Бесплатная жизнь-Служба на том свете

Новый друг

Когда человек понимает, что всё плохо?

Не когда врач отводит глаза. И не когда дети перестают звонить. Всё это ещё можно объяснить: врач устал, дети заняты, жизнь у всех одна, а ты в ней давно лишний предмет мебели.

По-настоящему всё плохо становится в тот момент, когда утром открываешь глаза и не можешь придумать ни одной причины дожить до вечера.

Я лежал у стены, слушал, как за окном скребётся ветка, и считал трещины на потолке. Семнадцать длинных, девять коротких и одна похожая на Крым. Или на дохлую собаку. Зависело от настроения.

Настроение у меня было паршивое.

Дом престарелых назывался «Тихая гавань». Хорошее название. В гавань обычно заходят корабли, которым ещё предстоит выйти в море. Отсюда никто никуда не выходил. Разве что ногами вперёд, и то без собственного участия.

Я не помнил, сколько мне лет. Семьдесят? Восемьдесят? Может, сто двадцать, просто выгляжу получше. Иногда ко мне приходила женщина в белом халате и называла Сергеем Викторовичем. Я не спорил. Какой смысл спорить с человеком, который приносит таблетки?

Таблетки я копил две недели.

Дело нехитрое: одну проглотил, вторую спрятал под язык, потом выплюнул в ладонь. Старики вообще становятся талантливыми фокусниками. Один умеет прятать печенье в подушке, другой — пенсию от санитарки, третий — собственное желание умереть от всех окружающих.

У меня последнее получалось хуже всего.

Я высыпал таблетки на тумбочку. Белые, жёлтые, две голубые. Красиво. Почти празднично.

— Ну что, Сергей Викторович, — сказал я самому себе. — За бесплатную жизнь.

Глупая фраза. Ничего бесплатного в моей жизни не было. За каждую ошибку я платил дважды: сначала удовольствием, потом всем остальным.

Я сгреб таблетки в рот, запил водой и лёг. Горечь расползлась по языку. В старом радиоприёмнике кто-то бодрым голосом рассказывал о пробках. Люди куда-то спешили. Завидовал им даже в этом.

Последняя мысль была о том, что смерть, наверное, тоже окажется учреждением. Очередь, кабинет, бумажка, печать.

Я почти угадал.

Открыл глаза и увидел мужчину в белом халате. Молодой, ухоженный, без бейджа. Он сидел на стуле у моей кровати, закинув ногу на ногу, и что-то записывал в потрёпанный блокнот.

— Поздравляю, Сергей Викторович, — произнёс он. — У вас получилось.

— Что получилось?

— Умереть бессмысленно.

Я закрыл глаза.

— Доктора позови.

— Уже поздно.

— Тогда санитара. Желательно крупного. Чтобы тебя вынес.

Он улыбнулся. Зубы ровные, белые. Слишком хорошие для государственного учреждения.

— Вы мертвы, Сергей Викторович.

— А ты идиот.

— Это не взаимоисключающие вещи.

Я приподнялся. Тело слушалось подозрительно легко. Ни боли в пояснице, ни тяжести в груди. Руки не дрожали.

— Откачали, значит.

— Нет.

— Тогда что это за цирк?

— Ознакомительная беседа.

— Пошёл отсюда, пока я тебе в лицо не плюнул.

Он щёлкнул пальцами.

Мир исчез.

Сначала пропал свет. Потом кровать. Потом руки, которыми я попытался закрыть лицо. Я не ослеп — у меня не осталось глаз. Не оглох — просто нечем стало слышать. От меня сохранилась одна мысль, голая и беспомощная, запертая в темноте.

Я попытался закричать и понял, что голоса тоже нет.

Тогда вокруг зашевелились чужие мысли.

Тысячи. Миллионы.

Они ныли, молили, проклинали, звали матерей, детей, богов. Кто-то снова и снова переживал собственную смерть. Кто-то не понимал, что уже умер. Чужая боль лезла внутрь, хотя никакого «внутри» у меня больше не было.

Я не выдержал и начал просить.

Кого — не знаю. Его. Бога. Пустоту. Всё сразу.

Верните тело. Любое. Старое, больное, гнилое. Верните голову с её шумом, руки с дрожью, сердце с давлением. Я согласен на всё. Только не оставляйте меня мыслью среди этого крика.

Свет вспыхнул так резко, что я свалился с кровати.

Белый халат снова сидел на стуле.

— Теперь верите?

Я ощупал лицо, грудь, ноги. Всё было на месте.

— Где я?

— Пока нигде.

— Это ад?

— Предбанник. В баню вас ещё не приглашали.

Я тяжело дышал. Мужчина терпеливо ждал, пока меня перестанет трясти.

— Кто ты?

— Сегодня? Ваш новый друг.

— Друзья так не делают.

— У вас никогда не было друзей. Откуда вам знать?

Попал. Я отвернулся.

— Сколько вам лет, Сергей Викторович?

— Много.

— Посмотрите на руки.

Я посмотрел.

Руки были молодыми. Тонкие вены, гладкая кожа, старый ожог на запястье. Я знал этот ожог. Получил в двадцать три, когда уснул с сигаретой.

Подскочил к зеркалу над раковиной.

На меня смотрел мужчина лет тридцати пяти. Худой, заросший, с серым лицом и воспалёнными глазами. Не старик. Совсем не старик.

Память вернулась не постепенно, а ударом.

Не дом престарелых — психиатрическая клиника.

Не дети, которые меня бросили, — жена, сбежавшая от меня вместе с маленькой дочерью.

Не старость — два года бреда, в котором я придумал себе удобную жизнь. В ней я был несчастным стариком, преданным неблагодарными родственниками. Там не было наркотиков, воровства, побоев и женщины, у которой я забирал последние деньги.

Я вспомнил телефон.

Тёмный переулок. Парень, который не хотел отдавать старенький мобильник. Мой кулак. Его затылок о бордюр. Я убежал, а он умер в больнице.

Меня вырвало. На полу ничего не появилось.

— Вот теперь мы знакомы, — сказал мужчина.

— Зачем ты это показал?

— Потому что люблю честность. Особенно чужую.

Он снял халат и аккуратно повесил на спинку стула. Под ним оказался дорогой чёрный костюм.

— Вы разрушили всё, до чего дотянулись. Жену, дочь, собственное тело, чужую жизнь. Воровали, лгали, били. Потом спрятались от правды в больной голове и назначили себя жертвой. Поразительный талант.

Я молчал. Каждое слово било точнее кулака.

— Ты дьявол?

— Можно без должностей. Мы же друзья.

— Я тебе не друг.

— Пока нет.

Он наклонился ко мне.

— Знаете, что самое смешное? Всю жизнь вам говорили, что вы ничтожество. Жена. Врачи. Следователь. Даже вы сами. А я скажу иначе.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Я вами горжусь.

В груди стало тепло.

Я ненавидел себя за это тепло, но ничего не мог поделать. От этих трёх слов внутри будто открылась дверь. Меня впервые не осуждали. Не требовали исправиться. Не объясняли, каким надо быть. Он смотрел на меня так, словно я действительно чего-то стоил.

— Вы умеете разрушать, Сергей. Нам такие нужны. Я могу дать вам тело, силу, цель. Могу сделать так, что вы больше никогда не окажетесь в той темноте.

— А потом?

— Потом заслужите новую жизнь. Или покой. Выберете сами.

— И что нужно делать?

— Работать. Учиться. Быть тем, кем вы всегда были, только профессионально.

Он достал из блокнота помятый лист и старую шариковую ручку.

— Подпишите.

— Что там?

— Условия дружбы.

Я посмотрел на мелкие строки. Буквы плавали. В голове всё ещё кричали чужие голоса.

— Если не подпишу?

Дьявол щёлкнул пальцами. На одно мгновение исчезло ощущение рук.

Я схватил ручку.

— Где?

— Внизу.

Подписал своим именем. Почерк вышел детский, неровный.

Дьявол забрал лист и улыбнулся уже без человеческого тепла.

— Теперь, друг мой, мы с вами едины.

— Что дальше?

— Сначала вы станете бесом. Маленьким, слабым и крайне некрасивым. Но я в вас верю. Когда-нибудь вы станете моей правой рукой.

— А если не захочу?

— Захотите. Я же первый, кто вами гордится.

Он протянул ладонь.

Я пожал её.

Пол под ногами раскрылся.

Падая в темноту, я успел подумать, что даже не прочитал договор.

Как обычно, самая важная мысль пришла слишком поздно.

Счастливое число

Очнулся я на холодном камне и первым делом понял две вещи.

Первая: задница у меня есть.

Вторая: она голая.

После недавнего существования в виде одной несчастной мысли даже голая задница казалась подарком. Я перевернулся, сел и тут же услышал звонкий цокот.

Посмотрел вниз.

Копыта.

Маленькие, чёрные, аккуратные. Такие можно было бы продавать в магазине детских костюмов, если бы к ним не прилагались красная кожа, тонкий хвост и когти.

Я ощупал голову. Нашёл два рожка.

— Прекрасно, — сказал я. — Всю жизнь мечтал стать козлом официально.

Комната была похожа на кладовку, которую кто-то пытался выдать за жильё. Кровать с продавленным матрасом, стол, стул, камин без дров и зеркало в потемневшей раме.

Зеркало подтвердило худшие подозрения.

Ростом я едва доставал до дверной ручки. Лицо сморщенное, носа почти нет, вместо глаз — две чёрные лужи. Зубы острые, но кривые. Уши — дырки.

— А обещал новое тело, — пробормотал я. — Мог бы предупредить, что новое — не значит хорошее.

Из-за двери раздался голос:

— Всем новоприбывшим выйти на арену. Опоздавшим укоротим конечности.

Я решил, что пунктуальность — важное качество для карьерного роста, и выскочил наружу.

За дверью оказался круглый зал размером со стадион. Под копытами шуршал песок. По стенам тянулись сотни одинаковых дверей. В центре стояли шестеро таких же уродцев, а перед ними — высокий мужчина в серой рубашке и чёрных брюках.

Человек выглядел нормально. Это уже вызывало подозрение.

— В строй, — сказал он.

Я встал рядом с бесом, который пытался спрятать хвост между ног.

Из последней двери вывалился ещё один новенький.

— Вы что себе позволяете? — заорал он. — Я личный друг дьявола! Его будущая правая рука!

Мужчина вздохнул. В руке у него появился нож.

Движение я не заметил. Правая кисть крикуна упала на песок.

— Теперь должность вакантна с вашей стороны, — сказал мужчина.

Бес посмотрел на обрубок и завизжал.

— Через час отрастёт. А голос, надеюсь, нет.

Мы выстроились идеально.

— Я ваш учитель. На человеческое имя не рассчитывайте. Здесь оно вам не пригодится.

В его ладони появилась железная палка с раскалённой цифрой.

Он прошёл вдоль строя, прижимая к затылкам номера. Бесы морщились, но не кричали. Когда дошла очередь до меня, кожу кольнуло.

— Тринадцать, — произнёс учитель. — Счастливчик.

— Может, другой номер найдётся?

— Найдётся. После уничтожения. Тебе заменить всё тело или только номер?

— Тринадцать замечательно звучит.

— Вот и договорились.

Новенького без кисти назвали Одиннадцатым. Он уже успел отрастить пальцы и теперь рассматривал их с обидой. Рядом стоял Шестнадцатый — тощий бес с длинным хвостом. Остальные получили номера между ними.

Учитель обошёл строй.

— Ваша задача проста: портить людям жизнь и собирать процент жизненной силы. Для друзей — ПЖС. Без неё вы слабеете. С достаточным запасом сможете менять тело, создавать оружие, покупать услуги и продвигаться по службе.

— Куда продвигаться? — спросил Одиннадцатый.

— Вниз.

— А почему вниз?

— Потому что это ад.

Логично. Не придерёшься.

— Люди вас не видят, пока вы в истинном облике. Вы можете шептать, внушать простые мысли, усиливать уже существующие чувства, кратко управлять телом. Не можете заставить доброго человека убить без причины. Зато можете помочь ему найти причину.

— А вселяться? — спросил Шестнадцатый.

— На несколько секунд. Дольше — когда станете сильнее.

— А проходить сквозь стены?

— Можете. Но если застрянете, позовёте меня. Я посмеюсь и, возможно, помогу.

Учитель щёлкнул пальцами, и его человеческий облик растаял. Перед нами вырос демон: рога в два локтя, серые крылья, мышцы, как у памятника физкультуре, хвост с костяным лезвием.

Один из бесов сел на песок.

— Вот к чему вы можете прийти, — сказал демон и снова стал мужчиной. — Большие рога, человеческий облик, власть, собственная территория. Или погибнете на первой неделе. Статистика примерно равная.

Он научил нас перемещаться.

Нужно было представить место, где ты бывал при жизни, и захотеть оказаться там сильнее, чем хочешь остаться здесь. Я выбрал психиатрическую клинику. Наверное, потому, что ни одного другого места не помнил достаточно ясно.

Мир дёрнулся.

Я врезался рожками в железный забор.

За ним курили два санитара. Один жаловался, что пациент из восьмой палаты умер ночью. Второй сказал, что сам виноват: кто же глотает столько снотворного.

Они говорили обо мне.

Я прошёл сквозь прутья и оказался во дворе. Всё выглядело обыкновенно. Солнце, лужи, женщина с пакетом, автобус за забором. Мир продолжался так, словно меня в нём никогда не было.

У окна второго этажа стояла врач. Та самая, которая приносила таблетки. Она смотрела в мою бывшую палату и плакала.

На секунду мне захотелось подойти. Сказать, что это не её вина.

Потом вспомнил: она меня не увидит.

Да и чья это была вина, я знал слишком хорошо.

Вернулся на арену первым.

— Быстро, — заметил учитель. — Иногда страх полезнее таланта.

Через час собрались остальные. Двух пришлось вытаскивать из стен, Одиннадцатый вернулся без хвоста, потому что оставил его в закрывающейся двери.

— Теперь каждому назначат человека, — продолжил учитель. — Вы будете чувствовать его местонахождение. Ваша работа — сделать так, чтобы он совершал всё худшие выборы. Чем сильнее падение, тем больше ПЖС и выше ваша должность.

— А если человек хороший? — спросил кто-то.

— Тем интереснее.

— А если не справимся?

Учитель посмотрел на нас спокойно.

— Тогда вас отправят туда, откуда вы только что сбежали.

Я вспомнил темноту и чужие крики.

Внутри что-то дёрнулось. Не сердце — у бесов с этим было неясно. Скорее, невидимая верёвка потянула меня в сторону человеческого города.

— Почувствовал? — спросил учитель.

Я кивнул.

— Значит, твой подопечный найден. Иди знакомиться.

— А если я сразу его убью?

— Получишь мало энергии и много вопросов. Нам не нужны мёртвые люди. Нам нужны живые, которые каждый день выбирают чуть хуже, чем вчера.

Я переместился к больничному забору, а дальше пошёл на зов.

Сначала копытами. Потом догадался, что можно двигаться быстрее, если перестать изображать человека. Оказалось, бес умеет скользить вдоль земли почти без усилий.

Зов привёл меня к небольшому офисному зданию.

На третьем этаже, за компьютером, сидел парень лет двадцати пяти. Тонкий, в очках, с причёской примерного мальчика. Перед ним лежала стопка чужих документов. Коллеги пили чай, а он работал за всех.

На столе стояла фотография девушки. Красивая, улыбчивая. Парень иногда смотрел на неё и тоже улыбался.

Я заглянул в монитор. Его звали Олег.

— Ну, здравствуй, — сказал я ему на ухо.

Он почесал шею, но не обернулся.

— Меня зовут Тринадцатый. И я твой новый друг.

Фраза получилась почти как у дьявола.

Тогда я ещё не понял, почему от этого стало неприятно.

Олег

Первый рабочий день в аду прошёл хуже, чем собеседование на должность дворника без знания метлы.

Я шептал Олегу гадости. Он не слушал.

Садился ему на плечи. Он только поправлял воротник.

Залезал когтями в затылок и пытался ухватиться за мысли. В голове у него было скучно: отчёты, ужин, Даша, новая компьютерная игра и тревога, что начальник опять найдёт ошибку.

Я усилил тревогу.

Олег перечитал отчёт три раза и исправил одну запятую.

— Великое зло, — пробормотал я. — Ад может мной гордиться.

Под конец дня к его столу подошёл лысый мужчина с кружкой.

— Олежек, ты мои акты добьёшь? Мне сегодня пораньше надо.

Олег взглянул на часы.

— У меня своих много.

— Да там пять минут. Ты же быстро.

Я оживился.

— Откажи. Скажи, что он ленивый паразит. Кружку выбей. Можно зуб.

Олег вздохнул.

— Хорошо, оставляйте.

— Тряпка, — сказал я.

Он поморщился, будто услышал.

Вечером Олег вышел из офиса последним. Пока он шёл домой, я чувствовал, как усталость сменяется радостью. Не моей. Его.

Радость становилась сильнее с каждым шагом к подъезду.

Дверь открыла девушка с фотографии.

— Привет, Олежик.

Она обняла его, и меня отбросило к стене.

Не физически. Скорее, связь с ним на секунду оборвалась. Я перестал чувствовать его мысли, будто кто-то выключил радио.

— Я нам пасту сделала, — сказала девушка. — Только не смей говорить, что твоя мама готовит лучше.

— Моя мама готовит безопаснее.

Даша толкнула его плечом. Олег рассмеялся.

Я стоял в прихожей и смотрел на них с раздражением. Простое объятие сделало то, чего не смогли мои рожки, когти и статус официального сотрудника преисподней.

За ужином они спорили о фильме. Потом мыли посуду вдвоём. Олег случайно обрызгал Дашу водой, она попыталась отомстить, и через минуту кухня была мокрой.

Скучные счастливые люди.

Я ненавидел их сразу по двум причинам.

Во-первых, рядом с Дашей Олег почти не слышал меня.

Во-вторых, когда-то у меня тоже была кухня.

Воспоминание мелькнуло и исчезло: женские руки в муке, детский стул, запах яблок. Я схватился за голову.

— Не лезь, — сказал сам себе.

Прошлое ничего не меняло. Чтобы не попасть в темноту, мне нужно было ломать Олега. Всё просто.

Ночью они уснули. Я положил ладонь Олегу на лоб.

Жизненная сила потекла в меня тёплой водой. Не боль, не кровь — просто ощущение, что внутри разгорается огонь. Я взял совсем немного, но Олег сразу нахмурился во сне.

Потом коснулся Даши.

От её энергии обожгло ладонь.

Я отскочил.

На соседней тумбочке лежал маленький серебряный крестик. Ничего особенного, но рядом с ним кожа дымилась.

— Религиозная, значит.

Даша приоткрыла глаза.

На секунду мне показалось, что она смотрит прямо на меня.

Я вернулся в комнату и проспал несколько часов. Проснулся сильнее. Рожки стали на палец длиннее, а хвост слушался лучше.

На арене учитель объяснил, что ПЖС можно вкладывать в тело, способности или вместилище.

— В рога не вкладывай, — посоветовал Одиннадцатый. — Я попробовал. Теперь голова тяжёлая.

— Зато статусно, — сказал Шестнадцатый.

— Статусно будет, когда ты рогом в дверях застрянешь.

Я направил всё в связь с Олегом.

На следующий день услышал его мысли яснее.

«Опять отчёты. Почему я всегда соглашаюсь? Надо было отказать».

— Правильно, — шепнул я. — Тебя используют.

«Даша говорит, что надо поговорить с начальником».

— Она считает тебя слабаком.

Олег вздрогнул.

Я почувствовал первую настоящую реакцию — короткий укол обиды.

Вот оно.

Я не мог создать в нём то, чего не было. Но мог найти трещину и ковырять когтем, пока она не станет дверью.

Следующие дни я учился.

Когда коллега снова принёс работу, я усилил раздражение. Олег всё равно согласился, но бросил папку на стол громче обычного.

Когда начальник сделал замечание, я добавил стыда. Олег весь вечер прокручивал разговор в голове.

Когда Даша спросила, что случилось, я подкинул мысль: «Она всё равно не поймёт».

— Ничего, — ответил он.

Она замолчала.

Маленькая победа. Даже стыдно называть победой, но именно так всё и работало. Не толкнуть человека с крыши, а поставить рядом табуретку. Не заставить предать, а убедить, что ему первому изменили. Не приказать ненавидеть, а напоминать каждую старую обиду в нужный момент.

Через неделю Олег впервые соврал Даше.

Она спросила, почему он задержался.

На самом деле он доделывал чужую работу.

— Начальник попросил, — сказал он.

Я прошептал:

— Скажи, что был важный проект. Пусть думает, что тебя ценят.

— Срочный проект был, без меня бы не справились.

Даша улыбнулась.

— Я же говорила, что ты у меня лучший.

От её доверия мне стало неловко. Я отогнал чувство.

В субботу Олег сел играть с утра. Даша уехала к родителям. Защитный купол исчез.

Я час шептал ему про усталость и отдых.

— Ты заслужил. Пиво, чипсы, никаких дел. Один выходной ничего не изменит.

Он сопротивлялся долго. Потом проиграл важный матч, ударил ладонью по столу и пошёл в магазин.

Я скользил рядом, счастливый, как ребёнок перед Новым годом.

В очереди перед ним влез широкоплечий мужчина.

— Скажи ему, — подзадорил я. — Или так и будешь всю жизнь отходить в сторону?

Олег молчал.

— Даша бы видела, какой ты мужчина.

Он поднял голову.

— Мужчина, очередь сзади.

Широкоплечий обернулся.

— Чего?

Олег побледнел.

— Я говорю… очередь там.

Мужчина посмотрел на него, усмехнулся и всё-таки отошёл.

Олег выдохнул. Внутри него вспыхнула гордость.

Я тоже обрадовался, а потом понял, что помог ему сделать правильную вещь.

— Ничего, — успокоил себя. — Сейчас исправим.

Он купил четыре банки вместо двух.

К возвращению Даши две уже были пусты.

— Ты и пиво? — удивилась она.

— А что такого?

— Ничего. Просто ты почти не пьёшь.

Я усилил раздражение.

— Значит, мне нельзя расслабиться?

Даша замерла.

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

— Олег, что с тобой?

Он уже хотел извиниться. Я почувствовал это и навалился всей силой.

— Всегда с тобой что-то не так, — прошептал я. — Она тоже считает тебя слабым.

— Ничего со мной, — сказал он. — Просто не надо меня контролировать.

Даша ушла в ванную и закрыла дверь.

Олег допил третью банку. Радости не было. Только стыд, который я старательно превращал в злость.

Ночью он долго не спал.

Я сидел на подоконнике и смотрел на него.

— Неплохо, Тринадцатый, — сказал голос за спиной.

На шкафу сидел учитель в человеческом облике.

— Следишь за мной?

— Оцениваю. Ты быстро учишься.

— Он всего лишь выпил и поругался с девушкой.

— Большие падения начинаются с маленького разрешения. Сегодня он позволил себе солгать и обвинить близкого. Завтра разрешит больше.

Учитель исчез.

Я посмотрел на Олега. Он лежал к Даше спиной, хотя обычно обнимал её во сне.

Внутри кольнуло странное удовлетворение.

И ещё что-то.

Похожее на страх.

Сладкий сон

Бессонница — прекрасный инструмент. Нож оставляет кровь, яд — труп, а бессонница делает всю работу тихо. Человек сам становится хуже и ещё думает, что это его характер.

Я начинал с мелочей.

«Отчёт точно отправлен?»

«Даша слишком долго смотрела на телефон».

«В прихожей кто-то шуршит».

«Завтра начальник спросит то, чего ты не знаешь».

Олег переворачивался с боку на бок. Даша сонно просила его не крутиться. Он раздражался, потом чувствовал вину, потом раздражался из-за вины. Хороший круг. Надёжный.

Через две недели под глазами у него появились тени. Он начал ошибаться на работе. Коллеги шутили громче. Начальник вызывал чаще.

Дома Олег молчал.

— Ты от меня закрываешься, — сказала Даша однажды вечером.

— Я устал.

— Я вижу. Давай хотя бы поговорим.

— О чём? Что я устал?

— О том, почему ты стал другим.

Я стоял между ними и шептал каждому своё.

Олегу: «Она недовольна тобой».

Даше сказать ничего не мог. Рядом с её крестиком и тёплым вниманием язык будто немел.

— Я тот же, — ответил он.

— Нет.

Одно короткое слово. Но у Олега внутри вспыхнула обида, и я раздул её.

— Тогда зачем ты со мной?

Даша долго смотрела на него.

— Потому что люблю. Но мне страшно, что ты исчезаешь куда-то, хотя сидишь рядом.

Она протянула руку. Связь между мной и Олегом снова ослабла.

Я ненавидел её всё сильнее.

Не саму Дашу. То, что она делала. Она возвращала его туда, откуда я тащил.

В ту ночь я впервые попытался проникнуть в сон.

Олег стоял на пустой станции метро. Поезда не приходили. На табло вместо времени горели слова: «Опоздал», «Не справился», «Слабый».

Я появился рядом в человеческом облике — таком, каким помнил себя до наркотиков. Молодой, ещё не развалившийся.

— Куда ехать? — спросил Олег.

— Домой.

— Я не знаю, в какую сторону.

— Никто не знает. Но все делают вид.

Он посмотрел на меня.

— Мы знакомы?

Я хотел ответить, но сон дрогнул. На платформе появилась Даша. Она позвала его, и Олег побежал к ней.

Меня выбросило наружу так, что рожки звякнули о батарею.

На следующий день я пошёл к учителю.

— Девушка мешает.

— Значит, убери девушку.

— Убить?

— Почему вы, новички, всё понимаете буквально? Смерть — грубая работа. Разлучи. Заставь не доверять. Сделай так, чтобы они сами решили, что любовь была ошибкой.

— Она его защищает.

— Любовь не щит, Тринадцатый. Это дверь. Просто ты пока не понял, с какой стороны ручка.

Учитель дал мне упражнение: целый день не внушать Олегу ничего, а только слушать.

Сначала я решил, что это наказание.

Потом услышал главное.

Олег боялся не начальника и не одиночества. Он боялся оказаться недостойным Даши. Она была смелее, красивее, легче сходилась с людьми. Он ждал, когда она поймёт, что ошиблась.

Вот она, ручка.

Я начал осторожно.

Когда Даша рассказывала о новом коллеге, я усиливал ревность.

Когда она задерживалась, подкидывал картинку: другой мужчина провожает её домой.

Когда смеялась над сообщением, напоминал: «С тобой она так давно не смеётся».

Олег проверил её телефон впервые через три дня.

Ничего не нашёл.

Но вместо облегчения почувствовал стыд. Я перевёл стыд в подозрение: «Она просто хорошо прячет».

Он проверил снова.

Так началась настоящая работа.

Однажды Даша застала его с телефоном в руке.

— Что ты делаешь?

Олег замер.

— Время смотрел.

— На моём телефоне?

— Мой разрядился.

Ложь была плохая. Даже я бы придумал лучше.

Даша протянула ладонь.

— Дай.

Олег отдал телефон.

— Ты мне не доверяешь?

— Доверяю.

— Тогда зачем читаешь переписки?

— Я не читал.

— Олег.

Он опустил глаза. Я шепнул:

— Нападай. Кто оправдывается, тот проиграл.

— А ты почему так нервничаешь? Есть что скрывать?

Даша будто получила пощёчину.

— Понятно.

Она ушла ночевать в гостиную.

Я сидел рядом с Олегом и чувствовал его боль. Вкус у неё был сильнее любой ПЖС, которую я пил раньше. Боль смешивалась с гордостью, страхом и желанием пойти извиниться.

Я не позволил.

— Если пойдёшь первым, она поймёт, что может тобой управлять.

Олег отвернулся к стене.

Утром Даша сама принесла кофе.

— Давай без войны, — сказала она. — Мне важно понять, что происходит.

Он почти сдался. Я вошёл в него.

На этот раз удержался не две секунды, а пять.

Этого хватило, чтобы его рукой оттолкнуть кружку.

Кофе пролился на пол.

— Оставь меня в покое! — крикнул Олег.

Я вылетел из тела, обессиленный.

Даша побледнела.

— Хорошо.

Она оделась и ушла.

Олег смотрел на закрытую дверь.

Внутри него возникла такая пустота, что я мог бы плавать в ней, как в море.

Я должен был радоваться.

Вместо этого вспомнил другую дверь.

Жена стояла на пороге с маленькой девочкой на руках. Девочка плакала. Я обещал, что в последний раз. Что верну деньги. Что перестану.

Жена сказала:

— Ты каждый раз выбираешь не нас.

Тогда я схватил её за запястье. Не сильно, как мне казалось. На коже остались пальцы.

— Не уходи.

Она посмотрела на меня так же, как сейчас Даша смотрела на Олега.

Не со злостью.

С окончательным пониманием.

Воспоминание оборвалось.

Я вернулся в свою комнату и долго сидел перед камином.

На арене Одиннадцатый хвастался новыми рогами. Шестнадцатый научился превращать хвост в ремень. Другие спорили, кто первым получит человеческую оболочку.

Я не слушал.

В дверь постучал учитель.

— Хорошая работа. Связь надломлена.

— Она вернётся.

— Тогда ломай дальше.

Он положил на стол тонкую папку.

— Ты накопил достаточно ПЖС. Пора получить лицо.

Внутри лежало разрешение на человеческую оболочку и договор на хранение одной души.

Мелкий шрифт. Печати. Красная строка внизу.

Я усмехнулся.

— В этот раз прочитаю.

— Учишься.

— Медленно.

— В аду времени много.

Когда учитель ушёл, я раскрыл папку.

Чтобы получить человеческое тело, нужно было выбрать один из трёх способов.

Занять оболочку человека, погибшего по моей вине.

Купить пустую оболочку у демона.

Или найти третий путь, о котором в инструкции ничего не говорилось.

Ниже лежал договор. Человек добровольно передаёт мне душу на шесть лет после смерти. За это получает услугу при жизни.

Я перечитал всё дважды.

Потом подумал о парне из переулка.

Его тело давно сгнило. Но формулировка говорила не о теле, а об оболочке — памяти, внешности, следе, который человек оставил в мире.

Я мог стать им.

Тем, кого убил.

От одной мысли стало холодно.

Тогда я впервые понял: ад не заставляет тебя отвечать за прошлое.

Он предлагает носить его как костюм.

Право на лицо

Разрешение на человеческую оболочку выглядело солиднее моего свидетельства о рождении. Три печати, две подписи и предупреждение на отдельном листе:

«Разоблачение сущности влечёт окончательное прекращение существования».

То есть если человек поймёт, что я бес, меня не отправят обратно на обучение и не лишат премии. Меня просто не станет.

Внизу мелко приписали: «Подозрение, догадка и оскорбление словом “бес” разоблачением не считаются».

Хоть какая-то забота о сотрудниках.

На арене учитель показал бесплатные оболочки. Перед нами выстроились детские силуэты, полупрозрачные, как отражения в грязном стекле.

— Низшая каста может поддерживать образ от восьми до двенадцати лет, — сказал он. — Хотите взрослый — покупайте у демонов или зарабатывайте повышением.

Одиннадцатый выбрал рыжего мальчишку с веснушками.

— Милый, — сказал Шестнадцатый. — Будешь конфеты у прохожих просить.

— Зато в автобусе бесплатно.

Мне не нравился ни один вариант. Слишком легко было представить, как я в образе ребёнка уговариваю взрослого продать душу. Даже для ада выглядело подозрительно.

— А оболочка погибшего по моей вине? — спросил я.

Учитель посмотрел внимательнее.

— Можно создать по остаточному следу. Получишь его лицо, часть памяти и привычек. Иногда страхи. Иногда последнюю боль.

Передо мной возник парень из переулка.

Не настоящий. Слепок.

Тёмная куртка, разбитая губа, удивлённые глаза. Он был моложе, чем я запомнил. Лет девятнадцать. Я почему-то всё это время думал, что избил взрослого мужчину.

Слепок открыл рот.

— Отдай телефон, — произнёс моим голосом.

Я отступил.

— Уберите.

— Это самый дешёвый взрослый вариант, — напомнил учитель.

— Уберите.

Силуэт исчез.

Кто-то тихо засмеялся. Я не стал выяснять кто. Боялся, что придётся доказывать свою бесовскую сущность руками, а руки дрожали.

— Значит, покупка, — сказал учитель. — Есть один демон. Дорогой, наглый, но обманывает реже остальных. Для ада почти святой.

Демона звали Лёхой.

Он пришёл в мою комнату без стука, открыл шкаф, осмотрел кровать и только потом посмотрел на меня.

Человеческий облик у него был простой: крепкий мужчина лет сорока, короткая стрижка, тёмная футболка. Если бы не жёлтые глаза, можно было принять за владельца шиномонтажа.

— Значит, взрослое лицо хочешь? — спросил он.

— Хочу.

— Красивое?

— Нормальное.

— Красивое дороже. Нормальное тоже дорого. Уродливое могу отдать по знакомству.

— Мы не знакомы.

— Уже знакомы. Плати.

Я показал запас ПЖС.

Лёха рассмеялся.

— На это только левую бровь купишь.

— Тогда кредит.

— Умный бес. Только родился, уже в долги.

Он сел на мою кровать и достал из воздуха чёрную папку.

— Есть вариант. Я даю тебе взрослую оболочку. Не красавец, но и детей пугать не будут. Ты помогаешь мне на одном задании, когда позову. Без вопросов и морали.

— Что за задание?

— Ты уже начал задавать вопросы.

— А если откажусь потом?

— Заберу оболочку в самый неудобный момент. Представь: ты стоишь перед человеком, убеждаешь подписать договор, а у тебя внезапно копыта, хвост и лицо, которым можно колоть орехи.

— Хорошо.

— Скажи полностью.

— Я помогу тебе на одном задании.

— Независимо от характера задания.

Я сжал зубы.

— Независимо.

Лёха протянул руку. На ладони появился знак, похожий на ожог.

— Жми.

— Опять без чтения?

— Молодец. Учишься. Но читать здесь нечего. Это не договор на душу, а долговая метка. Выполнишь работу — исчезнет.

Я пожал его руку.

Ожог перескочил на мою ладонь.

— Теперь лицо, — сказал Лёха. — Закрой глаза и вспомни себя до того, как превратился в ходячую аптечку.

Я попытался.

Вспомнил фотографию из молодости. Мне двадцать восемь. Ещё целые зубы, короткие волосы, ясный взгляд. Тогда жена уже знала о наркотиках, но ещё верила обещаниям. Дочь была маленькой и любила засыпать у меня на груди.

Имя дочери не вспомнилось.

Только тёплый вес и запах детского шампуня.

Боль прошила тело. Кости вытянулись, копыта разошлись пальцами, хвост втянулся. Я упал на колени.

— Не блюй, — предупредил Лёха. — Оболочка новая.

Я поднялся и посмотрел в зеркало.

На меня смотрел Сергей. Не тот, что умер в клинике, а тот, каким мог бы остаться.

— Зачем моё лицо?

— Его легче держать. Память уже знает каждую складку.

Я потрогал щёку.

— Люди меня узнают?

— Те, кто знал тебя раньше, могут. Оболочка — не маска, а восстановленный образ. Поэтому совет: не ходи к бывшей жене, не маши ручкой полиции и не фотографируйся на паспорт.

— Я не помню, где они.

— Это пока.

Слова прозвучали неприятно.

Лёха объяснил правила. Человеческое тело требовало ПЖС. Чем дольше носишь, тем больше расход. Можно есть, пить, чувствовать температуру и боль. Нельзя проходить сквозь стены. После смерти оболочки меня выбросит обратно в бесовский вид. Если кто-то увидит превращение — конец.

— А договор на душу как работает?

— Человек должен понимать цену и согласиться. Не обязательно верить, что ты бес. Достаточно согласиться с условиями.

— Значит, нельзя обмануть?

— Можно соврать о последствиях, преуменьшить, спрятать правду в словах. Но согласие должно быть добровольным. Иначе договор не возьмёт.

— Дьявол меня заставил.

— Ты подписал добровольно.

— После того, как он показал мне предбанник.

— Страх не отменяет выбор. Иначе половина человеческих браков была бы недействительна.

Лёха подошёл к двери.

— Кстати, твой подопечный скоро сорвётся. Не пропусти.

— Откуда знаешь про Олега?

— В аду все знают чужие дела. Свои слишком неприятно вспоминать.

Он исчез.

Я остался перед зеркалом.

Человеческие глаза выглядели живыми. Я улыбнулся — улыбка вышла знакомой. Ею я когда-то просил жену простить меня. Ею убеждал врачей, что больше не употребляю. Ею отвлекал продавца, пока прятал товар под куртку.

Удобное лицо.

Я вернулся к Олегу вечером.

Даша была дома, но они почти не разговаривали. Он сидел за компьютером, она читала на кухне. Между комнатами лежала тишина, и я чувствовал себя человеком, который сам положил кирпичи в эту стену.

Я принял человеческий облик у подъезда и позвонил в домофон соседней квартиры. Никто не ответил. Тогда дождался, когда Олег выйдет за мусором.

Мы столкнулись у лифта.

— Извините, — сказал я. — Вы здесь живёте? Я к знакомому, а телефон сел.

— К кому?

Я назвал первую попавшуюся квартиру.

— Там бабушка живёт.

— Значит, адрес перепутал.

Олег улыбнулся из вежливости.

Я протянул руку.

— Сергей.

Он пожал.

Связь между нами ударила током. В человеческом облике я чувствовал его страхи ещё яснее.

— Олег.

— Слушай, тут магазин рядом есть? День паршивый, хочется чего-нибудь крепкого.

Он замялся.

— За углом.

— Проводишь? С меня бутылка.

Из квартиры вышла Даша.

— Олег, ты мусор вынести ушёл или переезжаешь?

Она посмотрела на меня.

На секунду лицо её изменилось. Не узнала — нет. Но будто почувствовала что-то знакомое и опасное.

Крестик под одеждой обжёг меня даже на расстоянии.

— Это Сергей, адрес перепутал, — сказал Олег.

— Бывает, — ответила Даша.

Её взгляд задержался на моём лице.

Я улыбнулся той самой удобной улыбкой.

— Не переживайте, я уже ухожу.

Олег остался с ней.

Я спустился по лестнице и только на улице понял, что ладонь с долговой меткой горит.

Лёха уже звал меня на работу.

Дом охотника

Лёха ждал у старого внедорожника. Рядом топтались Одиннадцатый и ещё один знакомый бес по имени Рай. Рай выбрал себе человеческий облик мужчины лет шестидесяти: седые волосы, длинный плащ, лицо сельского учителя, который знает, кто разбил окно, но пока молчит.

— Садись, — сказал Лёха.

— Куда?

— На задание.

— Ты обещал одно.

— Вот оно и есть. Не переживай, второго не будет. Если понравится — сам попросишь.

Мы ехали за город. Лёха управлял машиной, хотя мог переместиться мгновенно.

— Зачем автомобиль?

— Атмосфера. И багажник нужен.

Я не стал спрашивать для чего.

Одиннадцатый в человеческом облике оказался рыжим подростком лет пятнадцати. Он вертел зеркало и радовался, что у него есть нос.

— Называй меня Дин, — сказал он.

— Почему Дин?

— Одиннадцатый длинно. Один — глупо. Дин — красиво.

— А меня Рай, — вставил седой. — Потому что я для людей как рай. Сначала хорошо, потом поздно.

Дом стоял у леса, за высоким забором. На воротах висели рога. Хозяин был охотником и владельцем нескольких строительных фирм. Внутри гуляли мужчины, которых в обычной жизни сопровождали водители, секретари и охрана. Здесь они хотели чувствовать себя свободными.

Свобода, как я успел заметить, часто означала возможность делать гадости без свидетелей.

— Наша цель — Аркадий Лапшин, — объяснил Лёха. — Хозяин дома. Он должен подписать договор до рассвета.

— Что получит?

— Избежит банкротства и уголовного дела.

— А мы?

— Душу. Рай отвлекает охрану. Дин работает с сыном хозяина. Ты со мной.

— Почему именно я?

— У тебя лицо человека, которому хочется пожаловаться.

Мы вошли через главную дверь. Люди увидели Лёху и меня как поздних гостей. Рай и Дин растворились среди помещений.

Аркадий сидел в кабинете, пил коньяк и разглядывал документы. Крупный мужчина с тяжёлыми веками. На стенах — головы животных, на столе — фотография семьи.

— Кто вы? — спросил он.

— Те, кто ещё может помочь, — ответил Лёха.

— Я никого не звал.

— Вы звали. Просто не вслух.

Лёха положил перед ним папку. В ней были копии банковских выписок, показания бухгалтера и постановление о возбуждении дела, которого пока ещё не существовало.

Аркадий побледнел.

— Откуда это?

— Из завтрашнего дня.

Я стоял у окна и чувствовал страх хозяина. Сильный, жирный, тёплый. Можно было питаться, даже не касаясь.

— Что вы хотите? — спросил Аркадий.

— Маленькую долю будущего, — сказал Лёха. — Шесть лет после смерти. Взамен дело развалится, кредиторы отступят, партнёр возьмёт вину на себя.

— Душу, что ли?

— Можно назвать репутационным залогом.

Аркадий рассмеялся, но смех вышел коротким.

— Вы психи.

— Возможно. Однако завтра в десять утра к вам придут люди с ордером. В одиннадцать бухгалтер даст показания. Вечером сын попытается уехать, но его задержат в аэропорту.

При слове «сын» Аркадий дёрнулся.

Я услышал шум в коридоре. Дин вёл молодого парня к лестнице, нашёптывая ему мысли. Сын хозяина был пьян и зол. В руке — ключи от машины.

— Что он делает? — спросил я мысленно.

Лёха ответил беззвучно:

«Показывает цену отказа».

Парень спустился и вышел на улицу.

Я понял: если Аркадий не подпишет, сын сядет за руль. На трассе был лёд.

— Останови его, — сказал я.

— Зачем?

— Он может кого-то убить.

— Может. А может, только испугается. Выбор отца станет честнее, если он увидит последствия.

Это была не честность. Это была та же темнота, в которую меня сунул дьявол перед подписью.

Я посмотрел на Аркадия. Он ещё не знал, что сейчас происходит.

— Пойду проверю, — сказал я вслух.

Лёха прищурился.

— Иди.

На улице сын уже заводил внедорожник. Дин сидел на капоте в бесовском облике и шептал:

— Ты взрослый. Они все тебя считают ребёнком. Покажи, что можешь сам.

Я схватил его за хвост и стащил.

— Ты чего?

— Лёха сказал не выпускать его за ворота.

— Не говорил.

— Мне сказал.

Дин недоверчиво посмотрел, но сын хозяина уже тронулся.

Я вошёл в человеческий облик и встал перед машиной.

Тормоза взвизгнули.

— Совсем больной? — заорал парень, высунувшись из окна.

— Отец зовёт.

— Пошёл ты.

Я усилил его страх. Не злость, не гордость — страх. Впервые использовал силу, чтобы остановить, а не толкнуть.

Парень заглушил двигатель.

— Что-то мне плохо, — пробормотал он.

Дин сверкнул глазами.

— Ты соврал демону.

— Ты бес. Привыкай.

Когда вернулись в кабинет, Аркадий уже держал ручку.

— Если подпишу, сын не пострадает?

— От сегодняшней глупости — нет, — ответил Лёха. — От будущих никто не застрахован.

Аркадий подписал.

Красные буквы на листе вспыхнули, и часть ПЖС хлынула в Лёху. Мне досталась тонкая струя за участие.

На обратном пути Лёха молчал.

— Я выполнил долг? — спросил я.

Метка на ладони исчезла.

— Выполнил.

— Ты знал, что я остановлю машину?

— Нет.

— И не злишься?

— Договор всё равно подписан.

— Ты использовал сына, чтобы заставить отца.

— А дьявол использовал твой страх. Однако ты считаешь договор действительным.

— Значит, всё это добровольность для вида?

Лёха посмотрел на дорогу.

— В аду никто не отнимает у человека выбор, Тринадцатый. Мы просто заботимся, чтобы все варианты, кроме нужного, выглядели невыносимо.

Рай засмеялся с заднего сиденья.

— Вот поэтому я и люблю работу с людьми. Они всегда говорят, что выбора не было.

Дин отвернулся к окну. Он злился на меня за обман.

Я думал об Аркадии. Он спас сына сегодня, но продал партнёра, который возьмёт вину. Возможно, этим человеком окажется чей-то отец. Или Олег. Или я в другой жизни.

— Почему нас не остановили ангелы? — спросил я.

— У Аркадия был хранитель, — ответил Лёха. — Он шептал ему признаться и принять последствия. Мы шептали другое. Человек выбрал нас.

— Я его не видел.

— Ангелы не любят показываться мелочи вроде тебя.

— А тебе?

Лёха улыбнулся.

— Мне показываются. Обычно с оружием.

У ворот дома мелькнул белый силуэт. На секунду я увидел мужчину в светлом плаще. Он смотрел вслед машине.

Не с ненавистью.

С усталостью.

Я моргнул, и силуэт исчез.

Той ночью я вернулся к Олегу.

Даша спала в гостиной. Олег сидел на кухне и листал её фотографии в телефоне. Он хотел подойти, извиниться, сказать, что боится её потерять.

Я уже знал, с какой стороны у любви ручка.

И знал, как легко запереть дверь.

Первая сделка

Взрослая оболочка открыла новые возможности. Можно было не только шептать Олегу в ухо, но и сесть напротив, налить ему выпить и назвать это дружеским разговором.

Я встретил его в баре возле офиса.

Он пришёл один после тяжёлого дня. Даша вернулась в спальню, но между ними оставалась трещина. Олег чувствовал, что должен что-то исправить, и именно поэтому не шёл домой.

Я сел через один стул.

— Паршивый день? — спросил я.

— Видно?

— У людей с хорошим днём обычно нет такого лица над дешёвым виски.

Он усмехнулся.

— Мы встречались.

— В подъезде. Сергей.

— Точно. Адрес нашли?

— Нет. Зато бар нашёл.

Я заказал ему второй стакан. Он отказался. Я не настаивал. Через пять минут заказал сам.

Люди охотнее принимают то, что им не навязывают.

Мы говорили о работе. Точнее, Олег говорил, я соглашался.

— Все скидывают на меня свои задачи.

— Потому что ты разрешаешь.

— Если откажу, крайним останусь.

— А сейчас кем остаёшься?

Он задумался.

Потом рассказал о Даше. Не всё. Только что она стала холоднее, придирается, не понимает его состояние.

Я мог бы сразу сказать, что она изменяет. Грубая работа. Вместо этого спросил:

— А ты уверен, что дело только в тебе?

Этого хватило.

— В смысле?

— Ни в каком. Просто иногда человек уже принял решение, но заставляет другого чувствовать виноватым.

Олег посмотрел в стакан.

Я почувствовал, как мысль пустила корень.

Мы встречались ещё несколько раз. Я стал Сергеем, случайным знакомым, который понимает мужчин и не задаёт лишних вопросов. Я учил его «уважать себя», но каждый совет был немного кривым.

Не поговорить с начальником — поставить ультиматум.

Не объяснить Даше страх — проверить её.

Не отказаться от алкоголя — доказать, что он контролирует.

Параллельно учитель требовал первую самостоятельную сделку.

— Без души повышения не будет, — сказал он. — Найди человека, которому нужно чудо и который не готов платить честную цену.

Так я познакомился с Кириллом.

Он был сыном одного из гостей в доме охотника. Тем самым, который чуть не уехал пьяным. Через неделю всё-таки уехал. На перекрёстке врезался в машину. Женщина-водитель погибла, её ребёнок выжил.

Кирилл сбежал и теперь прятался на квартире друга. За дверью дежурила полиция.

Я пришёл к нему в человеческом облике.

— Кто ты? — прошептал он, сжимая кухонный нож.

— Тот, кто уже однажды остановил твою машину.

Он узнал меня.

— Ты от отца?

— От возможностей.

Кирилл был напуган, но не женщиной, которую убил. Он боялся тюрьмы. Потерять привычную жизнь, деньги, свободу, уважение друзей.

— Я могу сделать так, что за рулём окажется другой человек, — сказал я.

— Как?

— Свидетели вспомнят иначе. Камера даст сбой. На руле найдут чужие отпечатки.

— Чьи?

— Твоего друга. Квартира ведь его?

Кирилл посмотрел в сторону комнаты, где спал парень, помогавший ему скрываться.

— Нет.

Хороший ответ. Я даже удивился.

— Тогда признавайся.

— Я не могу.

— Можешь. Просто не хочешь.

Он ходил по кухне, сжимая нож.

— А если… если друга не посадят надолго?

— Это уже зависит от суда.

— Что ты хочешь?

Я достал договор.

— После смерти шесть лет работаешь на меня. При жизни ничего не платишь.

— Ты сектант?

— Можно считать так.

Он прочитал первые строки, потом бросил лист.

— Бред.

За дверью постучали.

— Кирилл Аркадьевич, откройте. Нам известно, что вы внутри.

Он побелел.

Я поднял договор.

— Сейчас у тебя есть выбор. Через минуту будет только дверь.

— Ты правда можешь?

— Да.

— Друг не погибнет?

— Нет.

— Его посадят?

— Возможно.

— А меня?

— Нет.

Он подписал.

В этот момент я почувствовал, как что-то тяжёлое защёлкнулось. Не бумага и не магия. Решение.

Кирилл вызвал друга на кухню, ударил его бутылкой и вложил нож в руку. Потом открыл дверь и закричал, что тот хотел его убить и заставил признаться в аварии.

Я ничего этого не приказывал.

Только создал возможность.

Человек сделал остальное сам.

На лестнице появился капитан Спасаев — широкоплечий мужчина с усталым лицом. Он посмотрел на Кирилла, на кровь, на друга без сознания.

— Очень стараешься, — сказал он. — Зря.

Кирилл начал объяснять. Камера действительно дала сбой. На руле нашли отпечатки друга — я заранее перенёс их, пока тот спал. Но Спасаев не поверил.

Он не видел меня, однако, проходя рядом, вдруг остановился.

— Холодно как-то, — пробормотал капитан.

На его шее мелькнула тонкая серебряная цепочка.

Я отошёл.

Сделка спасла Кирилла от немедленного ареста, но не от расследования. Учитель сказал, что это даже лучше.

— Страх будет кормить договор годами.

Мне выдали трезубец и новую должность. Теперь я считался старшим бесом. Рога выросли, вместилище увеличилось, а человеческую оболочку можно было держать почти сутки.

Вечером Олег позвонил мне сам.

— Серёг, встретиться можешь?

В баре он показал фотографию Даши с мужчиной. Они стояли у кофейни. Мужчина держал её за локоть.

Я знал, кто это. Брат Даши приехал из другого города. Она рассказывала Олегу, но он не слушал.

— Скажи, что думаешь, — попросил он.

— Не знаю всей ситуации.

Правильные слова. От этого следующий вопрос звучал убедительнее:

— А она объяснила?

— Сказала, брат.

— Ты его видел раньше?

— Нет.

— Тогда тебе решать, чему верить.

Олег выпил.

— Я устал чувствовать себя идиотом.

— Так не чувствуй.

— Легко сказать.

— Есть способ проверить.

Я предложил позвонить Даше с чужого номера и представиться мужчиной из бара. Глупая проверка, подростковая. Но Олег был пьян и напуган.

Даша ответила. Услышав незнакомый голос, сразу положила трубку.

— Видишь? — сказал я. — Испугалась.

— Или просто не хочет разговаривать с незнакомыми.

На секунду он ещё держался.

Я усилил влияние.

— Ты всегда её оправдываешь. А кто оправдывает тебя?

Олег набрал Дашу и потребовал показать переписку. Она отказалась не потому, что скрывала, а потому, что устала доказывать невиновность.

Он назвал её лгуньей.

Она сказала, что поживёт у родителей.

Когда разговор закончился, Олег сидел неподвижно.

— Ты всё правильно сделал, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Почему тогда так хреново?

Я не нашёл ответа.

В моей комнате лежал трезубец — награда за первую душу. На ладони сиял знак договора Кирилла.

Я стал сильнее.

И впервые понял, что сила может пахнуть чужой кровью, даже если сам никого не ударил.

Капитан Спасаев

Капитан Спасаев оказался человеком, которому плохо внушались удобные мысли.

После сделки с Кириллом учитель отправил меня проверить, почему дело не разваливается. По документам всё выглядело прекрасно: камера на перекрёстке дала сбой, отпечатки друга Кирилла нашли на руле, два свидетеля внезапно вспомнили, что видели за рулём другого человека.

Но Спасаев продолжал копать.

Его кабинет находился на втором этаже старого отдела. Серые стены, чай в гранёном стакане, стопка дел. На шкафу — фотография женщины и двух мальчиков.

Я сидел на подоконнике в бесовском облике и шептал:

— Устал. Дома ждут. Начальство всё равно закроет дело. Зачем тебе больше всех надо?

Спасаев тёр виски, но продолжал читать протокол.

— Кирилл врёт, — сказал он пустому кабинету.

За его плечом стоял пожилой ангел в форме советского милиционера. Он посмотрел на меня и приложил палец к губам.

— А ты кто? — спросил я.

— Не твоё дело.

— Хранитель?

— Совесть с выслугой лет.

Спасаев поднял голову.

— Опять сквозняк.

Ангел усмехнулся.

Я усилил усталость. Капитан закрыл глаза, но через минуту встал и налил себе воды вместо кофе.

— Ты так его до пенсии не сломаешь, — сказал ангел.

— Все ломаются.

— Конечно. Вопрос, в какую сторону.

Я решил действовать через людей.

Принял человеческий облик и пришёл как представитель семьи Лапшиных. Дорогой костюм украл в магазине, часы — у спящего пассажира в поезде. В зеркале выглядел человеком, который никогда не ждёт в очереди.

— Сергей Владимирович, — представился я. — Работаю с Аркадием Петровичем.

Спасаев не предложил сесть.

— По какому вопросу?

— Хотел уточнить, можно ли решить недоразумение без лишнего шума.

— Женщина погибла. Ребёнок в больнице. Какое из этих обстоятельств вы называете недоразумением?

— Я говорю о доказательствах. Они указывают на другого человека.

— Слишком старательно указывают.

Я положил на стол конверт.

— Семья готова компенсировать ваше время.

Спасаев посмотрел на конверт, потом на меня.

— Вы сейчас предлагаете взятку?

— Предлагаю не тратить жизнь на дело, которое всё равно закроют сверху.

Я добавил внушение: семья, ипотека, сыну нужны брекеты, жена устала от ночных звонков.

Капитан дёрнул щекой. Попал.

— Вы хороший человек, — продолжил я. — Но хорошим людям тоже нужно жить. Один конверт ничего не изменит. Зато сможете быть дома раньше.

Он взял конверт.

Я почувствовал победу.

Спасаев открыл ящик стола, достал пакет для вещественных доказательств и аккуратно положил туда деньги.

— Повторите своё имя.

— Сергей Владимирович.

— Фамилия?

— Вы её не записали?

— Запишу в протоколе задержания.

Он нажал кнопку под столом.

Дверь открылась. Вошли двое сотрудников.

— Гражданин попытался передать взятку, — сказал Спасаев. — Зафиксируйте.

Я мог исчезнуть только вне человеческого взгляда. Пришлось изображать возмущение.

— Вы не понимаете, с кем связались.

— Обычно так говорят люди, которые переоценивают знакомства.

Меня повели по коридору. Ангел шёл рядом и улыбался.

— Весело? — спросил я его беззвучно.

— Очень.

— Я выйду.

— Знаю.

В комнате для задержанных я дождался, когда камера отвернётся из-за короткого замыкания, сбросил оболочку и прошёл сквозь стену.

На арене учитель встретил без восторга.

— Ты не только не остановил следствие, но и создал нового подозреваемого с лицом умершего пациента.

— Камеры сгорят.

— Уже. Но Спасаев запомнил тебя.

— Можно назначить ему беса посильнее.

— Назначали. Двоих. Один ушёл в запой, второй попросил перевод.

— Ангел у него старый.

— Не в ангеле дело. Капитан знает цену маленьким уступкам. Его отец однажды взял деньги и сел. Спасаев всю жизнь доказывает себе, что не такой.

— Значит, тоже действует из страха.

— Конечно. Добродетель и порок часто используют одно топливо.

Я подумал о себе. Всё зло я объяснял страхом ада. Если страх мог удерживать Спасаева от взятки, значит, дело не в чувстве. Дело в том, куда человек поворачивает, когда боится.

Через неделю капитан нашёл друга Кирилла. Тот пришёл в себя и рассказал правду. Отпечатки на руле оставались необъяснимыми, но Спасаев перестал верить очевидному.

Сделка всё ещё защищала Кирилла. Свидетели путались, документы исчезали, начальство давило. Но капитан не отступал.

Дьявольская магия оказалась сильной.

Человеческое упрямство — медленнее, зато противнее.

Кровавый стендап

После провала со Спасаевым меня отправили на коллективную работу.

— Перевоспитание командой, — объяснил учитель. — Посмотришь, как трудятся те, кто не рассуждает о совести.

Команда состояла из Дина, Рая и беса по имени Шестнадцатый, который просил называть его Шестом. Я сказал, что это звучит как кличка собаки. Он обиделся и всю дорогу пытался наступить мне на хвост.

Задание проходило в загородном клубе. Компания молодых людей праздновала день рождения. Музыка, алкоголь, бассейн, ведущий с микрофоном и шутками, от которых даже бесам хотелось извиниться.

Наша цель была размытой: «создать максимальное количество греховных решений за одну ночь».

— Соревнование, — радовался Рай. — За каждого серьёзно сорвавшегося дают баллы.

— А приз?

— Недельный запас ПЖС и личная благодарность учителя.

— Лучше ПЖС.

Мы разошлись.

Дин выбрал именинника. Тот ревновал девушку к каждому, кто смотрел дольше секунды. Дин только усилил подозрения.

Шест работал с ведущим, подкидывая всё более злые шутки. Сначала гости смеялись. Потом ведущий упомянул чужой развод, долги и бесплодие одной пары. Смех стал нервным.

Рай нашёл мужчину, который много лет не пил после лечения. Поставил перед ним бокал и шептал, что один глоток докажет силу воли.

Я наблюдал и должен был выбрать цель.

У стены сидела девушка по имени Саша. Она пришла с парнем, который уже напился и не обращал на неё внимания. Саша листала телефон, делая вид, что ей всё равно.

Легко было внушить: «Он тебя не ценит. Пофлиртуй с другим. Отомсти».

Я начал.

Через десять минут она разговорилась с барменом. Её парень заметил. Дин подхватил ревность и направил именинника не туда — тот решил, что флиртуют с его девушкой. Получилась путаница, которая обычно заканчивается дракой и плохими воспоминаниями.

Ведущий увидел конфликт и решил пошутить.

— У нас намечается конкурс: кто первый получит по лицу!

Кто-то засмеялся.

Именинник ударил бармена.

Парень Саши толкнул именинника.

Дальше люди справились без нас.

Столы полетели, бутылки разбились. Музыку не выключили, и драка выглядела как странный танец. Мы ходили между ними, подбрасывая злость.

Сначала я смеялся.

Честно. Было смешно смотреть, как взрослые мужчины теряют достоинство из-за одного взгляда. Я чувствовал ПЖС, рос, становился сильнее.

Потом Рай подошёл к мужчине, который сорвался с лечения. Тот уже выпил и плакал в туалете.

— Теперь всё равно, — шептал Рай. — Ты снова алкоголик. Можно не останавливаться.

— Хватит, — сказал я.

— Это мой балл.

— Он уже сорвался.

— Срыв — не падение. Падение будет, когда он решит, что вставать бессмысленно.

Знакомая логика.

В зале именинник схватил разбитую бутылку. Ангел его девушки пытался удержать руку, но Дин висел на другом плече.

— Убери бутылку, — сказал я.

— Не мешай. Это десять баллов.

— Он убьёт человека.

— И что?

Я ударил Дина трезубцем. Не сильно, но он слетел.

Ангел получил секунду и отвёл руку именинника. Бутылка прошла по плечу, а не по горлу бармена.

— Ты сдурел? — заорал Дин.

— Случайно.

— Второй раз случайно мешаешь работе.

Шест появился рядом.

— Учителю расскажем.

— Расскажите. Скажите, что вы трое не справились без убийства.

Рай вернулся из туалета.

— Поздно спорить. Полиция едет.

Клуб окружили. Среди сотрудников был Спасаев. Он прибыл не по должности — помогал знакомому следователю. Увидев человеческого меня на записи с камер, он замер.

— Этот человек, — сказал он коллегам. — Найдите его.

Я стоял рядом в бесовском облике. Он не видел, но его старый ангел увидел.

— Опять ты, — сказал тот.

— Работа такая.

— Плохо работаешь.

— Зато стабильно.

На улице мужчина из туалета сидел на ступеньках и звонил наставнику из группы помощи.

Рай злился.

— Он должен был продолжить пить.

— Не продолжил, — сказал ангел Спасаева. — Один плохой выбор не обязан становиться жизнью.

Эта фраза осталась со мной.

По итогам ночи мы получили много ПЖС. Дин — больше всех. Я — меньше, потому что часть энергии потратил на сопротивление.

Учитель не наказал.

— Ты спас человека от убийства, — сказал он. — Но до этого сам усилил конфликт. Не строй из себя светлого.

— Не строю.

— Тогда зачем вмешался?

— Не хотел трупа.

— Почему?

Я не знал.

Может, вспомнил парня в переулке. Может, устал видеть, как одна секунда становится вечностью. А может, просто хотел доказать себе, что ещё способен остановиться.

— Случайность, — ответил я.

Учитель посмотрел долго.

— Случайности повторяются, пока не становятся выбором.

Байки из леса

После клуба за нами погнались ангелы.

Не за всеми. За Раем. Он в суматохе украл у одного хранителя медальон, который позволял видеть переходы между мирами.

— Зачем? — кричал Дин, пока мы бежали через лес.

— Красивый!

— Из-за красивого нас уничтожат!

— Зависть — грех, Диня.

Мы не могли переместиться на арену: медальон блокировал переход. Рай не умел его выключить, а выбрасывать отказывался.

Лес становился страннее. Деревья росли слишком ровно, снег не таял под копытами. Впереди загорелся свет.

Мы вышли к дому.

На крыльце сидел мужчина с кружкой и точил меч. Высокий, широкоплечий, в обычной тёплой куртке. Рядом женщина развешивала травы.

— Нечисть пожаловала, — сказал мужчина.

— Мы заблудились, — ответил Рай.

— В междумирье нельзя заблудиться случайно.

Женщина посмотрела на медальон.

— Он украл ключ.

— Нашёл, — поправил Рай.

Из леса донёсся звон ангельского оружия.

Мужчина вздохнул.

— Заходите. Если устроите драку в доме, скормлю всех огороду.

Его звали Андрей. Он был нефилимом — сыном ангела и человеческой женщины. Селена, его жена, оказалась бывшим демоном. Это нарушало все правила, которые нам объяснял учитель.

— Бывших демонов не бывает, — сказал Дин.

Селена поставила перед ним кружку.

— Выпей.

— Что это?

— Отвар.

— Я не пью неизвестное.

— Значит, бывают разумные бесы. Мир полон чудес.

Ангелы остановились у границы участка. Андрей вышел поговорить. Через десять минут вернулся с пустыми руками.

— Медальон отдадите.

Рай прижал находку к груди.

— А если нет?

— Тогда отдам вас.

Рай расстался с красотой.

Пока ангелы уходили, мы сидели у печи. Селена могла видеть нас даже в бесовском облике.

— Как ты перестала служить? — спросил я.

— Не перестала в один день. Сначала выполнила приказ не полностью. Потом соврала начальнику. Потом спасла человека, которого должна была сломать.

Дин фыркнул.

— И тебя простили светлые?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что я не хотела больше быть той, кем стала.

— А награда?

— Андрей плохо храпит. Вот вся награда.

Из соседней комнаты донеслось:

— Я всё слышу.

Селена улыбнулась.

— Ты стала ангелом? — спросил я.

— Нет. Я осталась собой. Просто теперь сама решаю, кому не служить.

— Дьявол не ищет?

— Ищет.

— Не страшно?

— Страшно. Свобода вообще неудобная вещь. За неё каждый день платишь.

Фраза задела.

— Значит, можно уйти?

Селена посмотрела на меня внимательнее.

— Уйти можно от хозяина. От сделанного — нет.

— Тогда какой смысл?

— Не добавлять новое.

Рай громко поставил кружку.

— Скучная философия. В аду хотя бы карьерный рост.

— Возвращайся, — сказала Селена. — Никто не держит.

— Договор держит.

— Договор использует то, за что ты сам держишься.

Я вспомнил темноту. Страх исчезнуть. Обещание новой жизни.

Андрей вернулся и открыл нам переход.

— Ангелы согласились не уничтожать, — сказал он. — В обмен на ключ и обещание больше не воровать их вещи.

— Обещание за всех? — спросил Рай.

— За тебя.

— Я не обещал.

Андрей поднял меч.

— Обещаю.

Перед уходом Селена сунула мне маленький свёрток с сушёной травой.

— Зачем?

— Она ничего не делает. Но когда станет страшно, вспомнишь, что есть места вне ваших правил.

Я спрятал свёрток в комнате.

Долгое время он просто лежал на полке. Потом исчез во время обыска.

Но запах леса остался в памяти.

И мысль тоже: уйти можно от хозяина. От сделанного — нет.

Подлость

Даша ушла на неделю.

Олег называл это паузой. Я — результатом.

Он пил каждый вечер. Не до беспамятства, пока ещё. По две банки, потом по три. Работал хуже, спорил чаще. Начальник сделал замечание при коллегах, и Олег впервые ответил.

— Может, если бы каждый занимался своими задачами, ошибок было бы меньше.

Фраза справедливая. Тон — нет.

Лысый коллега усмехнулся:

— Олежек характер отрастил.

Олег толкнул его.

Я вошёл в тело на короткий миг и сжал кулак.

Ударить не успел. Олег вытолкнул меня.

Он стоял посреди офиса, тяжело дыша. Все смотрели.

— Совсем поехал? — спросил коллега.

Олег ушёл.

На улице его вырвало. Я стоял рядом в человеческом облике.

— Ты не виноват, — сказал я.

— Я его чуть не ударил.

— Потому что они довели.

— Нет. Я сам.

Опасная мысль. Ответственность — худший враг беса.

— Даша тебя бросила, на работе используют, дома пусто. Любой бы сорвался.

— Она не бросила.

— Конечно.

Я произнёс это мягко. Олег услышал насмешку.

В тот вечер Даша вернулась за вещами. Она хотела поговорить спокойно, но Олег был пьян. Я не вмешивался первые минуты. Иногда человеку достаточно оставить его наедине с тем, во что ты его превратил.

— Я не могу вернуться, пока ты не признаешь, что тебе нужна помощь, — сказала она.

— Какая помощь? Я не алкоголик.

— Я говорю не только про алкоголь. Ты не спишь, следишь за мной, вспыхиваешь из-за каждой мелочи.

— Ты всё сваливаешь на меня.

— Потому что речь сейчас о тебе.

— А о тебе когда будет? О твоём «брате»?

Даша достала телефон, открыла фотографию. Тот самый мужчина держал на руках маленькую девочку.

— Это Антон. Мой брат. Это его дочь. Я рассказывала тебе месяц назад, что они приезжают.

Олег смотрел на экран.

Я почувствовал, как внутри него рушится защита. Стыд хлынул таким потоком, что я едва не насытился одним дыханием.

Он мог сейчас признать ошибку.

Мог попросить прощения.

Мог сделать первый шаг обратно.

Я шепнул:

— Она специально ждала, чтобы унизить тебя доказательством.

Олег поднял глаза.

— Почему ты сразу не показала?

Даша медленно опустила телефон.

— Потому что не обязана доказывать, что не изменяю тебе.

— Удобно.

Она закрыла чемодан.

— Всё. Я ухожу.

Олег преградил дверь.

— Мы не договорили.

— Отойди.

— Ты не можешь просто сбежать.

— Могу.

Он схватил её за руку.

На коже остались красные пальцы.

Мир остановился.

Я увидел не Дашу.

Жена стояла в нашей старой прихожей. Маленькая дочь плакала у неё на руках. На запястье — мои пальцы.

«Ты каждый раз выбираешь не нас».

Я вылетел из Олега и отшатнулся.

Он тоже увидел следы. Разжал руку.

— Даш, я…

Она ударила его по лицу и вышла.

Дверь закрылась.

Олег сполз по стене.

Я не стал ничего шептать. Не смог.

— Сергей, — позвал он через час.

Я принял человеческий облик.

— Здесь.

— Скажи честно. Я мудак?

Можно было ответить по-разному. Сказать, что он устал. Что Даша сама довела. Что мужчины совершают ошибки.

— Да, — сказал я.

Олег горько усмехнулся.

— Спасибо.

— Но это можно исправить.

Слова вырвались сами.

Он посмотрел с надеждой, и меня будто обожгло. Я быстро добавил:

— Сначала надо успокоиться. Выпить, поспать. Завтра решишь.

Надежда погасла, уступая привычному облегчению.

Я ненавидел себя за то, что испытал облегчение вместе с ним.

Через несколько дней Олег познакомился с Татьяной из соседнего отдела. Она давно ему нравилась, ещё до Даши, но тогда он выбрал другую. Теперь Татьяна слушала его жалобы и говорила, что Даша не ценила такого хорошего человека.

Я почти не помогал. Только немного усиливал симпатию и обиду.

Олег переспал с ней в пятницу.

Утром получил сообщение от Даши:

«Я записала нас к семейному психологу на среду. Если ты ещё хочешь попробовать, приходи».

Он сидел на краю чужой кровати и смотрел на экран.

Татьяна спала рядом.

— Не отвечай, — прошептал я.

Олег написал:

«Поздно».

Потом удалил сообщение и набрал другое:

«Мне нужно подумать».

Я вошёл в его руку и нажал отправить первое.

Он уставился на экран.

— Я этого не писал.

Связь между нами дрогнула.

— Что?

— Я написал другое.

Он открыл переписку, проверил историю, перезагрузил телефон.

Впервые Олег не просто почувствовал влияние. Он заметил чужую волю.

Я отступил.

— Показалось, — сказал вслух Сергей. — Ты не выспался.

Олег смотрел на меня слишком внимательно.

— Откуда ты здесь?

Я оглядел комнату.

Глупая ошибка. Мы были у Татьяны, а человеческий Сергей не должен был знать адрес.

— Ты сам вчера позвал.

— Нет.

На шее Татьяны висел маленький золотой крест.

Кожа под оболочкой начала гореть. Я сделал шаг к двери.

— Тебе лучше поспать.

— Сергей.

Олег встал.

— Кто ты такой?

Внутри меня шевельнулся настоящий страх. Не задание, не повышение — существование.

Я усилил его похмелье и тревогу сразу. Олег согнулся, схватившись за голову.

— Потом поговорим.

Я вышел, спустился на этаж и растворил оболочку в пустом подъезде.

Вернулся в комнату на арене.

Учитель уже ждал.

— Подопечный приблизился к разгадке.

— Он ничего не понял.

— Пока. Будь осторожнее.

— Что будет, если он увидит меня настоящего?

— Тебя сотрут. Договор с дьяволом разорвётся вместе с тобой. Душа не попадёт ни в ад, ни к светлым. Просто исчезнет.

— Даже дьявол не спасёт?

— Дьявол спасает только полезных.

Я посмотрел на трезубец.

— Я полезный.

— Тогда докажи. Есть работа для старших.

— Какая?

— Высший демон Лёха собирается заключить договор с одним человеком. Ты пойдёшь помощником.

Метка долга исчезла, но, похоже, Лёха решил, что я ему понравился.

— Кто человек?

— Старик. Живёт один. Очень упрямый.

— Что ему нужно?

— Увидеть жену.

— Она умерла?

— Давно.

— И что вы предложите?

Учитель улыбнулся.

— Надежду.

От этого слова мне стало хуже, чем от угрозы.

Митрофаныч

Митрофаныч жил в деревне, где навигатор сначала потерял дорогу, потом веру в себя, а под конец предложил развернуться прямо в поле.

Лёха ехал за рулём старой «Нивы». Я сидел рядом в человеческой оболочке. На заднем сиденье лежал чёрный пакет с бутылкой, продуктами и фотографией женщины.

— Кто она? — спросил я.

— Жена старика. Умерла семь лет назад.

— Фотография настоящая?

— Конечно. Мы же не мошенники.

Я посмотрел на Лёху.

— Да. Неудачно прозвучало.

Деревня состояла из десятка домов, половина стояла пустой. У Митрофаныча был покосившийся забор, баня и корова, которая смотрела на нас умнее некоторых людей.

Старик встретил с топором.

— Вы кто такие?

— Социальная служба, — ответил Лёха.

— На «Ниве» без номеров?

— Секретная социальная служба.

Митрофаныч прищурился.

— Пошли вон.

Мне он сразу понравился.

Лёха достал бутылку.

— А если просто соседи?

— Ближайшие соседи в трёх километрах. И рожи у вас городские.

— Тогда гости.

— Гостей я не звал.

— Митрофан Сергеевич, — сказал я, — мы от Михаила.

Имя подсказал учитель. Михаил был старым другом Митрофаныча и единственным человеком, который иногда приезжал.

Старик опустил топор.

— Что с ним?

— Ничего. Просил передать продукты.

Ложь сработала. Нас впустили.

В доме пахло дровами, молоком и одиночеством. Не красивым литературным одиночеством, а настоящим: одна чашка у раковины, одна подушка, одна пара сапог. На стене висели фотографии. Молодой Митрофаныч в форме. Женщина с длинной косой. Та же женщина постарше, рядом с коровой и смешным телёнком.

— Лида, — сказал старик, заметив мой взгляд. — Жена.

— Красивая.

— Была.

Лёха поставил на стол бутылку.

— За Лиду?

— Не с вами.

— Правильно. С покойниками надёжнее.

Митрофаныч посмотрел зло, но не выгнал. Через полчаса мы уже сидели за столом. Старик рассказывал о службе, о том, как строил дом, как Лида ругалась из-за кривого крыльца. Лёха почти не вмешивался. Он умел слушать так, что человек сам находил самые больные слова.

Я видел его работу.

Каждый раз, когда Митрофаныч улыбался, вспоминая жену, Лёха добавлял в память немного тепла.

Каждый раз, когда замолкал, усиливал пустоту настоящего.

Не создавал скорбь. Делал её чётче.

— Дети есть? — спросил я.

— Сын. В городе. Важный человек. Раз в год звонит на Новый год, если жена напомнит.

— Михаил приезжает.

— Пока ноги носят.

Лёха наклонился:

— А если бы можно было увидеть Лиду?

Старик замер.

— Не шути так.

— Я не шучу.

Он достал фотографию из пакета. На обороте проступили слова договора.

— Есть способ. После смерти вы проведёте шесть лет на службе у тех, кто устроит встречу. Зато сегодня ночью увидите жену. Поговорите. Сможете уйти к ней, когда захотите.

— Секта какая-то?

— Можно и так назвать.

Митрофаныч встал.

— Убирайтесь.

— Подумайте.

— Вон!

Он схватил топор. Лёха не шелохнулся.

Я поднялся.

— Пойдём.

На улице Лёха усмехнулся.

— Добрый стал?

— Он не подпишет.

— Подпишет.

— Ты слышал.

— Слышал первое «нет». У людей их обычно несколько.

Мы поселились в пустом доме напротив. Лёха сказал, что работа займёт несколько дней.

Днём он приходил к старику в человеческом облике. Помогал чинить забор, привёз корм, починил генератор. Вечером сидел на кухне и слушал.

Ночью являлся Митрофанычу во сне голосом Лиды.

Я должен был усиливать усталость и тоску.

Первые две ночи делал, как приказано. Старик просыпался, звал жену, долго сидел у окна.

На третью увидел меня.

Не беса. Человеческого Сергея.

— Ты чего не спишь? — спросил он.

— Работа.

— Работа у вас поганая.

Я сел на ступеньку крыльца. Он вышел с двумя кружками чая.

— Ты не такой, как тот, — сказал Митрофаныч.

— Какой?

— Лёха ваш. Он пустой. А у тебя в глазах кто-то орёт.

— Вам показалось.

— Мне восемьдесят два. В моём возрасте можно говорить всё, что кажется.

Мы молчали.

— Лиду правда можно увидеть? — спросил он.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Ту, которую покажет Лёха, — можно. Только будет ли это она?

Митрофаныч сжал кружку.

— А ты зачем ему помогаешь?

— Потому что боюсь.

Честность прозвучала неожиданно даже для меня.

— Чего?

— Того, что будет, если откажусь.

Старик кивнул, словно понял больше, чем должен.

— Я тоже боюсь. Только не смерти. Что Лиду забуду. Голос уже плохо помню.

— На фотографии она молодая.

— Для меня всегда молодая.

Он ушёл в дом.

Я сидел на крыльце, пока не появился Лёха.

— Предупредил его?

— Не прямо.

— Значит, предупредил.

— Я выполняю работу. Он всё равно тоскует.

Лёха сел рядом.

— Думаешь, мне нравится?

— Да.

— Иногда.

— Почему именно он?

— Потому что упрямый. За упрямые души хорошо платят.

— И всё?

— А тебе нужна трагическая причина? Я демон, Тринадцатый. Это моя работа.

На мгновение его человеческие глаза стали жёлтыми.

— И твоя.

На четвёртый день приехал Михаил. Настоящий. Невысокий старик с пакетом лекарств.

Он увидел нас во дворе.

— Вы кто?

— Соседи, — сказал Лёха.

Михаил посмотрел на пустой дом, где мы якобы жили.

— Там двадцать лет никто не живёт.

Вокруг его плеч я увидел белое свечение.

За спиной стоял ангел.

Не прозрачный и не крылатый с открытки. Молодой мужчина в светлой куртке. В руке — короткий меч. Он смотрел прямо на Лёху.

Лёха улыбнулся.

— А вот и гости на огонёк.

Ангелы на огонёк

Ангел Михаила не нападал. Стоял за его плечом и держал меч опущенным.

Лёха тоже не менял облик. Два обычных человека смотрели друг на друга через стариков, корову и покосившийся забор.

— Митрофаныч, — сказал Михаил, — собери вещи. Поживёшь у меня.

— С чего это?

— Просто так.

— Не люблю просто так.

Ангел шептал ему. Я не слышал слов, но чувствовал направление: уехать, не оставаться одному, попросить помощи.

Лёха наклонился к Митрофанычу:

— Он жалеет тебя. Думает, что сам уже не справляешься.

Старик нахмурился.

— Я тебе что, немощный?

— Да не говорю я такого, — ответил Михаил. — Один ты тут. Сердце прихватит — кто узнает?

— Вот и хорошо. Не буду никому мешать.

Ангел посмотрел на меня.

«Не усиливай», — услышал я внутри.

Я вздрогнул.

— Ты слышал? — тихо спросил Лёха.

— Нет.

— Плохо врёшь.

Из-за калитки вошёл второй ангел — женщина с короткими волосами. Видела её только нечисть. Она встала рядом с молодым.

— Уходите, — сказала она.

— Мы в гостях, — ответил Лёха.

— Вы нарушаете его волю.

— Он ещё ничего не решил.

— Вы лишаете его ясности.

— Мы показываем варианты.

Я стоял между ними и думал, как странно устроена вечная война. Люди спорили о лекарствах и корове, а рядом невидимые существа готовились резать друг друга за право шепнуть последнее слово.

Михаил остался ночевать.

Это мешало плану. Его присутствие возвращало Митрофанычу интерес к жизни. Они ругались, играли в домино, вспоминали службу. Ангелы держались рядом.

Лёха ждал до полуночи.

Потом погасил в доме свет.

Михаил вышел проверить щиток. Женщина-ангел пошла с ним. Молодой остался у кровати Митрофаныча.

Лёха сбросил человеческую оболочку.

Дом стал ему мал. Рога задели потолок, хвост рассёк стол. В руке появился чёрный клинок.

— Тринадцатый, держи второго, — приказал он.

— Я не могу убить ангела.

— Можешь. Вопрос, переживёшь ли.

Молодой ангел встал перед стариком.

— Не делай этого.

Я достал трезубец.

— Отойди.

— Он ещё может выбрать жизнь.

— А я могу выбрать смерть. Свою.

— Это не оправдание.

Лёха атаковал первым. Женщина вернулась сквозь стену, и их оружие столкнулось. Дом задрожал. Михаил ничего не видел — только бросился к другу, решив, что началось землетрясение.

Молодой ангел шагнул ко мне.

— Тебя зовут не Тринадцатый.

Трезубец дрогнул.

— Не твоё дело.

— Ты помнишь имя дочери?

Удар пришёл не оружием.

В голове вспыхнул детский смех. Девочка сидит у меня на плечах. Жена кричит, чтобы я держал крепче. Я отвечаю, что никогда не уроню.

Имя было рядом. Один звук, потом второй.

Я замахнулся, чтобы заглушить память.

Ангел отбил трезубец. Лезвие прошло у моего горла.

— Ты не обязан продолжать, — сказал он.

— Обязан.

— Кому?

— Тому, кто не даст мне попасть в ад.

— Ты уже в аду.

Я ударил снова.

Он защищался, но не пытался уничтожить. Это бесило сильнее всего. Жалость унижает, когда ты уверен, что её не заслуживаешь.

В соседней комнате Лёха ранил женщину. Белый свет брызнул на стену. Он рассмеялся и прижал её клинок хвостом.

— Тринадцатый! — крикнул. — Сейчас!

Молодой ангел повернул голову.

Я мог пронзить его.

Вместо этого ударил древком по коленям.

Он упал. Лёха метнул чёрный клинок. Я успел толкнуть ангела, но лезвие вошло ему в плечо.

— Мимо, — прорычал Лёха.

— Дёрнулся.

Женщина-ангел поднялась. Её меч рассёк Лёхе грудь. Демон взревел, схватил её за горло и швырнул в стену. Молодой бросился на помощь.

Я видел, что будет дальше.

Лёха сильнее. Ангелы погибнут. Митрофаныч останется без защиты.

Я схватил женщину за меч, когда он выпал. Свет обжёг ладонь до кости, но я не отпустил.

— Уводите Михаила, — прошептал я.

Она посмотрела на меня.

— А Митрофан?

— Я попробую.

Лёха был занят молодым. Женщина схватила Михаила, и оба исчезли в белой вспышке.

— Предатель! — заорал Лёха.

— Я не удержал!

Он вонзил клинок в грудь молодого ангела.

Свет погас.

Ангел упал у моих ног. Его оружие осталось в моей руке, уменьшившись до короткого серебряного ножа.

Лёха выдернул клинок.

— Где вторая?

— Ушла.

— С человеком?

— Да.

Демон ударил меня хвостом. Я врезался в печь.

— Ещё раз помешаешь — сам займёшь место старика.

Он принял человеческий облик и подошёл к Митрофанычу.

Старик сидел на кровати, прижимая ладонь к груди. Он не видел битву, но чувствовал холод, шум и исчезновение Михаила.

— Где Мишка? — спросил он.

— Уехал, — ответил Лёха. — Решил, что ты не хочешь помощи.

— Не мог он.

— Мог. Все уходят, Митрофан Сергеевич. Сын, друг, жена.

Я поднялся.

— Хватит.

Лёха посмотрел так, что человеческая оболочка едва не слетела.

— Ты хотел увидеть Лиду, — продолжил он. — Она ждёт.

В дверях появилась женщина с длинной косой.

Митрофаныч ахнул.

Я видел, что это не душа. Всего лишь образ, сотканный из воспоминаний старика и силы демона.

— Митя, — сказала подделка голосом Лиды.

Старик заплакал.

— Не она, — сказал я.

Лёха толкнул меня взглядом, и воздух зажал горло.

— Что? — переспросил Митрофаныч.

— Я сказал… она ждала.

Я струсил.

Лёха положил договор на стол.

— Подпиши, и больше не останешься один.

Митрофаныч смотрел на женщину. Подделка улыбалась.

— Лида?

— Я здесь.

Он подписал.

Красная печать вспыхнула.

— Теперь можно? — спросил старик.

— Можно, — ответил Лёха.

Дальше всё произошло быстро. Слишком быстро, чтобы я успел убедить себя, будто ничего не мог сделать.

Митрофаныч ушёл в соседнюю комнату. Лёха последовал за ним. Я слышал, как старик разговаривает с женой, которой не существовало.

Потом в доме стало тихо.

Лёха вернулся один.

— Готово.

Я вошёл.

Митрофаныч был мёртв.

Подробностей не требовалось. Рядом лежала фотография Лиды и договор с тёмным отпечатком пальца.

Корова замычала во дворе.

Я вышел на крыльцо и увидел, как душа старика стоит у калитки. Рядом — настоящий молодой ангел, раненый, но живой. Значит, клинок Лёхи не уничтожил его окончательно.

— Лида? — спросила душа.

Ангел покачал головой.

Митрофаныч понял.

Он посмотрел на меня.

Не проклял. Не крикнул.

Просто спросил:

— Ты ведь знал?

Я не смог ответить.

Красная цепь договора обвилась вокруг его души и потащила вниз. Ангел попытался перерубить её, но рана помешала.

Митрофаныч исчез.

Лёха вышел с двумя сигаретами. Одну протянул мне.

— Хорошая работа.

Я выбил сигарету из его руки.

Он удивился.

— Не злись. Получишь повышение.

— Ты показал ему подделку.

— Он хотел верить.

— Ты убил его.

— Он сделал выбор.

— Как Аркадий? Как я?

Лёха перестал улыбаться.

— Осторожнее.

— Ты тоже кому-то подписал?

На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Потом исчезло.

— Поехали, Тринадцатый.

В кармане моей оболочки лежал серебряный нож ангела.

Я никому о нём не сказал.

Мышеловка

За Митрофаныча меня повысили.

В аду не проверяли, заслужил ли ты награду. Главное — результат. Душа была получена, ангел ранен, демон доволен. Мне выдали новый знак на рога и разрешение называться чертёнком первого класса.

Я отказался от знака.

Учитель пожал плечами.

— Редкая скромность.

— Рога натирают.

Он не поверил, но спорить не стал.

Три ночи я не ходил к Олегу. Сидел в комнате, смотрел на серебряный нож и слышал вопрос Митрофаныча:

«Ты ведь знал?»

Знал.

Не всё, но достаточно.

Я мог предупредить яснее. Мог позвать ангелов. Мог напасть на Лёху раньше. Мог хотя бы не соврать в последний момент.

Вместо этого выбрал себя.

Как всегда.

На четвёртую ночь связь с Олегом дёрнулась так сильно, что я упал с кровати.

Он был в опасности.

Я переместился в его квартиру.

Пустые банки стояли на полу. На столе лежало письмо Даши, распечатанное из электронной почты. Она просила больше не приезжать к родителям и не звонить ночью. Писала, что любит того Олега, которого знала, но рядом с нынешним ей страшно.

Сам Олег сидел в ванной.

Рядом — лекарства.

Слишком знакомая картина.

— Молодец, — прошептал кто-то из темноты.

На стиральной машине сидел незнакомый бес. Маленький, с длинными ушами.

— Ты кто?

— Смена. Учитель прислал. Сказал проверить, почему подопечный так медленно падает.

— Убирайся.

— Ты почти закончил. Ещё немного — и душа созреет. После добровольной смерти ПЖС будет чистая, сильная.

Олег открыл упаковку.

Я смотрел на его руки и видел свои.

Тот же страх. Та же уверенность, что выхода нет. Та же ложь: «Я просто хочу покоя».

На самом деле я хотел, чтобы кто-нибудь остановил.

Чтобы дверь открылась, врач вошёл, жена позвонила, бог ударил молнией — всё равно. Лишь бы решение осталось не за мной.

Олег поднёс таблетки ко рту.

Я выбил их.

Они рассыпались по плитке.

Он замер.

Бес на стиральной машине вскочил.

— Ты что делаешь?

— Он мой подопечный.

— Тогда заканчивай.

Олег смотрел на рассыпанные таблетки. Не мог понять, что произошло.

Я принял человеческий облик.

— Олег.

Он поднял голову.

— Сергей?

— Не делай этого.

— Как ты вошёл?

— Дверь была открыта.

— Я закрыл.

— Неважно.

— Ты… ты опять здесь.

Он попятился.

— Кто ты?

Серебряный крестик Даши лежал на полке. Она забыла его, когда собирала вещи. Рядом с ним оболочка начала дымиться.

Олег увидел.

— Что с твоей рукой?

Кожа треснула. Под ней показались красные пальцы и когти.

Разоблачение.

Я почувствовал, как мир натянулся вокруг меня. Ещё секунда — и меня сотрут.

Я погасил оболочку сам и метнулся в Олега.

Не чтобы управлять. Чтобы закрыть его сознание изнутри.

Мы провалились в сон.

Олег оказался на пустой станции, где мы уже встречались. На табло горело одно слово: «Поздно».

Перед ним стоял я — не бес и не Сергей из оболочки. Настоящий, каким умер: худой, больной, испуганный.

— Это сон, — сказал Олег.

— Да.

— Ты кто?

— Тот, кто сделал с тобой это.

— Сергей?

— Сергея, которого ты знал, не существует. Я был у тебя в голове. Подталкивал. Усиливал страх. Нажимал отправить то сообщение.

Олег ударил меня.

Я не защищался.

— Из-за тебя ушла Даша?

— Из-за меня стало хуже. Но руку поднял ты. Пил ты. Телефон проверял ты.

Он ударил снова.

— Удобно.

— Очень. Я всю жизнь так говорил.

Станция изменилась. За спиной Олега появился переулок. На асфальте лежал молодой парень с разбитой головой.

Я узнал его.

Он поднялся.

— А вот и мой друг, — сказал парень.

Олег отступил.

— Кто это?

— Человек, которого я убил.

— Ты убийца?

— Да.

Парень подошёл ко мне.

— Скажи ему, Сергей. Ты ведь всегда был вынужден. Наркотики заставили. Жена довела. Я не отдал телефон. Дьявол напугал. Лёха приказал.

— Я знаю.

— Нет. Ты научился произносить слова, но всё ещё ждёшь, что они тебя оправдают.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— Ты не мышь, попавшая в ловушку. Ты сам расставляешь мышеловки, а потом удивляешься крови.

Олег смотрел на нас.

— Я умру?

— Нет, если проснёшься и позовёшь помощь.

— А ты?

— Не знаю.

— Зачем спасать меня сейчас?

Я подумал о Митрофаныче. О Даше. О дочери, имя которой всё ещё не мог вспомнить.

— Потому что один раз хочу выбрать не себя.

Парень из переулка усмехнулся.

— Один раз мало.

— С чего-то надо начать.

Он исчез.

Олег проснулся на полу ванной. Я вылетел из его сознания и снова стал бесом. Он не видел меня — сон скрыл разоблачение.

Я набрал номер экстренной службы с его телефона, толкая пальцы короткими захватами. Потом открыл входную дверь и включил пожарную тревогу в подъезде.

Соседка вошла первой. Увидела Олега, таблетки и вызвала помощь.

Ушастый бес всё это время стоял в углу.

— Тебе конец, — сказал он.

Я достал серебряный нож.

— А тебе раньше.

Он побледнел.

— Ангельское оружие запрещено.

— Жалобу напишешь.

Бес исчез.

Я не стал преследовать. Он расскажет учителю. Или дьяволу.

Олега увезли. Таблетки он почти не успел принять, но врачи всё равно оставили его в больнице.

Даша приехала утром. Стояла в коридоре, плакала и одновременно злилась. Не бросилась обещать, что вернётся. Просто была рядом.

Я смотрел издалека.

Связь с Олегом изменилась. Не исчезла, но стала слабее. Внутри него появился маленький участок тишины, куда я больше не мог войти.

Он сделал выбор жить.

Не ради Даши. Не потому, что всё наладилось. Просто потому, что смерть перестала казаться единственным выходом.

На арене меня уже ждал учитель.

— Что произошло?

— Подопечный сорвался, но передумал.

— Сам?

— Люди непредсказуемы.

Он долго смотрел на меня.

— Тебя переводят на другую цель.

— Почему?

— Олег временно закрыт для воздействия. Медикаменты, врачи, молитвы женщины. Слишком много помех.

— Кто новая цель?

Учитель протянул карточку.

На ней был адрес и фотография семьи: женщина, мужчина и девочка лет десяти.

Лицо женщины показалось знакомым.

Я не успел рассмотреть. Карточка загорелась и исчезла.

— Там уже работают двое бесов, — сказал учитель. — Поможешь закончить.

— Что именно?

— Разрушить родителей. Через ребёнка всегда проще.

Внутри меня что-то похолодело.

— Как зовут девочку?

— Кира.

Имя ударило сильнее ангельского меча.

Дитя

Кира.

Имя открыло дверь, которую память держала запертой.

Кира в жёлтом комбинезоне топает по лужам.

Кира спит у меня на груди и пускает слюни на футболку.

Кира тянет руки и говорит «папа», когда я возвращаюсь домой.

Кира плачет в прихожей, пока её мать пытается вырвать запястье из моей руки.

Я стоял на арене, а вокруг ходили бесы, звенело оружие, учитель что-то говорил. Ничего не слышал.

— Повтори адрес, — попросил я.

Он назвал.

Я знал этот район. Мы жили там до клиники.

— Проблемы?

— Нет.

— Тогда работай.

Я переместился к дому.

Квартира была другой. Не наша старая. Светлая кухня, фотографии на стенах, детские рисунки. На одном — женщина, мужчина, девочка и рыжая собака. Над ними солнце.

Марина стояла у плиты.

Моя жена.

Постаревшая, уставшая, но всё такая же. На запястье не осталось следа моих пальцев. Рядом резал хлеб мужчина. Не знаю, кем он приходился Кире — отчимом или настоящим отцом по всем вещам, которые важнее крови.

Кира сидела за столом и делала уроки.

Я не сразу узнал в ней маленького ребёнка из воспоминаний. Она выросла. Волосы собраны в хвост, на носу веснушки. Когда задумалась, прикусила карандаш точно так же, как я когда-то.

У окна сидели два беса.

Один шептал Марине:

— Ты устала. Он не ценит. Всё снова повторится.

Второй работал с мужчиной:

— Это не твоя дочь. Она никогда не будет считать тебя отцом.

— Прекратите, — сказал я.

Они обернулись.

— О, старший пришёл, — усмехнулся один. — Помогай. Мы уже неделю качаем.

— Кто приказал?

— Учитель. А ему сверху.

— Зачем ребёнок?

— Девчонка сильная. Хранитель крепкий. Через родителей ломаем среду, потом и её. В подростковом возрасте будет отличный материал.

У Киры за спиной стояла ангел.

Женщина с тёмными волосами, в простой серой одежде. В руке не было оружия. Она держала ладони на плечах девочки, и вокруг них мерцал слабый свет.

Ангел увидела меня.

— Уходи, — сказала тихо.

Я посмотрел на Киру.

— Не могу.

— Тогда не приближайся.

Один из бесов засмеялся.

— Ты чего с ней разговариваешь? Давай, бери мать. Она почти готова устроить скандал.

Марина поставила тарелку слишком резко.

— Ты мог бы хоть раз сам спросить, как у Киры дела в школе.

Мужчина напрягся.

— Я каждый день спрашиваю.

— Когда? Между телефоном и телевизором?

— Началось.

Бесы радостно зашептали.

Я почувствовал трещины в семье. Обычные: усталость, деньги, ревность к прошлому, страх мужчины, что он останется чужим. Из них можно было за час сделать пропасть.

Я подошёл к Марине и забрал часть навязанного раздражения. Не знал, что так можно. Просто потянул в обратную сторону.

Она замолчала, вдохнула.

— Извини. День тяжёлый.

Мужчина тоже выдохнул.

— Я правда мало включаюсь. Давай после ужина посмотрим дневник вместе.

Бесы уставились на меня.

— Ты что сделал?

— Проверил устойчивость.

— Нам приказали ломать.

— Теперь приказ изменился.

— Кем?

— Мной.

Они расхохотались.

Первый бросился к Кире. Не чтобы навредить напрямую — шепнуть страх, вызвать истерику, сорвать мир.

Ангел встала перед ним, но второй атаковал её сзади.

Я достал серебряный нож.

Бес успел увидеть лезвие.

— Ты с ума сошёл?

— Давно.

Нож вошёл ему в грудь. Света не было. Бес просто рассыпался серым пеплом.

Окончательно.

Второй отступил.

— Ты убил своего.

— Он мне не свой.

Он рванул к стене, пытаясь исчезнуть. Я метнул нож. Лезвие пригвоздило его тень к обоям.

— Кто дал приказ?

— Учитель!

— Кто сверху?

— Не знаю! Клянусь!

— Зачем Кира?

— Дьявол хочет тебя проверить!

В комнате стало тихо.

— Что?

— Он знает, кто она. Все знают. Он ждал, когда ты вспомнишь.

Бес дёрнулся, вырвал тень и бросился на меня. Я ударил трезубцем, но не убил. Он исчез, оставив кусок хвоста.

Пусть бежит. Теперь скрывать было нечего.

Ангел Киры подняла нож.

— Это оружие Марка.

— Молодого ангела из деревни?

— Да. Он выжил.

Я почувствовал облегчение.

— Ты не отдала меня ему тогда.

— Ты помог спасти Михаила.

— А Митрофаныча нет.

— За него отвечают те, кто обманул. И тот, кто промолчал.

— Я знаю.

Кира подняла голову от тетради.

— Мам, у нас кто-то есть?

Марина оглянулась.

— Где?

— Возле окна.

Она смотрела прямо на меня.

Не могла видеть беса. Но чувствовала.

Я принял человеческую оболочку.

Риск был безумным. Ангел могла назвать мою сущность, Кира — узнать лицо по фотографиям. Но мне хотелось, чтобы дочь увидела меня человеком хотя бы один раз.

Для людей я появился как мужчина, стоящий у окна.

Марина вскрикнула и выронила тарелку.

— Сергей?

Её муж встал перед семьёй.

— Кто вы? Как вошли?

Кира смотрела молча.

На стене висела старая фотография. Я держал маленькую дочь на плечах. То самое лицо, только моложе.

— Папа? — спросила Кира.

Одно слово разрушило всё, что оставалось от бесовской защиты.

Я хотел подойти. Обнять. Сказать, что помнил её, даже когда не помнил имени.

Но Марина отступила.

В её глазах был прежний страх.

Я остановился.

— Простите, — сказал я.

— Ты умер, — прошептала она.

— Да.

Мужчина схватил телефон.

— Я сейчас вызову полицию.

— Не нужно. Я уйду.

Кира поднялась.

— Ты правда мой папа?

— Был им.

— Почему был?

Я посмотрел на мужчину рядом с Мариной. Он закрывал их собой, хотя боялся. На столе лежала школьная тетрадь, которую он обещал посмотреть. В прихожей стояли три пары обуви и одна детская рядом с его большой.

— Потому что папой становится не тот, кто есть на фотографии, — ответил я. — А тот, кто остаётся.

Кира заплакала.

Я не имел права просить прощения у ребёнка, которого снова собирался оставить. Не имел права облегчать собственную совесть её словами.

— Я сделал много плохого, — сказал я. — Это не из-за тебя и не из-за мамы. Никогда так не думай.

Марина прижала дочь к себе.

— Зачем ты пришёл?

— Предупредить. Вам могут сниться тяжёлые сны, появляться злые мысли, ссоры без причины. Не верьте им. Говорите друг с другом. Не оставайтесь одни.

— Кто это делает?

— Такие, как я.

Оболочка задрожала. Слишком много силы уходило.

Я повернулся к ангелу.

— Защити их.

— Это моя обязанность.

— Теперь и моя.

Кира шагнула вперёд.

— Ты ещё придёшь?

Я не смог солгать.

— Не знаю.

Человеческое лицо начало исчезать. Я успел выйти на лестничную площадку до превращения.

Внизу уже ждал дьявол.

Белый халат, старый блокнот, дружелюбная улыбка.

— Сергей Викторович, — сказал он. — Как нехорошо убивать коллег.

— Они тронули мою дочь.

— Именно поэтому я их и послал.

— Зачем?

— Хотел узнать, кто мне служит: бес или отец.

— Узнал?

— Пока нет.

Он протянул мне новый договор.

На первой строке стояло имя Киры.

— Подпишите за неё, друг мой. И я оставлю семью в покое.

Выбор

На первой строке договора стояло:

«Кира Сергеевна…»

Дальше я не прочитал.

— Нет.

Дьявол сохранил улыбку.

— Вы даже условия не посмотрели. Прогресс. Первый договор подписали не читая, второй отвергаете тем же способом.

— Она ребёнок.

— Поэтому документ временный. Вступит в силу, когда станет совершеннолетней и подтвердит решение.

— Тогда зачем моя подпись?

— Чтобы я оставил семью в покое до этого момента. Вы получаете десять лет спокойной жизни для дочери. Никаких бесов, болезней по нашей линии, несчастных совпадений. В восемнадцать она сама выберет.

— После того, как ты десять лет будешь готовить выбор.

— Вы быстро учитесь, друг мой.

Он произнёс «друг» мягко, почти с теплом. Раньше от этого слова внутри открывалась дверь. Теперь за ней стоял Митрофаныч с вопросом в глазах.

— Почему Кира?

— Не из-за неё. Из-за вас.

— Что это значит?

Дьявол снял белый халат и повесил на перила. Мы стояли в подъезде, но жильцы проходили сквозь нас, не замечая. Внизу хлопнула дверь, кто-то ругался с курьером. Обычный мир жил рядом с вечностью и не подозревал.

— Человек, который считает себя окончательно испорченным, особенно ценен, — сказал дьявол. — Он творит зло с удовольствием, потому что уверен: назад дороги нет. Но иногда появляется слабое место. Ребёнок. Любовь. Вина. Если заставить такого человека сознательно предать последнее дорогое, он становится идеальным слугой. Не из страха — по убеждению.

— Ты с самого начала знал про неё.

— Разумеется.

— Поэтому дал мне Олега?

— Он был похож на вас до падения. Тихий, зависимый от чужого мнения, голодный до признания. Мне было интересно, узнаете ли вы себя.

— А Митрофаныч?

— Проверка сострадания.

— Кира?

— Выпускной экзамен.

Я рассмеялся. Не потому, что было смешно. Просто иначе, наверное, закричал бы.

— Значит, всё было твоим планом.

— Не преувеличивайте моё влияние. Я расставил двери. В какую войти, выбирали вы.

Он говорил теми же словами, которыми Лёха оправдывал сделки.

— Подпишите, Сергей. Вы спасёте дочь на десять лет. За это время станете сильнее, займёте место рядом со мной. Потом сможете защитить её сами.

— От тебя?

— В том числе.

— А если не подпишу?

Стены подъезда исчезли.

Я увидел Киру в больнице. Марина сидела рядом, её муж разговаривал с врачом. Потом другая картина: разбитая машина. Третья: Кира одна в комнате, плачет. Четвёртая: бесы шепчут ей, что она никому не нужна.

— Это будущее? — спросил я.

— Возможности.

— Ты их устроишь?

— Мир опасен и без меня. Но без моей защиты возможностей станет больше.

Он вложил ручку мне в ладонь.

— Один росчерк. Ваша дочь живёт спокойно. Вы становитесь моей правой рукой. Я снова говорю, что горжусь вами.

Тепло вернулось.

То самое, первое. Будто меня увидели и приняли целиком. Я ненавидел дьявола за точность. Он знал, какая часть меня до сих пор хочет услышать похвалу сильнее, чем хочет быть хорошим.

— Ты гордишься мной только когда я делаю то, что тебе нужно.

— А разве люди иначе?

— Иногда.

— Назовите хоть одного.

Я вспомнил дочь, которая спросила, вернусь ли. Олега, который в худший момент всё равно услышал правду. Ангела Марка, не ударившего меня, когда мог. Митрофаныча, вынесшего чай человеку, которого считал врагом.

— Они не успели, — сказал я. — Я не дал.

Дьявол вздохнул.

— Вы неблагодарны. Я дал вам тело, силу, цель.

— Ты дал мне страх и назвал дружбой.

— Я спас вас от вечных мук.

— Чтобы я устраивал их другим.

— Так устроен порядок.

— Тогда порядок поганый.

Я разорвал договор.

Бумага соединилась сама.

— Ожидаемо, — сказал дьявол. — Договор нельзя порвать руками.

Я достал серебряный нож.

Улыбка исчезла.

— Откуда он у вас?

— Друг подарил.

— Ангел вам не друг.

— Ты тоже.

Я провёл лезвием по листу.

Бумага закричала. Не зашелестела — именно закричала голосами тех, чьи имена могли на ней оказаться. Красная строка вспыхнула и рассыпалась.

Дьявол ударил меня.

Я пролетел через стену, лестницу и оказался на арене. Человеческая оболочка слетела. Копыта вспороли песок.

Вокруг замерли бесы.

Дьявол спустился сверху без крыльев и огня. Просто оказался рядом. Это было страшнее любого чудовища.

— На колени, — сказал он.

Все вокруг упали.

Я остался стоять.

Не из храбрости. Ноги заклинило от ужаса.

— Вы подписали договор, Сергей Викторович.

— Я помню.

— Обязались служить.

— Я обязался быть другом.

— Это одно и то же.

— Нет. Друг не заставляет друга отдавать ребёнка.

Он посмотрел почти с сожалением.

— Вы так и не поняли. Ваша дочь уже принадлежит мне через вас. Вы научили её мать бояться, ребёнка — жить без отца. Каждый ваш поступок был моей подписью.

— Тогда одну подпись я сейчас сотру.

Я поднял нож.

Ударить не успел.

Тело распалось на боль. Рога треснули, руки вывернуло, серебряный нож выпал. Учитель поймал его, обмотав ладонь чёрной тканью.

— В яму, — приказал дьявол.

Лёха появился у края арены.

На секунду наши взгляды встретились.

Я ждал насмешки или злости.

Он отвёл глаза.

— Сергей, — сказал дьявол, пока меня тащили, — у вас ещё будет возможность передумать. Я умею прощать друзей.

— А я учусь не прощать себя слишком быстро.

Его лицо стало пустым.

— Научим медленнее.

Измученные надежды

В яме не было огня.

Огонь хотя бы светит.

Там была темнота, похожая на ту, которую дьявол показал после смерти, только теперь у меня оставалось тело. Оно чувствовало всё.

Время не шло. Его отмеряли вопросы.

«Подпишешь?»

«Нет».

Боль.

«Отдашь дочь под защиту?»

«Нет».

Боль.

«Признаешь, что всё равно её погубишь?»

Иногда я отвечал. Иногда не мог.

Мне показывали возможные жизни Киры. В одной она попадала под машину. В другой заболевала. В третьей вырастала и становилась похожей на меня — врала, воровала, искала способ не чувствовать.

Каждый раз появлялся договор.

Один росчерк — и картинка исчезнет.

Я знал, что это ловушка. Но знание плохо помогает, когда слышишь, как ребёнок зовёт тебя из темноты.

В какой-то момент я схватил ручку.

Пальцы не слушались. До бумаги оставался сантиметр.

Тогда вспомнил Митрофаныча. Он тоже видел Лиду. Хотел верить. А я стоял рядом и позволил подделке говорить её голосом.

Я сломал ручку.

Потом пришёл Лёха.

Он выглядел как высший демон: огромный, рогатый, с чёрными крыльями. В руках — цепь. За ним стоял учитель.

— Оставьте нас, — сказал Лёха.

— Приказ дьявола…

— Я знаю приказ.

Учитель ушёл.

Лёха сел рядом. От его веса камень треснул.

— Вид у тебя паршивый.

— А ты похорошел.

— Значит, язык ещё работает.

Он поставил передо мной воду. Я не доверял, но выпил.

— Зачем пришёл?

— Убедить подписать.

— Убеждай.

— Подпиши.

— Нет.

— Я старался.

Он посмотрел в темноту.

— Дьявол думает, что я ломал Митрофаныча ради повышения.

— А ты не ради него?

— Ради повышения. Просто не только.

Лёха провёл когтем по камню.

— При жизни у меня была жена. И сын. Я служил в армии, попал в окружение. Мне предложили вывести меня одного, если назову место, где прячутся остальные.

— Кто предложил?

— Такой же «друг» в белом халате. Тогда он был в форме офицера.

— Ты назвал.

— Да.

Он сказал это без оправдания.

— А семью спас?

— Нет. Я вернулся через три года. Жена умерла от болезни, сын пропал. Возможно, погиб. Я продал людей ради будущего, которого уже не существовало.

— И стал демоном.

— Сначала бесом. Все начинают снизу. Потом очень долго доказывал, что выбор был правильным. Чем больше людей ломал, тем меньше хотелось признать, что первый раз мог поступить иначе.

— Митрофаныч напомнил?

Лёха усмехнулся.

— Он рассказывал о жене так, как я давно не умел вспоминать свою. Поэтому я его и ненавидел.

— И убил.

— Да.

— Зачем рассказываешь?

— Потому что ты сейчас делаешь то, чего я не сделал. Не хочу, чтобы получилось.

— Очень по-дружески.

— Если ты выдержишь, значит, я мог. А мне приятнее считать, что никто не может.

Он встал.

— Подпиши, Тринадцатый. Вернись. Получишь должность, силу. Дочь пока будет жить.

— Нет.

Лёха ударил цепью.

Боль разорвала спину.

— Подпиши.

— Нет.

Удар.

— Подпиши!

— Нет.

Он бил долго. Учитель за дверью должен был слышать. Дьявол — тоже.

Потом Лёха наклонился и прошептал:

— Хорошо.

Цепь легла на пол.

— Что?

— Я сказал: хорошо. Значит, ты не такой трус, как я надеялся.

Он коснулся замка на моих кандалах. Тот не открылся, но внутри щёлкнул механизм.

— Через три дня придут за окончательным решением, — сказал Лёха громко. — Подумай.

Тихо добавил:

— Когда услышишь три удара, рви левую цепь. Она ослаблена.

— Зачем?

— Хочу один раз помочь не тому, кто победит.

— Тебя уничтожат.

— Возможно.

— И этого хватит, чтобы всё исправить?

Лёха посмотрел на меня.

— Нет. Но с чего-то надо начать.

Фраза была моей. Из сна Олега.

— Ты видел?

— В аду все знают чужие дела, помнишь?

Он ушёл.

После него пришёл дьявол.

Без пыток, без огня. Сел на камень и открыл блокнот.

— Я разочарован, Сергей.

— Переживёшь.

— Вы думаете, ваш отказ делает вас хорошим?

— Нет.

— Спасает Митрофаныча?

— Нет.

— Возвращает жену?

— Нет.

— Тогда какой смысл?

Я долго молчал.

— В следующий раз не сделать хуже.

— Слишком мало для искупления.

— Я не торгуюсь за искупление.

Он закрыл блокнот.

— Это и есть ваша новая гордыня. Раньше вы считали себя особенным злодеем. Теперь — особенным мучеником.

Слова попали точно. Часть меня действительно уже представляла, как выдерживает пытки и становится героем.

— Возможно, — сказал я. — Поэтому не надо делать из меня героя. Просто не дам тебе Киру.

— Она всё равно умрёт когда-нибудь.

— Но не станет твоей из-за моего страха.

Дьявол поднялся.

— Через три дня вас сотрут. Не ад, не перерождение. Ничего.

— Хорошо.

— Вы боитесь.

— Очень.

Он ждал продолжения.

— Но страх больше не решает за меня один.

Дьявол ушёл.

Я остался в темноте и впервые не пытался представить награду после неё.

Если меня не станет — значит, не станет.

Главное, чтобы договор Киры тоже исчез.

Только он не исчез. Я разрезал копию. Настоящий документ хранился в архиве договоров.

Я понял это слишком поздно.

Из коридора донеслись три удара.

Цена дружбы

После третьего удара я рванул левую цепь.

Кандал раскрылся.

Правая рука оставалась прикована, ноги почти не слушались. Я обмотал цепь вокруг ладони и дёрнул всем телом. Камень не выдержал раньше меня — кольцо вылетело из стены.

Дверь открылась.

На пороге стоял Лёха в человеческом облике. За ним — Дин и Рай.

— Это спасательная операция? — спросил я.

— Нет, — ответил Рай. — Мы случайно шли мимо секретной тюрьмы дьявола с оружием.

Дин бросил мне одежду.

— Быстрее. Учитель держит коридор.

— Учитель с нами?

— Не с нами, — сказал Лёха. — Просто считает уничтожение перспективного сотрудника расточительством.

Я поднялся. Мир качнулся.

— Нож у него?

— В архиве вещественных доказательств, — ответил Лёха. — Рядом с настоящим договором Киры.

— Значит, идём туда.

— План был вывести тебя на Землю.

— Без договора не уйду.

— План изменился, — вздохнул Рай. — Обожаю работать с принципиальными идиотами.

Коридор за дверью уходил вниз. В аду всё важное находилось ниже: архивы, тронные залы, склады оружия. Наверху были только новички и надежда, что хуже уже не будет.

Учитель ждал у лестницы. В руке — меч, на рубашке кровь.

— У вас семь минут, — сказал он.

— Почему помогаешь? — спросил я.

— Не помогаю. Исправляю статистическую ошибку.

— Какую?

— Дьявол сказал, что все выбирают себя. Не люблю абсолютные утверждения.

Он открыл дверь.

За ней начался архив.

Бесконечные стеллажи, папки, свитки, металлические ящики. В воздухе висели имена. Миллионы. Каждое шептало условия сделки: здоровье за верность, деньги за предательство, любовь за свободу, жизнь за чужую жизнь.

— Где Кира? — спросил я.

Рай закрыл глаза.

— Детские предварительные договоры — сектор девять.

— Откуда знаешь?

— Я здесь работал. Потом украл свою папку и ушёл на полевые задания.

— Сработало?

— Нет. Но было весело.

Мы побежали.

Дин остался у входа. Через минуту раздался звон оружия.

В секторе девять стояли прозрачные ящики. Внутри — чистые листы с именами детей. Не договоры, а возможности, подготовленные искушения.

Я нашёл Киру.

Лист был цел. Разрезанная копия ничего не изменила.

Рядом лежал серебряный нож.

Я схватил его. Боль прошла по руке, но уже не обжигала так сильно.

— Режь имя, — сказал Лёха.

Я провёл лезвием.

Буквы не поддались.

— Почему?

— Это не договор. Его нельзя уничтожить, пока существует основание.

— Какое основание?

— Твой контракт. В нём дьявол записал право работать с твоими кровными связями.

— Где мой?

Лёха побледнел.

— В личном хранилище.

— Далеко?

— У трона.

За спиной раздался крик Дина. Что-то тяжёлое ударило в дверь.

— Не успеем, — сказал Рай.

— Уходите.

— А ты?

— За договором.

Лёха схватил меня за плечо.

— Там дьявол.

— Знаю.

— Ты едва стоишь.

— Тоже знаю.

— Есть другой способ. Вернёмся на Землю, спрячем девочку, попросим ангелов.

— Пока мой договор действует, он будет приходить через меня. К ней, к Олегу, к любому, кого я помню.

Лёха выругался.

— Тогда идём вместе.

— Ты уже помог.

— Не переоценивай. Я просто хочу увидеть лицо хозяина, когда украдут его любимую бумажку.

Рай остался выводить Дина. Мы с Лёхой пошли глубже.

Чем ниже спускались, тем сильнее менялось пространство. Стены стали гладкими, чёрными. В них отражались не тела, а худшие поступки.

Я видел себя в переулке. Себя с деньгами жены. Себя у ванной Олега. Себя рядом с Митрофанычем.

Лёха видел своих солдат. Они стояли в снегу и смотрели на него.

— Не гляди, — сказал он.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не верь, что страдание что-то исправляет.

— Не верю.

У последней двери нас ждал учитель.

— Семь минут прошли.

— И?

Он отдал мне свёрток.

Внутри был мой первый договор. Помятый лист, старая подпись.

— Ты взял его?

— Дьявол любит театральность. Оставил на столе, чтобы показать тебе перед уничтожением.

Лёха рассмеялся.

— Значит, зря шли к трону.

— Нет, — сказал учитель. — Он идёт сюда.

Пол дрогнул.

— На Землю, — приказал Лёха.

— Договор надо уничтожить здесь, — ответил учитель. — На Земле он не проявится полностью.

Я развернул лист.

Теперь мелкие строки читались ясно.

Дьявол не обещал новую жизнь. Только «возможность заслужить рассмотрение вопроса».

Не обещал избавить от ада. Только отсрочить.

А пункт о дружбе давал ему право использовать всех, кого я считаю своими.

— Как разорвать? — спросил я.

— Ангельским оружием и добровольным отказом от всего полученного, — сказал учитель. — Тела, силы, сохранённой души.

— То есть меня не станет.

— Скорее всего.

— Скорее?

— Таких случаев мало. Бесы любят свободу, пока не видят цену.

Дьявол появился в конце коридора.

Не один. За ним шли демоны.

— Сергей, — сказал он. — Вы снова окружили себя друзьями. Как трогательно.

Лёха развернулся, принимая истинный облик.

— Режь, — бросил он мне.

Дьявол поднял руку.

Демоны атаковали.

Последний договор

Учитель встретил первого демона мечом. Лёха — рогами. Коридор оказался слишком узким для крыльев, хвостов и вечных амбиций. Все били всех, как в очереди за бесплатной водкой, только оружие было серьёзнее.

Я прижал договор к полу и поднял серебряный нож.

Дьявол оказался рядом мгновенно.

— Подумайте, Сергей.

Лезвие застыло в сантиметре от подписи.

— Если разрежете, потеряете всё. Человеческое лицо. Память. Возможность видеть дочь. Даже право на наказание.

— Звучит заманчиво.

— Вы исчезнете.

— Возможно.

— И Кира никогда не узнает, что вы сделали.

Вот где он ошибся. Раньше мне было важно, чтобы знали. Чтобы жена увидела раскаяние, дочь простила, Олег назвал спасителем. Хотел не исправить зло, а получить подтверждение, что всё-таки хороший.

Теперь не хотел.

— Ей и не надо знать.

Я ударил ножом.

Дьявол схватил мою руку. Кожа почернела от его прикосновения.

— Вы мой.

— Я был твоим, пока считал, что выбора нет.

— Выбор есть только у тех, кто может заплатить цену.

— Вот и заплачу.

Лёха врезался в него сбоку. Дьявол отлетел, но одним движением отбросил высшего демона к стене. Крыло Лёхи сломалось.

— Режь! — заорал он.

Я провёл ножом через подпись.

Мир раскололся.

Из договора вырвались цепи. Они были привязаны не только ко мне. Одна тянулась к Кире, другая — к Олегу, третья — к Марине. Тонкие нити уходили к каждому, кого я называл своим, даже если причинял боль.

Нож перерезал первую.

Я потерял человеческую оболочку.

Вторая цепь лопнула.

Исчезли рога.

Третья — и тело стало прозрачным.

Договор не заканчивался. Ниже моей подписи проступали имена тех, чьё падение принесло мне силу: Кирилл, Аркадий, Митрофан. Я был частью их договоров, получал ПЖС, помогал убеждать. Мой отказ освобождал только кровных и подопечного. Остальные оставались.

Митрофаныч стоял перед глазами.

«Ты ведь знал?»

— Учитель! — крикнул я. — Можно забрать их доли на себя?

Он отбил удар.

— Можно. Не делай.

— Что будет?

— Их договоры останутся, но твоя доля ответственности станет твоим долгом. Ты не выдержишь.

— А если разрезать всё?

— Сергей, нет!

Дьявол понял раньше остальных.

— Не смейте.

Я рассмеялся.

— Первый раз слышу просьбу без слова «друг».

Приложил ладонь к договору и назвал имена.

— Аркадий Лапшин. Кирилл Лапшин. Митрофан Сергеевич. Олег…

— Олег не подписывал, — сказал учитель.

— Но я сделал его долг своим.

Нити вспыхнули.

Я почувствовал каждого.

Аркадий просыпался по ночам, ожидая ареста.

Кирилл продолжал лгать, пока капитан Спасаев собирал доказательства.

Митрофаныч стоял в тёмном коридоре и звал Лиду.

Олег сидел в больничной палате и впервые говорил врачу правду.

Я потянул цепи на себя.

Боль была не наказанием. Это важно. Наказание можно терпеть и считать себя героем. Здесь я просто возвращал то, что взял.

ПЖС уходила. Сила, должность, память тела. Я снова становился голой мыслью, но на этот раз темнота не была пустой. В ней жили чужие последствия.

Дьявол ударил Лёху и пошёл ко мне.

Учитель встал на пути.

— Отойди.

— Нет.

— Ты служишь мне три тысячи лет.

— Именно поэтому интересно попробовать другое.

Дьявол пронзил его рукой. Учитель упал, но успел захлопнуть дверь между нами.

— Быстрее, — прошептал он.

Я увидел последнюю строку договора:

«Отказ от дара не освобождает от совершённого».

— Знаю, — сказал я и разрезал лист до конца.

Архив ожил.

Тысячи договоров задрожали. Мой не мог уничтожить чужие, но показал слабое место: каждый лист держался на убеждении, что назад дороги нет.

Митрофаныч поднял голову в своём коридоре.

— Лида не ждёт здесь, — сказал я ему через цепь. — Тебя обманули. Но решение всё ещё твоё.

— Поздно.

— Мне тоже так говорили.

Он схватил красную цепь и потянул в обратную сторону.

В архиве одна папка раскрылась.

Потом другая.

Голоса наполнили зал. Души спорили, кричали, отказывались. Не все. Многие держались за сделки, потому что признать ошибку было страшнее ада. Но семь цепей лопнули.

Семь душ вышли из архива.

Среди них Митрофаныч.

Дверь разлетелась. Дьявол вошёл.

— Вы ничего не изменили, — сказал он. — Семь из миллионов.

— Для семерых изменил.

Он схватил меня за горло, хотя горла почти не осталось.

— Я дал вам шанс.

— Ты дал мне работу.

— Я гордился вами.

— Нет. Ты гордился собой во мне.

За спиной дьявола появился белый свет. Ангел Марк, женщина-хранитель Киры и ещё десятки воинов вошли в архив через разорванные цепи.

Лёха поднялся, держась за стену.

— Сюрприз, хозяин.

Началась битва.

Я уже не мог участвовать. Тело рассыпалось. Но семь освобождённых душ не успевали пройти к свету: дьявол стягивал разрыв.

Я удержал его собой.

Не силой. Остатком договора. Пока моя подпись существовала последней чертой, проход оставался открыт.

— Отпусти, Сергей! — крикнул Марк.

— Сначала их.

Митрофаныч остановился рядом.

— А ты?

— Я следом.

Мы оба знали, что вру.

— Лиду увижу? — спросил он.

— Не знаю.

— Наконец-то честно.

Он улыбнулся и шагнул в свет.

Последней прошла молодая женщина, которую сбил Кирилл. Я не знал, почему её душа была связана с договором. Наверное, потому что чужие сделки всегда оплачивает кто-то третий.

Когда проход опустел, я отпустил подпись.

Дьявол наклонился ко мне.

— Вы могли стать моей правой рукой.

— Я и левой-то плохо пользовался.

Он ударил.

На этот раз темнота пришла без криков.

Седьмой

Ничего оказалось не таким, как я ожидал.

Не было ни света в конце тоннеля, ни музыки, ни родственников с объятиями. Я открыл глаза на деревянной скамье в длинном светлом коридоре. На стене висела табличка:

«Седьмые врата. Приём по вопросам добровольного отказа».

Под ней — другая:

«Жалобы на ожидание не принимаются. Времени здесь нет».

— Даже у светлых бюрократия, — пробормотал я.

— Порядок не виноват, что люди любят очереди.

Рядом сидел Марк. Плечо, которое проткнул Лёха, было перевязано.

— Я исчез?

— Почти.

— Это как почти беременна?

— Примерно. Твоё демоническое тело уничтожено. Договор разорван. Часть памяти сохранилась, потому что ты отдал силу добровольно.

Я осмотрел руки. Человеческие. Не молодые и красивые, не больные. Просто мои. На запястье — старый ожог.

— Я в раю?

— Нет.

— В аду?

— Тоже нет.

— Опять предбанник?

Марк улыбнулся.

— Ты у Седьмых врат. Сюда попадают те, кто считает, что поздно выбирать иначе.

— И что с ними делают?

— Ничего. Ждут, пока они перестанут искать, кто решит за них.

В конце коридора стояли семь дверей. У каждой — одна из освобождённых душ. Митрофаныч сидел на своей скамье и спорил с женщиной в белой одежде.

— Я не пойду, пока не скажете, где Лида!

— Вам объяснили, что сначала нужно восстановиться.

— Я восемьдесят два года восстанавливался, хватит.

Увидев меня, он поднялся.

— А, помощник демона.

— Бывший.

— Все вы бывшие, когда прижмёт.

Я опустил глаза.

— Простите.

— За что именно? За то, что пришёл? Врал? Промолчал? Или вытащил потом?

— За всё.

— Удобное слово. Всё сразу — значит, ничего конкретно.

Старик не собирался облегчать мне задачу.

— Я знал, что та Лида была ненастоящей. И не остановил вас. Потому что боялся Лёху и за себя.

— Вот. Уже лучше.

— Простите.

— Не могу пока.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но хоть не споришь.

Он сел обратно.

— Семь душ, — сказал Марк. — Поэтому тебя и принесли к Седьмым вратам.

— Принесли? Значит, я ничего не заслужил.

— Заслуги здесь не валюта.

— А что валюта?

— Ответственность.

— У вас ПЖС нет?

— Есть терпение. Но оно тоже заканчивается.

К нам подошла хранительница Киры. Теперь я видел её крылья — не белые перья, а свет, собранный в форму.

— Семья в безопасности, — сказала она. — Предварительный договор уничтожен вместе с основанием.

— Кира помнит меня?

— Да.

— Марина?

— Тоже.

— Они ненавидят?

— Это не вопрос, на который тебе полезно получить простой ответ.

Я сжал ладони.

— Можно увидеть их?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты снова хочешь награду. Убедиться, что поступок заметили, что дочь простила, что жена поняла.

— Я просто хочу знать, что всё хорошо.

— Всё не хорошо. Кира напугана. Марина снова переживает прошлое. Её муж пытается защитить семью от того, чего не понимает. Твой визит помог остановить бесов и одновременно причинил боль.

Слова были неприятными. Значит, честными.

— Что я могу сделать?

— Ничего для них прямо сейчас.

— Тогда зачем меня оставили?

— Не тебя оставили. Ты остался.

Марк указал на двери.

— Семь душ вышли из ада, но освобождение договора не делает их свободными от последствий. Кирилл жив и должен ответить перед людьми. Аркадий — признать своё участие. Митрофаныч — принять, что умер и был обманут. Ты — перестать превращать раскаяние в новую форму жалости к себе.

— И сколько это займёт?

— Времени здесь нет. Помнишь табличку?

— Удобно устроились.

Из дальней двери вышел человек в сером костюме. Ни крыльев, ни сияния. В руках папка.

Я напрягся. После дьявола люди с папками вызывали недоверие.

— Сергей Викторович? — спросил он.

— Смотря что подписывать.

— Ничего. Предлагают работу.

Марк кашлянул, скрывая улыбку.

— Какую?

— Проводник Седьмых врат. Временная должность. Вы хорошо знаете фразу «у меня не было выбора» и все способы, которыми человек убеждает себя в её правдивости.

— А если откажусь?

— Останетесь ждать собственного решения.

— Зарплата?

— Возможность быть полезным.

— Плохой отдел кадров.

— Другого нет.

Я посмотрел на Митрофаныча. Он делал вид, что не слушает.

— С чего начать?

Человек в сером открыл первую дверь.

За ней сидела молодая женщина. Та самая, погибшая в аварии Кирилла. Она держала руки на коленях и повторяла:

— Я не должна была ехать той дорогой. Сама виновата.

Знакомые слова. Только направление другое. Одни оправдывают ими зло, другие присваивают чужую вину.

Я сел напротив.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Сергей. Я долго работал специалистом по неправильным выводам.

Она подняла глаза.

— Вы ангел?

Я посмотрел на Марка.

Тот пожал плечами.

— Нет, — ответил я. — Пока просто человек, которому дали ещё одну работу.

За спиной что-то шевельнулось. Я обернулся, ожидая хвост.

Крыльев тоже не было.

И правильно. Сначала надо было научиться ходить без копыт.

История Олега

Олег провёл в больнице двенадцать дней.

Первые три он рассказывал врачам, что таблетки рассыпались сами, дверь открылась сама, а знакомый Сергей появился в закрытой квартире и начал дымиться возле крестика.

На четвёртый решил, что лучше молчать.

На пятый врач спросил:

— Вы хотите понять, что произошло, или доказать, что не сошли с ума?

Олег подумал и ответил:

— Понять.

С этого началось восстановление. Не красивое. Без музыки, быстрых монтажных склеек и новой жизни за две недели.

Он признал, что пил.

Потом — что следил за Дашей.

Ещё позже — что схватил её за руку и винил во всём, чего боялся в себе.

Про беса говорил редко. Врач не спорил.

— Допустим, кто-то усиливал ваши мысли, — сказал он. — Но действовали вы?

— Я.

— Значит, с этим и будем работать.

Даша пришла один раз. Села у двери, не рядом с кроватью.

— Я рада, что ты жив, — сказала она.

— Вернёшься?

Она закрыла глаза.

— Вот поэтому я боялась приходить. Ты сразу превращаешь мой визит в обещание.

— Извини.

— Я не знаю, Олег. Сейчас нет.

Он хотел сказать, что без неё не справится. Раньше это звучало бы как любовь. Теперь понял: это просьба снова взять ответственность за него.

— Хорошо, — ответил он. — Спасибо, что пришла.

Даша заплакала. Но не вернулась.

После больницы Олег переехал в маленькую съёмную квартиру. Старую оставил ей до конца оплаченного месяца, хотя Даша там уже не жила. Он сменил номер, удалил контакты Татьяны и написал ей короткое извинение без попытки продолжить разговор.

На работе его ждал выговор. Лысый коллега требовал увольнения.

Олег мог рассказать про бессонницу, таблетки и странного Сергея. Вместо этого сказал:

— Я вёл себя агрессивно. Готов принять решение руководства. Но чужие задачи больше брать не буду.

Его не уволили. Перевели в другой отдел и лишили премии.

Впервые последствия не показались концом света.

Капитан Спасаев нашёл его через два месяца.

— Вы знакомы с Сергеем? — спросил он, показав фотографию из камеры возле бара.

На снимке сидели Олег и мужчина, которого официально не существовало. Лицо совпадало с пациентом психиатрической клиники, умершим до даты съёмки.

— Знаком, — ответил Олег.

— Как познакомились?

— В подъезде.

— Он говорил о Кирилле Лапшине?

— Нет.

Спасаев рассказал про аварию, ложные отпечатки и друга Кирилла. Следствие всё-таки доказало подмену. Кирилл признался частично, отец заключил сделку с прокуратурой и сдал партнёров.

— Сергей появлялся рядом с обоими, — сказал капитан. — Но умер за несколько недель до этого.

— Вы верите в бесов?

Спасаев посмотрел устало.

— Я верю, что человек охотно делает гадость, если рядом кто-то объясняет, почему она разумна. Как этого кого-то называть — дело вкуса.

Перед уходом он положил на стол маленький серебряный крестик.

— Нашли у вас в квартире. Наверное, девушки.

Олег не отдал его Даше сразу. Боялся использовать как повод для встречи. Написал сообщение:

«У меня твой крестик. Могу передать через Антона или оставить у консьержа. Как удобнее».

Она попросила через Антона.

Раньше Олег увидел бы в этом холодность. Теперь просто передал.

Прошло полгода.

Он не пил. Ходил на терапию, иногда срывался на крик, один раз проверил страницу Даши с чужого аккаунта и потом честно рассказал об этом врачу. Восстановление оказалось не дорогой вверх, а прогулкой по лестнице, где некоторые ступени ехали назад.

Однажды ему приснилась станция метро.

На табло больше не было слова «Поздно». Показывало обычное время: 06:40.

На скамье сидел Сергей.

Без костюма, рогов и загадочной улыбки. В простой рубашке.

— Ты умер? — спросил Олег.

— Давно.

— А потом?

— Долго объяснять.

— Ты правда был у меня в голове?

— Да.

— Значит, всё из-за тебя.

Сергей усмехнулся.

— Я ждал этой фразы.

— Но ты же сам признался.

— Я толкал. Искал слабые места. Врал. Иногда управлял твоими руками. За это отвечаю я. Но если скажу, что ты ни при чём, снова украду у тебя выбор. Только теперь под видом доброты.

Олег сел рядом.

— Даша не вернётся.

— Возможно.

— И что мне делать?

— Жить не как доказательство для неё.

— Легко сказать.

— Нет. Мне оказалось легче умереть два раза.

Подошёл поезд.

— Ты меня спас? — спросил Олег.

Сергей встал.

— Один раз помешал умереть. Спасать себя дальше будешь сам.

— Мы ещё увидимся?

— Надеюсь, нет. Такие встречи обычно означают проблемы.

Двери открылись.

— Сергей!

— Что?

— Почему я?

Он подумал.

— Потому что ты был похож на меня. А потом перестал.

Олег проснулся до будильника.

В тот день Даша написала первой:

«Я готова встретиться и поговорить. Без обещаний».

Они встретились в кафе. Не обнялись. Даша спросила, почему он хочет вернуть отношения.

Олег ответил честно:

— Хочу. Но понимаю, что этого недостаточно. Я причинил тебе вред. Если ты не вернёшься, я всё равно продолжу лечение.

Она долго смотрела на него.

— Это первый нормальный ответ за год.

Они начали общаться. Медленно. Иногда Даша исчезала на неделю, когда становилось страшно. Олег не преследовал. Через восемь месяцев они пошли к семейному психологу. Через год снова стали жить вместе.

Не потому, что любовь победила беса.

Потому что любовь перестала быть оправданием и стала ежедневной работой.

Олег сменил работу. Потом окончил курсы и стал консультантом в службе поддержки людей с зависимостями. Денег было меньше, смысла — больше.

Когда кто-то говорил: «У меня не было выбора», Олег не спорил.

Он отвечал:

— Я тоже так думал. Давайте посмотрим, какой выбор остался сейчас.

Иногда после этих слов в кабинете становилось чуть теплее.

Олег не знал, что у двери сидит Сергей и учится слушать, не вмешиваясь.

Бесплатная жизнь

Кире исполнилось восемнадцать весной.

Я узнал об этом не от небесной канцелярии. Митрофаныч принёс фотографию.

— Вот, твоя, — сказал он.

— Откуда?

— У хранителей свои новости. А я теперь помощник по упрямым старикам. Полезные связи.

На фотографии Кира стояла у школы с аттестатом. Рядом Марина, её муж и рыжая собака, уже старая. Все щурились от солнца.

— Красавица, — сказал Митрофаныч.

— Да.

— Вся в мать.

— Спасибо.

— Это комплимент.

За годы у Седьмых врат он так и не простил меня полностью. Но начал приносить чай. Здесь его невозможно было выпить, зато жест считался.

Я работал проводником. Встречал тех, кто продал, предал, испугался или просто слишком долго верил, что один поступок навсегда определил всё остальное.

Не убеждал, что они хорошие.

Не обещал прощения.

Показывал дверь и объяснял цену следующего шага.

Некоторые уходили обратно во тьму. Выбор оставался выбором, даже если мне не нравился.

Крылья так и не выросли. Марк сказал, что дело не в должности. Я ответил, что без них удобнее проходить в двери.

В день рождения Киры хранительница пришла ко мне.

— Предварительный договор окончательно погашен, — сказала она. — Ей исполнилось восемнадцать.

— Значит, дьявол больше не может претендовать через меня?

— Через тебя — нет. Через её собственные решения, как и у любого человека, возможности остаются.

— Хорошо успокоила.

— Ты хотел правду.

Она протянула лист.

Не договор. Разрешение на одно посещение человеческого сна.

— Можешь поговорить с ней, — сказала ангел. — Один раз.

Я держал лист и чувствовал прежний голод. Увидеть дочь. Услышать, что не ненавидит. Объяснить всё. Попросить назвать папой.

— Она хочет этого?

— Иногда думает о тебе.

— Это не ответ.

— Нет. Она не просила встречи.

Я вернул разрешение.

— Тогда не пойду.

Ангел не взяла.

— Уверен?

— Нет. Поэтому и не пойду.

Она улыбнулась.

— Ты изменился.

— Не сглазь.

Вечером Кира пришла к старому дому, где когда-то жила с Мариной. Дом уже снесли. На его месте стояла новая высотка.

Она села на скамью и достала фотографию: я держу её маленькую на плечах.

Хранительница позволила мне смотреть издалека.

Кира долго молчала, потом сказала в пустоту:

— Я не знаю, каким ты был на самом деле.

Я тоже не знал, что ответить.

— Мама рассказывала плохое. Потом — что ты пришёл и спас нас. Я злилась на неё, что раньше не говорила. Потом на тебя, что появился и опять исчез.

Она провела пальцем по фотографии.

— Я не могу тебя простить за то, чего не помню. И не хочу ненавидеть за чужие воспоминания. Наверное, просто буду жить.

Это был лучший ответ из возможных.

Не прощение. Не осуждение. Граница.

Кира убрала фотографию и ушла.

Я не позвал.

Рядом появился дьявол.

Не настоящий — отражение, которое иногда оставалось в памяти. Белый халат, блокнот, улыбка.

— Вы могли получить её любовь, Сергей Викторович.

— Не мог.

— Могли хотя бы попросить.

— Просьба тоже бывает долгом, который кладут на другого.

— И что вы получили за все страдания?

Я посмотрел вслед Кире.

— Ничего.

Образ дьявола усмехнулся.

— Тогда зачем?

Раньше этот вопрос пугал. Мне нужно было, чтобы за поступок платили: прощением, новой жизнью, статусом ангела. Бесплатно я умел только разрушать.

— Затем, что она ничего мне не должна.

Дьявол исчез.

На Седьмых вратах меня ждал новый человек. Молодой парень сидел на скамье и повторял:

— Я всё испортил. Уже поздно.

Я сел рядом.

— Поздно бывает, — сказал я. — Но это не всегда конец.

— Вы кто?

— Сергей.

— Ангел?

— Нет. Специалист по дорогим ошибкам.

Он впервые улыбнулся.

Я открыл перед ним дверь.

Когда-то я хотел бесплатную жизнь — без боли, ответственности и платы за выбор. Дьявол такую и предложил. Только мелким шрифтом было написано, что платить будут другие.

Теперь я знал: бесплатной жизни не бывает.

Но иногда тебе дают ещё одну возможность.

Не в подарок.

Чтобы на этот раз цену заплатил ты сам.