Как прочитаны будут строки, несущие в себе всё то изобличение моих сокровенных пороков, что так долго тщатся обнаружить мои враги.

Эта рукопись опасна. Самим своим существованием она способна разрушить не только мою жизнь, но и ввергнуть её в самые пучины отчаянной боли, прямая дорога после которых - в кипящие котлы потустороннего моря мрака.

В силу своего положения мне часто приходилось сталкиваться со смертью в самых низменных её проявлениях. Я видел младенцев, истоптанных в грязи, искорёженных и плоских, в лужах бурой крови, впитываемой благодарной почвой. Подвешенных за руки эльфов, чьи вспоротые внутренности обвивали их посиневшие от удушья шеи. И жертв многочасовых пыток, конечно - обезображенных зачастую без умысла, жертв вспыхнувшей внезапно чужой страсти, способных только беззвучно молить о завершении.

Действительно, самые страшные вещи с ens cogitans способен сотворить только другой, такой же ens cogitans.

И мне предстоит познать многие из них, если когда-нибудь по этим рукописям будут блуждать, читая, чужие глаза.

И вместе с тем, осознавая, какому мнимому ужасу, воплощение в явь которого уничтожит мои душу, тело и разум, подвергаю себя, я продолжаю выводить каждую строку со всё возрастающим удовольствием.

Со временем оно достигнет своего пика, когда повествование дойдёт до наиболее грязных и неприглядных тайн моей жизни, и мне страшно и вместе с тем волнительно представлять, какие чувства в тот момент охватят моё больное тело.

Но смакование начала исчерпало себя, и время вернуться, а вернее заново погрузиться, в историю и события, чей клубок привёл меня на то место, на котором я нахожусь до сих пор.

Глава 1. Род и рождение.

Моя родовая фамилия довольно часто мелькает, когда монах-летописец кропотливо наносит на пергамент всех известных участников сражений, которое ему предстоит описать. Моя семья - это многие поколения верных цепных псов, которых война вознесла выше крестьян, но никогда уже не поднимет выше положения, которое оно занимает.

Когда меня охватывают меланхоличные приступы - следствие моего хронического заболевания - я думаю о том, что мой отец породил меня с одной целью. Той же, с которой на свет появился и он сам, и его отец, и отец его отца, и любой другой человек нашего рода.

Когда первый человек взял в руки меч, нашёлся и тот, кто, схватив острую палку, последовал за ним. Идеал верности, карающая рука расплаты, первый среди доверенных и первый, чья голова треснула и раскололась, вывалив наружу серую кашицу мозга.

Мало кто в моём роду по мужской линии доживал до пятого десятка - мы сражались и умирали, и тогда наши сыновья брали упавшее в лужу крови орудие, вставали в строй и также сражались и умирали, чтобы уже их потомки могли повторить этот цикл неисчислимое множество раз.

Летопись войн - наша панихида, и когда последняя, если таковая наступит, разрешится, заставший её представитель моего рода упадёт на колени и пронзит себя мечом. В предсмертной агонии его мука положит конец предназначению, без которого нет нашей семьи и без которого она и не должна существовать вовсе.

Мой род - один из многих с такой же судьбой, не самый известный и не самый могучий. Редко когда в поколение рождалось больше одного отпрыска. Удивительно, но большинство из них были мальчиками. Случались, впрочем, и исключения из неписаных правил но неизменно до взрослой поры доживал только один наследник.

Должно быть, некая незримая воля, определившая на заре времён мир таким, какой он есть, позаботилась о том, чтобы у орудий, а ими мы и являемся, рождались орудия. Из осколков одного меча умельцы выкуют другой, но из одного получится лишь один. Так мир хранит сам себя, не давая превратить себя в высококлассный арсенал. Поэтому в мире среди блестящей стали больше крестьянских орудий или вовсе ни на что не годящегося железа.

Как потомку подобного рода, мне не повезло родиться в период трёхлетнего затишья - крошечную полоску мира между редко прекращающимся, тем более на столь долгий срок, звоном мечей.

Войны, которые в тот момент вело моё королевство, не требовали присутствия ни нашего господина, геррфюрста Абсберрауха, ни его воинов.

Клаус Абсберраух, глава рода, уже немолодой, в тот год оказался отвлечён от помыслов о сражениях рождением сына, которого ему принесла вторая жена. От первого брака у геррфюрста уже имелось два отпрыска: сын, названный в честь отца, и дочь, прозванная Оттиль. Новое чадо Клаус назвал Максимилианом и бурно праздновал, забыв в том числе о междоусобных распрях, поглощавших его до знаменательного события.

Мой отец, как и все, склонившиеся перед геррфюрстом и преподнёсшие ему в дар свой меч и свою верность, был приглашён на празднование в честь рождения нового Абсберрауха, и не имел возможности отказать.

Оставив мою матушку на попечение слуг, вместе с доверенными людьми он отбыл прочь, как бы сильно она не молила его остаться из-за недоброго предчувствия. В ней текла эльфийская кровь, вторгшаяся в её семью много веков назад и иногда дающая сквозь поколения свои неоднозначные плоды. Близость моего рождения развила в ней паранойю, и она изрекала мрачные пророчества одно за другим, заливаясь слезами.

Но мой отец её не послушал.

Его звали Сик, и вместе с ним на поклон к господину поехали Уц и Фед, его братья. Я знаю о них только с его слов, и ни о ком другом мой родитель не отзывался с большей любовью, чем о них.

Пожертвовав собой, мои дяди тем самым спасли моего отца от монстра, настигшего их на пути.

Эта история была рассказана мне лишь единожды, но и по сей день для меня не составит труда её вспомнить.

Сик и братья, сопровождаемые отрядом верных воинов, покинули владения нашей семьи и направились на север по тракту, скача до тех пор, пока день не уступил место ночи. Решив переждать ночь, они укрылись в придорожном трактире, надеясь с утра же вернуться на тракт.

Войдя, они были удивлены, увидев повешенную над камином волчью голову. Кровь стекала из её пустых глазниц, падая в огонь.

«Что это?» - спросил у тавернщика Уц.

«Голова Изангрима, этого прохвоста, даруйте ему все боги зла венчеые муки.» - был да ему ответ. «Много недель он терзал окрестные деревни, поедая коров, овец и людей. Теперь-то его голова останется здесь, покуда не сгниёт, и тогда череп прибьют над парадной дверью трактира.»

«Я слышал о нём.» - сказал Фед, любящий странствия. «Ещё севернее этих мест ходит легенда об огромном волке, посланном из глубин моря мрака карать грешников и нечестивцев. Если это и правда Изангрим, Серая Маска, он должен быть куда больше. Эта голова едва ли больше собачьей.»

«У страха глаза велики, господин» - отвечал трактирщик. «Всем известно, что главная черта Изангрима - это светлая шерсть вокруг его глаз. Посмотрите, она есть на этой голове.»

«Не будем отвлекаться» - сказал мой отец. «Ранним утром мы продолжим путь, чтобы прибыть вовремя».

Братья с ним согласились. Сняв три комнаты и оставив доверенных воинов ночевать всем вместе в главной зале, они легли спать.

Ужасные крики разбудили их в середине ночи, в кромешной тьме. Схватив оружие и фонарь, отец и дяди спустились вниз.

Они увидели кровь, увидели мясо и кишки; чудовищный волк, разодрав трактирщика и его жену, уже принялся за прибывших с ними людей. Чудовище разрывало их на части когтями, разгрызало шеи и откусывало головы безразмерной пастью. В мгновение ока оно расправилось со всеми, кто спал на первом этаже.

Уц и Фед, мои дяди, сразу поняли, что им не победить. Они обратились к отцу, прося его воспользоваться ими, как прикрытием, и добраться до конюшни. Сбежать, если в ней остались живые кони.

«Если смерть настигнет меня здесь, так тому и быть» - отвечал им Сик. - «Встретим же её здесь вместе».

Обнажив мечи, они напали на волка разом. Уц погиб первым - оттолкнув моего отца, он пожертвовал собой. Одним ударом монстр рассёк его грудь, разорвав сердце и лёгкие.

После погиб Фед. Его меч глубоко вошёл в бок волка, тот завыл и подмял дядю под себя. В завязавшемся бою чудовище изломало его, как тряпичную куклу. Лохматая лапа волка, опустившись ему на голову, разметала её содержимое по всему устланному соломой полу.

Отец в равной степени благодарен им обоим. Без Уца он бы не смог бы рассказать мне эту историю. Без Феда и его жертвы у него не получилось бы почти отрубить ту самую лапу, что положила конец жизни его брата.

Взвыв, чудовищный волк, хромая и волоча повисшую на лоскуте кожи конечность, бросился прочь. Проскользнув в выбитую дверь, он скрылся в темноте ночи, оставив моего отца в окружении тел, мяса и крови. Обессилев, он едва смог добраться до конюшни и, оседлав единственную живую лошадь, заставил её галопом пуститься по тракту.

Позднее моего отца, проскакавшего всю ночь, едва живого от усталости, подобрал другой дворянин, также направляющийся на праздник в честь рождения нового отпрыска геррфюрста. Вместе с его людьми отец вернулся в таверну и забрал тела своих братьев - то, что от них осталось.

Других, погибших в ночной бойне, похоронили также, рядом с таверной. Спасший Сика дворянин, оказавшийся его давним другом по службе, не боясь опоздать на приём к своему господину, потратил время и силы, чтобы его люди прочесали ближайший лес в поисках следов чудовища. Им удалось найти лишь отгрызенную, начинавшую гнить лапу. След из крови и гноя, тянувшийся от неё, заканчивался в протекавшей в лесу мелкой реке.

Мой отец просил друга по службе отдать ему попавшийся трофей, и тот с радостью исполнил просьбу.

Я видел эту лапу множество раз: до сих пор она хранится в фамильном склепе нашей семьи, погребённая вместе с отцом.

Годы иссушили её, и даже надлежащий уход не смог помешать обветшанию, превратив некогда покрытую серым мехом лапу в иссохший артефакт, хранящий память о произошедшем. Но даже мумифицированная конечность являла собой прямое доказательств монструозности существа, забравшего жизни многих умелых воинов, а также двух превосходных солдат, какими были мои дяди.

Каждый его палец был шириной в два больших, принадлежащих человеку: в длину же они были, как два безымянных. Отец повелел прибить лапу над камином, где она заняла место рядом с высушенными головами прочих трофеев, которые мои предки добывали на охоте или в бою в течение многих жизней. Она казалась такой несуразной - малый обрубок, терявшийся на чужом фоне, но с тех пор Сик не посмотрел ни на один из трофеев своего рода, кроме неё.

Ни Уц, ни Фед не оставили прямых наследников, и через некоторое время всё их имущество, за исключением налога, отданного государству, досталось моему отцу. Впрочем, вряд ли он придал этому значение. Наша семья никогда не была по-настоящему богатой: рядом с теми, кому служили поколениями, мы казались едва ли не крестьянами. За исключением разве только того, что те большую часть орудуют рабочим инструментом, в то время как мы - военным.

Между братьями и господином мой отец выбрал первое, вернувшись с телами домой. Двоим из трёх предстояло вечное упокоение фамильного склепа, но вот Сик, рассчитывавший обрести покой в стенах фамильного замка, там его не сыскал.

Предродовые бессвязные прорицания моей матери исполнились. Провожая супруга в путь, она не только боялась того, что может ждать его в дороге, но и предрекала, что нынешнее прощание окажется, как назло, их последней встречей.

Вернувшегося с плохими вестями отца ждали столь же плохие вести: его жена умерла, разрешившись его единственным законным наследником. Мальчиком, здоровым и крепким. Потом говорили, что мать отдала ему всю свою силу, отчего и не смогла оправиться. Когда Сик переступил порог спальни, на кровати его ждало остывшее тело, почти приготовленное для погребения. Смерть наступила несколько дней назад, в ту самую ночь, когда погибли мои дяди.

Люди, знавшие отца ещё до моего рождения, считают, что он никогда уже не смог оправиться от событий, ворвавшихся в его жизнь друг за другом. Гибель братьев, гибель возлюбленной - возможно, единственных людей, к которым он испытывал искреннюю привязанность, наложила отпечаток безразличия на его сущность.

Выйдя из покоев, он отдал распоряжения касательно погребения, а после проследил за тем, чтобы всё было исполнено наилучшим образом. Ни гнев, ни горечь не исказили его лица. Оно оставалось омертвело спокойным, как и голос, и движения, в которых не доставало больше жизни.

Когда тела упокоились на причитавшихся им местах, мой отец остался в склепе и не выходил из него несколько дней. На уговоры он не реагировал, не принимал пищу, которую заботливые слуги приносили ему. Только бродил среди холодных коридоров и истлевших останков, близкий больше к мёртвым, чем к живым.

К тому времени жизнь моя насчитывала без малого четыре дня, и всё это время обо мне заботились обитатели замка, вовремя сумевшие отыскать кормилицу в деревне близ фамильного гнезда. Как говорят, в детстве я никогда не плакал и порой вёл себя настолько тихо, что белеющим от страха слугам приходилось проверять наличие дыхания. Их опасения были беспочвенны: что в первые дни, что в детстве и что в юношестве мало что могло поколебать моё идеальное здоровье.

Прошла неделя: возвратившийся наконец из обители мёртвых отец приступил к своим обязанностям дворянина, повелителя земель округ.

Прошло ещё три дня, и геррфюрст Клаус Абсберраух прибыл лично с незапланированным визитом.

Держатель нашей верности был изначально разъярён тем неуважением, которое продемонстрировал мой отец. Он никога не отличался спокойствием - не забывал всегда носить с собой ни гнев, ни вино.

Когда отец не явился на праздник в честь празднования рождения его сына ни в означенный день, ни в дни, последовавшие за ним, геррфюрст лично пожалел покарать слугу, очевидно, замыслившего нечто подлое.

С отрядом из пятисот всадников он переступил границы владений моего отца, должно быть, ожидая увидеть по меньшей мере лагеря своих давних кровных врагов. Клаус Абсберраух готовился сравнять с землёй как их, так и каждую деревню своего нерадивого вассала.

Но вместо сопротивления он нашёл только мёртвую тишину. Гордо въехав в ворота замка, распахнувшегося перед ним, как и положено, геррфюрт потребовал объяснений у первого же слуги, на которого наткнулся, а получив их, тут же сменил гнев на милость и сострадание.

Опустившегося перед ним на колено отца владыка тут же поднял на ноги, проявив своё величайшее участие и принеся возвышенные соболезнования.

«Я ничуть не держу обиды на тебя» - сказал он. «Потеряв сразу и братьев, и жену, трудно винить тебя в желании не омрачать праздник жизни горем».

Отец не ответил, и пусть смиренно молчал, но отстранённость уже не могла сойти с его лица. Клаус Абсберраух, должно быть, принял это за проявление горя, и вновь не придал этому никакого внимания.

«Взвалив на себя судьбу всего рода, не бойся» - сказал геррфюрст. «Как только твой сын подрастёт, мы представим его Максимилиану. Пусть тот станет моему отпрыску верным другом, и в будущем, возможно, это принесёт пользу как мне, так и тебе».

Не проронивший до того ни слова, кроме присущих положению проявлений верности, только тогда отец заговорил по-настоящему.

«Сын?» - спросил от всё также отстранённо.

Таким образом, спустя семнадцать дней после рождения, я был впервые представлен моему отцу.

Глава 2. Детство и мир вокруг.

Узнав о моём существовании и приняв его, отец, впрочем, этим и ограничился. Казалось, что он не замечал меня. Лишь изредка осведомлялся о моём состоянии - у слуг, взявшихся заботиться о его ребёнке.

Я хорошо их помню, пусть большинства уже нет в живых. Их стараниями наследник рода смог пережить первые семь лет своего существования. Они не были беспорочны, и всё же каждым я дорожил. Их семьи служили моей почти так же давно, как моя семья служила роду Абсберраух. Возможно, что во времена, давно минувшие, мой и их прародители сражались и умирали, как братья. Но когда один получает в подарок меч, другие остаются с палкой, передавая её по наследству далее и в конце концов срастаясь с нею окончательно.

Все они, как один, выходцы из Морипатии, провинции холодной, дождливой и мрачной. Недружелюбной эта земля была задолго до того, как на неё пришло нынешнее племя людей. Бесконечные леса, чёрными пятнами охватывающие землю до горизонта и после. Деревья, вытянутые и уродливо искривлённые, закрывают кронами тёмную, пропитанную морозной влагой землю. Там, где она отступает, из неё вырываются невысокие горы, почти холмы. Их бы и называли холмами, если бы на отвесных скалах могла поселиться хоть какая-то растительность. Лишь деревья, тянущиеся к вечно хмурому небу, стараются оплести их многочисленными отростками. Им редко это удаётся, и неудавшиеся горы остаются голыми, как очищенный падальщиками и червями скелет.

Первые поселенцы, полагаю, были бы рады покинуть это место, но обнаруженные в обилии известняк, гранит и строительный камень требовали постройки каменоломен, а те - рабочих.

Со временем люди приняли свою новую родину, неприветливый дом. Она, кажется, тоже приняла их, изменив по своему усмотрению и подобию. Здесь не любят говорить о смерти. Она подразумевается, как само собой разумеющееся, и повторяемая жителями фраза - «memento mori», «помни о смерти», подтверждает, что каждый считает мрачного жнеца своим постоянным спутником. Не злым и не добрым, только мрачным наблюдателем и зрителем.

Мои самоназначенные няньки были верны своей родине, не забывая облика, которым она одарила их предков.

Престарелый ловчий Михай, имевший в подчинении двух псарей, своих отпрысков. Полученная в молодости травма к тому времени забрала у него возможность свободно двигать левыми рукой и ногой. Он передвигался с помощью клюки и неизменно опирался об одного из своих сыновей - Мирчи или Вэли, старшего или младшего.

Самостоятельно престарелый ловчий редко появлялся, почти не покидая подотчётных владений. Но Мирча и Вэли, неизменно верные сыновнему долгу, отвлекаясь от своих обязанностей на псарне и, исполняя волю отца, оберегали и занимали меня.

Немолодая, но ещё не старая, Агата, служанка моей матери, уделяла мне куда больше времени. Её редко можно было увидеть, не занятую работой. Не отвлекаясь от исполнения своих обязанностей, она также успевала следить и за мной. Агата была строгой, и не зря: будучи тихим и спокойным, я одновременно обладал в полной мере детским любопытством. Если бы не её выговоры, кто знает, в каком тёмном заколке старого едва обитаемого замка закончилась бы моя едва начавшаяся жизнь.

Я признателен ей вдвойне - заботясь о благополучии наследника, она допускала невозможное для слуги. Прознай об этом отец, он непременно бы жестоко наказал Агату. Не из-за меня, но ради соблюдения древних неразрушимых правил, делавших одного господином, а другого - слугой.

Старше меня на пять лет, приблудный сын младшей служанки, Гоц, был приставлен ко мне в качестве постоянно спутника. Не отличавшийся умом, но компенсирующий это полным пониманием своей слабости, он молчаливо исполнял свой долг, послушный сначала увещеваниям Агаты, а со временем и моим приказам.

Они все стали мне надеждой и защитой, и со временем все получили по заслугам. Хороший господин помнит всё хорошее так же хорошо, как и плохое.

Как бы мне ни хотелось присовокупить к их маленькому числу и Гейну, мою первую и единственную кормилицу, но события, произошедшие много позже, не украсили память о ней.

Но как молода и красива она была! Луч света, потерявшийся в Морипатии и ставший человеком, которому в насмешку судьба определила жизнь в месте, совсем ей не подходящем. Роскошные золотые волосы и лебединая шея. Белая кожа и прямые, утончённые пальчики.

Её красота завораживала меня. Как жаль, что ей пришлось померкнуть. Иногда ради прекрасного приходится жертвовать красивым. С этим нельзя ничего сделать, кроме как хранить потерянный блеск в памяти, отдавая ему должное.

Владения моего рода, если увидеть их на карте провинции, похожи очертаниями на клинок, возможно, длинный кинжал. Он охватывает две деревни, полноводную реку с несколькими притоками, фамильный замок, полоску леса и каменоломню, в которой добывают известняк и строительный камень.

Заслуги моего деда в сражениях присовокупили к фамильным владениям вторую каменоломню. Это значительно обогатило наш дом, но только в сравнении с прошлыми нами.

Иронично, получая большую часть дохода от строительного камня, мы почти не пользовались им, чтобы привести в порядок родовой замок. Его бастион и стены оставались крепки и вовремя подновлялись, но главное строение внутри, как и примыкающие к нему, только защищали от обветшания и не более.

В детстве мне удалось исследовать только обжитую часть замка, едва ли треть от его общего пространства.

Моим любимым местом тогда была псарня. Частью из камня, частью из дерева, с примыкающей к ней каморкой ловчего, пожалуй, единственное по-настоящему приветливое место во всём замке.

Наша свора никогда не была большой, и в описываемое время она состояла из дюжины собак, некоторые из которых были уже слишком стары, чтобы выходить на охоту.

Мой род всегда заботился о тех, чьё время прошло в служении ему. Это касалось не только людей. Мы не переняли распространённый обычай южных соседей избавляться от отслуживших своё псах, только если болезни не доставляли им страданий или делали агрессивными.

После смерти моей матери отец отбросил увлечение охотой, какое имел ранее. И всё же Михай поручал иногда своим сыновьям выводить свору в лес, где они вместе с охотниками из числа замковой стражи загоняли лисиц, оленей, диких кабанов и гулонов.

«Собаки простаивают,» - иногда сердился ловчий, если его подопечных долго не пускали за дичью. С тех пор, как отнялись рука и нога, он не мог сам участвовать в охоте, но живо расспрашивал сыновей, стоило им вернуться с «прогулки». Довольные собаки ластились к нему, пока сидевшие в стороне одряхлевшие псы с завистью взирали на молодых.

В псарне, среди псарей и матёрых породистых охотников, я обрёл первого и самого искреннего из моих друзей.

Глава 3. Новый друг и старое обещание.

В ту зиму мне уже исполнилось девять лет. Гоц, вступивший в юношество, теперь слушался только моих приказов. В его представлении выше меня стоял только Сик, но тот не снисходил до личного общения с младшими слугами.

Они, уже переставшие быть детьми, ещё не считались взрослыми. В их обязанности входила самая грязная работа, а также всё то, что им приказывали сделать взрослые.

Чумазая прислуга мыла полы, смахивала пыль, таскала дрова, выносила ночные горшки. Дневная радость - приём пищи, планы на будущее - занять место повыше и помыкать следующим поколением младших слуг.

И только один Гоц выделялся среди них всех. С возрастом, несмотря на тугоумие, он в полной мере осознал, какой шанс подарила ему судьба.

Прежде корчащийся от необходимости следить за проделками малого ребёнка, приблудный сын мечтал вернуться к ватаге сверстников. Морщился, когда Агата отчитывала его втрое больше, чем другую прислугу.

Теперь всё было иначе. Он - будущий личный слуга господина, может быть, ближайший его сподвижник. Тот, кто будет исполнять важные поручения, отдавать приказы. Они же навечно останутся теми, чьи имена не важны так же, как и они сами. Прежние друзья стали его врагами. Возможными претендентами на его место.

Вскоре я пойму это, но тогда неумелая лесть и постоянные попытки развлечь моего первого настоящего слуги казались в полной мере.... искренними.

Гоц рад был отыскать, узнать, украсть всё, что становилось или могло стать объектом моего интереса. Не слишком умело - его часто ловили. Однажды он принёс в мою спальню маленькое зеркальце в потускневшей оправе - подарок моей матери для Агаты. Дородная служанка хранило его в своей комнатке, лишь изредка доставая. И плача.

Несмотря на это, пропажа обнаружилась очень скоро. Как и вор. Несчастного Гоца привязали к шесту в замковом дворике и секли, пока тот не осел на землю. Мне стало жалко моего слугу и я сказал Агате, что сам захотел увидеть вещь, принадлежащую моей матери, и попросил его достать её для меня.

Гоцу перевязали раны и сделали всё возможное, чтобы облегчить боль и ускорить заживление. Вызвали знахарку из деревни. Несмотря на все усилия, до конца жизни его спина пестрела лиловыми полосами и глубокими бороздами. С возрастом к старым рубцам прибавились новые.

Я попросил прощения у Гоца, но тот усмехнулся сквозь боль и сказал, что исполнит любой мой приказ.

Его главная ошибка. До этого момента он мог бы вполне стать мне другом, но после этих слов я окончательно уверился в том, что много раз говорили мне Агата и старый ловчий.

«Пропасть между слугой и хозяином непреодолима. Сейчас она ещё не столь заметна, но когда ваш отец обратит на вас внимание, мой господин, а это случится с возрастом, вы поймёте. Дворянин, который принёс клятву, и дворянин, который её принял, могут быть друзьями. Слуга и хозяин могут быть только слугой и хозяином.»

Я усвоил урок даже раньше, чем они рассчитывали. После Гоц ещё не раз попадался, и мне приходилось иногда вступаться за него. Но только чтобы сберечь его от травм, которые он не смог бы залечить. Калека не служил бы мне должным образом.

Возвращаясь к зиме, ставшей девятой зимой моей жизни, могу утверждать, что та пора запомнилась мне двумя вещами.

Первое - обретение моего четвероного друга, моего искреннего сподвижника и молчаливого слушателя. Он был, есть и будет одним из немногих, к которому я питаю искреннее чувство привязанности.

Второе - первый разговор с отцом.

Правильным будет пролить свет на эти события, важность которых для меня однозначна и одинакова, в хронологическом порядке.

Гоц вбежал в мою спальню, мокрый от пота и прилипшего к нему рыхлого снега. Не успев отдышаться, он рассказал, задыхаясь, о том, что самая молодая сука нашей своры наконец-то разродилась щенятами.

Сам едва не виляя хвостом, Гоц спрашивал, не захочу ли я сам посмотреть на новорождённых.

«Мокрые комочки, господин» - приговаривал он. «Мокрые комочки!»

Тогда мой распорядок дня ещё не носил чёткой структуры, а потому я согласился, пусть и не питал к этой затее особого интереса.

Звуки громкой возни, выплёскивающиеся из полуоткрытых дверей псарни, растекались по всему внутреннему дворику, заражая всех окружающих радостным оживлением. Слуги, занятые своими каждодневными обязанностями, улыбались, и даже стражники, совершавшие обход стены, прохаживались по-особенному легко.

В маленькую псарню набилось множество ребятни. В основном из младших слуг, но встречались и дети крестьян. Их родичей вызвали в фамильное гнездо и сопроводили на разговор к кастеляну замка, которого звали Улрич, но за глаза именовали не иначе, как Улрич Без-Губы-И-Без-Уха. Явившиеся вместе с деревенскими младшие отпрыски остались ждать во внутреннем дворе, они быстро нашли занятие по душе.

Все возбуждённо галдели и самозабвенно пихались, стараясь подобраться поближе к матери и её потомству. Сука тихо рычала, но осталась лежать на соломе, а у неё под боком сонно барахтались щенята. Матери и новорождённым выделили отдельный угол, огороженный деревянными стенами

Михай, по обыкновению уместившийся на деревянном табурете, ворчавший больше обычного, не спешил никого выгонять, очень гордый новым пополнением собачей стаи. Мирча и Вэли, его сыновья, следили за тем, чтобы никто не пытался подобраться к новоявленной матери слишком близко. Они также наблюдали за поведением остальной своры, не находящей себе места от слишком большого количества незнакомых людей.

Стоило мне в сопровождении Гоца войти в псарню, как все тут же смолкли. Кто-то из крестьян продолжал болтать, но тех быстро угомонили пинками и подзатыльниками. Нахмурившийся Михай велел всем убираться, и орава детей, склонив головы в подобие подобающего приветствия, поспешила к двери. Рядом со выходом группа разделялась, и они торопливо покидали псарню, обтекая меня с двух сторон.

Выступивший вперёд Гоц старался выглядеть в моих глазах телохранителем, закрывающим наследника от глаз недостойных. Он смотрел на проходящих с превосходством, с торжеством, с вызовом. Те злились, но в присутствии наследника не решались огрызаться.

Когда в псарне, не считая собак, остались только я, Гоц и Михай с сыновьями, мой первый слуга тут же переключился на Мирчу и Вэли. Одним взглядом он бросал им вызов, но те не обращали на него никакого внимания. Гоц недолюбливал отпрысков ловчего. Наверное, потому что к ним я привязался ничуть не меньше, чем к нему.

«Подойдите, мой господин. Посмотрите на новых своих охотников» - сказал Михай. Меня задело то, какие чувства вызвало у него моё появление. В тот момент я списал это на его озабоченность присутствием наследника, к которому он не подготовился. Желание услужить ему самым достойным образом.

Но много позже я спрашивал у него о том случае, и он отвечал мне вполне уверенно:

«Тогда я впервые увидел это в ваших глазах, господин. Ещё до того, как ваш отец вылепил из вас воина, пробудил в вас достойного сына вашей фамилии. Холодное безразличие. Меня тогда словно кобель цапнул. Я подумал: «И он вырастет». Ваш отец вырастал точно так же. Раньше, правда. Гораздо раньше. Бегал себе по двору, размахивал деревянным мечом. А потом раз - и меч стальной, и доспехи, и кровь, и холодный взгляд. Memento mori, господин».

Новорождённые меня совсем не заинтересовали. Все они были одинаковы. Маленькие, с мягким мехом чёрного и белого цвета, с рыжими пятнами. Обвисшие уши, на которые пытающиеся барахтаться щенки постоянно наступали. Их глаза ещё не открылись, и слышали они едва-едва. Щенки потешно скулили, едва слышно, то и дело застывая и погружаясь в сон.

Они были умилительны, но не более. Шесть забавных малышей, к которым я тут же потерял интерес. В будущем они, несомненно, станут прекрасными охотниками. Михай знал своё дело лучше всех, в этом невозможно было сомневаться.

Для вежливости понаблюдав за поведением новорождённых ещё немного, я отвернулся и собрался уже уходить. Остальные животные обитатели псарни были слишком возбуждены, чтобы играть, беспокоить их не стоило.

Но в последний момент меня удивил расслышанный впервые писк. Он был таким же едва слышным, как и скулёж новорождённых, а потому распознать его сразу и не удалось.

Щенков было не шестеро, а семеро. Последний из них, отброшенный матерью подальше, несмело пытался приблизиться к братья и сёстрам.

С чрезмерно длинными ушами, он вынужден был пищать, прося заботы и пищи. Его задние ноги не двигались, передние как будто подломились и срослись неправильно.

Скорее всего, он познал истинный ужас. С рождения лишённый тепла, не видящий и почти не слышащий, этот щенок боролся за жизнь.

«И такое случается,» - проследив мой взгляд, сказал Михай. «Не повезло бедняжке. Семёркой родилась, а всё хорошее уже разобрали».

Щенок дополз к задней ноге матери, и был тут же отброшен в солому.

Мне стало жалко это неудачное творение природы, я прикоснулся к его мокрой свалявшейся шёрстке и погладил.

Оно тут же потянулось ко мне, потянулось к теплу. Холодный мокрый нос ткнулся в ладонь, щекоча выдуваемым воздухом.

Но что я мог сделать? При появлении на свет у существ уже есть цель, даже если она состоит в том, чтобы медленно умереть.

Уже на выходе меня нагнала ругань и громкий собачий лай.

Оказалось, что щенок, стоило ему понять, что внезапное тепло, на мгновение его окутавшее, пропало, неожиданно рванулся вперёд.

С неожиданной прытью проскочив между Мирчей и Вэли, калеченный запутался в собственных ушах и кубарем скатился и ткнулся мне в сапог.

Столкнувшись к препятствием, он завозился и жалобно заскулил. Такой слабый, обречённый на смерть детёныш. Ни на что не годный. Способный разве что следовать за тем, кто проявил хоть немного внимания.

Верный.

Я не мог забрать его с собой. Слишком малый щенок. Но в моих силах было сделать так, чтобы он подрос, окреп и смог послужить мне потом.

Я велел Михая и его сыновьям заботиться о седьмом щенке. Старый ловчий попытался обратить моё внимание на одного из здоровых, безуспешно. Мне в голову не приходило сомневаться в Михае, Мирче или Вэли. И всё же я приказал Гоцу каждый день спускаться в псарню и приносить мне новости.

Как бы хорошо ловчий не разбирался в собаках, он не мог пойти против природы. Но если калеченного щенка возможно выходить, я хочу знать об этом первым.

«Дело ваше, господин» - сухо произнёс Михай и неловко поклонился. Мирча и Вэли остались такими же непроницаемыми, как и всегда. Забота о негодном малыше в любом случае легла на них, но больше всего был разочарован этим едва передвигающийся старик.

Промозглый воздух едва успел наполнить мои лёгкие, когда из начавшегося дождя, принёсшего с туман, выплыла Агата. Её вечно хмурящееся лицо озаряла улыбка.

«Странно,» - совершенно чётко подумал я в тот момент. «Что, настолько хорошее, могло произойти, чтобы оторвать Агату от работы?»

Не могу вспомнить слов, которые она произнесла. Память на этом моменте обрывается, и всплывает вновь уже в зале с камином. Его стены, увешенные трофеями, взятыми на охоте, стали отцу любимым пристанищем. Он часто покидал фамильный замок, объезжая свои владения. Но когда возвращался, любил сиживать напротив камина, устремив взгляд в одну точку. Чаще Сик посещал только свой рабочий кабинет.

Отец и не думал смотреть в мою сторону.

Я стоял за ним, видя только спинку массивного кресла. Но мог легко представить, что занимает его внимание. Раньше, в ещё более ранние годы, я прокрадывался к двери в зал с трофеями и наблюдал. Отец всегда смотрел на трофейную лапу чудовища, забравшего его братьев. Изучал тысячи раз виденные изгибы.

- Скоро тебе исполнится десять, - сказал Сик. По его голосу нельзя было сказать, что он чувствует или о чём думает. - В конце зимы тебя представят нашему владыке. Он решит, достоин ли ты сопровождать его сына составлять его свиту.

Глава 4. Долг и кинокефалы.

- Я слишком долго занимал мысли о будущем воспоминаниями, - говорил Сик. - Следы их пребывания здесь уже давно сошли на нет.

Мне не нужно было говорить, о ком идёт речь. Впрочем, мой отец и не думал этого делать. Он говорил не со мной - он говорил обо мне, а я выступал почти незаметным слушателем.

- Мой господин был слишком добр ко мне, не призвав за это время ни разу в час нужды. Но из-за этого моё горе меня поглотило. Моя превысившая все пределы грусть поставила под сомнение будущее нашего дома.

Я склонил голову, чувствуя вину за то, к чему не имел отношения. Возможно, именно поэтому сердце щемило так сильно.

О моём роде со мной говорили только слуги. Не зная о нём много, что должно его отпрыску, я знал о долге. Таком, что дал смысл жизни моим праотцам.

- Мой отец начал готовить меня в пять лет. К твоему возрасту я уже сопровождал его в охоте. С расположения военного лагеря наблюдал за тем, как он сражался с врагами нашего господина и нашего короля. Нашему роду оказана великая часть - в час нужды. Мне стоило начать замену много лет назад.

Скрипнули сапоги - отец поднялся со своего кресла. Я этого не видел, так как всё ещё смотрел исключительно вниз. Всё моё естество превратилось в слух.

Потрескивание поленьев в камине, скрип сапог отца по застланному шкурами полу - меня распирало от звуков. В сроднившейся с биением сердца какофонии мерещился стон замка - дряхлеющего, взывающего к своим обитателям.

Скрип сапог остановился напротив меня. Со странной радостью, которую до сих пор помню очень отчётливо, я, презрев страх, поднял голову. В тот момент меня наполнила жажда - родительского внимания. Оно посетило меня до того лишь однажды, на семнадцатый день жизни.

Тогда я осознал, насколько сильно его жажду. Не любви - пока не любви - простого признания, что у родителя есть ребёнок. Что он о нём не забыл.

Сик смотрел в сторону - не на что-то конкретное. Сквозь стены, сквозь камень проникал его взор, уносясь от меня всё дальше.

- Подготовка начнётся завтра же. За оставшиеся два месяца не наверстать упущенного, но получится заложить основы. Улрич устроит дальнейшее.

Закончив, отец вернулся к своему креслу. Он не дал разрешение покинуть его. Поэтому я остался и стоял до тех пор, пока холодное молчание не стало мне окончательным ответом.

Гоц поджидал меня за дверью, полный благоговения и радости, которое должно было бы испытывать не ему.

Агата ушла - её жизнь состояла из множества дел, и когда одно заканчивалась, она тут же принималась за другое.

В сопровождение своего верного слуги я вернулся в спальню, выбрав путь тихий и безлюдный.

Гоц, весёлый, превративший мою радость в свою, изнывал от желания узнать больше. Его юный господин, без сомнений, получил некую награду. Возможно, такую, что крохами упадёт и к нему на стол.

Я сделал тишину своим оружием, не проронив ни слова. Будучи уже в своём покое, я отпустил Гоца кивком, после удостоверившись, что он не остался, по обыкновению, под дверью.

Странное дело - мне не хотелось думать. Совсем.

Меня повергло ниц отношение отца, но вместе с тем нечто приятно отяжеляло плечи.

Долг. О котором я не узнал ничего нового, но впервые почувствовал настоящее единение.

Сику не потребовалось ничего, чтобы снискать моего уважения и почитания. Даже здесь за него всё сделали слуги. Наполнили меня чужими столетними мыслями, а может, и ещё более древними. Подготовили к чему-то, что не наступило.

Отец не сделал ничего, чтобы стать моим героем. Но он им был, и ничего с этим сделать уже нельзя.

И всё же любовь моя принадлежала праотцам. Переплетением своих жизней они дали смысл моей. Дали долг, и за это я их любил. Не мою мать, которой принадлежит вечная благодарность её отпрыска за рождение. Тех, кого я никогда не видел и не увижу.

Предки, чьи руки, минуя рукояти, превращались в отточенные клинки. Свободные от украшений. Практичные. Красивые.

***

Рано утром, раньше, чем свет вернулся в мир, Улрич, кастелян Улрич, Улрич Без-Губы-И-Без-Уха отвёл меня в давно заброшенный зал для празднований.

Ещё при отце моего отца им почти не пользовались, а при Сике эта редкая практика и вовсе сошла на нет.

Агата и её выводок служанок некоторое время поддерживали в просторной зале жизнь, драя полы и смахивая пыль, впуская вовнутрь холодный ветер Морипатии. Но после смерти матери и эту часть замка забрал тлен.

В детстве я в том числе побывал и здесь. Залез под длинные и высокие столы с резными ножками. Подремал на широких скамьях без спинок. Зал для празднований принадлежал радости, а в Морипатии она без поддержки слишком легко сходила на нет. Другие заброшенные комнаты в родовом гнезде обладали своим характером. Где-то по ночам завывали ледяными голосами призраки, обитавшие в стенах, оставлявшие на ней серый налёт одряхления. В других же, напротив, долго держалось дневное тепло. Слуги оставляли в них тайники со своими ни на что не годными сокровищами.

В зале для празднований было холодно. До озноба, до отвердевания пальцев и льдинок на ресницах. Сюда не приходили неупокоенные скитальцы. Всё же они принадлежали фамильному замку, воплощали его и своих обитателей - некогда самих себя, теперь потомков. В этом покое им не было места - не было воспоминаний, которые не забылись бы новыми поколениями.

В месте битв они находили больше родного, чем в месте радости в самом сердце их земель.

На этот раз столы и скамьи теснились у стен таким образом, чтобы образовать в центре просторную площадку. Все окна были распахнуты настежь, ветер трепал ставни из стороны в сторону и задувал внутрь дождь.

Отец ждал меня. Необыкновенно собранный, опасный, как готовая к броску дикая кошка. Несмотря на пронизывающий холод, он обнажил торс, исполосованный и пестревший местами уколов кавалерийского копья. Кажется, отец испытывал удовольствие от того, как ветер ласкает места его прошлых ранений. Во всяком случае, не было похоже, что ледяные прикосновения доставляли ему дискомфорт.

- Мы непобедимы, когда закованы в сталь, - сказал Сик. - Когда под нами конь, а в руках копьё. Поэтому когда нас свергают в грязь, мы должны оставаться непобедимыми.

Он оказался прекрасным учителем. Настолько же хорошим, насколько плохими кто-то посчитал бы его родительские качества.

За первый урок, длившийся не более двух часов, он заразил меня любовью к фехтованию. Как настоящая болезнь, она распространилась по всему телу. Особенно поддались ей глаза и руки. Думаю, этого момента они ждали всю жизнь. Искры, пламенем несходящих мозолей покрывшей мои ладони. Единожды появившись тогда, на заре тренировок, они остались на них навсегда.

В том числе и сейчас, сжимая ладонь в кулак, я всё ещё чувствую их. Не такие выпуклые и твёрдые, как в юности. Но они всё ещё там, и это дарует спокойствие и смирение.

Они - свидетельство многих жизней, которые я забрал с величайшей сноровкой. Признания моего таланта и умения. Наслаждения, которое я черпал из тогда казавшегося нескончаемым источника.

Когда мы закончили, все поверхности моего тренировочного одеяния покрывал липкий пот. Тяжёлое дыхание ещё никогда не было таким тяжёлым. Болели пальцы, болели мышцы на руках, спине и ногах. Сладкая боль. Истома, которую я жаждал.

- Хватит.

Сику не составило бы труда избить меня, на жёстком примере показав все ошибки. Вместо этого у него получалось почти незаметно довести до их самостоятельного решения.

Тонкая синяя точка на запястье показала, что нужно следить за положением в том числе и своих рук. Позднее я узнаю, что удар чуть сильнее способен навсегда лишить руку всякой подвижности. Едва заметное применение силы, и противник вскрикивает от боли и роняет оружие, сжимая ни на что не годную конечность.

И таких точек по телу было расставлено изрядно. Но не больше нужного. И каждая привнесла важный урок. Одну или более жизней, которые я оборвал.

- Улрич отведёт тебя в конюшню.

Распрощавшись фразой, в которой не было намёка на прощание, отец покинул зал для празднований. Спокойный, собранный, поборовший и холод ветра, и жар тренировочного боя.

Я умел держаться в седле. Кастелян же научил меня в нём сражаться.

Улрич. Удар, забравший у него губу и ухо, помешал ему погибнуть. Он получил его, заслонив отца, ещё задолго до моего рождения. В знак признание он стал новым кастеляном фамильного замка, и когда Сик и его братья отправились в путь, остался сторожить его для них.

Думаю, он корил себя. В беспомощной преданности желал оказаться тогда там, рядом со своими владыками. Принять на себя смертельный удар, отдать за кого-то из них жизнь.

Улрич Без-Губы-И-Без-Уха совсем не запомнился мне в детстве. Думаю, он выжидал, чтобы отец выказал некое признание своему отпрыску. Дождавшись, кастелян взялся за моё обучение со всей душой.

Он не стал мне «нянькой», как соратники детства - к тому времени я редко подпускал к себе новых людей. И близким другом его назвать не получится. Улрич выполнял свою работу с преданностью цепного пса. И за это его нельзя было не уважать.

За пролетевший быстрее падающего с крыши изваяния горгульи месяц я научился многим тонкостям обхождения с лошадью. Не стал профессионалом, разумеется. Только сделал глоток из омута знания. Вкус был необычайным. Бодрящим и знакомым.

Мои няньки научили меня ездить на лошади. Направлять, куда нужно. Ускоряться, если того требовали немногочисленные и недолгие конные прогулки вне стен фамильного гнезда. Но завладевать животным, направлять его, как продолжение собственной воли, меня научил Улрич.

Быстрый в своём течении месяц остался в памяти изнуряющим. Каждый день, с раннего утра и до позднего вечера, я постигал долг. Науку, которой меня должны были научить раньше, но вместо этого позволили по ней изголодаться.

Меч, копьё, кинжал, щит, лук и стрелы - я попробовал всё. Где-то талант проявился сразу, а что-то далось через труд и боль. За месяц невозможно научиться и крохе того, что требуется. И всё же нельзя сказать, что у меня не получалось.

Но громкие слова не могли помочь приблизиться к настоящему умению. Точные синие точки всё ещё покрывали тело после тренировок, и меньше их не становилось. Я чувствовал досаду. Столько исправленных ошибок, и всё для того, чтобы обнаружить новые.

Отец продолжал своё учение - умело и терпеливо. Я не услышал ни одной фразы неудовольствия, как, конечно, и ни одной фразы похвалы.

Он только учил. Появлялся в зале для празднований раньше первых лучей света и уходил, стоило тренировке закончится.

В последний день месяца, когда весь немногочисленный снег сошёл на нет, Сик задержался.

Отец держался прямо, дышал спокойно. Я - почти лежал на полу, силясь восстановить дыхание.

- Фехтование - умение сражаться. Но не умение выживать, - сказал Сик. Вне звона тренировочных мечей он редко смотрел на меня, и никогда - прямо в лицо. - Завтра ты поедешь на охоту.

Право пояснить свои слова, по обыкновению, отец оставил Улричу.

От него я узнал, что охота, свидетелем которой мне доводилось быть и раньше, существенно отличалась от обыкновенной охоты на зверьё.

Лисицы, олени, дикие кабаны и гулоны ещё не перевелись в лесах под владычеством моей семьи.

Но в этот раз собирались охотиться на недолюдей.

Их называли людьми с человеческими головами, но по собственному опыту, человеческого в них было недостаточно.

Как называть пса волком. Несомненно, они похожи. Но редко когда один неотличим от другого.

Человека, похожего на кинокефала, нельзя назвать человеком совсем.

***

В необычной охоте участвовало больше людей, чем когда добычей служила привычная дичь. Подозреваю, что для безопасности молодого наследника.

Мирча и Вэли следили за визжащей от предвкушения сворой. Собак давно не выпускали, и они жаждали новой погони за избранной жертвой.

В толпе крепких крестьян, вооружённых рогатинами и тащивших сухие связки факелов, сновали стражники, следящие за порядком. Работы у них было немного. Жители Морипатии, как я уже говорил, не слишком предрасположены к суете.

- Господин.

Гоц, распираемый от собственной важности, держался рядом с боком моей лошади. Помимо меня, верхом ездили ещё два старших стражника, ответственные за проведение охоты.

Логово кинокефалов обнаружили несколько дней назад деревенские охотники. Загульная стая, нашедшая в одной из гор-скал расщелину и устроившая там своё логово.

К моменту, когда охота должна была начаться, умелые следопыты из деревни обнаружили все тайные лазы, ведущие из расщелины. Теперь у каждого сторожили доверенные люди. Думаю, к тому времени они уже устраивали особые костры. Их ужасный чадящий дым выманит стаю прямо на нас.

Мы же - два десятка охотников на недолюдей, уничтожим её.

Думаю, нас могло бы быть и меньше, но присутствие наследника требовало большей оснащённости.

- Господин, - повторил голос без тени резкости.

Я посмотрел на говорившего старшего стражника рядом. Не помню его имени. Даже не уверен, был ли у него тот шрам под глазом, который всплывает в памяти.

Он отправился в море мрака задолго до того, как стал бы мне интересен.

Я кивнул, ощущая власть. Внутри стен замка она была другой. Домашней и не требующей настоящего повиновения.

Не требующей рискнуть жизнью во имя исполнения долга.

Конный стражник склонил голову, чуть ниже, чем когда кивал я. Негромко раздал команды.

Расщелина, вход в логово, была достаточно широкой. Два человека, ссутулившись, смогли бы пройти через неё одновременно, ободрав руки.

На голых камнях ничего не росло, но лес начинался сразу же, стоило отойти от них на несколько шагов.

Крестьяне с рогатинами и не зажжёнными пока факелами рассыпались по обе стороны от расщелины.

Стражники, взяв ростовые щиты, должны будут принять на себя основной удар. Крестьяне насадят на рогатины бросившихся в лес. Псари и их стая позаботятся о тех, кто выскользнет из тисков.

Моя роль, как и Гоца, получившего по случаю потускневший от времени шестопёр, ничтожна. Я буду наблюдать, чтобы узнать что-то новое. Гоц - просто ещё один мой охранник.

Воспоминания на этом моменте меркнут. Такое случается. Сохранность ярких всплесков памяти достигается принесением в жертву менее значимых отрезков.

Стая должна была ещё бездействовать. Они - ночные твари, и мы выбрали время, совсем им не свойственное.

Люди у тайных лазов сработали безупречно. Дым, задуваемых от их костров, выедал глаза, вёл недолюдей прямо на нас.

В тот момент, когда они показались из расщелины, крестьяне зажгли факелы. Кинокефалы боятся огня. Всё живое с некипящей кровью боится его.

Он дезориентирует и жалит. Подкармливает страх. К несчастью, его не всегда достаточно, чтобы погасить ярость.

Моё повествование рассыпается и вновь собирается минутами позже.

Стая была больше, чем мы ожидали. Они кусались и рвали в безумной попытке выбраться из западни. Нескольким это определённо удалось, но охотничья стая, спущенная в тот же момент, почти тут же настигла беглецов.

Леса Морипатии опасны. Чтобы вторгаться в них, нужно иметь определённую долю сноровки. Как и сил, которые помогли бы справиться с теми, кто оказался сноровистее.

Нашим псам хватало и того, и другого.

Один из беглецов - расплывчатая тень меж деревьев - успел пробежать едва ли несколько шагов. Крупный широкогрудый кобель настиг его за один прыжок. Рыча от ярости и восторга, он без усилий подмял тень под себя. Рядом тут же оказались ещё несколько псов. Они принялись раздирать жертву на части, а та визжала и скулила.

Крестьяне насаживали кинокефалов на рогатины, другие тыкали в них факелами. Свалявшийся мех поддавался, пусть и не сразу. Вскоре от запаха палёной шкуры начало сосать под ложечкой.

В суматохе я не смог как следует разглядеть ни одного кинокефала, как высоко ни привставал в стременах.

Они были слишком похожи фигурами на людей, чтобы тут же оказаться замеченными. И слишком быстрыми, чтобы утолить своё любопытство их созерцанием.

Нам определённо досталось больше, чем мы ожидали. После я узнаю, что в суматохе сражения загрызут пять крестьян и одного стражника. Ещё трое скончаются от ран позже. В числе погибших будет и молодой муж Гейны - моей кормилицы. От его шеи останется только кровавый лоскут, соединяющий тело и голову.

Но в тот момент я не задумывался о потерях, и в том мой просчёт. Моя роль - номинальный командир. Но и из этого можно почерпнуть многие полезные знания, которыми я пренебрёг. Но не думаю, что этих людей можно было спасти.

И всё же в тот момент азарт полностью захватил меня. Тогда ещё я считал его естественной частью дарованного мне долга. Упивался битвой, созерцанием, а после и собственным участием.

Глупости. Имя им юность, и они сошли, когда её время закончилось.

Тогда я растворился в них. Позволил завладеть собой полностью, без остатка. Они олицетворяли долг, возбуждали любопытство - два доступных мне источника радости.

Рядом со мной, оставляя в воздухе запах крови, приземлилась и тут же сорвалась с места тень. Она спешила вглубь леса, несясь по-собачьи. Что-то мешало ей, что-то, бережно придерживаемое передней лапой у груди.

Не обратив внимания на крик Гоца, не задумавшись ни секундой больше, чем требовалось, чтобы направить коня, я бросился следом.

Мне повезло, и ни один предательский корень не стелился по земле на моём пути. Ни одни заросли не таили в себе камня, на которые мог бы налететь мой скакун. Ни разу ещё я не пытался в лесу набрать такую скорость. И пусть погоня была скоротечной, её смертоносность для неопытного ездока не стоит недооценивать.

Кони тяжелы. Падение делает их ещё более тяжёлыми. Я много раз видел, как погибают закованные в железо солдаты, когда под ними обрушивается на землю скакун. Вырвавшийся из лёгких крик, как последний выдох, звук ломающихся костей и взвизг гнущегося металла. Удар сердца, и всё кончено.

Смертоносный галоп позволил мне обогнать тень, и тут же, меж деревьев и скал, я преградил ей путь.

Она могла бы легко обогнуть меня. И тогда преследование бы продолжилось. Мы оба это понимали, но только один из нас осознавал, насколько это опасно.

Кинокефал зарычал и прижался к земле. Едва сдержавшись, что бы подъехать ближе, я жадно впился глазами в новое зрелище.

Люди-собаки вблизи не походят по-настоящему ни на людей, ни на собак. Гуманоидное тело, вытянутое, как у борзой. Лишний объём ему придают меховые складки. Когда кинокефал ощетинивается, он похож на нелепого скомороха, натянувшего куцую шубу.

Морда вытянутая, безволосая. Крупные по-собачьи посаженные человеческие глаза. В них плещется разум, который люди давным-давно перешагнули. Когда кинокефал раскрывает пасть, он может лаять, как собака. Иногда у него получаются вполне человеческие звуки, пусть и на несуществующем языке.

Мне попалась самка. К груди, покрытой мехом и расположенной по-человечьи, она прижимала маленький скулящий комочек. Детёныш.

Полагаю, в этом была причина всех странностей. Мы не учли, что стая, охотниками на которую стали, могла только недавно произвести на свет потомство. Но об этом я задумываюсь лишь сейчас - спустя десятки лет. Тогда же всё, о чём я мог думать, так это о чудесной самке недочеловека перед собой.

Она была удивительна. Её мерзость невероятно меня притягивала. Хотелось разглядеть всё, вплоть до комков свалявшейся шерсти и складок кожи на носу.

Думаю, я спешился. Воспоминания упорно подсовывают ощущение касающихся земли ног. Невероятная юношеская глупость.

Самка не отличалась размерами, и всё же превосходила меня вдвое. Она была серьёзно ранена. Передняя лапа, прижимавшая к себе детёныша, блестела от крови.

Я сделал несколько шагов вперёд. Любопытство вело ноги. Окажись рядом кто угодно, желающий полоснуть чем угодно острым по спине, и это получилось бы у него без затруднений. Преградой не стал бы и меч, вытянутый из ножен, но безвольно повисший.

За стенами замка мало нового. Каждая его крупица ценна больше, чем можно представить.

Она бросилась на меня, стоило перешагнуть видимую только ей черту. Я не был беззащитен - неловкий удар когтей распорол одежду, но плоть задел едва.

Тогда же, присоединившись к любопытству и долгу, мне открылось новое удовольствие.

Не медля ни секунды, я убил её.

Воспоминания совсем не хотят сказать, как именно. Думаю, пронзив сердце. Ничто другое не заставило бы тело так медленно распрощаться с жизнью. Будь это голова, смерть наступила бы мгновенно. Обвисшее тело сползло бы с клинка, растеряв всю волю. Но пробитое сердце не приносит мгновенного облегчения. Жизнь покидает тело толчками. Как если бы сам символ любви последними усилиями выкачивал его из смертной оболочки.

Самка дёрнулась и затихла. Её последние мгновения были вполне человеческими. Как и слёзы, упавшие на землю в тот момент, когда глаза перестали видеть.

Она отдала миру свой последний вздох, и я жадно поглотил его. В последние моменты своей жизни недолюди обретают человечность. Уверен, их души погружаются в то же море мрака, что и людские.

Они достойны, чтобы их смертью наслаждались.

Тело рухнуло на землю, и из под него выкатился скулящий комочек.

Я склонил голову и встал на колено, стараясь вникнуть все сокрытые подробности сущности этого существа. Сердце бешено колотилось, а раны на груди, нанесённые самкой, понемногу пропитывали одежду. Но я этого не замечал. Важно было только зрелище передо мной, а не на мне.

К тому моменту, как запыхавшийся Гоц нашёл меня, алое пятно на рубахе расползлось до живота. Его липкая ткань плотно прилегала к коже, засыхая на ней.

Мой личный слуга бросился ко мне, полный ужаса. Он действительно переживал, и думаю, что не только за себя. Возможно, что и не только за одно своё будущее. С моей смертью оно потеряло бы все замечательные перспективы.

Гоц силился что-то выговорить, но спёртое страхом дыхание отчаянно ему препятствовало. Когда мне это надоело, я велел ему привести коня. Тот щипал траву некотором отдалении и, кажется, был вполне счастлив.

Большая удача, сродни немалой глупости, что меня первым отыскал именно Гоц. В погоню за мной бросились и он, и два всадника, и только провидение заставило пешего оказаться на месте первым.

К тому моменту, когда старшие стражники на взмыленных конях отыскали нас и вернули к основным силам, я успел привести себя в порядок, закрыв плащом рану на груди.

Она казалась мне незначительной и вместе с тем позорной. Свидетельством моего ребячливого любопытства и вневозрастной неосмотрительности.

Она ею и оказалась. Ведь, прибыв в замок, я не посетил первым делом лекаря. Предпочтя сокрыть свой начинавший зудеть недуг, я слёг в постель на несколько долгих недель.

Глава 5. Глаза и страхи.

Здоровье редко меня подводило. В те времена. Когда яд ещё не сковал мою плоть, не проник в разум и не отравил глаза.

Климат моего королевства разнообразен и жесток. Холод может проникнуть в тело глубже клинка, жар разрывает кожу похлеще рабской плети. Настоящий слуга своего господина обязан стерпеть и то, и другое. И я прекрасно справлялся.

Морипатия неприветлива, но она расположена у самой кромки Сердца Зимы. Как юный отпрыск, она переняла от него многое, но не очерствела окончательно. Моя маленькая родина, какой бы хмурой ни была, не заметала целые города снегом. Не убивала, превращая в ледяную мумию, разогнуть которую не мог даже погребальный костёр.

Наученный ею, в многочисленных походах я никогда не выказывал недовольства. Моя плоть была сильна.

Но, признаюсь, она всё же обладала весомым изъяном. Дар безупречно оправляться от ран без посторонней помощи прекрасен. Я был знаком со многими, испившими чашу этого благословения. Кто-то сделал глоток, и его кости сами вставали на место. Другой, поцелованный удачей сильнее, мог за несколько недель отрастить отрубленные пальцы.

Один мой старинный друг осушил чашу полностью. В битве, раздавленный павшим конём, держа меч в одной руки и собственные кишки в другой, он убил ещё четверых. Пока не упал без сил. Чтобы на следующий день обыграть меня в карты.

Я жутко ему завидовал. Стойкость, умение терпеть боль - всё это меркнет перед знанием, что не каждая даже смертельная рана опасна.

То, что можно получить трудом, было мной освоено. Но никакие силы не могли дать мне такого заживления.

Более - мне его недодали.

Я мог стерпеть, и терпел, невыразимо болезненные ощущения. Гнал скакуна на ряды копий, ощущая, как двигаются внутри сломанные рёбра. Вонзал клинок в щель шлема, не обращая внимания на вывернутую челюсть. Со сломанным ногами лежал на крепостном зубце, отпихивая от стен осадные лестницы.

А потом выбывал из строя на несколько месяцев. Мои раны, стоило не оказать им тут же должного внимания, ужасно медленно покидали тело.

Лёгкий удар когтей самки кинокефала, совсем не замедливший, обременил меня позже.

К тому моменту, когда скрывать его уже не было сил, края раны успели загноиться.

Я ужасно стыдился и всеми силами искал возможности справиться с недугом собственноручно. Но всему пришёл конец, когда через три дня ноги отказались поднять меня с кровати.

Ужасное ощущение. Забота окружающих встаёт комок поперёк горла, когда её не желаешь. Моя слабость была мне отвратительна. Больше всего на свете хотелось вернуться назад. Изменить глупость предусмотрительностью.

Я слёг в постель и оправился окончательно незадолго до приёма у геррфюрста Абсберрауха. Полагаю, если бы этого не случилось, мне пришлось бы удавиться. Вообразить жизнь с таким позором я не мог.

Не помню ни имени лекаря, ни то, как он выглядел. В голову проникает только один образ.

Роскошные золотые волосы и лебединая шея. Белая кожа и прямые, утончённые пальчики.

Гейна.

Она стала матерью очень рано, и её юный облик сохранился до самой кончины. Ей только исполнилось двадцать пять, и улыбка действовала сильнее любой похвалы.

Мужа Гейны разодрали кинокефалы, и отец разрешил молодой матери с ребёнком остаться в замке.

Это было лучшим решением для неё. Родня по линии мужа, истинные жители Морипатии, не выносила радость. К Гейне они испытывали только отвращение.

В фамильном гнезде, наоборот, её уважали. Как кормилицу отпрыска господина.

Протекторат над Гейной взяла Агата. Сильно немолодая служанка уже симпатизировала лучику света за прошлые заслуги. Проявленные усердие и умение укрепили связь ещё больше. Симпатия и благодарность. Рацветя, они не увядали.

С первых дней в замке Гейна принялась ухаживать за немощным мной. Она помогала лекарю, старалась поднять мне настроение. У неё немного, но получалось.

В отличие от Гоца. Тот ужасно ревновал. Он был настолько невыносим, что я отослал его. Только на время.

Бедный Гоц. Узнав о моей ране, Улрич предлагал наградить старших стражников ударами кнута, а его и вовсе повесить. Отец, полагаю, остался к этой затее безучастным.

Поэтому ударами кнута наградили только Гоца.

Ему стоило затаить на меня обиду. Он этого не сделал. По крайней мере, ничем её никогда не показывал. Мой первый слуга. Стоит признать, мне он был дорог. Любой господин осознаёт важность клинков. Но редко без необходимости вспоминает о сохе и рале.

Моя неблагодарность в будущем искупится благодарностью. Но тогда я не думал ни о чём другом, кроме трёх вещей.

Гейна. Она мне нравилась. Её странность, отстранённость от того, каким быт в Морипатии должен быть. Десять лет своей жизни я не видел ничего, кроме фамильного гнезда и его окружения. Смотря на неё, получалось представить другой мир. В отличие от окружающих, я получал от этого удовольствие.

Скорый приём у геррфюрста Абсберрауха, моего владыки и возможного покровителя. Мысль, от которой мутнело в глазах. Мои няньки проделали большую работу. Первые человеческие слова, которые я помню, относятся к приёму у геррфюрста Абсберрауха. Он стал почти что приданием, которое мне рассказывали перед сном. Победа или смерть. Успех, или смерть. Уважение, или смерть. Жизнь таких, как я - это выполнение долга перед господином. Геррфюрст олицетворял в детской голове некое божество. Властное над моим родом. Высшая воля, определившая причину, из-за которой я буду жить. Или перестану.

Отвлечься от фатума помог мой первый друг.

От рождения обречённый на смерть, он был благодарен за спасение. И эту искренность я ценил.

Мирча и Вэли заботились о моём избраннике достаточно хорошо. Гоц исправно каждый день спускался в псарню и следил, чтобы так оно и оставалось. После он приносил новости мне.

Но меня они не интересовали. Возможно, если бы не глупость, эта собака никогда бы не поселилась в моих покоях.

Иронично. Убив одного, я слёг в постель. Болезнь, развившаяся по моей вине, сблизила с другим. Больным от самого начала существования. Привязавшись к своей собаке, своей Гепте, я не мыслил жизни без неё. То, чему не суждено было жить, спасло то, чему пророчествовалась смерть.

Она ничуть не изменилась а нашей первой встречи, моя собака. Её жизни, благодаря заботе псарей, уже ничего не угрожало. Ничего из того, что мог предотвратить опытный ловчий.

Её ноги слегка окрепли. Даже задние волочились не так безвольно. Гепта обустроила себе лежанку на старом одеяле под моей кроватью. Старым одеяло стало в процессе.

Её врождённая слабость и моя приобретённая сроднили нас. Я был не в состоянии играть, а она - играться. И всё же её поскуливающее общество сильно мне понравилось.

***

День моего выздоровления совпал с днём, когда поданы были лошади и готовы припасы для дальней дороги. Сик, захватив с собой отряд воинов, а также немного слуг, отправлялся на поклон к геррфюрсту Абсберрауху. Он рассчитывал прибыть за день до дня рождения его младшего сына Максимилиана. Тогда же мой отец собирался представить господину своего подросшего наследника.

Путь не был близким. И всё же мне хотелось, чтобы дорога заняла ещё больше времени. Совсем не окрепший после болезни, я трясся на лошади, как древесный лист на ветру. В притороченной к седлу сумке тихо поскуливала Гепта. Её полусонное хныканье придавало сил.

К концу дня мы были уже далеко за пределами фамильных владений. Мир вокруг ничуть не изменился, и всё же волновал меня невероятно. Деревья и холмы по обеим сторонам дороги казались чуждыми пониманию, неизведанными. Во идущих по тракту путниках я выискивал новые, не встречавшиеся никогда ранее, черты. Но Морипатия за пределами фамильного владения ещё обширнее, чем в его границах. Её мрачные жители общны, схожи как у границ провинции, так и в центре.

Осознав это, я ощутил спокойствие и единение. Memento mori. Если смерть и так следует по пятам, зачем её бояться. Она ведь только прикрывает спину.

Когда лошади начали выдыхаться, отряд достиг заброшенного, покосившегося трактира. Он пустовал и совсем обветшал, ещё несколько лет должны были завершить окончательное обрушение.

Рядом с ним отец пустил своего коня галопом, по его примеру поступили также и сопровождающие. Тогда я не понимал, зачем гнать уставших лошадей. Судя по обрывкам разговоров, доносившихся до меня, в запасе оставалось ещё несколько дней.

Но теперь я понимаю. От воспоминаний не убежать, но можно отсрочить тот момент, когда они тебя настигнут. Иногда это лучшее, что получается сделать.

Мы остановились на постоялом дворе, пропутешествовав по тракту ещё какое-то время. Сик снял две комнаты - для старших приближенных и себя. Остальные на ночь разместились в общей зале. Немногим слугам предстояло ютиться в конюшне, среди лошадей, которых они должны были охранять. Гоц ночевал среди них, на ночь ему была отдана Гепта. Мне предстояло разделить комнату с отцом, и я боялся за то, как он воспримет мою собаку. Не уверен, что он обращал внимание на её существование. За всю дорогу Сик вряд ли взглянул на меня больше одного раза.

Ночь прошла почти без происшествий. Странно было находиться рядом с отцом так близко и так долго. Наши кровати стояли напротив, и я слышал, как учащённо он дышит во сне. Новая обстановка и близость фатума не давали мне уснуть, приходилось с силой сжимать веки, чтобы хоть немного отдохнуть.

Отец, напротив, уснул быстро. Во сне он беспорядочно ворочался, его тяжёлое, учащённое дыхание создавало в комнате напряжение. Несколько раз Сик просыпался. Его беспорядочная возня тут же прекращалась. Он рывком вставал с кровати и принимался ходить по комнате. Всё та же готовая к броску дикая кошка, но ощущавшаяся иначе. Как зверь, загнанный в угол. Опасный, но боящийся холодного дыхания смерти за спиной.

За час до рассвета я провалился в тяжёлый, липкий сон. Он не дал мне отдыха. Только головную боль и чувство тревоги. Когда я проснулся, в комнате уже никого не было.

Мы собрались очень быстро. Сияющий от гордости старший среди слуг сообщил, что ночью рядом с конюшней была слышна странная возня.

«Могли бы быть и дикие животные, господин», - говорил слуга. «Но уж больно много. Ещё и не ведут себя звери, как прячущиеся воришки».

Отца заинтересовало услышанное. Он спросил трактирщика, а тот кликнул постояльцев. Проезжий пилигрим, монах-летописец, высказал своё предположение.

По его словам, дальше по тракту, в землях, куда мы направлялись, уже несколько месяцев орудовала банда разбойников и конокрадов. Монах жаловался, что и сам пал жертвой их работы. У него отобрали лошадь, «бедное, согбенное животное», и все пожитки, хоть немного ценные.

Это показалось мне невозможным. По всему выходило, что разбойники находились во владениях геррфюрста Абсберрауха. Но это ведь невозможно. Божество не может допустить, чтобы в его чертогах творилось беззаконие.

То же самое, но с куда большим пониманием, думаю, подумал и отец. Это объясняет, почему, через несколько часов достигнув границ владений нашего господина, мы не поскакали дальше. Вместо этого отряд добрался до ближайшей деревни.

Её жители знали о разбойниках. По их словам, они подстерегали путников на границах владений, где обирали до нитки. Это совпадало с тем, что нам сказал пилигрим. Монах указал примерное расположение места, где у него отобрали пожитки.

Выслушав их, отец распорядился, чтобы несколько его ближайших сподвижников - рыцарей на службе нашего дома, приготовились к бою.

- Возьмите оружие, постарайтесь скрыть свои доспехи. Остальные остаются здесь, - распорядился Сик. Обернувшись ко мне, он сказал:

- Будь готов.

А после, не говоря ничего больше и не взяв доспехов, ускакал во главе с избранными людьми.

Минул день. За ним ночь. Староста деревни предложил для временного размещения свой дом, и я переночевал в нём. Крестьяне выглядели настороженными, но наши спокойствие и дисциплинированность их успокоили.

«Тебе не стоит волноваться,» - ласково сказала мне жена старосты, женщина дородная, едва перешагнувшая за пределы молодости.

Я посмотрел на неё и сказал: «Я знаю». Больше она со мной не заговорила. Думаю, эта женщина увидела в моих глазах что-то, что никогда не было высказано с помощью слов.

Спросите меня, как я отношусь к своему родителю, и вам будет дан однозначный ответ. Безмерные уважение и благодарность. Это первое, что я вспоминаю, думая о нём. Полуправда, повторённая столь часто, что забыла про недосказанность.

Сик вернулся с первыми предрассветными лучами. Один из сопровождающих его рыцарей баюкал в лубке перебитую руку. Остальные выглядели уставшими, но довольными.

Как оказалось, под предводительством моего отца они всё это время без отдыха патрулировали окрестности, силясь найти возможное логово разбойников. У них это получилось. После непродолжительной схватки почти рыцари перебили почти всех конокрадов. Сик собственноручно расправился с предводителем шайки, отрубив тому голову.

Она и сейчас болталась в мешке у крупа его коня. Вместе с единственным выжившим.

Вся деревня встречала отряд, как героев. Рыцари отмахивались, но самодовольные улыбки, вполне заслуженные, проскальзывали на их лицах.

Отец остался, как всегда, безучастным. Спрыгнув с коня, Сик спустил пленника на землю. Тот взвыл от боли, когда державшая его верёвка была перерезана, и он свалился на землю.

- В круг, - скомандовал отец верным людям, его сопровождавшим. Те почти мгновенно встали вокруг него, коня и пленника.

Найдя взглядом среди собравшихся меня, Сик движением головы приказал подойти к себе. Всё это время пленник, ворочавшийся на земле, силился подняться. Ему мешали связанные за спиной руки и повязка, закрывавшая глаза.

Рывком подняв разбойника на ноги, отец тут же выбил у него землю из-под ног, заставив опуститься на колени.

Он был совсем молод, этот пленник. Всего на пару лет старше Гоца. Пряди, аккуратно состриженные вокруг головы, завивались крупными волнами в традиционной крестьянской причёске. Потрепанная одежда сильно изорвалась. Он выглядел жалким, но жалости не вызывал.

Всё также молча, удерживая пленника на коленях, отец жестом приказал мне вытащить меч. Это было оружие, мной полученное из замкового арсенала перед выездом. Тяжёлое для мальчика моего возраста, но хорошо сбалансированное.

Решив, что оно понадобилось Сику, я протянул его рукояткой вперёд. Но получил отказ.

Вместо этого отец извлёк из ножен за поясом свой охотничий кинжал.

- Ты хорошо меня слышишь? - спросил отец у пленника. Тот что-то пробормотал невнятно, и за это получил удар кинжалом, отсёкший половинку уха.

- Да... да!

- Ты видишь через свою повязку?

- Едва!

- Видишь мальчишку перед собой?

Я вздрогнул. Отец редко обращался ко мне или упоминал в разговоре с другими.

- Да, но... но смутно.

- Хорошо.

Полностью удовлетворившись ответом, отец вдруг резко ударил кинжалом, вонзившимся в лицо пленника. Тот закричал, от боли и страха. Его голос отразился в ушах всех присутствующих. Крестьяне, собравшиеся посмотреть на экзекуцию, вздрагивали и закрывали уши.

- У тебя остался ещё один глаз, - следующим ударом отец разрезал верёвки, связывающего руки за спиной. Юноша тут же повалился за землю, закрывая ладонями кровавое пятно, расползавшееся на повязке там, где должно было быть правое око.

- Не снимай повязку. Если убьёшь мальчишку, получишь свободу и лошадь.

Руки, уже силившиеся сорвать ткань с лица, замерли. Только тяжёлое дыхание окружало сгорбленного юношу. Думаю, он оценивал ситуацию. Старался, унимая боль, решиться.

Я, застыв, наблюдал за ним. В голове было пусто.

Что-то, звякнув, упало на землю между нами. Кинжал отца, лежавший между нами.

Он, как ему и подобает, режет воспоминание на две части: прошедшую, всплывающую в памяти неохотно, и яркое воспоминание того, что случилось после.

Рванувшись с криком, в котором было равно страха и злости, пленник приблизился к кинжалу на земле. Ещё мгновение, и он оказался бы в руках разбойника.

Я никогда раньше не дрался с человеком. Отец, обучавший искусству убивать, превосходил меня не на голову, а на всё тело. Несколько тел, если быть правдивым.

Понимая, что передо мной человек совсем иного сорта, я всё равно испугался. Никогда не признаюсь в этом, в одной только этой рукописи могу сказать правду.

Кинокефалы были животными, при всей схожести с людьми. Этот, человек, бросившийся вперёд с отчаянием подбитого зверя, напомнил мне о них. О том, какой опасности они подвергли дальнейшее существование отпрыска рода мечей.

Вздрогнув, нетвёрдо, но точно, я нанёс удар.

Укол, за который на тренировке нельзя было испытать ничего, кроме стыда. Слабый, без движения навстречу не смог распороть и одежды.

Он попал в глаз юноше - единственный оставшийся. То была в большей степени его вина. Едва схватившись за кинжал, он не распрямился. Сразу же бросился вперёд. Такой манёвр получился бы у мастера. В его случае он закончился невероятной глупостью.

В этот раз крик был громче. В нём страх и боль смешались в картине безумия.

Юноша принялся кататься по земле, дрыгаясь всем телом. Чем дальше, тем больше это походило на предсмертную агонию. Полагаю, последний укол вошёл глубже, чем казалось на первый взгляд.

Позже, когда с тела сняли повязку, я получил шанс в этом убедиться. Лёгкий удар отца надрезал глазное яблоко, и оно вытекло. Больно, но аккуратно. От такого нельзя умереть.

Нелепое колющее нечто пробило глазницу, оставив глубокие проломы в черепе. Глупостью было пытаться им колоть. Острие вошло в мозг, но не закончило жизнь. Последние мгновения юноши полнились агонией по моей вине.

И всё же это было ужасно занимательно. Первый убитый человек запоминается навсегда. Зачастую в отличие от причин убийства.

Моё внимание сопроводило страдающего юношу из этого мира в потусторонний. Только потом в голову пришла мысль из благородности прервать мучения. Но было уже поздно.

Совсем молодой разбойник лежал на земле, испачканный, в неестественной позе.

- Уберите, - сказал отец. Слуги тут же бросились к телу. Пока его пытались распрямить, я посмотрел на Сика. Тот смотрел на меня. По его поведению нельзя было ничего сказать, но я предположил, что он мной доволен.

Отец желал испытать своего отпрыска. Тот достойно прошёл испытание.

Но что было бы, случись всё иначе? Остановил бы отец кинжал, направленный мне с сердце? Бросился бы кто-либо из его людей мне на помощь?

Едва всё кончилось, ко мне бросился Гоц. Он интересовался, как я себя чувствую и нужна ли его помощь. Тогда я принял это за искренность слуги к господину. Сейчас, заканчивая мысль, склонен считать, что то была верность.

Они различаются. Искренность и верность. И если передо мной вновь поставят выбор... пять лет назад я выбрал бы верность. Сейчас, ощущая, как тело сковывает новый приступ... выберу искренность.

Больше в деревне нас ничего не задерживало. Её жители были и подавлены, и благодарны. Они пообещали, что всякий, проходящий через их селение, будет знать, кому обязан безопасностью пути.

- Он обязан владыке этих земель, - прервав своё обычное молчание, сказал тогда отец. - Не благодарите руку, благодарите её владельца. Геррфюрста Абсберрауха.

Глава 6. Фатум и имя.

Несмотря на благородную цель промедления, из-за него наш отряд безнадёжно выбился из избранного для графика. Желание прибыть за день до назначенного срока из-за внезапных дождей сменилось стремлением прибыть вовремя. Мы почти не останавливались, не давая отдыха ни себе, ни коням. Поэтому, чтобы не загнать бедных животных, пришлось существенно преуменьшить скорость передвижения.

Дождь и необходимость стойко выдерживать его напор привели к закономерным последствиям. К тому моменту, когда величественное поместье фатума принимало кавалькаду всадников, я активно пользовался носовым платком.

Никто, кроме меня - даже слуги на чахлых лошадках - неудобств не испытывал. Даже Гепта, чему я был по-настоящему рад.

Поместье геррфюрста произвело на меня впечатление. Если скромное обиталище моей семьи именовалось «фамильным гнездом», то это место стоило бы назвать «фамильным гнездовищем».

Прежде всего, поселение вокруг бастионов крепости. Пусть оно таковым и не считалось, но размерами достигала черты небольшого города. Широкие мощёные улицы, заложенные вместе с замком, соседствовали с размывающимися от влаги переулками. Среди крестьян, менее угрюмых, чем жители Морипатии, расхаживали зажиточные бюргеры в своих ухоженных и ладно скроенных камзолах. Они держали лавки и небольшие цеха, с позволения своего властителя. Нашего властителя.

Поселение называлось Штадтдорф. Город-деревня. Его приземистые каменные строения и не лишённые красоты деревянные постройки мелькнули и пропали. Мы пронеслись через него, как отряд налётчиков, пугливо и быстро. Несмотря на внешнюю безучастность, думаю, отец всё же беспокоился.

Он не успел и привёл свой отряд позже, чем желал, почти на целый день. День рождения младшего отпрыска его господина пусть ещё и не кончился, но только потому, что его полагалось праздновать не один день.

Крепость Абсберраухов ограждалась рвом, через который был перекинут подъёмный мост, состоявший из двух частей. Первая, сейчас не поднятая, заканчивалась круглым барбаканом, каменным двухэтажным сооружением на сваях. Капитан стражи, узнав отца, без промедлений приказал поднять стальную решётку. Он же протрубил в рог, и вскоре вторая часть моста, скрипя, впустила нас внутрь поместья.

Восхищение затмевает глаза не хуже страха. Стены замка были высокими, угловые башни - круглыми и неприступными. Величину строений за ними подтверждало хотя бы то, что в них нашлось место нашим коням, нашим людям, а также коням и людям всех, кто явился на праздник.

Сик прибыл одним из последних. Кастелян замка появился в тот же момент, стоило его ногам оказаться на земле. Препоручив ему заботы о размещении прибывших, отец кивнул двум своим особо доверенным рыцарям:

- За мной.

Едва успев вверить в руки Гоцу Гепту, я молча последовал за ними. Никакого приказания мне отдано не было, и всё же некая незримая сила не позволила проигнорировать непроизнесенного зова.

Зова фатума. В тот момент страх едва не сковал мои ноги. Или то была распространяющаяся простуда? Неизвестно.

Знакомый только со своим фамильным гнездом, я полагал, что, стоит открыться массивным дверям в поместье, и решение всей моей судьбы будет оглашено через две или три пройденные залы.

Вместо того, ещё больше терзая дух, наружу хлынули шум и веселье.

Моего дня рождения никто не праздновал. Я сам не забыл о его существовании лишь благодаря Агате. Но праздник в поместье Абсберраухов показал, что торжества достойны не только военные победы.

Множество людей - уверенных, стойких, обременённых долгом людей. Они расхаживали меж просторных зал и круглых колон, среди поставленных для красоты доспехов и чучел неизвестных зверей. На деревянных подмостках играли музыканты, поддерживая неспешную, но весёлую мелодию. Она витала в воздухе с вместе с винными ароматами. Из комнаты в комнату, обвивая собой весь замок. Ей не страшны были ни стены, ни лестницы. Она манила меня за собой, привнося в фатум нечто волнительное. Но не обречённое, нет. Музыка звала туда, где свершится судьба. Где мир перевернётся, но всё же встанет на место. Так, как ему и положено.

Отец, его рыцари и я смотрелись на этом празднике жизни скорбными посланцами смерти. Походная одежда, ещё и не высохшая. Она выделяла четырёх человек лучше подобранной со вкусом дорогой одежды. Нас встречали пренебрежительные взгляды, тут же менявшиеся, стоило им очутиться во власти бесчувственного лица Сика.

Жестом подозвав слугу, он приказал ему отвести нас к геррфюрсту. Тот чертыхнулся, но всё же принял роль проводника с уважительным кивком.

Со знанием дела слуга отвёл нас вглубь замка, который всё не кончался. Сквозь чертоги, где среди облачённых в долг людей выступали жонглёры, иллюзионисты и гимнасты.

Окружающая сумбурность быстро утомляла. Слишком много ощущений, слишком сильные переживания. Ещё и заложенный нос, не дававший спокойно дышать.

Наконец, миновав лестницу, чьи деревянные перила неизвестный мастер вырезал в форме стаи резвящихся горностаев, слуга отвёл нас в покой. Людей здесь было куда меньше. Радостная возбуждённость внизу в этом месте сменялась спокойной расслабленностью.

Её носители негромко переговаривались, перемежая слова смешками или и вовсе замолкая. На столах перед ними стояли кувшины и кубки, и они, не смущаясь, пользовались ими без помощи слуг.

Все они являли собой ближайший круг сподвижников геррюфюрста. Богатые дворяне или умелые военачальники. Те, кто умел выполнять свой долг лучше прочих. Впоследствии я узнал, что когда-то и мой отец входил в их число. Но всё изменилось, когда умерла мама и дяди. Глубокий траур Сика вычеркнул его из списка фаворитов господина.

С той поры его место занимали многие выдающиеся льстецы. Геррфюрст Клаус славился выдающимся могуществом, среди прочего с удовольствием пользуясь силой возвышать и уничтожать.

Я с придыханием и скал его в расслабленных аристократичных лицах и наконец нашёл.

Массивный трон был установлен в нише в стене, скудно освещённой. Простоту формы искажали только вытесанные из жёлтого камня лошадиные головы, установленные на подлокотниках. Особенность глубоко укоренившейся моды - подчёркнутая бедность знаков власти. На деле же они были и оставались многостоящими символами мощи. Умение скрывать их истинную природу отличало обычных ремесленников от великих.

Рядом с троном, по обе стороны, в той же нише уместились седалище меньше. Располагавшиеся в них люди также казались меньше по сравнению с тем, кто сидел в середине.

Прошедшие годы - лучшие оружие против любого. Даже долгоживущим эльфам они приносят ранения, боль, смерть. Людей они подтачивают не только этим. Каждое мгновение забирает силы, каждая смена дня и ночи вытаптывает путь к погребальному савану.

Геррфюрст Клаус Абсерраух, князь обширных территорий Франкрика, повелитель провинций Морипатия и Амберкриг. Его седые виски и крупный нос первыми встречали чужие взгляды. Следом шли маленькие, хитрые глаза, широкий улыбчивый рот и бычья шея.

Господин не был высок, его рост скорее стоило причислить к среднему. Крупные руки и широкая грудь делали геррфюрста похожим на медведя. Он скрёб толстыми пальцами свой покрытый густой растительностью подбородок. Его взгляд устремлялся вдаль, он не останавливал его на собеседнике, с которым говорил. Время от времени в разговор встревал сидящий рядом с другой стороны, и тогда господин хмурился. Но не прерывал, выслушивая до конца.

Собеседников геррфюрста мне предстояло узнать куда ближе, чем его самого.

Слушавшего и отвечавшего только тогда, когда спросят, отличали чудовищный рост и чудовищный же жир. Просторный чёрный балахон ничуть не скрывал массивного тела, теснящегося под ним. Лысая голова, утопающие в складках вечно напуганные большие глаза, длинный узкий нос и пухлые губы.

Второй - старший сын геррфюрста, также Клаус. Чтобы это понять, достаточно было и одного глаза. Ещё не обременённый грузом лет, младший Клаус выглядел мужественно. Крепко сложенный, совсем не обрюзгший от жизни в окружении слуг и льстецов. Между ним и отцом зрела вражда.

Когда привёдший нас слуга опустился перед троном на колени, к нему обратились два хмурых и одно испуганное лица.

- Что случилось, Нидер? - резко спросил геррфюрст.

«Прибыл маркграф Сик Адеркас, мой господин,» - сказал слуга, низко склонив голову.

- Ой, неужели? - маленькие глаза геррфюрста засветились злобной радостью. - И правда. Посмотрите, - обратился он к собравшимся, повысив голос. Все голоса тут же смолкли.

- Посмотрите, посмотрите на моего верного слугу. За заслуги я дал ему десять лет. Десять лет! А он не прибыл вовремя в тот единственный день, когда это что-то бы значило!

Клаус Абсберраух с силой ударил по подлокотнику своего трона. Чудовищно жирный и высокий вздрогнул и болезненно вжал голову в плечи.

- Неужели я слишком милостив, и это воспринимают за слабость? Скажи мне, маркграф. Почему ты так легко отнёсся к моему наказу? Нужно было дать тебе ещё сто лет?

Я помню это со всеми подробностями. Воспоминание не угасло, оно всё также ярко в моей памяти. Возможно, когда оно, как и прочие, пропадёт во мраке боли и бессилия, от меня не останется ничего. Ничего, стоящего внимания.

Я помню отца, склонившегося в раболепном поклоне. Его маску отрешённости, распалявшую геррфюрста. Он не делал ничего, чтобы оправдаться. Только ждал.

Тогда впервые я и подумал об этом. Мысль, которой я не горжусь. Но которую не могу забыть. Со временем она прорастёт, взойдёт и даже даст свои плоды. Сладкие фрукты удовольствия и самоистязания.

Какой он, долг? Выбирает ли он человека, или человек выбирает его?

- Я виноват перед тобой, мой господин, - отец говорил, не поднимая глаз и не разгибаясь. - Но даже будь возможность поступить иначе, мне не пришло бы в голову ей воспользоваться.

- Неужели?! - заскрипел зубами Клаус Абсберраух.

Сик протянул руку, и сопровождавший его рыцарь вложил в неё грязно-бурого цвета мешок.

Ещё мгновение - и две головы упали на покрытый плитками пол.

Одна принадлежала взрослому мужчине с выпученными глазами. Другая - молодому юноше. Его пустые глазницы смотрели на меня с немым укором.

- Эти люди грабили путников на окраинах твоих владений, господин. Мне рассказал об этом странствующий монах. Твои крестьяне указали, где их искать. Больше они не потревожат тебя, господин.

Клаус Абсберраух слушал, и его гнев сменялся весельем. Толстые брови ползли вверх, уголки рта следовали за ними. Наконец, бросив ещё один взгляд на останки, он рассмеялся.

- В день рождения подарки принято дарить имениннику. Но я не откажусь и от подарка себе!

Он хлопнул в ладоши.

- Пусть эти головы сидят на удобных штырях. Пусть смотрят с высоты стен. Унести.

После геррфюрст и отец обменялись словами, смысл которых затерялся во времени. Думаю, они касались верности, напускной радости и запоздавших соболезнований.

Я слишком плохо слышал их в тот момент. Поначалу неприязненное отношение повелителя лишило меня сил. Всё произошло совсем не так, как представлялось.

Я ожидал требований. Ожидал недоверия и желания испытать. Но не гнева.

-... Но я рад, что ты наконец-то вернулся, мой дорогой Сик, - заявил геррфюрст. От его прежнего неудовольствия не осталось и следа.

Отец промолчал.

- Десять лет ты потратил, чтобы вырастить новое поколение. Ты и за всё это время продолжал верно служить мне. Но раньше Адеркасы были верным щитом Абсберраухов. А какой смысл от щита, если его то и дело забывают взять в бой?

Клаус громко рассмеялся. Это не спровоцировало веселья. Наоборот, казалось, что вместе с моим отцом в зал пришла настороженность. Сломленный непониманием, я всё равно мог это понять. Но осознать причины смог многим позже.

Уже в тот момент среди тех, кого Клаус-старший называл своим ближайшим окружением, нарастала доля сторонников Клауса-младшего. Становящийся всё более очевидным раскол между отцом и старшим сыном неизбежно вёл к событиям, о которых далее.

-... И ты привёл нового Адеркаса, чтобы тот мог служить новому Абсберрауху. Как и должно. Подойди-ка поближе, мальчик.

Обращение ко мне не было приветливым. Ощущения от него портил только запомнившийся мне гнев.

Повинуясь инстинкту, я прошёл два шага вперёд и нерешительно замер, потупившись.

- Копия отца. Да и на мать похож, хоть я видел её только пару-то раз, - довольно заключил Клаус. Многие взгляды обратились ко мне. Но задержались только два.

Пребывавший в веселье геррфюрст не останавливал взгляд на одной вещи слишком долго. Он метался от меня к отцу, от отца к его рыцарям. От них его глаза принимались блуждать по всему покою.

Но вот Клаус-младший смотрел с интересом. Тогда в моей голове промелькнула нещадно глупая мысль: «Сын похож на носителя моего фатума больше, чем отец».

Толика внимания присутствовала и в глазах человека в чёрном балахоне. Вечно напуганные большие глаза на мгновение стали более правдивыми. Менее напуганными. Более внимательными.

Этого человека звали Луций Месала, но чаще его называли прозвищами: Красус - за его выдающуюся тучность, и Кламос, за слишком высокий голос.

И среди главных лиц, присутствующих тогда в покое, он один дожил представлял интерес.

- Как тебя зовут, мальчик?

Меня нечасто звали по имени. Пожалуй, что почти и никогда. Слуги обращались «господин». Отцу обращаться ко мне было не нужно. Других людей я и вовсе не знал.

Моя мать умерла слишком рано, чтобы запомнить её голос. Только я сам называл всегда называл себя по имени.

Оно было редким. Действительно редким для человека, и человека такого статуса. Как рассказывала старая служанка Агата, его придумала и давно хранила мать, и отец не посмел презреть её волю.

- Эльн Адеркас. Меня зовут Эльн Адеркас, господин.

Глава 7. Новый и господин.

Тайну моего имени рассказала Агата. Она, как могла долго, оставалась единственной нитью, соединяющей меня с матерью. Её родня к нам не наведывалась. Любые вопросы о ней не находили ответов, кроме тех, которые могла дать её уже старая служанка.

Всё влияние на жизнь со стороны моей матери сводилось к немногому. К имени. Оно было дано мне задолго до рождения, тогда, когда моё появление в этом мире со временем стало очевидно.

Великое королевство, мой дом и моя жизнь, вмещает в себя множество традиций. Одни общеизвестны и общепочитаемы. Воинская доблесть, непоколебимость, хладнокровие и выдержка. Эти качества есть традиция воина, традиция меча. Их чтут даже там, где одна и та же религия обрастает подчас совсем иными устоями. Но многие народы, присоединённые силой или добровольно, оставляют за собой традиции имён.

В Морипатии они неброски, степенны или вовсе раболепны. Это не делает хуже их обладателей, только напоминая о неизбежном конце. Иных это ввергло бы в ужас, в коренных жителей это вселяет уверенность.

Но моё имя родилось не там. Его впервые произнесли нечеловеческие губы прежде, чем спустя время повторили человеческие, исковеркав. Настоящий смысл слова я узнаю много позже. Тогда - это всего лишь четыре буквы, звучавшие вместе не так уж часто.

Мой отец не обращался ко мне по имени. Мои слуги, мои немногие учителя, прочие люди предпочитали также иную манеру.

- Какое необычное имя. Звучит, как эль, - сказал геррфюрст и расхохотался.

В тот момент мой отец заскрежетал зубами. Едва слышно, на грани появления звука. И всё же он это сделал.

Полагаю, настолько удивительно сильно его вывело из себя пренебрежение к наследию моей матери. В отношении к ней он был весьма беспринципен. Насколько ему позволял характер.

Сейчас, оставляя пятна чернил на листе, я его понимаю. Некоторые воспоминания не меркнут. Или мы сами, сколько можем, поддерживаем в них жизнь?

Отсмеявшись, Клаус махнул рукой - приветливо, насколько можно было судить.

- Пускай мальчика проводят к моему сынишке. Посмотрим, на что он сгодится.

Расставание с отцом меня совсем не огорчило. Мы не были близки достаточно, чтобы видеть в нём защитника, или тем более опору.

Слуга, многим более приветливый, вёл на этот раз одного Адеркаса. Хорошо выполняя обязанности, он стал функцией. Заменой моим несуществующим знаниям о внутреннем устройстве.

Мы миновали уже известную мне часть, где многие люди создавали веселье, и вышли наружу. Так не показалось сначала.

Наше маленькое фамильное гнездо легко уместилось бы в пределах пространства, огороженного каменными стенами. Может быть, дважды или трижды.

Деревья, высаженные прямыми рядами, создавали подобие лабиринта, чьи непостоянные стены открывали обзор на происходящее внутри. Кое-где в нём можно было увидеть открытые площадки, вымощенные камнем или посыпанные песком, украшенные статуями раздетых созданий, мужчин, женщин или невыразимо отвратительных тварей. Их покрытые трещинами одноцветные тела оплетал плющ. Может быть, их извлекли из давно заброшенных крепостей, храмов, в которых не осталось богов, и привезли сюда, как трофей? Может быть, их постаменты были обагрены кровью, когда статуи с помощью верёвок и силы сбрасывали на пол? Думаю, что всё перечисленное выше в какой-то мере являлось правдой. Чем лучше трофей, тем большую доблесть он должен хранить в себе, так ведь?

Небо, полное тьмы, освещали многочисленные фонари. Венчавшие длинные столбы клети вмещали в себя нечто, чей неяркий белый свет разгонял полумрак.

На самой большом открытом пространстве (В центре его помещалась статуя старца, хмурящая каменные потрескавшиеся брови) кипела жизнь. Я мог различить движущиеся тени среди недвижимых, звуки веселья и возни.

- Если вы проследуете вперёд, то выйдете к большой площадке, - сказал слуга. - Там, среди приглашённых молодых господ, можно найти господина Абсберрауха-младшего.

- Максимилиан не любит, когда ему мешают. Особенно представлением гостей.

Я поморщился от неприятного голоса, сменившего подобострастный слишком резко, скрывая дрожь. Очень неумело. Обладатель столь высокого тембра словно появился из воздуха. Я мог поклясться, что удар сердца назад его не было рядом.

- Понравиться ему весьма сложно, и всё же, думаю, у вас получится, юноша.

Перед глазами возник мужчина. Стоило моргнуть, и его массивное тело оказалось в после зрения без всякого лишнего звука. Его тучность превосходила собой разом всех пухлых людей, встреченных мною ранее. Я узнал его, беседующего ранее с геррфюрстом, и он улыбнулся до неприличия пухлыми губами, как будто это поняв.

- Меня зовут Луций Месала, юноша. Луций Месала Игельстрем. Придворный волшебник геррфюрста.

Он наклонился вперёд удивительно плавно для своих размеров и тучности. Враз стали лучше видны его словно чем-то вечно напуганные глаза, без единого волоска лысина и шрам на правой щеке. Странная отметина. Как если бы в лицо ткнули одновременно тремя заточенными до смертельной остроты кинжалами. Рана не выглядела свежей. И всё же я почувствовал едва ощутимый запах. Что-то среднее между старым гноем и свежим миндальным маслом.

- Образцы из Морипатии всегда своеобразны. Тогда как другие кичатся своей верностью и превозносят её словами, вы делом доказываете, что готовы перешагнуть через многое, чтобы выполнить приказ. Прошу, если вам выпадет шанс это продемонстрировать, постарайтесь даже больше, чем решите на первых порах.

Его голос был неприятен. Высокомерный, вкрадчивый и высокий, ничуть не вяжущийся с воспалёнными глазами. Некий ужас отпечатался в них так глубоко, что уже не мог исчезнуть.

- Почему вы говорите это мне?

Неприятно. Мой собственный голос, застигнутый врасплох необходимостью прозвучать, был тих и нетвёрд.

- Потому что когда вашему отцу выпал шанс доказать свою верность, он не сомневался. И этот выбор привёл впоследствии к тому, что сейчас, возможно, сделаете вы.

Улыбка не сходила с пухлых губ Луция Месалы, насквозь фальшивая. Всё в нём, кроме страха, стало фальшивкой.

- Подумайте о том, к кому и к чему впоследствии приведёт ваш выбор.

Он поклонился - без капли уважения. Безразмерная мантия серого цвета неприятно облегала его разбухшее тело. Свет стоящего вблизи фонаря открывал взору каждую чёрточку на обрюзгшем лице.

Я моргнул, и Луций Месала пропал. После него остались только запах гноя и миндального масла и слова.

Слуга стоял на том же месте. Если бы не лёгкая дрожь, которую он не мог унять, я посчитал бы произошедшее выдумкой сознания.

Но думать и об этом одновременно с прочим я не мог.

Ноги мягко ступали по песку. С каждым шагом гул в ушах нарастал. Тени становились то уже, то длиннее. Они сплетались в причудливые фигуры под постаментами треснутых статуй. В каждой мне мерещился раздутый придворный волшебник.

Каждый лист на каждом дереве шелестел особенно громко. Шум возни и веселья ничуть не радовал. По мере моего приближения к его источнику он наоборот, отдалялся всё дальше и дальше. Я слышал только шелест листьев, ему вторил гул в ушах. Ни до, ни после мне не приходилось испытывать такой смеси паники и беспомощности.

Новое приближение фатума - на этот раз окончательное и бесповоротное. Не допускающее очередного шанса. Третьего шанса.

Мне хотелось бежать. Скрыться среди геометрически правильных линий. Спрятаться за древней статуей бесполезного бога. Но что-то неотрывно двигало ноги вперёд. Часть меня, на которую ничто не могло повлиять.

Я застыл на границе большой овальной площадки. Четыре особенно высоких и ярких фонаря, несмотря на заходящее наступление сумерек, сохраняли на ней день. В их свете усыпавший площадку песок принимал лёгкий оранжевый отблеск.

Дети примерно моего возраста, весело улюлюкая и тяжело дыша, носились от одного конца открытого пространства к другому, исполняя правила неизвестной игры. Среди них были и те, кто стоял неподвижно, и те, кто всеми силами пытался поймать бегущих. Когда кто-то забегал за начерченную на песке линию, всё на мгновение прерывалось. Все замолкали. Потом стоявшие неподвижно начинали кричать друг на друга, что-то обсуждая. Обычно у них не получалось прийти к единому решению, и тогда замолкали и они.

После них мог говорить только он.

Странно, но едва воспроизведя в голове детский облик своего господина, я сразу же вижу его во взрослом возрасте.

Его смеющиеся глаза цвета миндаля. Они одинаково смотрят на чернь, благородного воина и сожжённые тела. Веки практически не опускаются на них, почти невозможно увидеть, как он моргает.

Его светлая кожа. Не болезненность, но здоровый лёгкий румянец. Рядом с ним я, едва оправившийся от болезни и мучимый насморком, напоминал смертельно больного.

Его кудрявые волосы цвета блестящего золота. Многим они добавили бы беззащитности в облик. Невинности, детскости. Для него они стали короной. В отличие от отца и брата, его волосы не потускнели со временем. Они сияли тем раньше, чем сильнее, злее становился их хозяин.

- Нет, Поль, я же сказал. Нет, Фрида, а вот то, про что ты говоришь сейчас, я сказал ещё раньше, - следом прозвучал тяжёлый, полный показного отчаяния, вздох. - Ещё раз. Если крестьянин перебегает линию раньше, чем его успел поймать солдат, то священник получает победное очко, но если до этого сместился по линии от меня влево. А чтобы сместиться влево, ему нужно, чтобы его слуга трижды преградил путь солдату. Ну же, это не настолько сложно.

Но сложно было. Думаю, что у детей, игравших в придуманную ради чужого удовольствия игру, что у меня, наблюдавшего за ними несколько секунд, было одинаковое представление о правилах.

Никт из нас не понимал, что делать. И только он, прямой маяк уверенности в океане растерянности, пытался наставить глупцов на истинный путь.

- Начнём с самого начала, - скомандовал он, и некоторые не сдержали обречённых вздохов. - Понадобится ещё немного времени, и вы научитесь. Крестьяне, слуги, солдаты и священники, на места!

Все рванулись в стороны: кто-то целенаправленно, но большинство просто старалось смешаться с остальными и затаиться.

Только он остался стоять на своём месте, с заметным удовольствием оглядываясь вокруг. Его светло-карие глаза на мгновение задержались на мне. Я всё также стоял между деревьев. Мне хотелось понять правила прежде, чем явить себя. Не участвовать в громком балагане, который раздражал и пугал сам по себе.

- Ты, - его хищный палец указал прямо на меня. - Раньше я тебя не видел. И не важно. Вставай рядом.

Прежде, чем осознать, я уже стоял рядом с ним, приняв на себя роль «слуги». В чём же она заключалась? Не могу сказать этого сейчас, точно так же, как и не мог сказать тогда.

- Обычно я делаю опоздавших крестьянами, но самый последний пришедшей своего рода первый с конца, так ведь? Два шага влево.

Он говорил, переходя из непринуждённого тона в повелительный. Получалось мастерски: расслабься хоть на секунду, и упустишь важное повеление.

- Мне захотелось, и я пригласил на свой праздник детей из Штатдорфа. Большинство из них стало крестьянами. Шаг назад. Видишь, среди них мелькают дорогая парча и окрашенный шёлк? Быть крестьянином само по себе не слишком приятно... Три шага вправо, потом ещё два шага вперёд, быстро!.. но когда рядом с тобой такие же сосуды благородной крови, играть эту роль совсем не зазорно.

Я забыл большинство из слов, произнесённых мне или мной услышанных. Так устроен разум человека. Даже здорового. Но великое множество того, что рассказал мне Максимилиан Абсберраух, я смогу процитировать очень близко.

- Большая часть удовольствия - это смотреть, как они стараются забыть, что играют ту же роль, что и чернь вокруг них. Пх, если бы только они знали правила, то могли бы своим рвением доказать, что куда лучше их! Но они не знают! Находятся в том же положении, что и крестьяне, и это их невероятно раздражает! Ещё шесть шагов вперёд, схвати того мальчишку с разбитой губой!

Замешкавшись, я всё же успел схватить указанную цель за край рукава. Он, бросив на меня злой взгляд, попытался вырваться, и этим заверил дело: рукав скрипнул и оторвался почти наполовину. Мальчик, почти мой ровесник, зашипел и попытался ударить меня свободной рукой. Я увернулся, продолжая сжимать край разорванного рукава.

- Не устраивай представления, Адриан. Просто уйди за линию и жди, когда начнётся следующий этап.

Мы оба вздрогнули. Повелительное наклонение было резким, отдавало нетерпеливостью и скукой. Ещё мгновение, и оно переросло бы в приказ. В плеть. В пронзающий меч.

Я отпустил рукав. Чертыхнувшись, мальчик убежал.

- Он немного нетерпеливый. Но способный, - сказал Максимилиан. Его спокойствие и весёлость вновь вернулись к нему. Так, словно иначе он говорить и не мог. - Думает, что понимает правила. И неплохо справляется с тем, чтобы им следовать. Для своего понимания. Три шага влево.

Без малого несколько часов длилась игра. Небо окончательно померкло. Только фонари приносили на площадку клочок дневного света.

Я успел наловчиться, и теперь следовал инструкциям почти мгновенно. Максимилиан командовал ловить пробегавших рядом всё чаще. Каждый раз приказ выполнялся.

Многие из играющих сильно устали. Они вяло тащились взад-вперёд. Их оживлял только недовольный окрик младшего Абсберрауха. Только из желания ему угодить они срывались на бег.

- Шаг назад. Два шага вперёд.

Я и сам сильно устал. Насморк заставлял меня постоянно касаться носа. В конце концов он сильно воспалился и мешал сосредоточиться. Колени подкашивались. Я мог думать только о том, чтобы продолжать слушать моего господина. Странно, но в тот момент значение этого слова ещё не до конца стало едино с его сущностью. Необходимо было ещё что-то. Серьёзнее, чем простая игра, в которой приходилось участвовать без знания правил.

- Вперёд три шага. Поймай кровавую девчонку!

Я рванулся вперёд и едва не упал. Протянутой руке почти удалось коснуться ворота рубашки, показавшегося из-под взвившейся копны красных волос. Но в последний момент их обладатель отскочил в сторону. Он успел выставить подножку, и в следующее мгновение я уже падал на землю.

Песок был сухим и холодным.

- В следующий раз не попадёшься. Давай руку.

Её волосы не были тёмно-рыжими. Они не отливали алым при свете. Не становились таковыми и когда на них опускалась тьма.

И без этого её волосы были красными. Как кровь. Кровь из порезов. Или кровь на тряпке, которой закрывали глаза первому убитому мною человеку. Или кровь детёныша кинокефала, которого я также убил.

Но всё это не важно. Со временем, которое соединяет описываемого и описывающего, моя кровь навсегда приобретёт цвет этих волос.

- Если долго глазеть, можно лишиться того, что предлагают.

Она нетерпеливо сунула протянутую руку прямо к моему лицу.

- Или получить что-нибудь. Удар, например.

Её одежда была хорошей, но не лучшей. Как и моя. Я бы завязал с ней разговор тогда. Я желал этого. Но произошло нечто по-настоящему важное.

Сначала - глухой удар. Который вскрик, от неожиданности столкновения. Потом - падение.

Мальчик в дешёвой, но добротной одежде, от которой пахло сдобными булочками. Он налетел на Максимилиана и сбил того с ног. Они оба повалились на землю.

Игра прекратилась. Дети - по-видимому, приглашённые из Штатдорфа - смотрели на «сдобного» мальчика с ужасом. Другие, богато одетые, ухоженные и уверенные, пронзали его иглами ненависти. Некоторые, бросив свои игровые места, уже бежали к нему.

Думаю, они забили бы его ногами. Их не успели бы остановить. Но стоило им броситься к нему, сжимая кулаки, как голос, раздавшийся снизу, привёл их в чувства.

- На место. Я приказывал стоять на месте!

Максимилиан поднялся. В его золотистые волосы забился песок. Щека расцвела ссадиной. Он тяжело и часто дышал. Ещё мгновение, и Абсберраух-младший бы расплакался, это было совершенно понятно.

- Я приказывал стоять! - повторил Максимилиан почти визгливо. Его потерянный взгляд метался от человека к человеку, пока наконец не остановился на мне.

Мне стоило отвести взгляд. В глазах слуги господин всегда силён. Всегда уверен и могуч. Когда он разбит, не нужно придавать этому значения. Меч одинаково хорошо служит хозяину в любой ситуации.

Но я не отвёл глаз. Не смог побороть интерес. Так вот какой он, фатум? То, что казалось непреодолимой силой вершителя судьбы, может такой и не быть?

Мы смотрели друг на друга. Я не мог ни изобразить сочувствия, ни отвести взгляда.

Наконец, его лицо прояснилось. Улыбка расцвела так же быстро, как и пропала. Выпрямившись, он похлопал по плечу «булочного» мальчика.

- Ты молодец! Три очка полностью твои!

Тот осел на землю. Максимилиан помог ему подняться, почти силой удерживая на ногах.

- Нет, давайте продолжать! Со мной всё в порядке! Забудем, что произошло, и поиграем хотя бы ещё немного! И пусть никто не винит... как тебя зовут?

- Б-брот, господин. Брот, - промямлил мальчик, белый, как церковная свеча.

- Никто не винит Брота! - громко сказал Максимилиан. - Я забуду, что случилось, и вы тоже забудете. Продолжим игру!

И игра продолжилась. Именинник пресекал любые неприветливые взгляды в сторону Брота, мальчика их булочной. Он поставил его рядом с собой. На то место, где раньше стоял я. Максимилиан расспрашивал его о том, где он живёт, чем занимаются его родители. Насколько у них большая семья. Постепенно тот перестал пугаться, начал говорить охотнее. К тому моменту, когда игра окончилась, мой господин уже знал о маленьком горожанине всё. Всё, что ему было нужно.

Я остался стоять рядом с кровавоволосой девочкой. Максимилиан даже не посмотрел в мою сторону. Больше не было его приказов, что делать и как. Со стороны казалось, что интерес ко мне был утрачен.

Осознания ужаса пришло слишком быстро. Стало ещё тяжелее дышать, вернулось желание бежать и спрятаться как можно дальше.

А потом она ткнула меня кулаком в плечо.

- Если не хочешь, чтобы на тебя кричали, стоит начать двигаться.

Девочка заговорщически наклонилась ко мне. Без причины. Мы были одного роста.

- Если бегать квадратам вокруг Максимилиана Абсберрауха, то будет казаться, что мы понимаем правила!

Зачем описывать всё так подробно, превращая мои записки в поэму, роман о глупости? Я не знаю. Но иногда, стоит перу, которое я держу с большим трудом, коснуться бумаги, и моё тело отмирает окончательно. Оно перестаёт быть грузом, отягощающим разум. По его жилам не стремится яд, забираясь всё дальше и дальше, в мои глаза, в мой мозг... Я снова юн, снова юн. Снова юн.

Что будет, когда страница за страницей совместятся описываемый и описывающий? Начну ли я круг заново, воспроизводя рекурсию? Будет ли Эльн Адеркас описывать, как впадёт в отчаяние Эльн Адеркас? Как бросится вновь в воспоминания, описывающие Эльна Адеркаса, который ещё не постиг, что ожидает его в конце страниц?

Я перестал помнить, что было дальше. Лица и имена, события, но не жизнь вокруг них. Только выборы и последствия. Только рука на моём плече. Только шепчущий голос, мягкий, вкрадчивый и воспалённый ожиданием. Губы, шепчущие фатум. Затихающий шум игры и шелестящей листвы.

- Этой ночью я хочу, чтобы ты убил мальчишку из булочной.

Глава 8. Долг и игра.

Сейчас я нахожу это забавным. Свои растерянность, удивление, может быть, даже страх. Чего я боялся? Убийства, совершаемого в чуждом для меня месте? Попасться при этом? Или, может быть, безвинной жизни, которую мне предстояло забрать?

В высшей степени забавно. Три ярких воспоминания, три отнятых жизни, таких разных, но в итоге мною отнятых. Каждое по-своему было первым.

Детёныш. В отличие от своей матери, он был ближе в моём понимании к человеку. Дети всех народов схожи. Они пинаются и плачут, они только начали существовать, и мир вокруг кажется им огромным. Не все дети беззащитны, но, подобно старикам, их связь со смертью куда крепче, чем у опытных взрослых.

Человек. Разбойник, вор, может быть, что и убийца. Стоит ли жалеть, думать о таких людях? Думает ли палач о тех своих жертвах, в чьих преступлениях нет сомнений? Чувствует ли он радость, гордость за содеянное, за то, что сделал мир немного лучше? Не могу судить. Я не палач, и пусть некоторые возразят, во мне меньше этого житейского благородства человека, исполняющего свою работу. Моя работа - исполнение долга, и в то же время она совсем не похожа на то, чем занимается экзекутор.

И наконец, Брот. Он был виновен лишь в том, что судьба решила сделать его жертвенным агнцем. Этот мальчик из булочной не был ни преступником, ни чудовищем. На первое ему не хватило бы ни смелости, ни безрассудства. Для второго он был слишком мал и слаб.

Максимилиан, мой новый господин, мой экзаменатор, наказал вернуться в парк позже, когда все гости улягутся спать и слуги закончат прибирать оставленный ими беспорядок. Он не сказал, когда это время наступит, как можно его определить. Я не переспросил, а потому пролежал в кровати несколько долгих часов, не смея ни сомкнуть глаз, ни встать.

Мои руки беспорядочно оглаживали мягкую шерсть Гепты, но она, словно чувствуя моё беспокойство, только тихо поскуливала и ещё сильнее сворачивалась в маленький комочек. В комнате, выделенной нам, предполагалось размещаться и отцу, но он не пришёл даже тогда, когда затихли последние отзвуки веселья и огромная резиденция утонула тишине. Лишь иногда можно было услышать за окном шаги стражников, несущих ночной дозор.

Наконец, когда сил терпеть больше не было, когда разгорячённую кожу покрыла испарина, я слетел с кровати, как если бы на ней лежали раскалённые угли. Мои руки дрожали, а жар, возможно, был не наваждением, вызванным тревогой, а симптомом прогрессирующей простуды.

Выходя, совсем забыв об осторожности и широко распахнув дверь, я едва не разбил лицо Гоцу, привалившемуся к двери и тихо посапывающему. Даже спросонья, не совсем осознавая реальность, он был рад меня видеть.

Когда Максимилиан наигрался и отпустил нас, когда решил проверить меня, возможно, сочтя достойным, а может быть, желая насладиться зрелищем чужого провала, меня встретили рыцарь отца. Вместе с ними я добрался до выделенных покоев, успев заглянуть к Гоцу и забрать моего питомца. Мой слуга, мой первый доверенный, но вовсе не друг, вместе со многими другими младшими слугами ночевал в конюшне, большой и тёплой, почти роскошной.

Сейчас, потирая разбитый нос, он сетовал на то, каким хмурым, загнанным в угол я ему показался тогда. Разумеется, Гоц не сказал это таким образом. Преданности в его сердце хватило бы на целую армию, но вот слов на языке - едва ли одному человеку. Но я уже привык к его манере выражаться, чтобы понять достаточно.

Мне хотелось его прогнать, но больше - позволить последовать за мной. Одна мысль блуждать одному по тёмным бесконечным коридорам пугала, но куда сильнее я страшился попасться кому-то на глаза, а после быть вынужденным объяснять свои намерения.

Гоц был моим слугой, куда более преданным, чем ему полагалось быть. Для таких, как я, он стоял ниже иерархической лестницы, а потому мог служить скорее придатком, нежели полноценной личностью.

Конечно, он не знал ни о том, что мне предстоит, ни о том, почему от этого нельзя отказаться. Он был почти Гептой, которую мне страшно было оставлять одну, но всё же пришлось. Мой слуга беспрекословно последовал за мной, готовый идти куда угодно.

Я благодарю всех богов, которые могли бы быть к этому причастны, за то, что запомнил путь. Ещё большее множество потусторонних властителей получили мои благодарности за отсутствие преград.

Максимилиан уже ждал нас.

Магические фонари всё также светились, но тишина и бесконечная тьма неба делали их свет почти зловещим.

Младшего Абсберрауха сопровождали ещё двое, такого же возраста, как и он сам.

Фрида и Поль. Тогда я не узнал вас, но теперь смыть воспоминания о нашем совместном служении невозможно. Вы - часть меня. Здоровая, смертоносная и пугающая.

Твои тёмные колодцы глаз, в которых прячется само море мрака, и выцветшие волосы, Поль. Твоя кожа с красным, так мною излюбленным, отблеском, и жёсткие чёрные, по-мальчишески коротко остриженные волосы, Фрида.

Я скучаю. Но вы помните меня сильным. Стальным орлом, выдёргивающим из груди остатки расколовшейся вражеской пики. Пусть так и останется. Пусть я живу в вашей памяти таким.

Но пока в этой истории мы - только дети.

Дети, которым положено убивать.

- Слуга? - безошибочно определил Максимилиан. Гоц потупился, но всё уделённое ему внимание уже себя исчерпало. Максимилиан улыбнулся:

- Предусмотрительно. Хорошее начало. Я рад, что ты пришёл, друг. Это уже многое говорит. Но я привык дослушивать до конца.

Он направился вглубь паркового лабиринта, и все мы, как одна тень, следовали за ним.

Пришлось миновать множество статуй прежде, чем Максимилиан остановился. Он указал на изваяния двухглавого чудовища, в потрескавшейся груди которого неизвестный скульптор изобразил врезанные в тело ворота.

- Придётся немного напрячься. Проход уже старый, и иногда постамент поддаётся не сразу. Но стоит надавить здесь и здесь... - Абсберраух показал, где нужно приложить силу, и Гоц, среагировавший раньше меня, налёг на постамент плечом. Тот скрипнул и нехотя отъехал в сторону, обнажая зев тайного хода.

- Вы выберетесь рядом с фонтаном, от него стоит пройти на юг, пока не окажетесь в тупике. После - свернуть на восток. На булочной вывеска - крендель, вырезанный из дерева.

Он посмотрел на меня - его приветливость на миг улетучилась, светящиеся нездоровым блеском глаза смотрели с интересом, изучая. Они могли бы разрезать меня на мелкие кусочки и оценить по отдельности каждый, если бы от этого было больше пользы, чем от целого образца.

- И надеюсь, ты сделаешь это сам. Твой слуга - помощник, но не более. Я хочу, чтобы это был ты. Ты взял с собой что-нибудь острое?

Ножны, прилаженные к поясу, оказались на этом месте сами по себе. Не помню, чтобы в ту ночь я пристёгивал их. Люди моего положения имели право носить оружие рядом с самим владыкой королём. Эта привилегия вступала в силу с того момента, как у них получалось удержать его в руках, но во время знакомства с Абсберраухом-младшим ножен при мне не было. И не помню, чтобы держал их рядом, лёжа в кровати в полубреду.

- Отлично. Хочу, чтобы его убили мечом. Оружие благородных. Наше оружие. Ступай. Обратно вернётесь тем же маршрутом.

Не буду распространяться о том, как мы с Гоцем, пригибаясь и цепляясь за стены, ползли по тоннелю. Или как, наконец выбравшись из него, долго пытались понять направление по свету звёзд.

Штатдорф в ночное время суток подобен любому небольшому поселению - с заходом он превращается в чёрное нагромождение построек, и каждая схожа с остальными в той же мере, в какой не похожа на освещённую себя.

Найти среди них нечто определённое, пусть и зная, куда следует идти и на что обратить внимание - задача не из лёгких. Заметь нас патруль стражи, которая, не сомневаюсь, в ту ночь не была особенно внимательна, и они удивились бы таким неуверенным нарушителям ночного спокойствия.

Благо, что крендель, вырезанный из дерева, качался на лёгком ночном ветерке, привлекая внимание.

Чудо, что забор, ограждающий дворик за булочной, на котором кто-то в такой поздний час ещё работал, был не таким уж и высоким. Гоц, имевший в этом опыт, подсадил меня, а после перелез сам.

Милый Гоц. Он слышал только обрывки фраз, и по ним, видимо, догадывался о цели нашей ночной прогулки. И вместе с тем он не задал ни одного вопроса, ни единым словом не попытавшись ни остановить меня, ни наоборот приободрить. Мой слуга только посерьёзнел, и это сработало лучше любых слов поддержки.

Один я бы не выдержал. Гоц упустил шанс стать моим другом ещё давно, но в ту минуту он стал невероятно мне дорог.

Брот, мальчик из булочной, работал усердно, высунув кончик языка. Догоравшая лучина и большая горка уже обращённых в золу щепок свидетельствовали в пользу его трудолюбия.

Помню, как он обернулся, когда я вошёл - у меня не получилось не скрипнуть старой дверью. Его лицо выражало удивление, на моём, надеюсь, кроме страха была ещё и решительность.

Думаю, Брот узнал меня. Слишком много понимания и ужаса отразилось на его пухлом лице. Въевшаяся в мозг привычка понуждала руки продолжать работу, тогда как сознание уже осознало, что никогда её не закончит.

Я убил его быстро, раньше, чем он решился закричать. Пронзил сердце и по наитию закрыл ладонью рождающийся вопль. Брот трепыхался, но шансов сладить со мной у него не было. Наконец, когда жизнь покинуло его, я удивился, ведь также и сам лишился чего-то, но этого не заметил.

Страха.

Я боялся, идя на ночную встречу по затихшему поместью. Боялся, среди чужого Штатдорфа отыскивая нужно место. Не ощущал себя от страха, когда с помощью слуги перелез через забор и едва не содрал кожу с ладоней.

Но тогда, стоя посреди пекарни и держа обмякающее тельце с моей сталью внутри, я не боялся.

Напротив, кукла из плоти и крови в моих руках казалась чем-то занимательным - интересной игрушкой, исчезающее тепло которой было наградой за проделанные старания. Нет, я не испытывал некоего нездорового влечения, как некоторые, кого мне удалось узнать довольно близко. Процесс перехода из живого состояния в мёртвое - вот что завораживало

Интерес. Только он владел мной. Влечение к смерти - не принадлежавший мне момент перехода в иное, в бесконечно далёкое, в море мрака.

Я вызвал её. Преподнёс дар, который она в равной степени разделила с моим господином. Ему - помыслы, ей - неосязаемое внутреннее естество.

В тот момент долг, о котором я грезил, которому поклонялся и которому разрешил тяжким камнем повиснуть на плечах, стал также естественен, как и кожа.

***

Мои слуги обнаружили меня, склонившегося над последней записью, едва способного вдохнуть. Полагаю, приступ не был внезапным, но я настолько сильно соединился с прошлым собой на этих страницах, что предпочёл остаться подольше вместо того, чтобы вернуться с настоящее. И чуть было не покинул его насовсем.

Непростительная глупость. Ещё слишком много дел, неотложных, важных дел, чтобы вернуться к ней. Я всю жизнь был преподносящим дары, но последний и самый важный подарок ей я не сделаю. Не сейчас.

Едва придя в себя, едва научившись держать перо вновь, мои пальцы продолжили очернять бумагу воспоминаниями.

Но я не могу позволить себе также возвращаться, даже если это только метафора, придуманный мною способ сбежать из чудовищной реальности.

Отныне - расчёт и внимательность. Эти записи могут никогда не увидеть света чужих глаз, но пусть сначала пройдут немой экзамен моих.

Нет нужны расписывать, как я и дорогой Гоц возвращались. Как я споткнулся и обнаружил, что моя ладонь покрыта подсохшей кровью. Как Максимилиана и его подручных не оказалось в парке, и я вынужден был поскорее вернуться в свою комнату, где также не оказалось и отца. Только Гепта, не сомкнувшая глаз и забившаяся в самый дальний угол в ожидании моего возвращения.

Наутро уже было известно о смерти сына булочника, и многие слуги в замке переговаривались, а дети, сыновья и дочери дворян и горожан, приглашённые вновь играть в ту же бесконечно непонятную игру, со страхом и уважением смотрели на Максимилиана.

Его уже сопровождала троица неразлучных приближенных, членов самого узкого доверенного круга. Поль, Фрида... и я.

Теперь известно, что испытанием Поля и Фриды было незаметное наблюдение за исполнением моего наказания, а именно таким его задумывал наш господин. Но я выполнил его блестяще, и он забыл и про позднее прибытие, и про случившееся на игре.

А Поль и Фрида блестяще выполнили своё. Они были товарищами Максимилиана задолго до моего появления, а потому поначалу восприняли появление нового лица с недоверием. Оно развеялось много после, а пока только Абсберраух-младший открыто демонстрировал своё расположение.

Мы пробыли в поместье ещё два дня, и всё это время я не отходил от Максимилиана. Он рассказывал обо всём: тайных ходах в стенах, давно заброшенных за ненадобностью галереях, где пылились предметы древности, охотничьи и военные трофеи. О своих пристрастиях в еде и желании как-нибудь насолить старшей сестре Оттиль.

В те дни я видел её один раз, и только в роли молчаливого сопровождающего моего нового господина. Мы столкнулись на лестнице.

Её можно было назвать красивой, и не соврать при этом. Даже злясь, она была милой благодаря ямочкам на щеках, появлявшимся в тот момент, когда её правильных форм губы растягивала взбешённая улыбка. И всё же один недостаток, заметный для чужих и разбухший до невероятных размеров для неё самой, делал её лёгкой мишенью уколов Максимилиана.

Они вовсе не были злыми - скорее, таковыми их делали реакции Оттиль.

Мы столкнулись на лестнице. Наградив меня оценивающим взглядом, она улыбнулась краешками губ и гордо прошла мимо. Максимилиану стоило произнести одну только фразу, и всё изменилось.

- Знаешь, а в любых вещах должна быть мера.

Это превратило Оттиль в разъярённого, но вместе с тем и прижатого к стене зверя. Единственный её порок, рана, кровоточащая в сознании сильнее, чем должна бы.

Действительно, Оттиль был свойственен намёк на полноту. Я никогда не видел в этом проблемы, недостатка, как, на самом деле, и Максимилиан.

Само это слово для неё самой имело совсем другой смысл, нежели для Луции Месалы, придворного мага. Она всегда держалась подальше от него, но в сравнении её надуманный недуг становился ещё более ничтожным.

Она была и остаётся красавицей. Аккуратно уложенные светлые волосы, пушистые и мягкие. Кожа, аристократично бледная, но вместе с тем гладкая и сияющая. Мягкие контуры овала лица, придающие нежность заострённым скулам и подбородку.

Луций Месала - нечто аморфное, поражающее лёгкостью движений при своих габаритах и жире, который, кажется, сдерживает только безразмерное одеяние.

Удивительно, как в сознании Оттиль первое может быть похоже на второе.

После того случая она ещё долго держала в общении со мной вооружённый нейтралитет. Фриду Оттиль недолюбливала, а Поля побаивалась.

Максимилиана же презирала, но вместе с тем и любила.

По истечении двух дней, Максимилиан нашептал что-то своему отцу, и мои статус с положением были окончательно предопределены.

В день отъезда мой господин сказал мне, отведя в сторону:

- А знаешь... Правил к игре и не было. Я только придумал пару фраз, несколько названий для игроков и мест, где они будут стоять. Всё как было бессмысленным, так и осталось. Я хотел посмотреть на то, как они будут вести себя в такой ситуации. И увидел много чего интересного. Большинство - глупый скот, но одни овцы, а другие свора собак. Но я нашёл тех, кого хотел.

Ты скоро вернёшься, друг Эльн. Меня ждут великие дела, и тебя тоже. Каждому человеку с мечом нужен человек с острой палкой. Я жду тебя, и ты скоро вернёшься.

Глава 9. Война и герой.

Дикеполе, что располагается на самой границе округа Годунгард, богато в первую очередь землёй, на которой отсутствует почти что всё. Равнины, пусть и вовсе не мёртвые или безлюдные, не торопятся распахивать. Пустые, с крепостями и укреплёнными городками, тянущимися параллельно тракту, они куда полезнее местному властителю. По выстроенным им дорогам каждый день проходят сотни торговых повозок. Иногда караваны настолько велики, что на их защиту нанимаются небольшие армии.

Причина такого расточительства кроется совсем не в ватажниках или гоблинах. Их кочующие банды пусть и причиняют хлопоты купцам и забрёдшим странникам, но не влияют достаточно на прибыльность перевозок. К тому же, они никогда не решаются приближаться к по-настоящему ценным караванам.

Красота Дикеполя в том, как быстро его границы перетекают в земли соседнего королевства. В том, как удобно и приятно под копытами тягловых животных стелятся вымощенные дороги.

Моя родина ценит эту равнинную провинцию, золотую лысину на лесистом челе округа. И не она одна.

«Разведчики доносят вести о численном превосходстве противника. Мы сможем посоперничать с ними, если дождёмся подкрепления.»

«На это уйдёт не меньше двух дней. Не больше чем через половину дня враг доберётся до наших позиций. Если он вынудит нас отступить, то сможет занять Кобец. Этого нельзя допустить.»

Крепость Кобец - укреплённый район, важный стратегический пункт, перекрёсток двух важнейших дорог. Её захват позволил бы врагу закрепиться в Дикеполе, дождаться собственного подкрепления и развязать полномасштабное вторжение.

Я живо помню, как люди, собравшись в просторном шатре ставки командования, спорили, как им поступить. Максимилиан стоял среди них, сохраняя непривычное для него молчание. Фрида с её коротко стриженными волосам сопровождала его, как тень.

«Необходимо занять крепость раньше. Мы соединимся с гарнизоном и укрепим оборону.»

«Подобные действия позволят врагу накопить силы. Мы только оттянем неизбежное, парализовав торговлю.»

Иронично, но за армиями, застывшими в ожидании боя, ждали тяжело гружённые товарами тарантасы. С обеих сторон. Неважно, чьим по истечении двух дней будет Кобец, торговля продолжится. Вопрос только в том, по пятой чьих налогов.

- Я знаю, что торговцы кушать не могут, но хотят возобновить движение по тракту. Признателен им за прошения, мой походный котелок третий день даёт горячий суп исключительно благодаря ним.

Максимилиан обладал сонмом голосов, и менял их точно так же, как менялась ситуация вокруг него. В тот момент он выбрал быть весёлым и добродушным.

- И чесать пятки в каком-то тесном форпосте мне совсем не хочется, - произнёс он почти лениво. - Нет, нет и нет. Понимаете меня, друзья? Н-е-е-т.

Он зевнул, и тут же, стоило другим попытаться нарушить тишину, быстро сказал:

- Мы будем драться. Мне совершенно плевать, что у них на десяток кривых копий больше. Или что кто-то из их рыцарей едет на двух лошадях, и в сухом пересчёте это делает их кавалерию превосходящей в численности. Мы обратим рыжебородых смутьянов в бегство, а тот, кто говорит иначе, пусть сложит своё оружие, откованное нашими кузнецами. Если он не верит в его силу, он не достоин его носить. Итак, кто-нибудь хочет?

Максимилиан хлопает по своим со вкусом и будто бы аскетично украшенным ножнам, и люди вокруг отступают. Они молчат, ровно так, как он хотел, чтобы они молчали.

Оставшийся час все вновь спорят, перекрикивая друг друга. На этот раз - обсуждая, как эффективнее стоит расположить войска.

Наши разведчики постарались, и некоторые из них смогли подобраться к армии врага на расстояние полёта стрелы, и вернуться. Благодаря им мы знаем, что противник превосходит нас в пехоте, лучниках и лёгкой кавалерии. Единственное, в чём виден наш перевес - тяжёлая кавалерия. Но для лобовой атаки её недостаёт, превосходство неявное.

Как и все, я верю, что один наши солдаты сильнее, лучше обучены и способы одержать верх даже над трёхкратно превосходящей армией. Но мы не можем понести больших потерь.

Наша задача - разгромить передовой отряд врага, дождаться подкрепления, а после, перейдя под командование курфюрста, отбросить неприятеля обратно.

Как и все, я верю в победу. Не могу не верить. Странно, но кто бы что ни говорил, в особенности подсознание, я всегда верю в победу.

Максимилиан предлагает выступить и добраться ускоренным маршем до Пагорбов, равнинной местности со множеством больших холмов. Он хочет, чтобы мы вышли навстречу неприятелю. Другие возражают. Они уверены, что в такой местности мы не сможет реализовать наше главное преимущество.

Максимилиан смеётся, хмыкает Фрида, поджав губы. Поль хихикает мне прямо в ухо. Я остаюсь спокойным. Мне, как и им, известно, что наш господин Абсберраух уговорит кого угодно. Это не первый его бой, не первая ставка командования, где он собирается блистать.

На это не уходит много времени. У нас остаётся ещё несколько часов, ровно нужное количество.

Все покидают шатёр, и остаёмся только мы вчетвером. Ближайший доверенный круг и рука, его начертившая.

- Мы определённо проиграем на этих холмах, если командующий врага хотя бы вполовину также глуп, как я, - заявляет Максимилиан. Он подходит и берёт меня за плечо. Привычный жест.

Это не первое сражение Абсберрауха-младшего. Прошло десять лет с того момента, как мы встретились. Каждая его битва - моя, и некоторые напоминания об этом до сих пор на мне.

- Скачи, друг, к своим прекрасным головорезам. Раубриттерам конного строя. Выбери из них треть самых лихих молодцов. Младших отпрысков без наследства и старших сыновей без денег. Окажитесь в Пагорбах раньше нас. Возьми парочку разведчиков - пусть те следят, чтобы ваше братство тяжёлой стали не попалось на глаза врагу раньше времени. Я дам тебе карту, займи позиции недалеко от намеченного и затаись.

Максимилиан не даёт мне заговорить. Этого и не нужно, мне нечего сказать.

Вся война - не передвижение войск от битвы к битве, это несколько часов бойни между постоянными манёврами. Мы сходимся только тогда, когда это выгодно. Обнажаем мечи, когда умелый заход с фланга гарантирует победу при прочих равных условиях. Так воюет Максимилиан, и распоряжаться небольшими или средних размеров формированиями ему проще, чем непобедимой армадой. Нет, не проще. Интереснее.

- Когда враг начнёт теснить центр, и боги будут благосклонны к нашим солдатам, у которых хватит сил устоять до нужного момента, ты вместе с прекрасными головорезами постараешься вбиться в их фланг настолько сильно, насколько позволят вам ваши железные кони. А после мы положимся на фантазию о нашем превосходстве.

Максимилиан настолько доволен, что рассуждает вслух.

- Хотя бы половина всей нашей тяжёлой кавалерии произвела бы больший эффект, но затаиться достаточно хорошо будет сложно и сотне меринов, не то что металлической реке из конского и солдатского пота. Будь уверен, Эльн, моя засада в твоём исполнении произведёт фурор и в случае нашего поражения. А в случае победы - кто знает. Курфюрст Олекса расцелует в обе щеки того, кто вернёт движение купцов по его трактам. И я уверяю тебя, каждый его поцелуй будет звенеть золотыми монетами.

Я киваю. Меня не интересует золото, как таковое. Сохранять его, трястись над ним - не в моём характере. Но даже я понимаю, что в нём кроется множество возможностей.

Золото уже было мне наградой, и не один раз. Я тратил из него ровно столько, сколько нужно, чтобы обеспечить мои аскетичные, как и подобает, нужды. Остальное отправлял домой. Отец в ответ присылал благодарственные письма, но в почерке Улрича Без-Губы-И-Без-Уха я видел слова только кастеляна Улрича Без-Губы-И-Без-Уха.

Поль желает мне удачи, Максимилиан и Фрида обнимают на прощание. Объятия девушки неловкие, но сильные. От них мои кости трещат. Фрида превосходит в физической силе меня, Поля и Максимилиана. В бою она носит кавалерийский доспех, дополнительно защищённый. Взрослый мужчина не сможет пройти в нём и одного марша. Фрида после форсированного движения по тракту может отбить выпущенную стрелу и выдержать таранный удар.

Она - телохранитель Максимилиана. Не отходит от него ни на шаг, в бою расправляется с абсолютным большинством, желающим пробиться к нему.

У меня другая роль. Она располагается прямо на острие конной атаки, самое защищённое и самое опасное место в строю одновременно.

Я доверяю своему отряду. В нём найдутся и такие же, как я, благородные орудия именитых родов, и вторые сыновья, которым родня оплатила только коня и доспех. Откровенные герои, будущие командиры, тоже найдутся. Но мне сейчас мне нужны не они.

Я беру с собой тех, кому война помешала стать дуэлянтами. Взрывных характером и практически неостановимых в бою. Готовых ткнуть врага в любое незащищённое место, сшибиться с ним на полном скаку. У некоторых из них шрамы на лицах, и у всех - покрытые синяками и следами перенесённых ранений голени. Самый простой способ убить кавалериста - стащить его лошади. Самый действенный приём - опустить шестопёр ему на ногу, а после воспользоваться моментом. Меня ещё ни разу не стаскивали. Но мой заместитель - другое дело. Когда он снимает доспех, кажется, что его топтал табун диких стеропов, одноглазых монстров-лошадей.

В мой отряд проситься юноша. Его имя мною забыто, остались только воспоминания. Он - один их тех, кто мог бы стать героем. Мне нравится его яркость, его пыл, так не похожие на мои, пусть мы и одногодки.

Мы скачем вперёд по тракту, выдвинувшись раньше основных сил, и успеваем добраться до предположительного места столкновения и спрятаться за холмами. Наши разведчики едва справляются, враг почти раскрывает нашу засаду, но приближение Максимилиана его отвлекает.

Он ошеломлён, совсем не ожидает сражения здесь, в Пагорбах. Спешно выстраивается в боевые порядки, едва успевает опередить нашу армию и ударить первым.

Его лучники расположены позади основных сил, их стрелы вносят беспокойство в наши порядки. Лёгкая конница пытается заходить с флангов, все тяжёлые кавалеристы обеих сторон в центре стараются теснить друг друга.

Я, мой заместитель и оставшиеся разведчики наблюдаем за битвой, прижавшись к земле на вершине холма. Наши лошади спрятаны за ним, ещё дальше - весь засадный отряд.

Мне кажется, что я вижу Максимилиана. Он командует центром, и тот медленно отступает, стараясь сохранять порядки. Наконец, тяжёлая кавалерия в трубит отход, и вражеские отряды бросаются следом за ней, надеясь также окончательно сломить сопротивление и продавить нас в середине.

Я - уже в седле, прилаживаю на место глухой кавалерийский шлем. Мой заместитель даёт сигнал, труба призывает отряд нестись вперёд.

Мы показываемся на вершине холма, слетаем с него за половину удара сердца, и галопом движемся в сторону отряда лёгкой кавалерии восточного фланга противника.

Я ещё раз проверяю правильность хвата тяжёлой пики. Она не такая длинная, как турнирное копьё, но тяжелее и куда опаснее. В первом своём конном сражении её хватило, чтобы пробить не успевшего отскочить пехотинца насквозь, но его вес почти сломал мне руку.

Лёгкая кавалерия быстрее тяжёлой. Если бы было иначе, в мире была бы только тяжёлая кавалерия. Но мы слишком близко, они не успевают даже развернуть лошадей в нашу сторону.

Хруст и крики проникают в мой шлем через отверстия для зрения и дыхания. Они раздаются и впереди, и сзади. Дикое ржание и возгласы боли, когда человек, сброшенный с лошади, оказывается ею раздавлен.

Мы несёмся вперёд, небольшой отряд, постепенно вязнущий в чужих рядах.

Но и этого достаточно, и когда нас наконец окружают, восточный фланг врага уже разобщён и бежит. Остановившись, центр нашей армии начинает наступление.

Лучники ещё успевают выпускать стрелы, только благодаря их поддержку враг не бросается в бегство.

Я чувствую, как дрожит воздух, и мой заместитель, скачущий по правую руку, с ужасным воплем вспыхивает и сгорает.

Мой мерин храпит от напряжения, его глаза полны животного ужаса. Немногие животные любят огонь. Меня пугает не он, но то, что невозможно понять, откуда он был наслан.

Спрятанный чародей колдует ещё раз, и передние ноги моего коня пробивают возникшие ниоткуда ледяные шипы. Я выпадаю из седла, перекручиваясь в воздухе и перелетая через голову мерина. Вражеский пехотинец сдавленно вопит, когда груда моих доспехов падает прямо на него.

Приходиться подниматься очень быстро. Моя невольная подушка сдавленно хрипит. Пехотинец жив, но обессилен и пока что не опасен. В отличие от окружения.

Мне повезло - следовавшие за конём всадники успели остановиться прежде, чем затоптать своего командира насмерть.

Вокруг нас - вражеские солдаты. Их куда больше, они окружают со всех сторон. Но в них недостаточно злобы, чтобы броситься вперёд и повалить нас на землю. Неважно, насколько хорош доспех, насколько силён воин в нём - оказавшись на земле, они становятся добычей любого существа, даже если оружие в его руках ограничено камнем.

Нет разницы в том, что многие из моих людей остались в сёдлах. Слишком мало места, чтобы конь сумел взять нужную скорость.

Но воздух тяжелеет под ликующими воплями нашей армии. Она движется вперёд, и отряд за отрядом противники отступают, слаженно или обращаясь в позорное бегство.

Окружившие нас пехотинцы колеблются. Может быть, в тот момент они думают, хватит ли времени, чтобы разорвать нас на куски прежде, чем присоединиться к бегству.

Я понимаю это, и призреваю зарождающуюся боль. Падение не прошло бесследно - тогда после неудачного приземления было сломано ребро и вывихнута нога. Меч покидает ножны на поясе, крик покидает горло. Понимая глупость, но считая её единственным спасением, я криком командую атаку.

Мы завязываем бой.

Кавалерист, стащенный на землю, становится лёгкой добычей. Но перед этим он всё ещё одно из самых смертоносных военных орудий.

Вставший на дыбы конь, подчинённой воле своего седока, воин на нём, способный из такой позиции разить во все стороны - страшное зрелище. Ездовое животное опасно не меньше существа, сидящего на нём. Я помню хруст рёбер под ударом копыт и окровавленный рот мерина, откусывающего неудачливому пехотинцу лицо.

Многие из отряда всё ещё в седле. Они опасны и достаточно глупы и смелы, чтобы верить в то, что объятья смерти сегодня будут предназначены не им.

Мы сражаемся. Ошеломлённый враг не сразу понимает, в чём дело, давая время сократить себя. Я ковыляю вперёд и принимаю грудью удар цепом. Маленькое грузило на короткой цепочке оставляет на нагруднике вмятину, но плоть почти не чувствует удара.

Шлем ограничивает мой взор, но в голове нет и намёка на мысль, что без него было бы лучше. Мой первый командир, обличённый наградами немолодой капитан, погиб точно таким образом. Он снял свой салад, потому что из-за большого количества крои на нём было сложно дышать. Битва уже была выиграна, но лучник, убивший капитана метким выстрелом в рот, этого не знал.

Моё преимущество - хорошие доспехи и большая манёвренность в них, чем у неподготовленного, невзрощенного для того человека.

Я бью мечом, совершенно не заботясь об аккуратности. Мой противник обряжен в самый простой жак - куртку из ткани. Её слоёв недостаточно, и он падает, роняя цеп и хватаясь за грудь. Его серый жак постепенно становится красным.

Поток жара и предсмертный лошадиный хрип говорят о том, что затаившийся чародей ещё здесь. Я не могу его найти, и в тайне надеюсь, что для следующего удара он выберет не меня.

Ещё удары, и висок пронзает неприятной болью: клевец почти разрывает шлем, отголосок попадания проходит через подшлемник и отзывается в голове гулом.

Я отступаю на шаг, и пронёсшийся рядом всадник пробивает пикой плечо моему противнику. Тот более не опасен, и меч забирает его жизнь.

Ещё немного. Уже слышны крики на родном языке, топот приближающегося подкрепления.

Волна жара, возникшая из ниоткуда, как большое одеяло, охватывает сначала спину, а потом распространяется до самых щелей шлема вверх и до испачканных в грязи сабатонов вниз.

Я закрываю глаза, настолько сильно, насколько могу. Бросаюсь на землю, стараясь сбить магический огонь. Иногда это помогает, но если заклятие достаточно умело, оно будет действовать долго.

Мои доспехи лучше многих других. Максимилиан настоял, чтобы Луций Месала дополнил их своими защитными чарами. Они не дают огню пожрать тело точно так же, как то произошло с моим заместителем.

Я открываю глаза, и сквозь пот и гарь вижу расплывчатые очертания. Они не приближаются, но и не устремляются в бегство. Только маг, обладающий опытом, может позволить себе стоять так на поле боя.

Он говорит нечто, что я могу смутно услышать, но не разобрать. Свет и жар вновь пытаются настичь меня, но в последний момент их заслоняет новые очертания фигуры.

Она кричит и падает, источая истошные вопли и запах сгоревшего мяса. Большая сцена для маленькой жизни.

Воспоминания после расплывчаты, но дополняются тем ,что рассказал мне Поль Ранке.

С начала боя Максимилиан приказал Луцию Месале, бывшему с нами тайно, подготовить некоторое волшебство. Господин Месала - мастер сложнейших чар, наложение которых требует в равной степени и концентрации, и времени.

Он подготовил нечто, враз лишившее всех колдунов в определённой области способности колдовать. Ненадолго, но этого хватило, чтобы враг не успел оставить после своего ухода несколько неприятных, сокрытых от глаз, сюрпризов.

Нескольких минут, может быть, что и одной (Месала никогда не раскрывал важных подробностей своих уловок), мне хватило, чтобы нанести не меньше шести ударов чародею в грудь. Он не успел даже закричать, латная перчатка сдавила его рот до хруста зубов.

То были последние минуты боя. Враг уже не отступал, но бежал, преследуемой отрядами нашей кавалерии. Оставшиеся в живых из засадного отряда вновь оказались среди союзников.

И только тогда я снял шлем.

Моя латная перчатка сломала ей челюсть. Молодая девушка, уже остывающая, совсем ещё девочка. Её одеяние, достаточно лёгкое, но при этом схожее с вражеской одеждой, висело на теле рваным мешком.

Кончики пальцев ещё были тёплыми, на них почти можно было разглядеть угасающие оранжевые огоньки.

А юноша, который мог стать героем, который напросился в мой отряд опаснейших из самых худших, думая, что это поможет воплощению этого устремления, лежал позади.

Его доспех так и не удалось снять полностью. Некоторые кусочки так плотно врезались в мясо, что почти стали с ним одним целым.

Нас наградили. Курфюрст Олекса пригласил Максимилиана, как командующего, его приближенных, и меня, как героя, сделавшего победу возможной, в свой столичный город.

Его шлем пришлось также оставить. Полоска почерневшей кожи, выглядывающая из под него, была лучшим из того, что лицо юноши теперь могло дать.

Как и говорил Максимилиан, курфюрст Олекса озолотил нас. Я получил не только вознаграждение, сравнимое с доходами владений моей семьи за год, но и достаточные известность и славу, чтобы со временем получить прозвище и быть узнанным в кругах достаточно важных.

Его отправили домой, постаравшись придать приемлемый вид. Мне в тот момент показалось важным проводить тело в последний путь. Я был обязан ему жизнью. Доспех, над которым потрудился Луций Месала мог бы сдержать ещё один удар. А мой и не сдержать.

Юноша уехал на повозке, как и все, чья семья имела силы и влияние, чтобы позаботиться о своих погибших. Остальных закопали недалеко от места сражения.

Я наблюдал за тем, как трупная повозка удаляется по торговой дороге, опираясь на Гоца. В ней уезжал тот, кто отдал мне свою жизнь.

Был ли я ему благодарен? Определённо.

Ведь оружие должно служить долго. И если после боя оно ещё достаточно остро, чтобы вступить в новый, это хорошее оружие.

Это достойный инструмент.

Глава 10. Награды и обязанности.

Столичный город курфюрста встретил нас монументальным изяществом комплекса строений, который Олекса аб Берхман, владыка Годунгарда и один из могущественнейших людей королевства, называл не иначе, как Летней Верандой. Скромное название скрывало за собой не меньше десяти огромных зал, расположенных под открытым небом или закрытых крышей, пестрящих экзотическими растениями, составляющими галереи, и клетками с редкими животными. Выстроенная в форме цветка из отполированного камня и редких пород дерева, Летняя Веранда воистину представляет собой картину могущества и гигантизма, коему подвержены все первые люди государства.

Возможно, виной тому циклопический дворец в самом сердце королевства, Бильскирнир, резиденция короля. Некогда, тысячи лет назад - зиккурат давно забытых истин, но сейчас - нечто, не представимое для существа, не увидевшего его своими глазами.

Курфюрсты, первые мужи моей родины, стремятся уподобить свои дома королевскому, но архитекторы древности, построившие Бильскирнир, уже ни с кем не могут поделиться своими тайнами. Поэтому попытки аб Берхмана и ему подобных обречены на провал. Самая успешная из них - цитадель Тодборк, замок курфюрста округа Франкрик, в который входит и Морипатия. Говорят, что нужно не меньше трёх армий, чтобы преодолеть перую стену, не меньше шести - чтобы захватить вторую, и не меньше десяти армий, чтобы увидеть, где цитадель соединяется с землёй.

Но стоит признать, что Летняя Веранда, как и весь дворец Олексы, куда больше приспособлена для жизни в удобстве, а также для принятия и развлечения многочисленных гостей.

В центре уже названного цветка из камня и дерева высится главная зала, названная Седьмой. Она не самая большая, но каждый, будь ему даны выбор и время на размышления, назвал бы её наикрасивейшей.

Она одновременно проста и сложна, её многоуровневый потолок позволяет видеть облака днём и звёзды ночью. Колонны, приподнятые над полом площадки и смотровые балконы разделяют Седьмую на секции, и в серединной, видимая с каждого конца, стоит, покоясь на стальных ножках, громадная ёмкость из стекла.

В тот день, день праздника, чествующего триумф Максимилиана и моё в нём участие, в ту минуту ёмкость, аквариум, полностью закрыта от любопытных глаз тканью в несколько сшитых вместе корабельных парусов размером.

Я стою в далёком и безлюдном углу. Мой миг славы кончен, но для моего господина всё ещё только начинается. Он - в центре внимания, рядом с курфюрстом Олексой. Тот чуть его старше, немного изящнее и куда опаснее. Рядом с ним Максимилиан старается держаться вежливо, переходя в почтительность. Дело не в одном только богатстве.

Курфюрст - это король в своём округе. Они подчиняются одному властителю, но их кланы столь тесно переплетены с его родом, что их в пору причислить к одной семье. Их власть - мера абсолюта, и никто из них за многие века существования королевства не растерял влияния, не растворился в безвестности.

Ведь курфюрстом нельзя перестать быть, пока жив хотя бы один потомок курфюрствующего рода. Поэтому их предпочитают вырезать полностью, обыкновенно вместе со всеми, кто мог бы назваться их наследником.

Олекса аб Берхман хитёр, и мой господин, не пытаясь играть с кинжалом у своего горла, надеется заручиться его поддержкой без обмана. Он оперирует логикой и фактами, и те всегда на его стороне. Фрида и Поль, а также свита курфюрста и многие другие просители роятся рядом с ними, а значит, необходимости во мне пока что нет.

Я не привык к шуму, если это не шум битвы. Мне спокойнее вне стен, пытающихся объять мир. Меч на своём месте либо в ножнах, либо в битве. Третье положение зачастую для него бесполезно и даже вредно.

Но потом слуги сдёргивают ткань, обнажая прозрачное, как горный хрусталь, стекло аквариума, и его обитателя.

Это женщина, обнажённая от головы и до талии, где её ноги обращаются в хвост, напоминающий равно змеиный и рыбий. Её красоту нельзя назвать возбуждающей. Она совсем иного толка. В ней слишком много от зверя, но также много и от человека. Чёрные, без радужки, зрачков или белков, глаза. Чешуйчатые наросты на теле, плавники чуть ниже талии, похожие на маленькие перепончатые крылья, перепонки между пальцами и серая кожа. Гибкая талия, удивительные, волнующие изгибы, чёрный водопад волос и правильные черты лица, которым особенную изюминку придают острые треугольные зубки, видные из полуоткрытого рта.

Женщина поднимается ввысь из воды и почти выныривает из аквариума, свешивая руки над его кромкой. Она оказывается куда больше человека, много больше. Её серые руки длиной могут поспорить с ростом взрослого мужчины.

А потом она начинает петь. Её голос, поначалу только красивый, начинает внезапно волновать меня слишком сильно. Руки мелко дрожат, лоб покрывается капельками горячего пота.

В её песне нет слов, которые я бы понимал. Со временем любой намёк на них исчезает, остаётся только мелодия, призрачная и невесомая. Она, как хирургический инструмент, взрезает мою плоть, достигая скрытого под ней.

Меня охватывают новые, скрытые или вовсе неизвестные, чувства. Хочется погрузиться в вязкую грусть, веря, что с ней мир напротив, стане прекраснее. Хочется подарить кому-то поцелуй, вместе с ним поделиться чувствами, которые некому рассказать. Желание упасть и раствориться в плаче, чтобы потом вскочить со смехом, звонким, как эльфийский колокольчик, только нарастает.

Женщина поёт и не думает останавливаться. Я уже почти готов броситься к ней, дать этим чутким рукам вырвать печаль из моего тела.

В себя меня приводит, к величайшему стыду, не собственная воля, а весёлый, наполовину знакомый, голос.

- Этой сирене подрезали голосовые связки, чтобы сделать её песню почти безобидной. Не думала, что овеянному славой маркграфу хватит и этого, чтобы потерять голову.

Я встряхиваюсь, и глаза, совсем ослепшие, проясняются. Красные волосы рядом со мной. Разум вспоминает всё сам, так, будто только к этому и был готов.

Прошло десять лет, но её удивительное влияние на меня ничуть не изменилось. Как она смогла его приобрести? Или мне только кажется, потому что нет сил отрешиться от прочих воспоминаний, тогда ещё только будущих?

Неважно, что думают остальные. Для меня она навсегда будет самой красивой из женщин, ведь только её моё перо не сможет описать.

Я пытался. Теперь на растопку камина в комнате идут исключительно мои многочисленные попытки.

Она неописуема. Образ в голове так ясен, так близок, но я боюсь, что если выплесну его на бумагу, то потеряю. Нет. Этот не обличённый в слова образ останется со мной. Без него я почти ничто, жалкий человек, борющийся с болезнью.

Но её красные волосы всё та же кровь, и теперь в ней видятся и прочие мои жертвы. За прошедшие десять лет их слишком много, чтобы описывать, но слишком мало, чтобы не запомнить.

Но она улыбается, и я обнаруживаю, как непривычно горит лицо. Становится странно неуютно, но о том, чтобы отойти или скрыться, не может быть и речи.

- Говорят, что голос сирены тем сильнее, чем больше чувств существо, которому она поёт, хранит внутри себя и не показывает другим.

Она переводит глаз с меня на аквариум. В уголках её рта играет лёгкая улыбка. Это моя вина? Я её причина?

- Знаете, маркграф, мне довелось общаться с сиренами. Одна из них жила в гроте под замком моего отца, её звали Аглаопа. В первую встречу она хотела приманить меня и съесть, но оказалось, что чары сирен на меня не действуют. Аглаопа сказала, что это всё из-за честности. Люди могут быть честны с другими, но с сами с собой - только иногда. В отличие от меня.

Тогда я не мог ни здраво проанализировать, ни взглянуть на возникшую ситуацию с другой стороны. Я был её добровольным узником, держащим открытые кандалы так, будто они были величайшим сокровищем.

К счастью, я помню каждую такую сцену. Болезнь то забирает их у меня, то возвращает в мельчайших подробностях.

Она была уставшей. Ей только хотелось казаться весёлой и беззаботной, и она выбрала меня. Случайно, ещё не зная, как сильна моя вера в неё, как лояльно моё естество к её словам.

Мы разговаривали - её монолог против моего абсолютного внимания и редких ответов.

Я и раньше чувствовал влюблённость, в детстве. Гейна, моя молодая кормилица, яркий лучик света. Но со временем она прошла, как будто её и не было.

Но в эту девушку я влюблялся постепенно. Шаг за шагом, сцена за сценой, случайная встреча за случайной встречей. Её кровавые волосы пленили меня, но мысли и характер сделали так, чтобы желание покинуть плен навсегда померкло и распалось.

- Удивительно, как при всех ваших заслугах вы ещё не обзавелись постоянной спутницей, - говорит она, и я пожимаю плечами. - Вот наш с вами господин Максимилиан не теряет времени.

Это вовсе не объект моего интереса, пусть знаю об этом и куда больше многих. Пожалуй, это одна из тайн, о которых знают только приближённые.

Максимилиан Абсберраух, как говорят злые языки и как точно знаю я, в своих предпочтениях куда разнообразнее рядового аристократа. Его отношения известного рода, но необычного содержания обыкновенно скрываются от посторонних, в том числе и благодаря ближнему кругу.

Его положение, его слава и в конце концов внешность кладут к ногам многих родовитых девушек. И не их только. Кроме того, он не жалеет денег, чтобы получить доступ к чему угодно, что возбуждает в нём известный интерес.

Полагаю, в завистливых руках подробное знание о его похождениях могло бы значительно навредить - моя родина достаточно консервативна. Одних только знаний о предпочтениях человека может при прочих равных хватить, чтобы отказаться от него.

Что же касается меня, любовь никогда не приходила ко мне ранее. Мимолётное влечение, физическое желание - да, определённо. Не не глубокое чувство, о котором говорят так просто и при этом так сложно «любовь».

Да и тогда, стоит признать, я не понимал до конца, что со мной происходит.

- Знаете, как вас называют? «Отражение Светила». Немного уничижительно, но не думаю, что вы обидитесь. Ведь Светилом называют вашего любимого господина.

Она снова смотрит на меня. В её глазах - напускной лукавый огонёк, который я воспринимаю, как чистую монету.

- Говорят, что ваши отстранённость и суровость оттеняют его уверенность и вовлеченность. Что некоторые впечатлительные девушки не знают, кого провожать томными взглядами в первую очередь.

Ей не нравится участвовать в бесконечном перекладывании слухов. Она воин, как и я. Но куда более искусный, способный воевать не только мечом, но и словом. Слухи - прекрасная заготовка для второго. Если вовремя предать ей форму, она сразит противника насмерть.

Презирал ли я такое? В юности, ещё до того, как увидел, насколько искусен в них мой господин Максимилиан Абсберраух.

- А вы? - вдруг спрашиваю я, и на этот раз вздрагивает она. Это первый вопрос, заданный в этом разговоре мной.

Несколько секунд на раздумья, напускная полуулыбка, которая пропадает, на мгновение обнажая истину.

Она устало вздыхает.

- В детстве я была очень впечатлительной девочкой. Лазила, куда не следует, разговаривала с тем, с кем наказывают не разговаривать. Аглаопа - не единственная моя знакомая среди тех, кто ест равно зверя и разумное существо. Но быть впечатлительной - удовольствие. Если с ним переусердствовать, можно обнаружить, что кроме него в тебе ничего и нет. Слишком хорошая идея для этого плохого мира.

Сирена закончила петь и опустилась на дно аквариума. Она выглядела уставшей, вымотанной... и голодной. Слуги поспешно укрыли её тканью, и конец представления ознаменовал конец праздника.

- Вы были куда приятнее, чем я ожидала. Надеюсь, мы ещё встретимся. Когда-нибудь, - она разворачивается, чтобы уйти. Вырез на платье сзади оголяет немного её спину, прямую и на удивление крепкую.

Я тянусь за ней и хватаю за руку, но тут же отпускаю, испугавшись порыва. Он для меня совсем нов.

Она оборачивается, в её глазах - много удивления и немного злости. Сейчас, в нездоровом состоянии, здраво предположить, что продолжение разговора не входило в список её желаний. Она утолила свой голод в общении, не подозревая, что он сделал со мной.

- Ваше имя, - говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она поднимает от удивления бровь.

- Неужели маркграф Эльн Адеркас совсем не следит за проявлениями доблести, которые не относятся к нему или нашему господину?

Вопрос застаёт меня врасплох. Пригвождает к земле на время, равное тому, что было ей необходимо, чтобы скрыться в толпе постепенно покидающих Седьмую гостей.

Анна Лейнинген. Молодая девушка, воин, под умелым командованием которого была отбита армия, наступавшая на Дикеполе с другого направления. Её конный отряд провёл блестящий манёвр, отрезавший передовые отряды противника от подкреплений. Она выполнила схожую со мной роль, но без засады, противопоставив себя большей опасности. И выжила. В сражении её ранили в ногу. Не будь я столь сильно заворожён, заметил бы, как сильно она хромает.

Я и она, оружия на службе своих владык, принесли победу и славу. Но её почести пришлись на прошлый день, в то время как наши были отнесены на этот. Мы прибыли в столицу курфюрста только сегодня. Мне не пришло в голову узнать хоть что-то. Невероятная глупость. С тех пор я всегда старался быть в курсе таких вещей.

Но Максимилиан знал. Она узнал всё ровно в тот момент, когда его триумф сделали вторым. Когда его роль в Дикеполе сместили с первого плана.

Мой господин меняет тысячи масок. Но маски невероятной гордыни среди их нет. Она состоит из кожи и плоти, плотно прилегая к лицу так, что невозможно оторвать.

Но это вовсе не гордыня глупца. Высокомерие выдающейся личности, надменность гения - вот имя его порокам. Любой порыв чувств он может обратить в продуманную ступеньку новой лестницы, в конце которой - только ему видимая цель.

Я чувствую руку на плече. Её тяжесть давно знакома. Она предвещает выполнение долга. Моего долга. Моего смысла.

Моей цели.

- Один не слишком важный человек утверждает, что наша роль в отстаивании Дикеполя - роль второго плана. Мне бы сильно хотелось сделать его из не слишком совсем не важным.

Я киваю, не оборачиваясь.

Оружие служит своему господину в любом бою. И Максимилиан хорошо распоряжается своим арсеналом.

Фрида - его щит. Тот, кто не воспринимает щит, как оружие, никогда не собирал свои зубы, сплёвывая кровь и щепки под ноги.

Поль - кинжал. Его легче выхватить, совсем просто спрятать. Говорят, предок Поля смог получить титул и земли исключительно благодаря предку Максимилиана - первый был псарём второго. Возможно ли, что откованное собственноручно оружие служит лучше?

Я - меч. Меня нельзя достать незаметно, как и ткнуть в спину. Но только с таким оружием можно прийти на дуэль. Только таким лезвием можно убить разумное существо так, чтобы не задеть его честь.

Средний сын в семье маркграфов Ангбернов. Адъютант заместителя командующего армией, в которую входит Анна. Его смерть на день, а может, и на несколько дней отложит отъезд командования.

И конечно, это несдержанный язык сделал его частью гибкого плана моего господина. Он рассчитывает опередить своих соперников, выступить и прибыть к своим войскам раньше. После - форсировать границу врага и вырывать для нашей родины несколько клочков плодородной земли.

Мне не нужно находить повод для дуэли. Умело пущенный слух, несколько посредников, представляющих всё в нужном свете, и мы назначаем место, ни разу не взглянув друг другу в глаза.

Я впервые вижу Ангберна во дворе заброшенной голубятни глубокой ночью. Он пышет яростью. Мне нет нужны ни что-то чувствовать, ни запоминать его имя.

Со мной - мой слуга Гоц. За прошедшие годы он стал плечистее, суровее. Может быть, даже набрался ума. Гоц сопровождал меня, как я Максимилиана. Его надежды на высокий статус оправдались. Жизнь моего слуги не назвать лёгкой, шрам, рассекающий бровь, тому пример. И всё же горожане и жители деревень склоняют перед ним головы. Обращаются учтиво. Терпят его нечастые выходки. В его кошеле на поясе водится серебро и золото. Странно, но от этого он верен мне только сильнее. Возможно, дело в прямой линии, связывающей меня и все его блага. Гоц не видит иного пути сохранять их, кроме как служба верой и правдой.

Он держит за ошейник, напрягая мышцы, огромную лохматую тварь. Она скалится, обнажая клыки размером с большой палец. Её мускулистое тело подрагивает, готовое к броску, и у взрослого крупного мужчины уходят все силы, чтобы держать её в узде.

Гепта. Привести её с собой - слабость, которую я осознанно себе позволяю. Калеченный детёныш обратился в крупную здоровую суку. Её смешные большие уши теперь отлично ей подходят.

Слуга и собака - мои секунданты. Это верх непочтения - ровно столько, чтобы Ангберн не передумал.

Секунданты с его стороны - тени людей в моей памяти.

Как и дуэль, они не сохранили подробностей.

Кажется, Ангберн был неплохим фехтовальщиком. Он провёл финт и пустил мне кровь из руки, державшей меч. Несколько раз теснил меня назад, вынуждая избегать покосившихся стен. В поединке до первой крови он, несомненно, побеждал бы меня не меньше четырёх раз из пяти.

Я подловил его на атаке. Мои движения никогда не были грациозны или удивительно изобретательны. Острие пробило грудную клетку и сердце, через несколько минут он был мёртв.

Его секунданты забрали Ангберна, и только когда они покинули заросший сором двор, Гепта успокоилась.

Гоц наконец-то смог отпустить её, и она спокойно уселась у моих ног.

Я трепал её уши, заворожённо наблюдая, как с пальцев на них стекает кровь.

В ней я не видел отражений отнятых жизней - только ярко-красные локоны, улыбку и имя.

Её имя. Моё имя.

Глава 11. Бастард и лошадь.

Совсем ничтожная дуэль выиграла столь же ничтожное количество времени. Мой господин распорядился им со всем возможным умением.

Нам удалось спешным отъездом добраться до расположения войск раньше. Но несколько дней, на которые рассчитывал Максимилиан, обратились в несколько часов.

Прибыв к крепость Кобец, мы уже знали, что «подкрепление» доберётся до нас ещё до заката. При прочих своих командирах Максимилиан был также весел, даря каждому непосвящённому ложное ощущение уверенности. Они думали, что всё идёт согласно плану. Что совместная кампания принесёт больше, будет проще.

При нас господин скрежетал зубами и желал смерти каждому, кто решит посягнуть на его славу. Помешает его амбициям. Он говорил, что тайный договор, заключённый с курфюрстом Олексой, принесёт ему больше пользы, чем последние пять лет боевых действий. Подробности не разглашались, но полагаю, что это тем или иным образом было связано с именем, случайно оборонённым Абсберраухом-младшим.

Ингелм Бастард.

В будущем это имя станет мне много известней. Даже при том, что я смогу лично общаться с ним, тайна, оплетающая его удавками сокрытой истории, так и не будет развязана. Чужими руками.

***

При всей своей занятости, Максимилиан нашёл время, чтобы вызвать свой меч на разговор. Он ждал меня не в своих покоях и не в зале, где размещалась ставка командования.

Наша встреча состоялась в конюшне, странно опустевшей. Недостатка в конях мы не испытывали, над прочими отведёнными под них строениями стоял вечный гул из цоканья, ржания и криков конюхов.

Но эта конюшня, упирающаяся в крепостную стену, была пуста. Пустые стойла смердели, но запах был застоявшимся, неживым. К нему примешивалось ещё что-то, совсем неожиданное для такого места.

Свежая кровь. От конюшни несло, как от скотобойни, и запах был тем сильнее, чем ближе я приближался к Максимилиану. Он стоял, о чём-то переговариваясь с человеком, которого прежде в крепости не видели. Судя по одежде, конюх, но обряженный также в серый фартук с креплениями под отсутствующие инструменты, повязку из бинтов, закрывающую рот, и массивные тканевые рукавицы.

Они стояли перед огороженным толстыми глухими деревянными стенами стойлом, в которое вели укреплённые деревянные ворота. Обыкновенно такие места использовали, чтобы изолировать буйных или больных лошадей от остальных обителей конюшни.

- Наконец-то! - тепло поприветствовал Максимилиан. Он взял меня за руку. Это вызвало неприятную дрожь - зашитая дуэльная рана всё ещё зудела. - Поприветствуй Эррозия. Он прибыл к нам из Армины, не побоявшись использовать портал.

Армина - округ, расположенный на другом краю королевства. Чтобы добраться от неё до Годунгарда на лошадях, понадобится время, неприлично большое для срочных дел. Для быстрых (и крайне дорогостоящих) перемещений груза и иногда живых существ используются промышленные установки-порталы.

Они состоят из каменных закруглённых блоков. Соединённые вместе, они образуют окружности различного диаметра, в зависимости от нужного объёма.

Обученные маги производит настройку - процесс, соединяющий два портала между собой. Расстояние между двумя порталами может превышать тысячи километров, но имеет также и известные границы. Кроме того, передвижение живых существ через порталы связано с общеизвестным риском.

Исчезая в одном месте и тут же появляясь в другом, живое существо рискует оказаться в точке появления, местами и в точке отправления, в виде, характеризуемом, как «кровавый фарш». Использованием сначала животных, а после и рабов, была выведена простая и в то же время непоколебимая формула: один к десяти. Таким образом, каждое десятое перемещение живого существа в ту или иную сторону через портал превращает перемещаемый объект в лужицу из мяса и крови, выстреливающую из окружности портала вверх с поразительной силой.

При этом из оставшихся девяти из десяти полностью безопасным является только перемещение, осуществляемое сразу после неудачного. Считается, что для большей уверенности вес умертвлённого существа должен быть близок к весу перемещённого. Но доказательств тому с точки зрения магической науки нет.

- Он привёз с собой кое-что важное. Небольшой подарок Олексы, адресованный мне, но предназначенный для тебя.

Его ладонь гладила мою руку, и от этого становилось не по себе. Подобные проявления эмоций Максимилиану были свойственны в одном случае.

Он собирался сделать нечто выдающееся и опасное, использовав при этом меня.

- Эррозий, что должен знать маркграф Адеркас перед тем, как лицезреет свой подарок?

«Уважаемый, прошу, помните самое главное - ни в коем случае не показывайте ей спины,» - просипел человек.

У него был неприятный голос. Хриплый, он постоянно останавливался, чтобы прочистить горло или откашляться. И запах. Резкое сочетание вони целебных мазей и эликсиров, смешивающихся с терпким сладковатым зловонием всевозможных ядов.

Почему я помню? Возможно, дело в том, что схожий запах окутывает мои ноздри каждый день. Его безрезультатно маскируют душистая смола и камфора. Я вдыхаю их, пока не закружится голова, но они не способны перебить смрад тела. Моего тела.

«Также не стоит касаться морды, особенно в районе глаз и дыхательных путей. Перемещайтесь плавно, она ни в коем случае не должна подумать, что вы - угроза. В туше, которую она сейчас ест, содержится успокоительное зелье. Будем надеяться, этого будет достаточно».

- Твой конь погиб, а новый слишком... - Максимилиан любил так делать. Почти ласково перебирать слова до тех пор, пока не найдёт наиболее подходящее. Или то, что сильнее прочих ему нравилось. - Слишком обыкновенный. Мне нужно, чтобы твоя слава не меркла. Хороший конь этому не поможет. Хороших коней даже больше, чем плохих. А вот таких, как эта...

Он постучал по глухой стене закрытого отсека. Навязчивый запах сырого мяса от этого как будто усилился.

- Сколько их, Эррозий?

Тот назвал число, слишком маленькое, чтобы не принадлежать вымирающему виду существ. Впрочем, вымирающим чаще всего может становится вид, обладающий хоть сколько-нибудь значимой историей, не начинающейся с дурно пахнущих алхимических лабораторий.

- Конюхи, алхимики и я даже не хочу думать, кто ещё, постарались на славу, чтобы вывести их.

Максимилиан кивнул, и Эррозий, сипя от напряжения, снял с ворот массивный засов.

А потом мой господин толкнул меня. Я оказался внутри закрытого отсека раньше, чем подумал о том, чтобы сопротивляться. Моя ценимая Абсберраухом-младшим привычка - слушаться раньше, чем думать.

Внутри не было воздуха, кроме того, что пропитался запахом скотобойни. Ни аромата сена, застилающего пол, ни даже удушливости спёртого воздуха в закрытом помещении небольшого размера. Только невероятная вонь туши, разбросанной по значительной части пола, местами оставшейся на стенах.

Должно быть, это была лошадь. Дикая магическая сила разорвала её, как бумагу, на клочки, которые после постарались сгрести в кучу. Местами кусочки разного размера почернели, кое-где покрывшись пятнами неестественно яркого цвета.

Возможно, мне показалось, но среди лошадиных частей, в общей куче, покоилась человеческая рука.

В конце концов, вместе с тем, что предстояло увидеть, прибыл и Эррозий. Два безопасных перемещения. Два умертвлённых существа предположительно близкого веса.

Впрочем, мне не привыкать к мертвечине. Что тогда, что сейчас. Куда важнее тогда были живые. Живое.

Их называют дестриерами, но они мало чем похожи на тех норовистых жеребцов, способных подмять под себя и растоптать тяжеловооружённого пехотинца. Кроме того, такие лошади отличаются спокойным нравом. Удивительной стойкостью, выражающейся в способности двигаться вперёд даже с несколькими стрелами, застрявшими в теле, под крики и взрывающиеся рядом разряды магии. В особенности моя родина ценит дестриеров, разводимых в округе Армина. На юге н граничит с королевством Бриза - много раз оспариваемой, но всё же неоспоримой родоначальницей этой породы боевых коней. Возможно, в этом и состоит секрет ценимых во всём королевстве и за его пределами пасущихся табунов арминских коней.

Но на этом фамилии, сделавшие себе имя и состояние на разведении дестриеров, не остановились. Выведением и алхимией можно добиться большего, чем только выведением.

Альптраумы. Теперь, чтобы отличить от других дестриеров, их называют так, и только те, кто ни разу их не видел.

Кто угодно отличит альптраума от лошади. Кто угодно, видевший в жизнь хоть одного представителя искусственой породы.

На первый взгляд он кажется меньше лошади - но те не могут, при всей своей грации, склоняться над добычей таким образом. Как хищник, как дикая кошка, обманчиво расслабленная и тут же - бесконечно смертоносная. Способная в один прыжок забрать у добычи жизнь.

Лошади так не прыгают. Они также не вгрызаются в мясо так яростно. Не рвут добычу зубами до тех пор, пока та не срывает голос от бесконечного крика.

Хруст переламываемых костей и раздираемого мяса прекратился, стоило мне перевести дух. Затем последовал звук вполне понятный. Существо сглотнуло, отправляя проглоченное дальше по пищеводу. С кончика носа упала вниз розовая капля.

А потом оно подняло перепачканную в крови по уши голову.

На что похож альптраум? На невообразимую помесь лошади, кошки и борзой, обтянутую кожей, кое-где совсем не скрывающей перекатывающиеся под ней узлы мышц. Без седока он обыкновенно передвигается, прижимаясь к земле, подобно хищнику в разгар охоты. Зрачки его глаз способны сужаться и расширяться в широком диапазоне. Благодаря тому зрение альптраума считается самым острым в породах боевых коней.

В особенности интересно строение стоп. Карабкаясь или вцепляясь в добычу, альптраум распускает своё копыто, состоящее из сложенных и хорошо развитых пальцев. Каждый из четырёх заканчивается острым когтем, способным втягиваться на манер кошачьего. Кожа на пальцах покрыта костяными наростами, которыми альптраум касается земли. Подобное строение стоп позволяет им развивать невероятную скорость. Впрочем, в этом они уступают многим породам.

В сражении альптраум ловок, чтобы распустить копыто в пальцы и наоборот ему потребуется всего несколько мгновений. Они могут мчаться галопом, и тут же, оказавшись рядом с противником, выпустить когти. Каждый заканчивается загнутым крючком.

Впрочем, назначение его когтей вовсе не в том, чтобы растерзать добычу. Вовсе нет.

Имея возможность выбрать, он предпочитает другую манеру охоты. Тот, в котором укус играет главную роль.

Можно ли назвать боем схватку человека с животным? Мой отец ответил бы утвердительно. Безусловно, волк, лишивший его братьев, воспринимался им, как нечто, обладающее умом. Возможно, что и душой, но прежде всего - чем-то, что способно принять на себя вину.

Я думаю иначе. Если одно существо пытается выжить, в то время как другое - утолить голод, это не бой. Это охота. И в ней я могу похвастаться не ударами, но шрамами.

Один - след от укуса. Вечные метки зубов больше похожи на волчьи или кошачьи, но никакая порода не обладает столь вытянутой мордой, чтобы оставить отметину такой длины. Она начинается на правом плече и заканчивается под правой же грудью. В месте, где вонзились передние зубы, всё ещё можно нащупать затянувшиеся кожей впадины.

Второй шрам выражается в оставшемся от зубов же росчерке на левом виске. Он прячется незримо под волосами, но некогда, когда я не перенял ещё привычку носить их длинными, эта розовая неровная полоса явственно выделялась. Особенно хорошо при свете фонарей. В ночную пару они превращали её в светлый полумесяц.

И последний, ставший поводом для шуток на многие годы. Оставшийся и до сих пор, если быть точным.

Уже едва различимый, почти незаметный след на ягодице. Время удивительно свей способностью менять отношение к некоторым вещам. Ныне я, если нахожу силы, кривлю в улыбке губы, когда кто-то из старых товарищей вспоминает о нём.

Но в тот момент, когда моё тело, истекающее кровью плечом, грудью и головой, гудевшей, как колокол, зовущий прихожан на молитву, когтями подтягивали к пасти, было не до смеха.

Альптраумы чудовищно быстры. Они бросаются вперёд, и в конной сшибке обыкновенно успевают перегрызть глотку вражескому коню раньше, чем тот успеет опомниться. Их укусы болезненны. Вцепившись в мясо, они ни за что его не отпустят. Только если не успеть дотянуться до их глаз. Бить по носу бесполезно. Альптраумы практически потеряли его чувствительность вместе с обонянием.

Их едва покрытые шерстью головы по-своему красивы. Для тех, кто понимает эту красоту, смертоносную, лишённую изящества или напускной таинственности.

В любимом моё сравнении с орудиями смерти они не мечи и даже не кинжалы. Мясницкие ножи, сабли, рассекающие плоть без видимого усилия. Изготовленные из доброй стали, но безыдейным кузнецом.

Никакое восхищение при том не даст мне забыть, как лошадь этой удивительной породы чуть не разорвала меня на части. Из-за зелий, подмешенных ей в еду, её движения не были столь быстрыми, а укус стальным. Тычок в глаз ещё больше охладил её желание присовокупить мою тушу к своим запасам. Дал возможность подняться на ноги. Взобраться, пересиливая боль, на кожистую спину.

Удержаться было сложно, но почувствовав вес седока, лошадь чуть успокоилась. Взбрыкнув несколько раз, издав звук, близкий к ржанию, она застыла. Её вечное налитые кровью глаза силились разыскать меня. Улучить момент, найти единственное неосмотрительное движение. Затем только, чтобы безошибочно подмять под себя и съесть.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я почти не дышал, в то время как она дышала тяжело. Затем, словно против воли, лошадь уступила.

Всё же её вывели искусственно, и заранее озаботились тем, чтобы привить верность. Признав кого-то своим всадником, альптраум никогда больше не попытается полакомиться им. По крайней мере, если он не голоден.

Когда деревянные ворота открылись, я ждал Максимилиана и его спутника, истекая кровью. Альптраум, успокоенный наконец-то поддался действию зелий и заснул. Их манера спать напоминает собачью, но при этом глаза прикрывает полупрозрачное второе веко. Из-за него непонятно, когда существо спит, а когда только притворяется спящим.

Максимилиан был доволен. Его удовлетворённость не смутило и то, что после я провалялся в лазарете не меньше нескольких дней. Раны не были такими глубокими. Их заживление омрачила только моя физиология.

Когда в Кобец прибыла вторая армия, мой новый скакун успела обзавелись именем. Она - потому что тогда коневоды из Армины ещё не смогли вывести послушного самца.

Его подсказал Поль Ранке, заявившийся ко мне в Лазарет. Неизменно успешно балансируя острие кинжала на кончике пальца, он предложил назвать её «Сука, и если тебя не страшит название подлиннее, то Чертова Сука».

На следующий день Чертова Сука отгрызла попытавшемуся подступиться к ней конюху четыре пальца. Потом выбила плотные деревянные ворота своего стойла и выбежала во двор, испугав гарнизон.

Её почти расстреляли арбалетными болтами, если бы не счастливая случайность. В конце концов мне пришлось самому заботиться о ней, так как никого более она к себе не подпускала.

Удивительная, искусственная верность. Ей отличаются многие существа, созданные из трав, отваров, эликсиров, ножей и плоти. Это верность вздоха. Обладающие ею служат точно так же, как дышат. Бездумно, ибо чем больше думать, тем сложнее дышать. Сложнее жить.

Сложнее исполнять свой долг.

Глава 12. Прогулка и война.

Не нашедший благоприятного способа избавиться от союзников, Максимилиан Абсберраух вынужден был работать вместе с ними. Что он, по своему обыкновению, использовал к вящей славе своей.

Не думаю, что их по-своему умелые попытки помочь нанесли вред. В конце концов, моя родина старается судить по заслугам, и даже благородные руки, держащие не менее благородные мечи, склоняется перед этим нерушимым законом.

По занимаемой иерархической ступени мой господин и союзный генерал были равны. Они оба - оберст-генералы, получившие звание вдобавок к происхождению. И доказавшие, что сие есть только подтверждение их дарований. И многих лет тренировки ума и тела, закончившейся не одним выигранным сражением.

Разница лишь в том, что Максимилиан в своей роли занимал место отца, Клауса-страшего. К тому времени тот был слишком занят распрей с Клаусом-младшим, чтобы принять командование. Его младшего сына, казалось, нисколько не занимали семейные склоки.

Он был слишком занят. Сначала - доказывая своё право быть оберст-генералом. После - притязания на то, чтобы быть чем-то ещё большим.

Моя родина воюет всегда, и нет преград тому, чтобы знать доказывала своё право на власть в бою. Этот факт странным образом успокаивал такой меч, как я. Обещал, что моё жизнеописание не изменит традициям рода Адеркас.

Ложные обещания, разбившие мои душу и тело.

Командующий союзными силами, чьё имя я забыл совершенно незаслуженно. Немолод, не столь горяч, не столь дьявольски хитёр. Он умел рисковать, но не для того, чтобы заслужить себе большего почёта. Старый вояка, к которому нет права испытывать ничего, кроме уважения.

Как бы ни был талантлив мой хозяин, разумному и выверенному решению он предпочитал обдуманное, но рискованное.

Обогнув обхватившие Дикеполе с запада горы, пройдя у самого их подножия змеёй со стальным отблеском, мы перешли за граничные столбы, вторгнувшись во владения врага.

Королевство Ультима. Оно удивительно. Так не похоже на наше. Их трава кажется светлее, а пашни и возделанные сады заслоняют синие, как горные реки, небеса. Исполинская долина, огороженная от бед горными грядами из высочайших пиков. Сказочное место, где даже у диких яблонь сладкий вкус изобилия.

Моё королевство разнообразно. В природной разобщённости наша сила. Эльфы, дворфы, люди и многие другие, разбитые на народы, разбитые на традиции, разбитые на семьи. Словно многие пластины сегментного доспеха, сбитые в единое и прекрасное целое.

И всё же, когда видишь поля, чёрные от плодородия почвы и зелёные от всходящих побегов, чувствуешь нечто неосознаваемое.

Абсолютное большинство государств ныне состоит из многих наций. Это естественное продолжение их истории возникновения - истории эпохи Великих Войн. Собранные чередой завоевателей, они объединяют народы подгор, лесов, равнин и заснеженных шапок вершин мира. Но только Ультима смогла соединить их на столь чернозёмной земле.

Почему страна, где не умирают от голода даже бедняки, не стремится к чему-то большему? С бесконечных возделанных пространств во все королевства континента тянется бесконечный поток продовольствия. Еда - главный бич моей страны. Голод никогда не покидает её регионов. В год от него умирает больше людей, чем от болезней и внутренних распрей. Земля, где восходит хотя бы половина ростков, встречается редко. Её берегут, едва ли не охраняя с оружием в руках.

Колонны наших солдат шли по развалившимся дорогам, встречая пышущие жизнью деревни. Даже захваченные, их жители рядом с нами выглядели здоровее, счастливее.

Грозные, полные чёрного величия завоевателей, мы с удивлением взирали на пасущиеся стада, насчитывающие сотни, десятки сотен голов скота. На вкопанные в землю закрома деревенских домов, в которых не было пустых или пустеющих полок.

На яркие одежды и рыжие волосы - по-настоящему рыжие, как лисий мех. Как окрашиваемая полоска земли у горизонта на закате дня. Любое государство, признанное прочими равным, многообразно, богато народами и народностями. Но здесь, в стране, где зацвести могли и дороги, рыжие головы встречались куда как чаще. Они дразнили озорством, проникающим в самую глубь. Туда, где вызывали отвращение и презрение.

Не уверен, чувствовал ли я в тот момент удовлетворённость или зависть.

Благородная кровь, но не самый богатый род. Наши крестьяне, случалось, жили впроголодь, но тогда и замковые кухни варили только похлёбку с редкими кусками белесого мяса. Каменоломни, наше достояние, приносили стабильный доход. С продажи строительно камня мой отец получал ровно столько же, сколько и мой дед. Прочие владения приносили чуть меньше того, что нужно было нам самим.

Достаток местных жителей, вилланов и йоменов, вызывал со стороны мрачных детей великого государства недовольство, перерастающее в ненависть.

Мы не разоряли деревень. Не сжигали леса, не втыкали по дорогам заточенные колья с человеческими головами. Не оставляли за собой полосы угольной земли. Только забирали провиант и собирали «трофеи», обычные для любой войны.

Но иногда солдат, потерявший родных, превратившихся в истощённые, обтянутые кожей скелеты, видел крестьянина, бросающего в пыль надкушенную сливу, показавшуюся тому кислой.

И действовал раньше, чем вспоминал про долг.

На войне гибнут не только мечи, но и плуги, и садовые грабли. Но ни те, ни другие, ни третьи не должны умирать без строго определённой цели. Сформированной в ставке генерала-оберста Максимилиана Абсберрауха. Никак иначе. Не из-за чувств, которые не смогли сдержать.

Край, в который мы вторглись, местные жители называли Осъюрдан.Осъюрдан, Южный регион, Пограничный регион, Регион-рядом-с-эшами. Он был достаточно укреплён, чтобы заслужить наше уважение. Если бы не недавнее наступление на Годунгард, истощившее мобилизационный ресурс, силы Максимилиана и союзников увязли бы меж крепостей и фортов. Сейчас же в них не хватало людей, и мой господин, умело перепоручая осады союзным силам, рвался вперёд, как проклятый.

Не думаю, что одна только слава покорителя влекла его. Возможно, некие пункты тайного договора с курфюрстом. Во всяком случае, по необъяснимой причине некоторые из крепостей, стоявших на нашем пути, совсем не оказывали даже номинального сопротивления. Более того - распахивали ворота сразу же, как к ним подъезжал Максимилиан со своими военными заместителями и ближним кругом. Со мной в том числе.

Не могу вспомнить ни одну значимую битву. Только мелкие стычки, но чаще всего - крепостные стены, где на каждые три бойницы приходилось по одному трясущемуся лучнику.

Ввиду того две союзные армии встречались редко. Одна - всегда впереди, как нетерпеливая охотничья свора. Другая - степенная и предусмотрительная, как пожилой сторожевой пёс.

Потому ли я столь часто думал о ней? Или только от того, то её силы обеспечивали нам спокойствие и безопасность арьергарда?

Собирались ли мы захватить эту землю? Не думаю. Для оккупации наших сил было слишком мало. Чтобы противостоять врагу, отгрызть от него кусок, нужна не маленькая победоносная война, но напряжение всего государства.

Была ли причина в грабеже и необходимости ослабить пограничную зону врага? Полагаю, на отчётной гербовой бумаге всё выглядело так, и никак иначе.

Но приближенному кругу известно чуть больше. О тайных встречах. О всадниках в серых, специально загрязнённых плащах. О том, как их пускали в ставку командования, презрев подозрительный вид и надменное поведение.

О бумагах, которые извлекались из украшенных серебром и позолотой тубусов.

Мы не воевали. Было похоже, что Максимилиан сделал из нас гонцов, сборщиков и разносчиков слов, передающихся от него напрямую курфюрсту Олексе аб Берхману.

На внутренней границе Осъюрдана нас остановили рыцари из ордена, заправляющего регионом, в которой собирались вторгнуться наши войска. В незапамятные времена корона даровала им право распоряжаться землями по своему усмотрению. С тех пор они яро её защищали.

Моя родина не забыла про традиции рыцарства, но более не видела в них стратегического смысла. Рыцарь - почётное звание, минута славы, преклонённое колено и клинок, опускающийся на плечо. Но больше не благородный одиночка, ищущий несправедливость. Наши владыки и сами способны позаботиться об этом, и помощь вооружённых мечтателей им ни к чему. Им нужны солдаты, и потому долг рыцаря теперь сводится к необходимости служить в коннице. Оставшиеся ордена рыцарей - больше способ подчеркнуть лоск, чем стремление к формированию воинства справедливости.

Но здесь всё было иначе. Благородный орден, с которым мы столкнулись, вовсе не состоял из неженок и стариков, припоминающих прежние времена.

Они разбили головной отряд авангарда с лёгкостью, с которой ранее мы прошлись по изнеженным землям врага. По сравнению с войском Максимилиана их было мало. Катастрофически мало.

И всё же они выстояли.

Едва ли не один отряд конницы против пехотных отрядов, лучников, арбалетчиков и наших же конных сил. И магов.

Они сошлись с головным отрядом лоб в лоб, под облаками стрел и разрядов магии.

Мы смотрели на развернувшееся полотно сражения с возвышения - основные силы, готовые вступить в бой. Готовые, но уверенные, что этого не потребуется.

Удивлённые и поражённые разгромом.

Окутанные в режущий глаза свет фигуры на конях, проходящие сквозь ряды вооружённых, сплочённых людей. Оставляющие позади тела солдат, которых не спасли ни доспехи, ни выучка, ни численное превосходство.

Рыцарский отряд проехался по противнику взад-вперёд, как будто выполняя учебный манёвр, а после отошёл. Остатки головного отряда бросились в бегство, утратив всякое подобие построения.

Луций Месала, остающийся подле Клаус-старшего отца Максимилиана, из накалившихся отношений между отцом и старшим сыном, Клаусом-младшим, никак не мог помочь. Я не избавился от едва ли обоснованной неприязни в сторону тучного мага. Но не признавать его особенную искусность в ремесле было бы просто глупо. Красус смог бы разгадать то, что без сомнений имело магическую природу.

Волшебники при нас же разводили плечами.

Они были не просто рядовыми пускателями водяных стрел и молний. Таких уникумов хватало, их соединяли с рядовыми подразделениями. Те, кого наши солдаты называли «бартзамерами», «одиночками», при напряжении сил приносили больше пользы, чем многие отряды лучников, пехоты и конников, вместе взятые. Их ценили, а потому дозволяли куда больше. В том числе - некоторую дерзость.

Один из них, неопределённого возраста, но определённо сгорбившийся, сказал Максимилиану: «Это Vade Mecum, господин. Рыцари из этого ордена - занятный образец силы, оставшейся со старых времён. Не неодолимой, безусловно. Дайте нам время, много времени, и безопасность, и мы решим эту задачку. Но напористой атакой их не взять, да. Видите ли, всё дело не только в доспехах. Люди под ними, кхе, тоже весьма опасны».

Легендарные воины, по приданиям получившие право владения на целый регион. Отдали ли его им в знак благодарности, а может быть, в откуп? Неведомо.

Но сражение с ними рисковало затянуться.

Удивительно, но это нисколько не расстроило моего господина. Он улыбнулся, и в этой улыбке я прочитал больше, чем обычно мог.

В том числе - отсутствие желания покарать мага за толику допущенной дерзости. За тон, ставший причиной для многих быть включёнными в расходные активы планов моего господина.

Максимилиан умел сдержать себя. Знал, когда излишнее следование гордости губительно. Но он удивительно легко находил поводы, становящиеся планами.

Мы отступили. Неспешно, почти лениво. Да, именно так стоило говорить о нашем возвращении. Ленивое отступление. Бегство с остановками на неспешные прогулки и вдумчивые обеды.

Потеря передового отряда была забыта: вернулись в Годунгард мы героями. Как и наши союзники, но их приход не отмечался ликованием.

Измученные осадами, они сделали куда больше. Но не там, где нужно, чтобы составить конкуренцию Максимилиану. Тот безжалостно их использовал, способом, который моя родина почитала приемлемым.

Что делать, если одна часть армии не поспевает за другой? Конечно, поручить ей охрану тыла. Налаживание путей сообщения, необходимость брать крепости, без которой оставшийся гарнизон рискнул бы совершить вылазку.

Работу, выполнение которой обязательно и не награждаемо.

Обыкновенно меня нисколько не волновал сей факт. В конце концов, господин никогда не играл против государства. То, что прочие его игры часто оставляли позади других игроков, не было ни его, ни моей заботой.

Меня волновало только то, что я не мог, воспользовавшись случайностью, увидеться с ней. С её завораживающими волосами цвета крови.

Я не сказал о своей увлечённости никому. Не думаю, что сам осознавал её достаточно. Человек, совершенно чужой, остаётся чужим. Но значим больше. Гораздо больше.

Мысли и чувства из далёкого прошлого, забытые или отброшенные перед долгом.

Я так хотел вновь встретиться с ней. Вместе послушать поющее чудовище, узнать о ней нечто новое. Может быть, повести себя иначе, показать другую, лучшую сторону.

Что бы ни произошло дальше, думаю, оно было связано с тайным соглашением. Не могу сказать, в чём оно заключалось, но после нашего возвращения Максимилиан оказался на приёме курфюрста, на этот раз - неофициально и без приёма в Летней Веранде.

Вернулся он с новым приказом и новым направлением движения.

Вверенные ему силы перебрасывались в округ Штейнерстаг, расположенный на границе с одним из последних оставшихся этнических королевств.

Железштайн. Если пройти сквозь горную гряду, опоясывающую королевство Ультима с востока, окажешься в землях, где жизнь под ними куда активнее, чем и жизнь на поверхности.

Обитатели Железштайна приземисты и могучи, как и подобает дворфам. Они зовутся желездворфами, их волосы черны, глаза светло-карие. Женщины желездворфов предпочитают полностью избавляться от свойственной их народу растительности на лице.

Прочие народы они презирают, даже своих собратьев, подземных бородачей, признавших жизнь в королевствах многих рас, дворфы Железштайна считают трусами и слабаками.

Они позволяют племенам, от них произошедшим, селиться в горных предместьях, до тех пор, пока их существование не приносит проблем. Многие легионы их рабов, трудящихся в уходящих к вечному мраку земли шахтах, составлены из людей-ящеров, селящихся на поверхности Железштайна.

Это всё, что известно непосвящённым о самом большом из оставшихся этнических королевств. Только оно может назвать себя по-настоящему самостоятельным. Прочие давно уже обратились в общины, где старые и упрямые сторожат давно отжившие своё обычаи.

Железштайн закрыт для посещений. Ни торговцы, ни гонцы не пробирались за пограничные стены их крепостей, растянувшихся от западных горных массивов до морских просторов на востоке. Так выглядит наша общая граница. Как сошедшая с карт красная полоса, поднявшаяся к небу на расстояние не меньше восьмидесяти метров. Стены с тысячею амбразур и бойниц, с воротами на каждую сотню километров.

Раз в несколько месяцев немногие из них открываются. Хмурые купцы, ведя обитые железом повозки, в которые никто не запряжён, изрыгающие в небо чёрный дым из стальных трубок, везут в ближайшие города свои товары.

Доспехи, тут же становящиеся реликвиями. Короткие мечи, после передающиеся поколениями в семьях, потративших на них всё состояние. Камни, излучающие мягкий и ровный свет. Лучшие инструменты для кузнечного дела и горной разработки. Взамен они беру серебро и золото, долго хранящуюся провизию, ткани и шкуры редких зверей.

Моя родина жаждет их сокровищ, но всё равно отдаёт больше, чем получает. Никакой наш товар не интересует желездворфов так, как их - наш. Только монеты из драгоценных металлов, при прочих равных, способны их заинтересовать.

Взяв бодрый темп марша, мы обогнули восточные хребты, следуя ориентиру их подножия. Несколько месяцев понадобилось армии Максимилиана, чтобы покинуть Годунгард и, пройдясь по землям Франкрика, оказаться в землях Штейнерстага, одного из четырёх пограничных округов севера.

Он встретил нас мрачной решимостью, слаженной работой и непреклонными приказами.

Штейнерстаг - один из округов, которыми управляют выборные правители, называемые генерал-губернаторами. Редко когда можно сказать, что это не ощущается. Эти регионы есть труд и планы. Их управляющие не кичатся своим происхождением древнее самого королевства. Они выполняют поставленные задачи, осознавая свою заменяемость.

Тогда Штейнерстагом управлял герцог Отто Алекген. При нём округ был похож на пчелиный улей. Постоянно в движении, и каждый знает, где ему должно быть и что делать.

Ощущение витало в воздухе, в громыхании повозок, перевозящих к границе строительный камень. В маршах солдат, стягиваемых на север.

Война.

Мы окунулись в то, что следует перед любой войной. Предвестник кровопролития - скрип перьев и стук молотков. Строились бастионы. В спешном порядке укреплялись города и сёла.

Временных казарм возводилось столько, что они начали составлять временные города. Нас поселили в один из них - в провинции Бергренц. Её название переводится буквально, как «Граница у гор».

Но освоить временные квартиры было суждено лишь немногим из нас.

- Мой друг, - сказал тогда Максимилиан, взяв меня за плечо. - Обстоятельства пока что складываются так, что нам предстоит разлучиться. Я буду скучать. Ты возьмёшь на себя командование частью моего войска, и направишься в предгорья. Генерал-губернатор хочет убедиться в том, что наши соседи не думают заявиться к нам в гости с этого направления.

Как удачно, что мои планы также повели бы тебя в ту сторону. Поль, мой Лихой Кровопускатель, обо всём осведомлён. Следи за его безопасностью, но не давай командовать ничем - он ужасно в этом плох. Остальное узнаешь из назначения, бумажка должна быть со дня на день. Удачи, друг.

Разница между полевым командиром и стратегом и тактиком больше разности происхождения у смерда и геррфюрста. Всей душой я был, есть и буду тем, кто ведёт в бой. Моя непреклонность в выполнении приказов понятна: она - часть долга. Но когда молодой я командую атаку, манёвр или отступление, то не задумываюсь, как поведут себя другие полевые командиры.

Молодой я. Ты полагаешься на силу, которую представляешь и которую не осознаёшь. Ты сражаешься, считая себя мечом, на который не оседает ржавчина. Вселяешь уверенность в своих солдат, но совсем не знаешь, как управлять иначе. Только личный пример, верно?

Рвёшься в бой так, словно долг хлещет плетями спину. Без чувства неуверенности, без чувства страха. Отчаяния.

Не подозревая, что окажешься в будущем вовсе без чувств.