Беседа

Глава 1

Над Мидгаардом лениво ползли тяжелые свинцовые облака. Они цеплялись за острые шпили Храма Богов, который упирался в самое небо. Изредка, в разрывах серой пелены, проглядывала алая луна.

В самой высокой башне храма лорд Энфоран сидел за лакированным столом из чёрного дерева и ставил подписи.

Стол был огромным. На его поверхности аккуратными стопками лежали бумаги. Много бумаг. Слева — стопка нетронутых пергаментов, высокая, неровная, грозящая рухнуть при малейшем сквозняке. Справа — стопка подписанных, ниже и поаккуратнее, но тоже внушительная. Лорд Энфоран брал лист слева, пробегал глазами, ставил размашистую подпись и перекладывал направо. Потом брал следующий лист, читал. Подписывал.

Иногда он останавливался, приподнимал лист к самым глазницам, вчитывался дольше обычного, кривил череп — если у скелета вообще может быть выражение лица — и со вздохом сминал пергамент в комок. Кидал, не целясь, в дальний угол комнаты. Там стояла черная плетёная корзина. Корзина давно уже не вмещала смятых бумаг — они лежали горой вокруг неё, заваливая угол, подбираясь к стене. Это был архив для уточнения.

— Прекрасно! — довольно произнес он, откладывая очередной лист. Голос у него был сухой, шелестящий, будто кто-то ворошил листву. — Показатели удовлетворительные. Запустение расширяется. Популяция нежити растёт.

Он постучал костяшкой по столу.

— Поставлю-ка я план на следующий квартал повыше.

Энфоран взял чистый пергамент, макнул перо в чернильницу. Чернила были тёмно-красные и густые, пахли железом. Работая пером, начал выводить цифры. Закончив, он отложил перо, взял последние несколько листов и жестом подозвал лакея.

Лакей-вурдалак стоял у двери всё это время. Старый, сморщенный, с кожей цвета мокрого пергамента. Он, шаркая, подошёл и остановился в паре шагов от стола.

— Передай это в отдел планирования, — Энфоран протянул бумаги.

— Да, милорд.

Вурдалак взял пергаменты, поклонился, но не уходил. Откашлялся — звук был такой, будто в горле у него перекатывались мелкие камешки.

— Милорд, — сказал он скрипучим голосом. — Сегодня тот день.

Энфоран взял новый лист, макнул перо, занёс руку для подписи... и замер.

— Какой день? — спросил лорд, не поднимая головы.

— День возрождения Героя, милорд.

Перо застыло в воздухе. Энфоран медленно отложил его. Костяшки пальцев глухо стукнули по столу, когда он сложил руки.

— Ах, этот день...

В его голосе появилась усталость.

Он посмотрел в окно.

Сквозь тучи пробивалась алая луна. Сегодня она казалась особенно яркой. Возможно, это только казалось ему, потому что день был тот самый.

В тот день тоже была алая луна.

Армия нежити загнала остатки паладинов на утёс. Внизу — камни, туман и тишина.

Паладины были сломлены. Кто-то, обезумев от страха, сиганул вниз сам. Кто-то бросал оружие, полз на коленях к нежити, выкрикивая что-то про пощаду.

Но один... один стоял.

Высокий, светловолосый, в посечённых доспехах. Его меч всё ещё горел тусклым золотом. Он рубил скелетов, отбрасывал вурдалаков, уворачивался от магии. Один против сотни. И не падал.

Энфоран смотрел на него долго. Потом поднял костяную ладонь.

Армия замерла. Скелеты застыли с поднятыми мечами, вурдалаки — с оскаленными пастями. Тишина накрыла утёс так резко, что стало слышно, как герой тяжело дышит.

Энфоран прошел через своё войско. Мантия волочилась за ним по камням, по костям павших, по крови. Он подошёл к герою. Остановился в двух шагах — ровно на расстоянии удара мечом.

Герой поднял клинок. Рука дрожала, но меч смотрел прямо в пустые глазницы.

— Хватит, — сказал Энфоран сухо, без злости. — Вы разбиты. Сдавайся.

Паладин сплюнул кровь.

— Не дождёшься, тварь.

— Я не жду. Я предлагаю.

— Предлагаешь? — герой усмехнулся, хотя губы у него тряслись. — Сдаться? Тебе? Чтобы стать таким же, как эти? — он кивнул на скелетов. — Никогда.

— Ты погибнешь.

— Все умирают.

— Твои боги тебя не слышат.

— Я знаю.

Энфоран склонил голову набок — жест, который у людей означал любопытство. У скелетов он означал то же самое.

— Тогда чего ты добиваешься?

Герой выпрямился. Меч в его руках вспыхнул праведным светом в последний раз.

— Даже после смерти я вернусь, — сказал он. Голос звенел, как натянутая струна. — Когда взойдёт алая луна. И буду приходить каждый раз. Пока вся нежить не сгинет.

Энфоран помолчал.

— Очень жаль, — сказал он наконец.

И поднял руку.

Огненный шар ударил героя в грудь. Взрывная волна отбросила тело к краю утёса, перевернула в воздухе, швырнула вниз. Белый плащ мелькнул в последний раз — и туман сомкнулся, приняв павшего.

— Очень жаль, — повторил Энфоран тише.

Через десять лет луна снова стала алой. Герой вернулся. С оружием, в доспехах, с золотым сиянием на клинке. Дошагал почти до самых ворот Мидгаарда.

Энфоран выслал отряд упырей. Герой погиб через час.

Еще через десять лет взошла алая луна, и герой возродился вновь. Он махал мечом, разил праведным гневом. Разломал курятник, убил трех вурдалаков. Пал от ледяного копья, запущенного лордом Энфораном с башни Храма Богов.

Он возрождался и умирал каждый раз.

Мысли лорда Энфорана прервали зловонные миазмы.

— Падшие боги, Риббентроп! — простонал он.

В углу стоял лоток. В лотке, зарывшись задними лапами в опилки, сидел зомби-кот. Он шкреб когтистой лапой.

Риббентроп посмотрел на лорда Энфорана, не моргая единственным глазом. И принялся шкрести быстрее.

— Позови костяного, — выдохнул Энфоран, обращаясь к вурдалаку. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине грудной клетки, где уже тысячу лет не билось сердце, что-то дрожало. — Пусть приберёт.

— Слушаюсь, милорд.

Вурдалак поклонился, но остался стоять.

— И ещё... — Энфоран помолчал, глядя на кота. Риббентроп наконец закончил свои дела, выпрыгнул из лотка и принялся вылизывать лапу. — Подготовьте мне оболочку. Для встречи с героем.

Вурдалак поднял бровь. Для вурдалака это было сложное движение, требующее концентрации, но он справился.

Вурдалак поклонился и попятился к двери. Дверь открылась, закрылась, и шаги затихли в коридоре.

Энфоран подошёл к окну. За мутным стеклом, сквозь разрывы туч, светила алая луна.

— Герой, — тихо сказал Энфоран. — Мы встретимся снова… Опять.

Горгулья сообщила, что герой уже на храмовой площади.

Энфоран услышал это краем уха — вернее, тем местом, где у скелетов когда-то были уши, — и удовлетворённо кивнул. Вовремя. Он как раз закончил последние приготовления.

Оболочка была готова.

Он стоял перед высоким, в полный рост, зеркалом в тяжёлой чёрной раме. Стекло муарное, старое, с разводами — но даже сквозь них было видно: работа проделана ювелирная.

На него смотрела девушка. Молодая, красивая, с длинными белыми волосами, спадающими на плечи мягкими волнами. Кожа — нежная, с лёгким румянцем, будто она только что вернулась с прогулки. Глаза — синие, живые, с искоркой. Губы — чуть припухлые, тронутые розовым.

Энфоран моргнул. В зеркале моргнули синие глаза.

— Недурственно, — сказал он вслух. Голос теперь звучал иначе — мягче, выше, с лёгкой хрипотцой. Пришлось откашляться, чтобы привыкнуть.

Он поднял руку, пошевелил пальцами. Тонкие, изящные, с аккуратным маникюром. Ногти блестели — то ли лаком, то ли просто от здоровья. Энфоран не разбирался.

Девушка, чьё тело теперь служило ему временным пристанищем, погибла много лет назад. От голода. Смерть — это просто смена статуса. Вот голод — это действительно мерзко.

Оболочку бережно сковали в лёд.

Маги-костоправы поработали на славу. Нарастили мышцы там, где они истлели. Вернули коже упругость и цвет. Добавили румянец на щёки — чуть ярче, чем при жизни, но это даже красиво. Волосы отрастили заново — белые, длинные, с лёгким блеском. Одели в пурпурные одежды, расшитые золотом. Ткань струилась, переливалась, пахла лавандой.

Он ещё раз повернулся перед зеркалом. Платье сидело идеально. Талия — осиная, бёдра — округлые, грудь — ну, достаточно, чтобы отвлекать внимание. Энфоран остался доволен.

На храмовой площади творилось безобразие – Герой сражался со скелетом единорога.

Зрелище было жалкое. Единорог — когда-то белый, гордый, с золотым рогом и сияющей гривой — теперь представлял собой груду костей, кое-как скреплённых магией. Он топтался на месте, отбивался копытами, но явно не хотел причинять герою вред.

Герой, как обычно, размахивал мечом, кричал что-то пафосное про свет и справедливость, но попасть по костяному единорогу не мог.

Энфоран вышел на площадь. Пурпурные одежды струились, благоухали, привлекали внимание. Несколько вурдалаков, стоявших в оцеплении, проводили его взглядами. Один даже забыл закрыть рот.

— Отвяжись от единорога. Он на балансе города, — сказала блондинка в благоухающих пурпурных одеждах.

Голос прозвучал мягко, но с металлическими нотками.

Герой замер.

Меч застыл в воздухе. Герой медленно повернул голову, увидел девушку, и челюсть у него отвисла. Он моргнул. Меч медленно опустился.

Скелет единорога тоже замер. Пустые глазницы уставились на соблазнительную красотку. Копыто его застыло на весу.

— Пошли, — продолжила девушка. — Надо поговорить.

Она развернулась и пошла в сторону храма.

Энфоран, надо отдать ему должное, вжился в роль. Бёдра покачивались ровно настолько, чтобы отвлекать, но не выглядеть вульгарно. Спина прямая, шаг лёгкий, платье струится. Со стороны — идеальная картинка.

Герой потоптался на месте, посмотрел на единорога, на меч в своей руке, снова на удаляющуюся девушку. Герой пожал плечами, сунул меч в ножны и поплёлся следом.

У храмового алтаря всё уже было готово.

Два дорогих кресла, обитых красной кожей, с высокими спинками и подлокотниками, на которых так удобно лежать уставшим рукам. Между ними — столик на вычурной ножке, весь в завитушках и позолоте. На столике — фарфоровый пузатый чайник. Рядом две чашки. Тонкие, почти прозрачные, с золотым ободком.

Энфоран сел в одно кресло. Платье красиво легло складками. Он поправил волосы, откинул их за спину и жестом пригласил героя сесть напротив.

Герой сел. Осторожно, будто боялся, что кресло рассыплется. Он был крупный, в тяжёлых доспехах, и красная кожа под ним жалобно скрипнула.

— Чаю? — спросил Энфоран, берясь за чайник.

Герой молчал. Он смотрел на девушку напротив и, кажется, пытался сообразить, что вообще происходит. В голове у него явно шёл тяжёлый мыслительный процесс: «Красивая девушка... в храме... зовёт пить чай... после того как я сражался со скелетом... Это ловушка? Или... или это награда?»

— Он отравлен? — наконец выдавил герой.

Энфоран улыбнулся. Улыбка у девушки была ослепительная — ровные белые зубы, ямочки на щеках. Маги-костоправы постарались.

— Нет, что ты! — сказал он мягко. — Если бы у меня было желание тебя убить... опять... я бы тебя убил. Опять.

Герой дёрнулся, будто его ударили. Глаза его расширились. Меч в ножнах звякнул.

— Ты... ты кто?

Энфоран налил чай в обе чашки. Пар поднялся над фарфором, пахло мятой и бергамотом.

— Садись ровно, — сказал он. — Не дёргайся. Чай остынет.

Он подвинул одну чашку к герою. Взял свою, отпил маленький глоток. Чай был горячий, терпкий, с лёгкой горчинкой.

— Ты спрашиваешь, кто я, — продолжил он, ставя чашку на блюдце. — Я тот, с кем ты встречаешься каждые десять лет. Тот, кто скинул тебя с утёса в первый раз. Тот, кто убивал тебя ещё много раз после.

Герой побелел.

— Энфоран, — выдохнул он.

— Узнал, — кивнула блондинка. — Молодец. Память у тебя получше, чем у некоторых.

Она снова отпила чай.

— А теперь давай поговорим. Спокойно. Без драк. Без мечей. Просто поговорим. Как два... ну, как два существа, которые знают друг друга почти пятьсот лет.

Герой молчал. Рука его лежала на рукояти меча, но не сжимала — просто лежала.

— Чай пей, — сказал Энфоран. — Остынет ведь.

Герой посмотрел на чашку. Посмотрел на девушку напротив.

Взял чашку.

Отпил.

— Не отравлено, — сказал он удивлённо.

— Скажи, — Энфоран отставил чашку и посмотрел на героя с любопытством. — А что ты делаешь всё это время? Пока не воскреснешь?

Герой замер с чашкой в руке.

— Тьма. Я пребываю во тьме,— сказал он тихо.

Энфоран удивленно приподнял бровь.

— Расскажи, пожалуйста.

Герой помолчал.

— Это не смерть, — начал он медленно. — Смерть — это когда тебя нет. А здесь... здесь ты есть. Но ты один. Только ты и пустота.

Он сжал кулак. Костяшки пальцев побелели.

Энфоран слушал молча.

— Иногда я пытаюсь вспоминать, — продолжал герой. Голос его стал глуше, будто он говорил не с Энфораном, а с самим собой. — Свою жизнь. Своих друзей. Как пахнет хлеб. Как светит солнце. Но воспоминания тускнеют. С каждым разом всё быстрее. Я уже не помню лиц. Я помню только... что я должен.

— Должен, — повторил Энфоран.

— Да. Это единственное, что остаётся. Моя клятва. Она не тускнеет. Она горит там, во тьме. Маленький огонёк. Я смотрю на него десять лет и жду.

— И чего же ты ждёшь?

— Когда луна станет алой. Когда тьма отступит. Когда я снова почувствую... это.

Герой поднял руку, сжал и разжал пальцы.

— Как сжимаются пальцы на эфесе. Ветер в волосах. Чувствую тяжесть моих доспехов. Даже боль. Всё это лучше, чем тьма.

Энфоран налил ему ещё чаю. Молча.

— А потом я выхожу на свет, — герой взял чашку, согрел ладони. — Возрождаюсь и вижу этот мир – ваш мир. Мир, где всё гниёт и разлагается, но... он есть. В нём есть ветер. Есть запахи. Есть ты, скелет в теле девушки, который поит меня чаем.

На его лице промелькнула кривая усмешка.

— И я снова беру меч. Потому что так надо. Потому что я поклялся. Потому что если я перестану... то во тьме не останется даже огонька.

Тишина повисла над храмовой площадью.

Энфоран долго смотрел на героя синими глазами девушки, которые он позаимствовал вместе с телом. В глубине этих глаз покоилось что-то древнее и зловещее. Он отставил чашку, сложил руки на коленях — жест, который у людей означал готовность к серьёзному разговору.

— Этот мир покинут богами, — сказал он тихо.

Герой поднял голову.

— Что?

— Они покинули этот мир.

Герой хотел что-то возразить, но Энфоран поднял тонкую изящную ладонь.

— Дай скажу. Ты пятьсот лет возвращаешься, сражаешься, умираешь. И ни разу не спросил себя: а где они? Где твои боги, которым ты так предан? Почему они не придут на помощь? Почему они смотрят, как ты гибнешь снова и снова, и молчат?

Герой молчал.

— Живые, — продолжал Энфоран. — Те, кому так нужны боги для своей веры в лучшее, постепенно покидают этот мир. Кто умирает — от болезней, от старости, от голода.

— Здесь остались только мы. Неупокоенные.

— Нежить, — выдохнул герой.

— Нежить, — кивнул Энфоран. — Мы, кто не сгнил до конца. Мы, кто научился жить в этом мире без богов.

Он взял чашку, отпил глоток.

— Мы научились заглушать свои тёмные инстинкты. Знаешь, сначала было трудно. Вампиры хотели пить кровь, вурдалаки — рвать плоть, личи — собирать души. Но мы справились.

Герой молчал.

— Мы выращиваем грибы, — продолжал Энфоран. — В нижних ярусах храма. Отличные грибы, между прочим. Солёные, маринованные, сушёные.

— Грибы?

— Грибы. А ещё мы разводим магически модифицированных кур. Несут яйца раз в неделю, но зато яйца светятся в темноте.

Герой моргнул. Он явно пытался представить себе курицу, несущую светящиеся яйца, и у него плохо получалось.

— Мы живём, — сказал Энфоран просто. — В порядке и спокойствии. В этом умирающем мире. Мы знаем, что в какой-то момент свет погаснет и не останется ничего. Мы ждём этого.

Он посмотрел герою прямо в глаза.

— Мы пытались выяснить, что не так с этим миром. Почему он умирает. Посылали экспедиции, искали ответы в древних книгах, допрашивали призраков. И знаешь, что мы поняли?

Герой мотнул головой.

— Боги просто ушли. Не погибли, не проиграли битву, не развоплотились. Они ушли. Они оставили этот мир и не взяли нас с собой.

Он помолчал.

— Не может быть, — прошептал герой.

— Может. Нас тут бросили. И мы в этом мире живём. И ты в этом мире постоянно перерождаешься. И будешь перерождаться, пока свет не погаснет окончательно.

Герой молчал долго. Очень долго.

— Значит, — сказал он наконец, — всё это время... я сражался за мир, который бросили боги?

Энфоран молчал. В глубине синих глаз девушки промелькнула тень сочувствия.

— Выходит, что так, — сказал он тихо. — Но это не твоя вина.

Герой сидел неподвижно. Руки его лежали на коленях. Он смотрел куда-то сквозь Энфорана.

— Кстати, — Энфоран наклонил голову, — как тебя зовут?

Герой дёрнулся и поднял глаза. В них читалось удивление.

— После стольких битв ты решил спросить, как меня зовут?

— Ну, — Энфоран развёл руками, — раз уж мы ведём разговор по душам.

Герой смотрел на него долго.

— Барат, — сказал он.

— Барат, — повторил Энфоран, пробуя имя на вкус.

Они помолчали.

— Теперь, — Энфоран поставил чашку на стол и посмотрел Барату прямо в глаза, — когда я знаю имя Героя, и ты знаешь правду... я спрошу тебя.

Он сделал паузу.

— Что ты будешь делать?

Барат молчал. Сжимал и разжимал пальцы на остывшей чашке.

— Знаешь, — сказал наконец Барат, — я, наверное, всё равно пойду.

— Куда?

— Сражаться. Это всё, что я умею.

— Я знаю.

— Но теперь... теперь я буду знать правду.

Барат поднялся. Доспехи скрипнули, кресло жалобно вздохнуло, освобождаясь от тяжести.

— Увидимся после следующей алой луны, — сказал Барат.

Герой вытащил меч, лезвие тускло блеснуло.

Барат развернулся и угрожающе направился в сторону единорога.

Энфоран смотрел ему вслед. На широкую спину в потёртых доспехах. На меч, зажатый в руке. На то, как герой идёт сражаться — в пятьсот первый раз, зная, что богов нет, зная, что мир умирает, зная, что через несколько часов снова окажется во тьме.

— До свидания, — сказал Энфоран тихо.

Он поставил чашку на стол. Фарфор мягко звякнул о блюдце.

Энфоран поправил пурпурные одежды, откинул белые волосы за спину и медленно пошёл в свою башню. Там его ждали бумаги.

Жизнь продолжалась.