Берникловое дерево

Чудесное рождение и детство

Разное говорят.

Говорят, например, что Дедушка не рождался вовсе, но пребывал всегда, словно божество. Ну, это уж, знаете, ни в какие ворота. Такое под силу разве что Создателю, да и тот вряд ли совладает.

Разумеется, Дедушка был рожден, как все прочие смертные. И не где-нибудь, а именно у нас.

Да…

Не на берегах Священного Нила под неусыпным взором тысячелетнего сфинкса, не под благословенной сенью оливы, ввиду блеска волн Эгейского моря, не у подножия Палатина, не на туманном Альбионе, не среди виноградников южной Франции.

Угораздило родиться в России…

Ну а раз так, то держись-знай! И еще одно: не навреди!

Подобно тому, как города Древней Эллады спорили о том, кому принадлежит честь называться родиной Гомера, так русские города оспаривали право называться малой родиной нашего героя. Тут вам и Тверь, и Псков, и Самара, и Ростов, и Зеленоград, и Сызрань, и Урюпинск. Что до суетливой чиновной Москвы, то ей не до споров - дело надо делать. А остроносый худой Петербург, неотрывно глядящий на Запад, в сторону просвещенной Европы, даже не замечает какого-то там лапотного мужика.

И то сказать, Дедушка - человек не столичный, это верно. Однако и не деревенский. Родился он, действительно, в маленьком городке, но в каком именно доподлинно не известно. Менялись времена, менялись порядки, пропадали документы, путались архивы, отсюда и спор.

Между прочим, неизвестно также и настоящее имя Дедушки, данное ему при рождении и записанное, как положено, в соответствующее свидетельство. Это уж потом, когда народная молва разнесет рассказы о великих подвигах от Балтики до самого Дальнего Востока, Дедушку станут именовать не иначе как Знат Кудесович Вежливой.

Говорят еще, что такой выдающийся человек ну просто не мог появиться в семье простолюдинов, так называемого податного сословия. Дедушке приписывают происхождение аристократическое, белую кость, голубую кровь. Будто бы многие столетия существует некий род, ведущий свое происхождение чуть не от князей Муромских, или Острожских. И будто бы с представителями этого славного рода совещались и государи московские, и константинопольские басилеи, и ханы татарские, и даже сам Владыка Поднебесной. И передается в том роду тайное знание, доступное лишь немногим избранным. Вот как.

Смешно, ей Богу…

Ведь и могучий кедр не растет в оранжерее, а где-нибудь на пустыре, на песке пополам с глиной. Так что пусть не обижаются сторонники разного рода теорий, Дедушка из простых.

Мать его - Степанида Антоновна - была женщина малограмотная, упрямая и твердо держалась старой веры, беспоповствовала. Работала уборщицей в детском садике почитай всю жизнь. Детишки ее побаивались за строгость, а воспитатели за особенную черту: так скажет иногда, хоть стой, хоть падай. Не в бровь, а в глаз бьет, да все без промаха. Этот необычный дар передала она в наследство сыну, только проявился он иначе.

Отец - Сидор Поликарпович - мало того, что грамотный был человек, так еще и техникум закончил, что по довоенным временам в глубинке приравнивалось к высшему образованию. Работал мелким начальником, в смуту был сослан, вернулся, сел на экскаватор, да так и не слезал с него до самой пенсии. В Бога не веровал, в отличие от жены, почитывал газетки - политикой интересовался. От него Дедушка унаследовал своеобразный талант чувствовать машины. Иной раз и названия детали-то не знает, а ткнет пальцем - вот тут смазать нужно, или наоборот, ветошью насухо протереть, глядишь - покатила колымага.

Родители жили дружно, что называется душа в душу, ни скандалов каких, ни прочего безобразия, имели две чистенькие комнатки в коммуналке и рыжего кота - все чин чинарем. С рождением сына начались у них случаи.

Хорошо известно, что, появляясь на свет, новорожденные кричат, так уж заведено. Дедушка не кричал, и не плакал. Он широко улыбнулся и засмеялся, чем немало испугал персонал роддома. Виданое ли дело: народился да посмеивается. Когда первый испуг прошел, на необычного младенца собрались посмотреть медсестры, потом врачи, уборщицы, сторожа, повара и прочие. А потом чуть не полгорода собралось.

Слухи поползли один причудливее другого.

Родился, мол, мальчик бородатый, а борода-то у него длинная, белая, как у старика. Не иначе, быть войне. О войне, кстати добавить, чуть не каждый третий рассуждал: то, да се - стало быть война на носу. Что до бороды, бороду Дедушка и впрямь отпустил, лет в пятьдесят, или около того.

Иные доказывали, будто у мальчика-то во лбу имеется третий глаз, и с помощью ентого глазу оный мальчик способен проникать человеку в самое нутро. Кое-кто поостерегся, да и ушел от греха подальше - мало ли проникнет младенец в голову. В какой-то степени этот слух себя оправдает, поскольку Дедушка человека, что называется, читал, словно раскрытую книгу. Вот разве с женщинами заминка иной раз возникала, ну так с женщинами всегда непросто.

Однако, больше всего говорили, что родился Спаситель. Кого и от чего он должен спасти - оно пока неясно, там видно будет, но Спаситель - точно, кому ж еще быть-то?!

Народ возликовал, пошли песни-пляски, самые ушлые под это дело раздавили маленькую-другую, образовался настоящий праздник.

Городские власти попытались вмешаться, навести порядок, с тем послали разобраться участкового. Тот походил, носом поводил, руками развел: «Что», - говорит - я сделаю? Веселятся люди, ведут себя культурно, нарушениев нету». И ушел.

А были в городе три древние старухи: Антиповна, Филипповна и Петровна. Невесть чем они занимались, невесть на что жили, только в определенных кругах большой авторитет заслужили. То бишь среди женской половины старшего возраста, впрочем, иной раз и молодые девки к ним прислушивались. Пришли эти старухи на гуляние, пошушукались, в чем дело выяснили и так провозгласили:

- Коли новорожденный младенец вокруг себя такую суматоху поднял, то, стало быть, родился и впрямь человек необыкновенный и ждет его необыкновенная судьба.

После чего отбыли невесть куда.

И народ как-то сам-собой утихомирился, успокоился, стал понемножку расходиться. Спаситель там, не Спаситель, поглядим, у всех свои заботы, ничего не попишешь.

Дедушка тем временем мирно спал и пускал во сне слюни.

Когда пришла пора Степаниде Антоновне выписываться домой, приключился еще один случай.

Так уж природа устроила, что маленькие детки рождаются похожими на отцов. Это чтобы папаша, у которого с ребенком связь не такая тесная, как у матери, поскорее признал бы свою кровиночку и стал бы о ней заботиться. Так вот, Дедушка родился, как говориться, ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Ну не похож на Сидор Поликарповича и все тут.

Загрустил Сидор Поликарпович, стал попивать, даже погуливать на стороне. Жену, правда, не поучал, ни-ни, не трогал, отчего ей еще горше стало. Ожесточилась Степанида Антоновна, с головой ушла в молитву. Стали похаживать к ней две бабки-богомолки: носы крючком, на подбородках - бородавки. Все нашептывали:

- Брось, да брось своего дурака! На кой он тебе нужен?!

Слушала Степанида Антоновна, впитывала, озлоблялась.

Так и до беды недалеко.

Тут Дедушка себя проявил.

Однажды, когда во время вечерней молитвы Степанида Антоновна пустила слезу, слушая бабок-богомолок, двухмесячный Дедушка оторвался от погремушек, встал во весь рост, ухватившись ручонками за края люльки и громким недетским голосом сказал:

- Пошли вон, гадины!

Бабки-богомолки испугались до холодного пота, закрестились, забормотали свят-свят-свят, ноги в руки и поминай как звали. Будто от страху в дальний скит схоронились. Да напоследок пустили слушок: мол, не Спаситель, а подлинно Сатана! Слушок, впрочем, не прижился.

Сидор Поликарпович, который, чего греха таить, верующих людей недолюбливал, узнав о произошедшем, к жене и сыну переменился:

- Вот это по-нашему!

И стал брать маленького Дедушку с собой в ремонтные мастерские, или на карьер - покататься на экскаваторе и похвастать водителям:

- Видали, каков у меня сын!

В семье воцарилось согласие.

Дедушка мало чем отличался от прочих ребятишек, правда, рано заговорил, что для мальчиков нехарактерно. А едва подрос - начал задавать вопросы. Что детей интересует? Почему так? Да почему эдак? Бедная Степанида Антоновна откровенно мучилась, пытаясь ответить сыну, и все больше отмахивалась, словно от назойливой мошкары. История не сохранила их разговоры, один только запомнила соседка, и с тех пор призадумалась.

- Мам, а правда, что наш мир Боженька сотворил?

- Правда, сына, правда.

- А Боженьку кто сотворил?

- Никто его не сотворил, Боженька был всегда.

- Всегда-всегда?

- Всегда-всегда.

- Ух ты, это ж как долго. Скучно, наверное, ему было одному-то?

- Наверное.

- Так получается Боженька людей от скуки сотворил? Разве это хорошо? Люди же - не игрушки!

Возможно, Блаженный Августин - знаменитый средневековый богослов - так же донимал родителей вопросами, а когда вырос, то создал собственное учение о Всевышнем. И очень жаль, что Дедушка, как древнегреческий философ Сократ за всю жизнь так и не написал трактата, в котором изложил бы свои взгляды на мироздание. За Сократа, впрочем, это сделал его ученик Платон, у Дедушки такого ученика не оказалось.

Сидор Поликарпович любил читать сыну передовицу центральной газеты. Маленький Дедушка повторял за отцом «генеральный секретарь коммунистической партии», а по малолетству букву «р» как бы проглатывал, и получалось, что «секлеталь-то гениальный».

- Вот уж точно! - смеялся Сидор Поликарпович.

Так, между прочим, Дедушка и выучился читать - по Правде.

Шло время.

Дети растут быстро, оглянуться не успеешь, а ему уже в школу пора. Вот и Дедушка пошел в местную школу, где приключилось с ним большое несчастье.

Школа оказалась хорошая: детей там не только учили математике и родному языку, но и прямо с первого класса преподавали музыку. Учитель музыки Леонид Игнатьевич Новиков в свое время закончил столичную консерваторию и оказался в провинции случайно, после какого-то неприятного разбирательства в союзе композиторов. Он искренне полагал, что даже если ребенку медведь на ухо наступил, а ты ему все равно год за годом Баха и Чайковского закладываешь, то через десять лет у тебя почти что готовый оркестрант получится. Вода камень точит. Школьный музыкальный ансамбль под его руководством выступал на всех мало-мальски значимых мероприятиях города. Попасть в состав ансамбля считалось первым шагом будущей блестящей карьеры, и Дедушка в состав ансамбля попал. Нельзя сказать, чтобы он отличался выдающимися способностями, нет, отнюдь не был этот задумчивый худенький мальчик маленьким Моцартом. Да и что такое Моцарт без своего отца? А Сидор Поликарпович - всего-навсего экскаваторщик. Однако, талантливые люди талантливы во всем, и, по прошествии четырех с лишним лет, Дедушка сделался одним из любимых учеников Леонида Игнатьевича. А еще через год вошел в некий круг избранных, которому учитель решился представить собственного сочинения симфонию.

В один из дней счастливые избранники собрались в школьном актовом зале. Леонид Игнатьевич сел за фортепиано, достал ноты, стал играть и давал по ходу объяснения. Дедушка слушал-слушал и вдруг твердо сказал:

- Да ведь это же девятая симфония Бетховена!

На него зашипели, но было поздно.

- Что? - спросил побледневший Леонид Игнатьевич.

- Девятая симфония, - немного смутившись, но по-прежнему уверенно повторил Дедушка - Только чуть по-другому сыграна.

Учитель молча собрал нотные листы и вышел вон, больше его никто не видел. Во всяком случае, в живых, потому что через три дня Леонида Игнатьевича нашли в его квартире повесившимся на гитарной струне.

Так впервые Дедушка обнаружил разрушительную силу своего слова.

Конечно, разразился скандал. Семью буквально затравили. Дедушка превратился в изгоя (эта роль по большому счету останется с ним навсегда).

Никого не интересовало, что Леонид Игнатьевич Никонов был банальным плагиатором, выдавал за свои произведения знаменитых классиков. Да и то сказать, виноват, но ведь не смертельно же.

В сложившейся обстановке Сидор Поликарпович принял волевое решение переехать в другую область, в деревню Молодой Лес, где у него жили родственники. Начался новый, нелегкий этап жизни.

Деревенская пацанва - задиристая, горластая - невзлюбила городского пижона. Пару раз Дедушку сильно побили. Он пытался дать сдачи, да разве с такими сладишь: ты им слово - они тебе два, ты им два - они десять, и не просто так, а с матерком, чай не маленькие. Степанида Антоновна, как это заведено у матерей, заблажила, пошла по соседям: «Уймите, мол, своих бандитов!» А соседи что? Соседи ничего: «Ребятишки, известное дело». Сидор Поликарпович поначалу не обращал внимания, дескать, пусть его крепчает. Потом отвел сына к местному конюху Харитону, как бы на обучение.

В прежние времена, когда деревни сходились стенка на стенку, не было кулачного бойца сильнее Харитона, никто не мог против него устоять, даже самые крепкие. И быть бы ему великим чемпионом, если бы не вздорный неуживчивый характер. Так и норовил поперек, нигде не мог удержаться. По молодости да по глупости сам в драку лез. С работы на работу скакал, кем только не был, заканчивалось везде одинаково - боем. Хорошо в тюрьму не попал, война, можно сказать спасла. Но она же и забросила в самую мясорубку: сначала под Ржев, потом в Сталинград, потом на Невский пятачок. Избило Харитона, изранило - живого места нет, а он все ж таки каждый раз с госпитальной койки поднимался и опять в бой. Так до самого Берлина и дошел, будто даже на стене Рейхстага подпись оставил. Вот медалей заработал мало: не любили его отмечать отцы-командиры, строжили. Характер, ничего не попишешь.

После войны открылась у Харитона дикая тяга к женскому полу. Начал он скакать от одной к другой, от одной к другой, и долгонько так скакал, пока вконец не умаялся. Тут тебе не фронт, тут почище будет. Осел Харитон в той самой деревне Молодой Лес, отпустил русую с проседью бороду, смягчился, но сноровки не утратил. Да кроме того сроднился с саврасым тяжеловозом по кличке Крепыш. Под стать они были друг другу: оба двужильные, ширококостные, ступают веско, смотрят задорно.

Вот к такому-то учителю и попал Дедушка.

Молодой Лес

- Перво-наперво ты должон освоить три основания кулачного бойца! - торжественно заявил Харитон своему новоиспеченному ученику.

- Освоишь тут, - проворчал в ответ Дедушка, потирая разбитую изжелта-синюю скулу.

- Ну-ну, - похлопал его по плечу Харитон. Вот уж чего не умел, так это утешать. - А промежду прочим, братец ты мой, осваивай первый принципус поединка - терпи! Держи удар, не жалуйся, не хнычь. Работай! Силу качай! Не будет силы - ничего не будет. Бить будешь как девчонка - не бить, а шлепать. Никуда не годится! Надобно, чтобы ты супротивника наскрось прошивал, на кусочки разбил!

Харитон сжал огромный кулачище и потряс им в воздухе.

- Работай!

И Дедушка работал, не покладая рук.

Молодой Лес, деревня хоть немаленькая, но стадиона, или тем более спортивного зала не имела. Ни тебе гантелей, ни тебе тренажеров. Сидор Поликарпович помог: набрали в ремонтных мастерских металлолому, сделали снаряды, ржавые, но тяжелые будь здоров. Расчистили место в дровяном сарае. Пошло дело! Словно молодой Ахиллес пропадал Дедушка день деньской в своей палестре - тягал железки до седьмого пота.

Харитону того мало.

- Сила, - говорит, - без выносливости - все равно, что водка без пива. Больше работай, жилы рви!

Договорились с начальником местной товарной станции, пристроили мальчишку разгружать вагоны наравне со взрослыми мужиками. Вот уж где пришлось зубами поскрипеть. Для конюшни таскал Дедушка ведрами воду. Стояла там большая бочка, так пока с краев не польет все и таскал. По дворам ходил - кому дрова колоть, кому копать огород.

Степанида Антоновна с Харитоном ругалась, мол, доведешь мальчонку до инвалидности, он и так-то домой придет - бряк на кровать и дрыхнуть. А поговорить с матерью?

Деревенские дразнили:

- Атлет-котлет!

Время от времени поколачивали: гуртом кинутся, плюх накидают и айда.

Дедушка терпел, качал силу, лопал в три горла и спал как бревно.

Не все гладко шло, да гладко никогда и не бывает. Устал мальчишка.

- Не могу больше!

И в слезы.

Нахмурился Харитон, подождал, пока нерадивый ученик сопли утрет и сказал:

- Тут, братец ты мой, есть один маленький секрет. Потому ты устаешь, что себя жалеешь.

- Как не жалеть, я у себя один, другого нету.

- То-то, что есть, есть ты у себя другой - неутомимый, непобедимый, крепкий как скала. Надобно только жалость прогнать и тот другой к тебе сам придет.

- Да точно ли придет?

- А куда ему деваться? Не сумлевайся - знай-работай.

Все ж таки немного отдохнуть дал, а опосля вывел в поле за деревней и говорит:

- Мало силы, мало выносливости, скорость нужна. Так что вот тебе задачка: споймай мне зайца, и не ловушками да хитростями, а голыми руками. Как сумеешь зайца поймать, то считай, стал настоящим бойцом, тут уж мы расстанемся.

- Да разве это возможно?

- А ты повторяй про себя еще один принципус поединка: возможно все!

Смеху было на деревне, когда узнали, что Дедушка зайца в поле ловит.

- Ишь, богатырь сильномогучий, выбрал себе супротивника грозного!

Деревня есть деревня. Прослыл Дедушка дурачком. И не без пользы - лупить стали меньше. Не принято как-то у нас над убогими смеяться и с дурачками драться. И хорошо.

Одолевал Дедушка основания кулачного бойца, не филонил, старался, окреп маненько, огрызаться стал. Только снова слив нахватал.

- Ты, братец мой, за поляной не следишь, - сказал Харитон. - А ты поглядывай, примечай!

Выломал он здоровенный ореховый прут и стал тем прутом ученика охаживать, мол, уворачивайся. Вряд ли Аристотель таким образом наставлял Александра Македонского в садах Ликея, ну так у нас и не Эллада.

Степанида Антоновна возмутилась, что же такое делается, люди добрые, что ни день - синяки да шишки! Сынок единственный пропадом пропадает! Потребовала из деревни уехать. Тут Дедушка бараном уперся - не поеду! Слезы, крики: скандал! Насилу Сидор Поликарпович мать уговорил - отступила.

А Харитон новую штуку придумал: взял холщовый мешок, насыпал опилок с песком, повесил под потолок - вот тебе боксерская груша, бей-не жалей! Ну, Дедушка натурально кулаки в кровь и разбил. Опять скандал: были синяки, стали вовсе ранения! Харитон ученика отварами травяными вылечил. Опять бей, опять разбил, опять скандал. Так вот и жили.

Харитон-то знай, наседает:

- Ты не толкай - ты бей!

Как махнет - в мешке дыра.

- Вот как надо! Помни, что не рука у тебя - копье!

День-деньской Дедушка работал: железки поднимал, по насту за беляками гонялся, да поглядывал, как бы прутом ореховым по шее не получить. Мало-помалу возмужал, сделался поджарый, сухой, походка ровно у танцора.

Однажды кинулась на него ватага. Повалили да затоптали, оглянуться не успел.

- Плохо, брат, у тебя с равновесием, - покачал головой Харитон. - Постигай новый принципус: упал - поднимайся!

Была в деревне свиноферма, а в аккурат за ней - выгребная яма, куда всякую дрянь выкидывали гнить. По указанию учителя вкопал Дедушка по краям ямы два столба и натянул между ними пеньковый канат.

- Ну, - скомандовал Харитон, - давай! Иди по канату!

Нужно ли рассказывать, сколько раз плюхался неудачливый канатоходец в черную жижу, и как скоро прилипло к нему новое прозвище Какашка. Дошло до того, что директор школы вызвал Сидор Поликарпыча на беседу, после которой озабоченный отец попросил:

- Ты уж того, Харитон, ты бы помягче что ли…

- Да рази можно помягше! - возмутился суровый учитель. - Так-то толку не будет! Строжее надобно! Строжее!

Долго они спорили, приговорили литрушку, и остался Дедушка плясать на канате над выгребной ямой.

Так бывает, что между учителем и учеником пробегает черная кошка. Император Нерон приказал умертвить своего наставника философа Сенеку, а сиракузский тиран Дионисий продал знаменитого Платона в рабство. Пробежала трещина и между Харитоном и Дедушкой.

Дедушка уж повзрослел, над верхней губой вырос у него пушок, а сам-то ну чисто пружина: жилистый, верткий, кулачишки маленькие, а вдарит - доски в щепку. Деревенские-то к нему с опаской стали - нет-нет сдачи выдаст - мама не горюй, но, все ж таки задирали. Кинулись раз гуртом - с ног не сбить, стоит, проклятый, отбивается. Ну, разделились: одни тузят, другие отдыхают, третьи на подхвате. Вожак про себя думает: «Все, конец Какашке пришел! Живой не уйдет!» У Дедушки уже бровь разбита, под глазом синяк, зуб слева покрошился, а все стоит, отмахивается, так решил: «Пан, или пропал!» И до того дико бился, что уходил пацанву. Вожака повалил и кулак занес, чтобы добить. Тут откуда ни возьмись - Харитон - хвать ученичка за ухо! Пацанва кто куда, а Харитон Дедушке затрещину:

- Ты что ж, мать-перемать, делаешь?! Я тебя разве этому учил?!

Дедушка мямлит что-то, оправдывается, а Харитон ему еще затрещину:

- Ах ты, такой-сякой, разэтакой-растакой!

Обиделся Дедушка на учителя, тем их занятия и закончились.

Вечером дома - посольство: матери побитых вместе с мужьями жаловаться пришли. Степанида Антоновна на крыльцо вышла, поклонилась народу, прощенья попросила. Что делать? Простили, разошлись по домам. И с этого дня Дедушку уж никто не дразнил и не задирал, правда, в друзья тоже не звал, акромя двух подхалимов. Но, этих он отвадил.

Пошла новая жизнь.

Жизнь-то, оно жизнь, только не жизнь, а тоска зеленая. Не выдержал Дедушка, прилепился к Харитону хвостиком: куда тот - туда и этот. И странные вещи замечать начал: остановит Харитон своего тяжеловоза посреди поля, спешится, пройдется и самые макушки трав будто гладит заскорузлой ручищей. А сам-то сияет при этом как начищенный пятак. Или у болота встанет - лягушек слушает, улыбается. Чудак-человек, право слово.

Хвостик-то Харитон приметил.

- Ты, - говорит, - брат, разберись, для чего жить хочешь? Коли для себя, для забавы - нам с тобой не по пути. А коли ты понять желаешь, тогда другое дело.

- А что понять-то? - спросил Дедушка.

- Жизнь, братец ты мой, жизнь. Ее, родимую понять. До правды-матки докопаться. Уж такая она непонятная, что над нею сидючи с ума сойдешь, а все мимо. Так-то…

- Что ж делать?

- Как что? Помнить основной принципус: кумекай!

Врать не станем, ничегошеньки Дедушка не понял. Может быть потом, когда состарился, дошло до него, что имел в виду учитель, так это сколько времени прошло, а пока послала ему судьба достойного противника.

Вернулся со службы местный заводила-чемпион Левушка Февронский. Не где-нибудь служил - в спортивной роте. Боксер, победитель множества разных соревнований. За Спортивный Клуб Армии выступал, целый чемодан медалей и кубков домой привез. А как узнал, что есть де в деревне такой самоучка-боец, сейчас к нему:

- Выходи на бой!

Дедушка, конечно, и годами, и росточком поменьше, да как отказаться. Выговорил срок на подготовку и к Харитону:

- Помоги, учитель, чемпиона одолеть!

Харитон бороду огладил.

- Видно пришла пора тебе постигнуть три наивеличайшие русские воинские стратегии: авось, небось и как-нибудь. Постигнешь - победишь своего чемпиона.

Дедушка только затылок почесал, что тут скажешь.

- Работай-знай, - сказал Харитон, - а как выйдешь на бой - кумекай про себя, мол, авось не проиграю.

Так и сделали. Работает Дедушка, надеется на авось.

Пришел назначенный день, вышли супротивники в чисто поле за околицу, сошлись, стакнулись - повалил Дедушку Левушка Февронский.

- Теперь, - говорит Харитон, - противу прежнего вдвое работай, да про себя кумекай, мол, как биться стану - так, небось, не проиграю!

Работает Дедушка вдвое, иной раз чуть жив до кровати доползает. Родители уж молчат.

Пришел день, сошлись супротивники в чистом поле, стакнулись раз, другой - побил Дедушку Левушка Февронский. Мало бы просто побил, так еще и надсмеялся:

- Никогда тебе меня не одолеть!

- Теперь втрое работай! - говорит Харитон. - Да про себя кумекай: уж как-нибудь супротивника одолею!

Работает Дедушка втрое, ни жив, ни мертв, с лица спал, только об одном думает: как-нибудь победить.

В назначенный день сошлись противники в чистом поле, стакнулись раз, другой, третий, видит Левушка Февронский плохо дело - стоит Дедушка будто каменный. Пустился тогда на разные подлые уловки и хитрости - не помогло, стоит Дедушка. Потом и вовсе наступать начал. Тут уж признал Левушка свое поражение.

- Ну что! - спрашивает Харитон. - Понял ли урок?

Дедушка в ответ только плечами пожал, мол, как тут понять - больно мудрено.

- То-то! - сказал Харитон.

Всю жизнь постигал Дедушка три наивеличайшие воинские стратегии, да так до конца и не постиг. Оно, может и просто, да глупо, а присмотришься, вдумаешься - ух ты ж задачка заковыристая. Ну да на то и голова человеку дана, чтоб не только шапку носить, ибо человек есть существо, прежде всего, мыслящее.

Прошло время, расстался Дедушка со своим учителем, с отцом, с матерью, отправился, как говориться, на государственную службу. А там закрутило его, замотало, из конца в конец Россию-матушку истоптал, чего только не повидал. Между тем миновали времена стародавние, пролетели времена новые, настали самоновейшие. Вернулся в родные края не мальчик, да и не муж, а старый старик.

Подвиг первый. Онемейский кот.

Велика Россия! Ох, велика!

От Москвы поездом на восток неделю, и все будут мелькать за окном леса, поля, реки, болота, деревеньки, города, и снова леса, луга, ручьи, озера, речушки, поселки, городишки. А то вдруг горы встанут: с крутыми склонами, с белыми шапками. И опять лес, да уж другой: суровый, строгий - тайга: понурые листвянки, бесконечные мари, скалы, мохнатые горушки. На север - тундра, снега, вечная мерзлота, на юг - степь-разнотравье, орел в небе. И все едешь и едешь, а она не кончается и не кончается. Немудрено и потеряться: всю жизнь ходить-бродить можно, а и половины не обойти.

И чудес-то в ней… Чего только нет! И того нет, и этого нет, оно бы и горевать в пору, да народ говорит: «Нет - и не надо!» Нет пряников сладких, нет манны небесной, крепкого сна, безмятежного досуга. Зато есть места святые богомольные, властители грозные, вельможи всесильные, солдаты стойкие, умы изворотливые хитрые, и надежда есть, как без нее, надежда на лучшее житье.

А еще, ходит, говорят, по городам и весям старик диковинный, не то ищет что, не то бежит от чего. Сам-то не больно приметный: голова седа, бороденка клинышком, брови густые, да глаза веселые. Одет и вовсе бедно, трубку будто курит, а как где объявится, так непременно случится история.

Вот к примеру, пришел этот самый старик в деревню Чудилово, а может и Петрово - кто их разберет, уж больно похожи. Остановился на окраине, рюкзачишко потертый на землю сбросил, закурил, осмотрелся.

- Да…

Деревня-то нельзя сказать, что уж до конца разоренная, а так, будто Мамай сам стороной прошел, а сюда нукеров своих на постой отправил. Ни посевов, ни скотины, зато борщевик вымахал - выше человеческого роста, толщиной чуть не в обхват. Хорош! Стоял рядом сосновый бор - вырубили, продали, потом землю вскрыли, стали песок добывать, далеко в город самосвалами возить - на асфальтовый завод. Вот тем деревня и жива.

Постоял старик, покурил, хотел было дальше идти, да привязался к нему местный дурачок - Жердяй: сам длинный, каланча пожарная, лицо круглое, рябое, рыжие патлы в разные стороны торчат, во рту зубов не хватает.

- Здорово!

- Ну, здорово.

- Куда идешь-то?

- Куда надо, туда и иду.

- А… а то это, тут, слышь, у тетки одной муж помер совсем, так пойдем к ней в окна поглядим!

- Еще чего выдумал!

- Да ты что! Ты знаешь, как интересно!

- Иди-ка ты, малый, своей дорогой!

Закинул старик рюкзак за спину, хотел уйти, но от Жердяя так просто не уйдешь.

- Да ты что, забоялся, что ли?

- Отстань, говорю!

- Ну, хочешь, к Машке-солдатке в окна посмотрим, а?

- Не хочу я ни к кому в окна смотреть!

- Да чего ты забоялся, пойдем, знаешь, как интересно!

Привязался Жердяй хуже комара, уговаривал и уговаривал: к Маруське-разведенке звал, к Ирке Корявой, к Василиске-Заике, к Машке-Торгашке, к Феньке Толстопятой, полдеревни перебрал, а потом решительно схватил старика за полу куртки длинными ручищами и силком поволок к окнам ближайшего дома.

- О, ты поглянь, как нам свезло! Тут как раз Люська Чернявая живет, у нее взапршлом годе мужика на съезжую сволокли, айда поглянем!

Упирайся-не упирайся - бесполезно, оказались они под окнами незнакомого дома, Жердяй устремил жадный взор поверх занавесок, едва нос в форточку не засунул.

- Ух ты, гляди, че делает!

Старику, понятное дело, из-за занавесок ровным счетом ничего видно не было, зато Жердяй аж слюни пустил от удовольствия.

- Во дает! Эвона как!

За этим, мягко говоря, странным занятием их застукал имперский патруль. Скрутили молодцев и доставили в районную комендатуру, помяли маленько по дороге, с кем не бывает. На Жердяя, впрочем, это не произвело ни малейшего впечатления: сидя на скамейке в камере предварительного заключения, он с заговорщицким видом толкнул старика в бок.

- Здорово мы, это самое, ну в окна-то посмотрели, а?!

Разные люди живут на свете, кому что в радость.

- Тут намедни я к Зинке Криворукой в окно заглянул. Ух, что ты! Вот интересно-то было! Она, вишь, года уже два, как без мужика живет, так я …

Не договорил Жердяй, заскрипела железная дверь, появился дневальный.

- Эй ты, долговязый, давай сюда!

Минут через пять в коридоре послышался гневный начальственный голос:

- Гнать этого идиота в три шеи! А еще раз вы на него казенный бензин истратите - вычту из жалованья! Все ясно?!

- Так точно, господин обер-лейтенант!

Снова отворилась скрипучая дверь.

- Выходи, старик.

Многое повидал на службе обер-лейтенант Его Императорского Величества Войск Охраны Правопорядка Анцыбал Зеленович Доберман: и жадность, и горе, и зверство, но все больше глупость. Неистребимую, ничем необъяснимую глупость. Вот вам, пожалуйста, яркий пример: седина в бороду, бес в ребро, сидит, понимаешь, в ус не дует.

- Кому приписан, отец? - спросил Доберман.

Старик поглядел с усмешечкой на портрет Его Величества Императора.

- Так ить, из вольных я.

- Из вольных, значит… Что ж ты, дорогой мой человек, до седых волос, стало быть, дожил, а ума так и не нажил?

- Выходит, что так, - развел руками старик. Физиономия у него при этом была самая что ни на есть смиренная. Глаза вот только больно умные, хитрит, бродяга.

- Выходит, выходит. Умнее-то ничего не придумал, кроме как по деревне с дураком шастать и в окна к бабам заглядывать?

Заговорил старик вдруг ровно, спокойно, с особой гипнотической интонацией, будто околдовывал:

- Так ить, хожу-то я уж давненько, смотрю все, и ничего утешительного не нахожу. Вот люди: ведь ровно ополоумели, обеспамятовали. Каждый в отдельности навроде человек неплохой, а как вместе сойдутся - обязательно друг дружке в глотки вцепятся, что ты будешь делать. Было бы что делить, делить-то особо нечего, так нет же. Один самую малость из грязи выбрался - тут же норовит собрата своего очернить. Нет, чтобы уступить, помочь, куда там, поедом едят.

Доберман слушал вполуха - ждал важный звонок. Наклевывалось у него интересное дельце, которое при удачном раскладе так можно руководству представить, что уж не миновать повышения. Не век же, в самом деле, торчать в строевых офицерах, лопать в солдатской столовке вместе с рядовыми.

- И что надумал, отец? Каков, так сказать, практический результат?

- Да ничего пока не надумал. Пропащее дело… Все больше кажется мне, что помочь может только чудо.

- Чудо, значит…

«А не привлечь ли его как вольнодумца? - размышлял Доберман, переводя взгляд с бородки клинышком на телефонный аппарат. - Дед явно непрост, связать его с партизанами, глядишь, что и выгорит?»

Старик вздохнул и грустно закивал головой.

«Надо бы его пробить по сетке, - продолжал размышлять Доберман. - Наверняка всплывет какой материальчик».

Раздался телефонный звонок, Доберман нетерпеливо поднял трубку:

- Слушаю!

Чей-то робкий голосок отрапортовал о полной готовности к проведению операции.

- Выезжаю!

Доберман положил трубку, взглянул на задержанного старика.

- Вот что, отец, ты ступай, и в двадцать четыре часа чтобы Задворский район покинул, все ясно?!

- Как не понять…

Знал бы Анцыбал Зеленович, кого отпускает, забыл бы о своих делишках. Однако, случается, что мелкая прибыль крупную добычу перекрывает, лишь бы прямо сейчас в руки.

- Звать-то тебя как?

- Знат Кудесович Вежливой.

- Вежливой, Вежливой, - задумчиво повторил несколько раз Доберман, пытаясь обнаружить в памяти хоть что-нибудь подозрительное. Ничего не вспомнил, махнул рукой:

- Ладно, ступай.

Старик ушел.

Анцыбал Зеленович спешно собрался, выскочил во двор комендатуры, сел в уазик. Выезжая из ворот, заметил, как Жердяй, старик и какая-то бабка залезают в кабину самосвала.

- Вежливой, Вежливой, - еще раз повторил про себя Доберман. Вроде крутился в голове не то слушок, не то шепоток, но, тут объявился нужный поворот и пошел лесной проселок яма на яме, не до того.

Тем временем Дедушка, а, разумеется, старик-прохожий был не кто иной, как Дедушка, пытался утихомирить разбушевавшуюся бабку Кузьминичну. Бабка разошлась не на шутку. Иной острослов матерится витиевато, изобретает двух-трехэтажные обороты, плетет сложный узор, она же лупила матом словно из крупнокалиберного пулемета. Водитель-узбек было улыбался, но скоро приуныл - такой сильный напор выдержит лишь подготовленный боец. Или болван, вроде Жердяя: тот сложился втрое на манер пожарной лестницы, высунул острый нос в полуоткрытое окно КамАЗа и шептал изредка:

- Ух ты, глянь-ка, че делают, а…

- Мать-перемать! Растудыть его разэтак через колено пополам! - громыхала Кузьминична.

По ее словам, выходило примерно следующее. Жила она в рабочем поселке, построенном в незапамятные времена при шпалопропиточном комбинате. Сама на комбинате работала, отец с матерью, дед с бабкой, рабочая династия словом. Комбинат выстроил школу, поликлинику, детский сад, библиотеку, клуб, путевки давал на курорт. За работу в праздники - двойной оклад, за выходные тоже, и на пенсию раньше по вредности производства. Жилье давали: кому комнату, кому квартиру, участки в садоводстве. Жили небогато, но и не бедно. Да хорошо жили, чего там!

Начались перемены. Еще вчера заказов на продукцию было много, сегодня - простой, зарплату не дождешься, в магазинах цены дикие, везде плати, за все плати. Комбинат из рук в руки переходил, в поселке стрельба, грабежи, пьянство повальное. Народ ошалел, никто никому не верит, норовят обсчитать, обмануть.

Вот в те поры, примерно, пропал у Кузьминичны кот Васька. Ах и хороший же был кот: матерый, толстый, пушистый. А уж пел-то как! Замурлычет - сердце радуется, утешение настоящее.

- Так ты что ж, старая, кота тебе отыскать что ли нужно? - спросил Дедушка.

Помочь Кузьминичне попросил Жердяй, приходилась она ему дальней родственницей и как раз приехала оформлять инвалидность.

- Чего его искать-то?! - продолжила Кузьминична. - Будто я не знаю, где он, подлец, мать-перемать, обретается!

Дальше рассказала вещи удивительные.

Объявился в поселке некто Василий Петрович Мурлыкин: мужчина видный, дородный, усы - как у Буденного. Правдами-неправдами проник в администрацию, женскую половину очаровал, да и мужскую тоже. Все-то лаской, все-то по-хорошему, оглянуться не успели - поселок у него в руках оказался с комбинатом в придачу. Тут и коготки показались. Бандитов местных, кто жив остался, Василий Петрович перековал в личную охрану, документы им выправил по закону, не придерешься. Секретариат разорил, разогнал, бабы так те с охотой к нему в гарем пошли, еще и ругались, дурехи, кто из них главная жена. На комбинате пошли новые порядки: ни тебе выходных, ни премиальных, ни больничных, ни отпуска, даже перекуры отменили. Час отработал - упала тебе на счет копейка, иди трать в магазин, а магазин-то тоже Василия свет Петровича. Строго стало, шагу не ступить без особого разрешения, на каждом углу охрана с оружием. Кто поумнее был, тот давно уж из поселка ноги унес. А Василий Петрович пуще гайки затянул: территорию оградил колючей проволокой, чужих ни-ни, никого не пропустят. А наши местные как есть болванами стали, ходют, ровно как не живые, пашут от звонка до звонка, живут в бараках. Водку и ту пить перестали, до чего дошло.

- Оно понятно, - сказал Дедушка, - только при чем тут кот пропавший?

- Как, мать-перемать, при чем?! Ведь он и есть Васька мой!

- Кто?

- Да Василий Петрович, хозяин наш, так его, разэтак!

Дедушка и раньше сталкивался с чудаками, фантазерами и прочими разными личностями, и, что интересно, далеко не всегда бредни так бреднями и оставались. Часто случалось, что скрывалась за, казалось бы, глупыми сплетнями, страшная правда.

- Ты это точно знаешь?

- Мне ли не знать! Каждую ночь он, стервец, к нам на крышу залазит и там мурчит - морок свой наводит, растудыт его, нечистого!

Дедушка задумчиво пригладил бороду.

- А сама-то что его не изловишь?

- Самой боязно, вон он какой стал, да еще с охраной. Энти молодцы дунут-плюнут, от меня, старухи, только веревочки останутся.

Кузьминична немного помолчала и добавила:

- Всех изведет вконец…

На удивление быстро проскочили КПП: едва увидев серый платок и крючковатый нос старухи Кузьминичны, охранники наперебой закричали водителю:

- Давай, проезжай! Не задерживай!

Видать, здорово насолила.

В поселок въехали в сумерках, машина пошла на комбинат, а Жердяй с Дедушкой до темноты сидели в старушечьей квартирке. Эти тягостные часы больше всего походили на изощренную восточную пытку. Досталось от Кузьминичны всем от мала до велика: и разлюбезному Василь Петровичу, и его прихвостням, и районным, и областным, и федеральным начальным людям. Едва не коснулась она фигуры самого Императора, но, спохватилась вовремя. А ведь, в сущности, права была бабка. Приглядеться - так мало кто настоящим делом занимается, все больше карманы набивают, как могут, о будущем не думают, урвать бы да спрятать.

В самую глухую полночь, когда уже в редких окнах по поселку горели огни, Дедушка влез по пожарной лестнице на крышу. Кота увидел сразу: он сидел на коньке, огромный, чуть не с человека величиной, уши торчком, хвост из стороны в сторону мечется. Подняв к Луне круглую морду, кот не то урчал, не то выл, словно воспевал темное божество, или вызывал злого духа. От зловещего звука, от тягучего воздуха, полного запаха зрелой травы и мокрого асфальта у Дедушки заболела голова, перед глазами заплясали желтые светлячки. Стараясь не шуметь, он шаг за шагом продвинулся вперед, иногда замирая на минуту, иногда пригнувшись, подкрался и крикнул коту в ухо:

- Онемей!!!

От неожиданности кот подпрыгнул высоко вверх, неловко шлепнулся вниз, и отчаянно заскреб когтями по оцинковке.

- Брысь, нечисть! Чтоб духу твоего здесь не было! - сказал Дедушка и безжалостно пнул подошвой сапога в налитые кровью кошачьи глаза. Васька кубарем скатился с крыши.

Через некоторое время поселок ожил, захлопали двери подъездов, люди высыпали на улицу и спрашивали друг у друга:

- Что происходит?

Дедушка сидел на краю крыши, курил трубку и смотрел куда-то вдаль, на темные облака.

«И что этот Васька-подлец? Не сам он по себе, а только часть. Маленький клочок тумана, который наползает сквозь щели и разломы. Сколько еще подобной нежити на белом свете куражится над людьми. И что будет, коли туман закроет собой белый свет? Что-то будет?»

Кузьминична, само-собой, осталась недовольна - кота любимого ей не вернули, разве просила она его навеки изгонять, исправить просила, на путь истинный наставить.

- Эх, старая, - вздохнул в ответ Дедушка, - кто Луне песню запел, того уж не исправишь.

В поселке жизнь мало-помалу наладилась. Сами собой исчезли многочисленные охранники, инспектора, надзирающие, проверяющие, смотрящие и прочие всякие прилипалы. Люди ожили, навели порядок на комбинате, взяли производство в свои руки, организовали народную дружину и уж больше, говорят, проходимцев-ловкачей не слушали.

А Ваську будто видели как-то даже на телевидении, на центральном канале, пытался снова заняться своим ремеслом - охмурять. Да не вышло ничего. Онемел.

Большой куш господина Добермана.

Дельце выгорало хорошее: деревенский староста доложил о нарушении имперского указа «О регламенте охоты на живую дичь». Сложился очевидный план - старая добрая ловля на живца, и приманка подоспела в виде случайно задержанного беглого трудоустроенного. Изловил его, сердечного, сержант Вавила, после дежурства в кабак зашел по обыкновению (куда ж еще?), а там подарочек. Повинуясь неясному порыву, Доберман задержанного не оформил, посадил в одиночку до поры до времени, хотел обдумать, что можно извлечь для себя полезного. И как раз нарисовался господин Вий с докладом. Грех было не воспользоваться случаем. Беглому за оказание помощи властям было обещано ходатайство о смягчении наказания, он согласился.

На окраине деревни, неподалеку от кладбища Добермана ждали сержант Вавила, вызванный из комендатуры для составления протокола писарь Ахаз, двое оперативников на скотовозке и господин Вий собственной персоной - напросился сопровождать, старый черт.

- Готовы? - спросил Доберман.

- Так точно! - отрапортовал сержант Вавила вполголоса. - Приманка на месте.

С полчаса назад Вавила влил каторжанину литрушку водки для пущей надежности, пьяный-то не убежит.

Двинулись вглубь кладбища, когда увидели мерцающий огонек среди могил, попрятались за памятниками.

Ждали недолго. Беглый, шатаясь подошел к полуразрушенному склепу, рядом с которым на покосившемся каменном кресте горела свеча. Через минуту из-под земли вынырнули двое, заломали добычу и поволокли. Подождав четверть часа, Доберман скомандовал:

- Вперед!

Охотничьим промыслом Упырь и Вурдалак занимались давно, ремесло свое знали и любили, хотя доход это был непостоянный. Урожайная пора наступала по осени, с первыми затяжными дождями. Валом валили - соли, маринуй, суши, заквашивай. И об эту самую горячую пору вышел имперский указ «О регламенте охоты на живую дичь». Указ налагал многочисленные запреты как на охотников, так, между прочим, и на обычных граждан, коим предписывалось не «бывать поодиночке в непотребных и подозрительных местах во избежание разного рода инцидентов». Охотникам полагалось выправить лицензию, получить одобрение, разрешение, допуск и так далее и тому подобное. За каждое разрешение и одобрение, само собой разумеется, нужно было платить, поэтому Упырь с Вурдалаком подолгу на одном месте не задерживались - кочевали. Хоронились по заброшенным домам, в пустых медвежьих берлогах, в колодцах пересохших, а то и просто в поле, нарядившись чучелом.

Упырь неудобства кочевой жизни не замечал, знай себе посмеивался, да кровянухой наливался при каждом удобном случае. А Вурдалаку, в силу его природной полноты, приходилось несладко. Он терпеливо сносил холод, сырость, бесконечные облавы, пьяные дебоши, которые брат устраивал в дешевых забегаловках, страдал и мечтал об оседлой жизни. О тех благословенных днях, когда они, наконец, заимеют собственное жилье и перейдут на легальное положение. Ах…, свой, пусть плохенький, но свой!.. уголок… а там, глядишь, работенка объявится, какая ни то, денежка зарабатываться начнет как-то сама по себе, и… да мало ли чего еще, с чем черт не шутит.

Но, Неумолимая Судьба все не посылала истосковавшемуся по комфорту Вурдалаку отдохновения. Напротив, словно издеваясь, загоняла в болото - в мошку и грязь, пока не вывела однажды к неприметной деревеньке Погостье, стоящей у самой опушки Восточного леса. Деревенька большая, шумная, дворов много, речка недалеко. Прошвырнувшись по местному кладбищу, братья обнаружили никем не занятый сухой склеп, вполне себе обжитой. Решили начать новую жизнь.

Через несколько дней, проснувшись и не обнаружив Упыря дома, Вурдалак отправился на поиски и нашел его сидящим в засаде у тропинки, по которой деревенские бабы ходили к реке полоскать белье. Молодец, ничего не скажешь!

Еще через пару дней Упырь связался с бывшим хозяином склепа, ныне трудоустроенным на Большие рудники Их Императорского Величества, приволок партию контрабандных осиновых кольев и заявил, что собирается переправить их «хорошим знакомым в Восточном Лесу». Вурдалак, скрепя сердце, согласился.

- Первый и последний раз! - строго сказал он.

Сделку решили обмыть в придорожной корчме, где после четвертой бутылки кровянухи, Упырь стал горланить двусмысленные песенки с откровенными намеками в сторону царствующей фамилии. Арест был неизбежен, если бы не вмешательство некоего господина Вия, местного старосты - низенького, седенького неказистого старикашки с длинными пушистыми ресницами. Он подсел к братьям за столик и вкрадчивым голосом, начав издалека, слово за слово, незаметно подвел разговор к тому, что, мол, все предприниматели, ведущие дела на вверенной его заботам территории, обязаны оказывать уважение представителю местной власти и, соответственно, делиться.

Осознав, о чем идет речь, Упырь разъярился настолько, что прыгнул через широкий стол, пытаясь вцепиться в горло наглому вымогателю. Однако господин Вий обнаружил редкое для своего преклонного возраста проворство и выдержку: перемахнул через барную стойку и с поразительной меткостью швырнул в голову Упыря тяжелый глиняный горшок с холодной мясной похлебкой.Упырь рухнул как подкошенный.

- Нехорошо, ай как нехорошо! - укоризненно прошамкал господин Вий. - С таким неделовым подходом вы, молодые люди, долго на свободе не протянете. Разве можно спорить со старшими?

Кое-как Вурдалак отговорил старосту вызывать патрульных, затем пообещал обязательно выплатить откупного, на что господин Вий удовлетворенно кивнул.

- Уважение к старшим есть истинная добродетель, молодые люди, всегда помните об этом.

Когда же господин Вий назвал сумму откупного, Вурдалак округлил глаза - корыстолюбие нового знакомого намного превосходило его ловкость.

На следующее утро, когда Упырь, свернувшись в гробу калачиком, охал и стонал, мучаясь от похмелья, Вурдалак, заложив руки за спину, расхаживал по склепу и рассуждал вслух:

- Печенкой чувствую, что мы влипли. Где это видано, чтобы старикашки скакали, будто кузнечики?

Упырь, обхватив голову руками, сел по-турецки, скрестив ноги, его худое вытянутое лицо опухло, глаза превратились в маленькие щелочки, на лбу красовалась здоровенная красная шишка.

- Как он, интересно, узнал?

Вурдалак уже готов был задушить брата. Надежды на спокойную, размеренную жизнь рухнули в один миг, а ему хоть бы хны!

- Какая, осина тебе в бок, разница! Что мы теперь делать будем?!

Упырь нарочито громко высморкался.

- Да ничего не будем делать.

Вурдалак устало махнул рукой.

- Может оно и к лучшему, чтобы нас сцапали, я уж как-нибудь перетерплю, а ты хоть немного ума-разума наберешься.

Он тяжело плюхнулся в свой гроб, так что затрещали потемневшие от времени доски, шумно выдохнул и закрыл глаза.

«Век бы тебя, мерзавца, не видеть, подвел-таки нас под монастырь, подвел...»

Упырь в поисках кровянухи обшарил склеп сверху донизу, однако броженого не нашлось ни капли. Потормошил брата, думал тот где-то припрятал бутылку, специально, чтобы над ним поиздеваться, но Вурдалак абсолютно не реагировал на внешние раздражители, застыл словно истукан, только мерно вздымался его большой круглый живот. Помаявшись еще некоторое время, Упырь снова улегся в гробу и стал громко охать, поохал-поохал, да и задремал, бормоча во сне.

Едва зашло солнце, Вурдалак открыл глаза и потянулся, разминая суставы.

Упырь, одетый в походную серую хламиду, услышал и замер возле самого входа в склеп.

- Ты куда это собрался? - окликнул брата Вурдалак.

- Да так…никуда особенно… я это, прогуляться вот решил, воздухом подышать…

Вурдалак приподнялся на локтях, с его широкой дородной физиономии исчезло умиротворенное выражение.

- Об указе забыл? Ненаши поди так и рыщут по округе, вынюхивают.

- Да я быстренько, туда и обратно…

Вурдалак вылез из гроба, подошел к брату и строго посмотрел в его желтые маленькие глазки.

- А ну, выкладывай, что задумал!

- Да что я задумал, ничего я не задумал. Говорю же, подышать собрался…

Лепечет, лепечет Упырь, а сам взгляд в сторону отводит, или что нашкодил уже, или удумал - верный признак.

- Выкладывай, говорю, что задумал, а не то я тебе устрою веселую жизнь!

Наверху послышалось кряхтение и кашель, покатились вниз комки сырой земли, согнувшись, сощурив глаза в полумраке, появился староста господин Вий. Не обращая внимания на сцепившихся братьев, он прошествовал, опираясь на массивный дубовый посох прямиком в дальний угол к перевернутому гробу, заменявшему стол. Уселся.

- Решил вот понаведаться, поразузнать, как вы тут живете-поживаете, а то, правду сказать, который день на вверенной нашим заботам территории присутствуете и ни вам поклона, ни привета. Нехорошо, молодые люди, нехорошо.… Так дела не делаются, надобно с почтением, c почтением, тогда и мы к вам завсегда с открытой душой.

Господин Вий покосился на Упыря, тот зыркнул в ответ желтым глазом исподлобья.

- Располагайтесь как дома, - развел руками в стороны Вурдалак.

- Вот, братец-то ваш, - сказал староста, обращаясь к Упырю, - воздержан и почтителен, что похвально, похвально. С таковым-то и поговорить приятно.

Упырь демонстративно скрестил руки на груди.

- Чем обязаны?

- Да я, собственно, все о том же, о чем и давеча вечером. Уж коли вы у нас гастролеры заезжие, не местные, так, разумею, что надобно вам жить со всеми в мире и дружбе. А иначе и быть не может, мы не дикари какие-нибудь.

Господин Вий многозначительно поднял вверх указательный палец.

- Ибо законы блюдем.

Бледное вытянутое лицо Упыря стало потихоньку наливаться краской, Вурдалак от греха подальше заслонил брата широкой спиной.

- А то всякие случаются казусы. Бывает, заведет проживающий некие темные делишки, словечком не обмолвится, не посоветуется, почтения не окажет, а там, глядишь, и нет проживающего.

- Совершенно с вами согласен, господин староста, - заверил Вурдалак. – Мы никоим образом не хотим нарушать установленный порядок и готовы удовлетворить ваши требования, правда, есть у нас небольшая, так сказать, заминочка.

Господин Вий нахмурился, густые длинные ресницы скрыли глаза, жилистые веснушчатые руки крепче сжали посох.

- Если бы вы пошли нам навстречу и предоставили небольшую отсрочку, то уж мы бы со своей стороны отнеслись бы с полной благонадежностью.

- Хм… Время, молодые люди, предмет дорогой, очень дорогой. Доживете до моих лет - поймете, время-то ни за какие коврижки не купишь, а бывает, что и захочешь купить, да уж и поздно. Так что вопросец ваш не простой, не простой, не знаю, как и поступить.

Господин Вий надолго замолчал.

Вурдалак начал втирать старосте о трудностях жизни простого кровососа, и те, мол, норовят обидеть, и эти покоя не дают. Староста сочувственно кивал, да, мол, все понимаю, непросто нынче, непросто.…

- Да ведь и отсрочка-то нам нужна всего ничего -дня три, - закончил свою речь Вурдалак.

Господин Вий степенно сложил ручки на тяжелом навершии посоха.

- Ну что же, поскольку мы здесь не звери лесные и некоторый обычай имеем, то пойти вам навстречу готовы. Но, опять-таки, согласно принятого порядку и не в корысть, а в соблюдение за эти три дня полагается справедливая пеня, то бишь процентик.

Услышав размер «процентика», Вурдалак рот приоткрыл.

- Ибо неукоснительное бдение, молодые люди, есть прямая обязанность каждого, - нимало не смутившись, продолжал разглагольствовать Господин Вий, - а уж поставленного на то свыше - тем более.

- Ах ты, сволочь старая! - закричал вдруг Упырь и бросился на старосту.

Господин Вий вновь проявил редкую для своего возраста ловкость. С быстротой молнии он ударил нападавшего посохом в лоб. Упырь пошатнулся, отступил два шага назад, хватая руками воздух и повалился в собственный спальный гроб. Откуда-то из складок походной хламиды Упыря выпала и покатилась по земляному полу оплавленная восковая свечка.

«Так вот ты куда намыливался», - подумал, глядя на нее Вурдалак.

- Ох, молодежь, молодежь, - прокряхтел Господин Вий, направляясь к выходу. - Никакого уважения к старшим. И куда мы, спрашивается, таким образом, можем прийти?

Уже возле самого выхода обернулся.

- У нас ведь как, у нас давши слово - держись. А вот ежели кто по-хорошему не понимает, с таковыми у нас разговор особый.

Когда Упырь очнулся, Вурдалак поспешно сунул ему в руки свечку.

- Иди уже, поставь, где получше, может, повезет, откупимся от старосты.

Сколько раз ставил Упырь свечку посреди ночи, все не мог понять: ну как на эту нехитрую приманку людишки попадаются? Ведь шел человек по своим делам (мало ли у него - дурака забот), а все ж таки свернет да заглянет на огонек непременно. Встанет, вылупится на свечку как баран на новые ворота, и здравствуйте, мы только вас и ждали.

- Ловись, рыбка, большая и маленькая, - сказал Упырь, закрепив свечку на покосившемся кресте. Благо ночь выдалась спокойная - без ветра, и Луну закрыли серые тучи - как раз то, что надо.

- Ловись, рыбка, большая и маленькая, - снова прошептал Упырь.

Трех часов не прошло, как на кладбище появился глупый человечишка. Шатающейся пьяной походкой направился он к свечке.

Сама технология отлова так называемого «живого материала» была у братьев проста и отработана до мелочей: Упырь хватал жертву за ноги и резко дергал, Вурдалак наваливался на несчастного всем своим весом и заламывал ему руки за спину. Потом человечишку, оглушенного падением, вязали по рукам и ногам веревкой, тащили вниз в логово, где обрабатывали по полной программе.

И сегодня справились быстро, четко, без лишнего шума. Скрутили глупого человечка, отволокли в склеп, уложили на перевернутый гроб.

- Прилетела мошка к нам на огонек, - сказал Упырь, потирая руки, - глупая мошка попалась в ловушку.

Вурдалак деловито ощупал шею жертвы.

- Хорошие вены, давненько таких не видывал.

Упырь провел остро отточенным когтем по крышке гроба.

- Ну, молись, человече, сейчас тебя вскрывать будем.

- Маленько погоди, - остановил его Вурдалак.

- Чего годить-то, осина тебе в бок, жрать хочется спасу нет, третий день без свежатинки перебиваемся.

- Да вишь, пьяный он больно, опять утром голова болеть будет. Пусть полежит сколько ни то, дух из него хмельной повыветрится, а там и оприходуем.

Братья устроились рядышком играть в кости.

- А ты свечку убрал? - спросил Вурдалак.

Упырь как-то озлобленно потряс кости и выкинул две шестерки.

- Да ладно, сама догорит.

- Гляди, как бы ненаши к нам в гости не пожаловали. Ах ты, пропасть…

У Вурдалака выпали тройка и пятерка.

- Да больно мы им нужны, они сейчас, поди, третий сон досматривают. Вот вам!

Снова Упырь выкинул две шестерки.

- Как это так?! - возмутился Вурдалак. - Так не бывает, чтобы подряд четыре раза по две шестерки выпадали! Мухлюешь, крести тебя, нечистую силу!

- А что тут такого? - смутился Упырь. - Просто везет.

- Врешь! Мухлюешь! А ну-ка, покажи-ка кости!

Упырь потихонечку, бочком-бочком начал продвигаться к выходу.

- Чего это я мухлюю, ничего не мухлюю…

- Покажи кости, тебе говорят!

- Зачем же кости, нечего на них смотреть…

Братья сцепились, осыпая друг друга проклятиями и тумаками, покатились по земляному полу.

- Всем оставаться на своих местах!!! - загремело откуда-то сверху.

В склеп ворвались оперативники в камуфляже и черных масках. Вслед за ними, брезгливо отряхивая лайковыми перчатками новенький с иголочки офицерский мундир, вошел невысокий широкоплечий мужчина. Дерущихся разняли, заломили им руки за спину и поставили на колени.

- Так-так-так… И что же мы имеем?

Из-за спины вошедшего офицера выглянул с едкой улыбочкой староста господин Вий.

- Вот это они самые и есть, господин лейтенант, - сказал он, указывая пальцем на Упыря и Вурдалака.

- Обер-лейтенант!

Офицер, каковым, конечно был Анцыбал Зеленович Доберман, снял фуражку и вытер платочком лоб.

- Отлично, отлично, - сказал офицер. - Как, говорите их зовут?

- Упырь и Вурдалак, ваша милость, господин лейтенант.

- Обер-лейтенант! Обер! Вы, милейший, ступайте-ка домой, мы дальше без вас разберемся.

Старик смущенно покашлял, похлопал длинными ресницами и засеменил к выходу.

- Я еще до тебя доберусь, старая развалина! - крикнул ему вдогонку Упырь, за что получил удар по ребрам.

Доберман выдержал паузу и торжественно произнес:

- Известно ли задержанным о наказании, которое грозит нарушителям имперского указа «О регламенте охоты»?

Молчание.

- За подобные проступки виновных принято сечь осиновыми прутьями. И сечь до тех пор, пока наказуемый не потеряет сознание.

Вурдалак не выдержал.

- Не виноваты мы, ваша милость, оговорили нас, ей-ей оговорили!

- Оговорили, значит? Человечек откуда?

- Человечка, ваша милость, Упырь в кости выиграл, у соседа.

- Ах вон оно что… В кости, значит выиграл… Я смотрю у вас тут по каждому бобру свой Сенька ползает! Писарь, ко мне!

Серенький, сутулый писарь вынырнул откуда-то из темноты и преданно посмотрел в глаза начальству.

- Приступай, милейший, к обыску. Сейчас мы вас выведем на чистую кириллицу!

- Говорил, убери свечку! - в сердцах сказал Вурдалак брату.

- Да разве тут в свечке дело, - Упырь с досадой плюнул на земляной пол. - Староста, пенек трухлявый!

Между тем писарь что-то раскопал в темном углу.

- Что там такое, Ахаз? - спросил господин Доберман.

- Сверток, ваша милость.

Внутри свертка оказались два деревянных молотка и дюжина кольев. Эта находка несказанно обрадовала Добермана.

- Ба! Да ведь это совершенно меняет дело! За хранение оружия полагается не порка, а серебряные рудники, и надолго.

- Не наше это, ваша милость, - взмолился Вурдалак, - не наше! Видно от прежнего хозяина осталось - мы всего три дня тут живем!

- Не надо мне здесь устраивать цирк на колесиках! Найдено у вас - значит ваше!

Упырь снова разразился проклятиями в адрес ненавистного старосты.

Дело действительно приобретало новый оборот. Каторжанин теперь и вовсе ни к чему, вряд ли с рудничной охраны удастся что-либо поиметь, а вот оружие - это, братцы прямая ниточка к партизанам в Восточном лесу.

Распорядившись, чтобы преступников вывели, а особенно говорливому заткнули пасть, Доберман подозвал писаря.

- Вот что, милейший мой Ахаз, в настоящее время я сильно загружен работой и не смогу лично пристроить задержанных на рудники, поэтому данным вопросом придется заняться вам, а вышестоящим инстанциям я ужо сам доложусь, да постараюсь, чтобы нам обоим выгорело поощрение.

Писарь покорно кивнул, не закрывая и не опуская глаз, а преданно взирая на начальство.

- Да хорошо бы запихнуть их в такой забой, где смертность побольше.

«Оно к лучшему, если сразу и подохнут, - рассуждал господин Доберман, - рапорт составим как надо, а лишние допросы ни к чему».

- Я так мыслю, - начал было Aхаз, но Доберман резко прервал его:

- Вот что, любезнейший, запомните раз и навсегда - у вас не должно быть своих мыслей, за вас будет думать ваше руководство, то есть я! Все ясно?!

- Так точно!

- Ступайте к машинам и пришлите мне сержанта Вавилу.

- Слушаюсь!

Оставшись в одиночестве, Доберман задумался, глядя на связанного беглого трудоустроенного. Просто отпустить нельзя, возиться с бумажками, тем более ходатайство писать не хочется, а прибытку никакого.

«Эге, вот разве что на озеро свезти. С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Подошедшему сержанту Вавиле господин Доберман сказал:

- Грузи его в мою машину и будь наготове -поедешь со мной, - после чего удалился.

Вавила проверил надежно ли связан пленник, подтянул веревки посильнее и потащил его наружу, взвалив на плечи, словно мешок с картошкой.

На прощание Анцыбал Зеленович решил немного покуражиться над глупыми кровососами:

- Кормят там, конечно, неважнецки - так ведь вы туда не отъедаться едете, а работать, верно? Труд всем полезен, труд возвышает. Благо с серебром повезло - грязное. Было бы чистое, вы бы быстро ноженки отбросили. И народ хороший, правда, могут пристукнуть ненароком, если что не понравиться. Ломиком по головке тюкнут и готово. А в остальном чистый дом отдыха. Начальство дружелюбное, плеточкой перетянет пару раз и к экзекутору. Да что там говорить, поправитесь, загорите… Спать, правда, иной раз бывает негде. Завалится толпа в барак, кто первый лавку занял тот и спит, остальные на пол. А по полу иной раз крыски пошмыгивают, так ведь что вы, крыс не видали? Мелочи жизни, суета. Вам сейчас о большом думать надо, о вечном... Ну да некогда мне с вами. Желаю удачи, - подытожил он. - Ахаз, возьмешь для сопровождения ефрейтора Зосиму и помни: устраивай в рудник, где смертность побольше. Все! Трогай!

Скотовозка с задержанными уехала.

Господин Доберман уселся на переднее сиденье оставшегося уазика и скомандовал сидящему за рулем Вавиле:

- К озеру.

Автомобиль запрыгал по разбитой лесной дороге.

Явно довольный господин Доберман сначала напевал, потом достал из внутреннего кармана телефон и начал с кем-то говорить.

- Прекрасный экземпляр, прекрасный, здоровый и абсолютно смирный, никаких проблем. Да. Да, сразу к тебе.

Машину трясло, подбрасывало, господин Доберман поминутно отвлекался и выговаривал неосторожному водителю: «Легче, легче, не дрова везешь!» и снова в телефонную трубку:

- Ты хочешь меня обидеть, старик. Каждый раз, когда дело доходит до расчета, ты начинаешь юрчить как выхвостень. Хватит шкандыплетствовать, называй серьезную цену!

Внезапно машина затормозила.

- Что такое, в чем дело? - недовольно спросил Доберман.

Поперек дороги лежала поваленная толстая сосна, рядом, опираясь на топор с длинной рукоятью, стоял бородатый мужичек в ватнике и преспокойно покуривал самокрутку.

Господин Доберман в бешенстве выскочил на дорогу.

- Эй, ты, ты кто таков?! - прокричал он мужичку.

Тот не спеша затянулся, выпустил колечко дыма.

- А кто спрашивает?

Господин Доберман побагровел от ярости. В этот момент позади уазика с треском рухнула еще одна сосна, преградив путь назад. Вавила, высунувшись из приоткрытой дверцы, прокричал Доберману:

- Господин обер-лейтенант, это же Микола Дуплянский. Вам лучше вернуться внутрь.

Доберман поспешно нырнул в машину.

- Ты уверен?

- Уверен, господин обер-лейтенант, он давно в розыске.

- Это я и сам знаю, я спрашиваю, почему ты так уверен, что это именно он?

- Точно он, я фотографию видел. Нужно помощь вызывать.

Вавила потянулся к рации, но Доберман шлепнул его по рукам.

- Ты с ума сошел, да как я объясню то, что здесь нахожусь. Объехать нельзя?

- По такому бурелому не объедешь. И оружия нет.

Доберман нервно забарабанил пальцами по приборной доске.

- Вот вляпались, вот вляпались! Что они с нами сделают?

- Известно, что - разденут, разуют, да прогонят. А может еще изобьют.

Мужичек бросил самокрутку на землю и затоптал сапогом. Не спеша направился к уазику. Из придорожных зарослей появились еще четверо коренастых, заросших по самые глаза бородищами мужиков с дубинами в руках. Машину окружили.

Микола Дуплянский, подойдя к дверце, постучал в боковое стекло.

- Что же ты, дядя, и двух слов не сказал да в машину сиганул? Так не годиться.

Доберман опустил стекло и нервно спросил:

- По какому праву вы остановили служебную машину?

- Экий ты, дядя, серьезный, - улыбнулся Микола Дуплянский. - А я ведь не первый раз тебя вижу - частенько через мой лес ездишь и все по ночам как тать. Видать дела у тебя.

- Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! - сорвался Доберман.

- Вот я и говорю - ездишь все, ездишь, а меня ни разу не приветил. Это не дело. Э, да ты опять человечишку повязал.

Двое бородачей выволокли пленника наружу.

- Что вы себе позволяете! Вы имеете дело с имперским офицером!

Послышался дружный скрипучий смех.

- Да ты, дядя, никак обиделся, - сказал Микола Дуплянский. - Так ведь мы извиниться можем. А ну-ка, ребятки, извинитесь перед господином имперским офицером!

Мужики дружно заработали дубинами. Через минуту стекла и фары уазика были разбиты.

- Прекратите! Прекратите! - завопил Доберман, согнувшись под градом осколков.

Обивая пороги. Эпизод первый.

Переночевал Ахаз в караулке, ворочался с боку на бок на жестком топчане, подложив под голову свернутую фуфайку. В соседних помещениях жизнь шла своим чередом, грохотали по дощатому полу чьи-то тяжелые сапоги, слышалась ругань и смех, а ему снилось море. Грозное, бурлящее, и сам он будто плывет на маленькой лодке под парусом. Впереди - остров, и вот-вот уже лодка должна к нему пристать, но внезапный порыв ветра относит лодку далеко-далеко.

Ахаз проснулся совершенно не отдохнувшим. Ах, как не вовремя выпало это несчастное задание, ведь не сегодня - завтра должен быть прийти вызов на интересную должность в императорском государственном архиве. Однако, служба есть служба, ничего не попишешь…

К началу рабочего дня Ахаза, ефрейтора Зосиму и задержанных кровососов доставили на дежурной скотовозке к воротам главной проходной Больших рудников Его Императорского Величества.

Серое обветшалое здание неприветливо взирало на посетителей грязными окнами. Облака едкого удушливого дыма, тянущегося из самого сердца рудников, заставляли непривычного посетителя чихать и кашлять. Ахаз отпустил машину и вошел внутрь проходной, оставив своих спутников дожидаться у дверей.

Он оказался в пыльном коридоре с множеством дверей - никого, только скучающий охранник около вертушки.

- Вам чего?

- Мне нужно определить на рудники двух задержанных. Не подскажете куда обратиться?

- Каких задержанных?

- Они там, снаружи.

Охранник лениво прошел мимо Ахаза и приоткрыл дверь.

- Этих что ли?

- Да-да, этих самых.

- Троих что ли?

- Нет, двоих, третий сопровождающий.

- А… Грязные-то какие, помыть бы их, не ровен час заразу занесут.

- Так куда мне?

Все так же лениво охранник вернулся назад.

- Рано пришли. Справочная откроется - там все скажут.

Часа через два стали подтягиваться первые служащие, захлопали двери, зазвонили телефоны, открылось окошко справочной.

- Для определения на работу вам нужно взять направление на трудоустройство по месту жительства и пройти с ним к начальнику отдела кадров.

Ахаз озадаченно почесал затылок.

- Ждите меня здесь, - сказал он Зосиме, направляясь к видневшейся невдалеке автобусной остановке.

- Эй, начальник, а типа кормить нас собираешься вообще? - спросил Упырь. - Обед не за горами, а мы не завтракали.

- Ничего, скоро на казенный счет перейдете.

- Так мы пока перейдем, копыта откинем!

Спорить было некогда - показался автобус.

Староста деревни Погостье господин Вий отоспался после ночных похождений и, находясь в самом благодушном настроении, пил чай в своем кабинете. Прихлебывая из широкой расписанной васильками кружки, он рассуждал вслух:

- Я предупреждал. Не раз, не два предупреждал - к старосте должно относиться с подобающим уважением. Уважение - основа основ.

В дверь постучали, в полутемный кабинет вошел взъерошенный Ахаз. Подслеповатый староста не узнал его.

- Вы ко мне?

- Я по поводу вчерашнего задержания, господин Вий.

- А, так это вы, господин писарь. Присаживайтесь. Чайку не желаете?

Ахаз отрицательно покачал головой.

- Спасибо, я очень тороплюсь. Я к вам за направлением для трудоустройства задержанных.

- Ах вон оно что… Это можно. Направление я вам живенько состряпаю, только… Понимаете… Такие документы пишутся на имперской гербовой бумаге, очень дорогой, и поэтому они платные.

- Как платные?

- Два империала. Разве Управление не оплачивает ваши командировочные издержки?

- Нет, - растерялся Ахаз, - я не предполагал, что у меня могут быть расходы.

- Ну что вы, господин писарь, сейчас без этого шага ступить нельзя. Я бы даже сделал вам скидку по знакомству, да не могу - отчетность.

Господин Вий хитро прищурился и окинул собеседника оценивающим взглядом.

- А нельзя ли на обычной бумаге?

- На обычной бумаге, господин писарь, направление у вас не примут. Уж вам-то это должно быть хорошо известно.

Ахаз нехотя пошарил по карманам и отсчитал старосте монеты. Удовлетворенный господин Вий достал бумагу и ручку.

- Вам еще нужно получить согласие родственников на трудоустройство, - как бы невзначай сообщил он.

- Каких еще родственников, - испугался Ахаз, - нет у них никаких родственников!

- Тогда справку о сиротстве.

- Она тоже платная?

- К сожалению, да, она тоже пишется на гербовой бумаге. Но, учитывая то, что вам приходиться рассчитываться из собственного кармана, я все-таки сделаю скидку. Один империал. А с отчетностью как-нибудь разберемся.

Господин Вий доверительно улыбнулся.

- Не стоит переживать, думаю, что Управление вам все возместит, - добавил он.

Ахаз, скрепя сердце, уплатил за вторую справку.

В этот момент зазвонил телефон, староста поспешно схватил трубку.

- Да! Здравствуйте, господин обер-лейтенант, рад вас слышать. Спасибо, здоров, а как вы? Ну и славно, ну и славно. Что? Есть, есть новости, совсем свежие новости, господин обер-лейтенант. Да, думаю вам будет интересно. Нет, лучше подъезжайте, дело тонкое, требуется поговорить с глазу на глаз. Хорошо, я вас жду, господин обер-лейтенант.

- Это не Доберман? – спросил Ахаз, когда господин Вий закончил.

- А? Нет, господин писарь, это эммм… другой обер-лейтенант.

Ахаз подошел к телефону.

- Вы позволите?

- Конечно, конечно, господин писарь, какие могут быть возражения.

Ни до Управления, ни до сотового Добермана дозвониться не удалось.

Господин Вий протянул Ахазу бумаги.

- Рад был повидаться, господин писарь, если будут еще вопросы, то заходите, милости прошу.

Оставшись в одиночестве, господин Вий любовно пересчитал честно заработанные монеты и аккуратно пересыпал их в объемистый кожаный кошель, висящий на поясе. После чего извлек из нижнего ящика письменного стола чайную чашку и снова налил себе горячего чаю с мятой.

Ввиду отсутствия заболевшего начальника отдела кадров, Ахаза направили к его заместителю.

Уголь Бегемотович Нечистый, тучный мужчина с холодным взглядом, во всем ценил порядок. Сослуживцы посмеивались втихомолку над его нарочито аккуратной манерой одеваться, крахмалить воротнички, начищать туфли до зеркального блеска, над его бесконечными носовыми платками, салфетками и бумажными полотенцами. Уборщицы, измученные мелочными придирками, отказывались прибираться в его кабинете, в котором, только-только получив назначение, Уголь Бегемотович приказал оборудовать личный туалет. Служебной столовой он избегал, заказывал обеды с доставкой в ресторанах и пользовался исключительно одноразовой посудой.

Вышестоящие инстанции на подобные нововведения не обращали внимания. Уголь Бегемотович считался хорошим специалистом, руководителем, умеющим сплотить подчиненных в единую команду. Кроме того, был уже недалек тот день, когда уйдет в отставку престарелый, впадающий в детство Поллютион Баламович Похоть, чьи странности давно перешли определенную черту. Уголь Бегемотович ждал этого дня с нетерпением. По его мнению, отдел и все управление нуждались в скорейшей реконструкции: повсюду бардак, в бумагах неразбериха, регистраторши только и делают, что пьют кофе. Не имея полномочий для проведения глобальных преобразований, Уголь Бегемотович довольствовался бесконечным ремонтом собственного кабинета и прилегающего к нему коридора. Еще он завел привычку совершать обход отдела, чем немало нервировал сотрудников.

Шло время. Засидевшись в замах, Уголь Бегемотович сделался раздражительным, стал неприветлив с персоналом и груб с посетителями. Поначалу он вынуждал их стоять на приличном расстоянии от стола, а потом отгородился стеной и стал разговаривать через особое приспособление.

Ахаз очень удивился, увидев вместо живого заместителя директора медную трубу, из которой доносились причмокивание и покашливание.

- Извините, - сказал он, - я по поводу трудоустройства задержанных.

- Ложьте бумаги, - хрюкнула труба.

В стене под трубой открылась узкая щель, Ахаз просунул в нее направление и справку о сиротстве.

- Так, а что вы, хомоть это самое, почему ко мне? Я такими вопросами не занимаюсь!

- Но мне сказали, что директор болен, поэтому…

Послышался грохот, тяжелые шаги, открылась маленькая дверца и в ней показалось сияющее, исполненное радости и надежды, лицо Уголя Бегемотовича.

- Болен?!!!

Такой бурной реакции на свои слова Ахаз не ожидал.

- А, это самое, хомоть, кто сказал, что он болен?

- Секретарша…

Возбужденный, покрасневший заместитель директора буквально вцепился в плечи посетителя.

- Да?! А что конкретно, конкретно, что она сказала?

- Директор болен и будет завтра…

Уголь Бегемотович моментально сник, отпустил Ахаза и меланхолично протянул бумаги.

- Ах завтра будет… Так завтра к нему и, это самое, хомоть, и идите. Я такими вопросами не занимаюсь.

Хлопнула дверь.

Ахаз вышел на крыльцо главной проходной, растерянно почесывая затылок. Рабочий день заканчивается, задержанные не трудоустроены.

- Начальник, - в один голос заныли кровососы, - у нас, типа, трубы горят. Не томи - со вчерашнего вечера маковой росины во рту не было!

Ахаз отмахнулся.

- Какие будут распоряжения, господин писарь? - спросил уставший от долгого ожидания Зосима.

- Позвоню в Управление - пусть забирают их до утра в спецприемник.

Дежурный офицер спецприемника, недавно заступивший на пост наотрез отказался принять задержанных.

- В журнале записано: переведены на рудники, значит я не имею права ставить их на довольствие.

- Что же мне делать? Куда их теперь? Не отпускать же.

- Вы мне эти шуточки бросьте, писарь! Отпускать! Действуйте по обстоятельствам, раз получили конкретный приказ, развели тут, понимаешь демагогию!

Сотовый Добермана молчал. Оставалось как-нибудь устраиваться до утра самим.

Администратор местной маленькой гостиницы очень испугался, увидев направление на трудоустройство, и попросил освободить помещение, пока не вмешалась охрана. Ни деньги, ни служебные удостоверения не подействовали.

- Я, братцы мои, строгий приказ имею: никаких трудоустроенных.

- Так ведь они еще не устроены.

- Раз имеется направление - значит фактически трудоустроены. Так что ни-ни!

Но, по доброте душевной (за империал с персоны), администратор все ж таки разрешил переночевать в дровяном сарае.

Поели консервов, как-то устроились.

Снова Ахазу приснилось море, песчаный берег и отпечаток огромной человеческой ноги.

С началом рабочего дня Ахаз поспешил в приемную. Чувствовал он себя разбитым и задремал в уголке на скамеечке.

Через некоторое время его разбудил гул голосов. Приемная была битком набита. Внимание Ахаза привлек пожилой мужчина в спортивном костюме.

- А вы, собственно, на прием?

- Да.

- А номерочек у вас какой в очереди, позвольте полюбопытствовать?

- Да я первый пришел…

- Раз первый пришли, так надо было записаться первым. Ядвигочка, запиши его, деточка.

Секретарша выдала Ахазу пластмассовый жетон с цифрой двенадцать.

- Вот и чудненько, - одобрительно сказал мужчина. - Все в очереди пронумерованы?

- Все, Поллютион Баламович.

- Тогда приступим.

Помимо нездоровой одержимости противоположным полом, которая с возрастом не уменьшалась, а лишь возрастала, Поллютион Баламович питал маниакальное пристрастие к очереди. Сам процесс организации толпы еще с глубокого детства доставлял ему неизъяснимое удовольствие. Так появилась запись на прием, номерки и особый журнал, в который секретарши заносили анкетные данные всех посетителей.

Разумеется, чем больше очередь, тем больше удовольствие. Поллютион Баламович никогда не начинал прием, если его ожидало менее десяти человек. Заниматься таким мизерным количеством народа он считал ниже своего достоинства и, создавая видимость страшной занятости, выигрывал время, необходимое для прироста очереди. С этой целью он звонил сам себе с мобильного на служебный, якобы, отчитывался перед начальством. Или созывал срочное совещание и требовал от сотрудников подробных докладов о ходе работы отдела. Когда упомянутые средства бывали уже использованы, а очередь никак не хотела расти, Поллютион Баламович метался из кабинета в приемную, не находя себе места. Дни, когда очередь достигала рекордных размеров, отмечались как праздники - организовывался банкет.

Вскоре выяснилось насколько приятно некоторое время посидеть в очереди на прием к самому себе, и подобная практика вошла в постоянный обиход. Особенно приятно было следить за реакцией посетителей, тщательно скрывавших свое раздражение. Поллютиона Баламовича прекрасно знали в лицо, но делали вид, что разговаривают с незнакомым человеком. После таких разговоров Поллютион Баламович чувствовал себя на подъеме, ему хотелось жить, творить и работать.

Ахаза, прождавшего своей очереди около часа, он принял доброжелательно, даже сердечно.

- Ну вот видите, в порядке очереди и никаких проблем. Вы, как мыслящее существо должны понимать, что очередь есть нечто, олицетворяющее собой абсолютную противоположность неупорядоченности.

- Я, извините что перебиваю, я бы хотел … по поводу, - попытался вставить Ахаз, но остановить Поллютиона Баламовича было невозможно.

- Находясь внутри неконтролируемой социальной группы, вы абсолютно не можете контролировать ни собственное поведение, ни поведение любого лица, составляющего данную группу. Единственно возможной моделью поведения в сложившейся ситуации становится очередь.

Когда в кабинет вошла секретарша, Поллютион Баламович остановился на полуслове и уставился на ее колени.

- Да! - сказал он после того, как секретарша вышла. - Вам, коллега, необходимо заполнить анкеты, пройти медкомиссию, инструктаж по технике безопасности, получить разрешение в центральном бюро трудоустройства, в пожарной охране и в бухгалтерии. А затем снова ко мне. Буду рад, с вами интересно поговорить, поспорить.

Ахаз понял, что трудоустройство затягивается на неопределенный срок и нужно во что бы то ни стало связаться с Управлением - еще одной ночи в сарае он просто не переживет.

Из приемной удалось, наконец, дозвониться до Управления.

- Это дело находиться в ведении обер-лейтенанта Добермана, так что обращайтесь непосредственно к нему. В данный момент он на задании - звоните ему на мобильный.

- Он не отвечает.

- Ничем не могу помочь.

- А когда он должен вернуться?

- Неизвестно.

- Как же мне быть?

- Попробуйте отыскать его вечером в Офицерском клубе, сегодня юбилей генерал-аншефа Сатанакии, наверняка он там будет.

Таким образом, оставалось лишь одно - идти дальше по инстанциям.

Едва заметив Ахаза в дверях своего кабинета, начальник Центрального Бюро Трудоустройства Грезиль Изакаронович Недобрый бросился ему навстречу с ослепительной акульей улыбкой.

- Вы ко мне, да? - в голосе Грезиля Изакароновича звучала такая неподдельная мольба, словно он боялся, что Ахаз уйдет.

- Да, я по поводу трудоустройства.

- Добро пожаловать, дорогой вы мой, чувствуйте себя как дома, - Грезиль Изакаронович схватил руку Ахаза и долго тряс ее не переставая улыбаться. - Я сделаю для вас все возможное.

Демократизм и даже некоторое панибратство майора Недоброго у многих вызывало недоверие, однако, он действительно пытался максимально сблизиться с простым народом.

- Народ - великая сила! - часто говорил Грезиль Изакаронович, пожимая руку какому-нибудь рядовому забойщику, пришедшему за подписью.

Во время одного из таких сердечных рукопожатий он обратил внимание насколько ухоженными выглядят его руки по сравнению с руками простых смертных. Две недели капитального ремонта списанной служебной машины устранили этот недостаток. С тех пор Грезиль Изакаронович регулярно копался в моторе своего автомобиля - исключительно в качестве профилактики, так как давно пользовался услугами общественного транспорта, из-за чего, кстати сказать, нередко опаздывал на службу. Подобного рода работы потребовала и одежда. Помогли секонд-хенды. Тяжелее было с сигаретами. Привыкнуть к дешевому табаку Грезиль Изакаронович так и не смог, поэтому курил сигары, прячась от посторонних глаз, как школьник, а на людях демонстративно доставал папиросы и заходился сухим кашлем после первой же затяжки. Эта слабость частично компенсировалась питанием - полуфабрикаты и пакетики с макаронами быстрого приготовления быстро и безболезненно обеспечили Грезилю Изакароновичу язву желудка. Еще тяжелее обстояло дело со спиртным. Всячески поддерживая имидж абсолютного трезвенника, Грезиль Изакаронович украдкой пил импортный коньяк десятилетней выдержки - от недорогой водки и пива ему делалось плохо. Важным шагом на пути к сближению с народными массами стало устранение должностей секретаря и заместителя. Работать пришлось больше, зато все посетители шли непосредственно к нему.

Ахаза Грезиль Изакаронович подробно расспросил о занимаемой должности, о работе, о родственниках и, убедившись в самом что ни на есть простом происхождении своего гостя, предложил тяпнуть по маленькой за знакомство. Пока Ахаз раздумывал, стоит ли соглашаться, Грезиль Изакаронович достал из сейфа водку и два граненых стакана, хотя разливать не спешил, ожидая ответа.

- Спасибо, - сказал Ахаз, - но мне еще сегодня нужно успеть получить две подписи.

Грезиль Изакаронович с нескрываемым облегчением убрал бутылку и стаканы обратно в сейф и спросил, доставая папиросы из кармана потертого пиджака:

- Тогда, может быть покурим это дело?

- Я не курю, - ответил Ахаз.

- Ну и правильно делаете, - с еще большим облегчением сказал Грезиль Изакаронович. - Ну что же, тогда давайте ваши бумаги.

Писал начальник Центрального Бюро Трудоустройства широко, размашисто, а печатью хлопал так, что трещал массивный дубовый стол.

Когда Ахаз уже собрался уходить, Грезиль Изакаронович укоризненно заметил:

- Кстати, направление на трудоустройство можно было написать и на обычной бумаге, на гербовой слишком роскошно, это же простые задержанные.

Ахаз минуту постоял в задумчивости и вышел не попрощавшись.

После его ухода Грезиль Изакаронович достал из сейфа бутылку коньяка и шоколад, налил полстакана, отломил от плитки кусочек с крупным орехом.

- Народ - великая сила! - сказал Грезиль Изакаронович, обращаясь к висящему на стене портрету Его Величества Императора и залпом выпил.

В грязном, погруженном в абсолютную темноту здании пожарной команды, Ахаз долго бродил по коридорам, натыкаясь на всевозможные предметы. Наконец, когда он опрокинул стеллаж с инструментами, откуда-то послышался сонный недовольный голос:

- Ну кто еще там?

Чиркнула спичка, осветив на мгновение опухшую небритую физиономию.

- Чего надо?

- Мне… мне нужна подпись… Пожарный инструктаж…

- Какая подпись может быть в такое время?! Давай подпишу.

Ахаз потянулся за направлением.

- А вы начальник пожарной команды?

- Да ты что, где начальник пожарной команды и где я?!

- Но мне нужна именно его подпись.

- Он в отпуске, если хочешь - можешь ждать три недели.

- А заместитель?

- Какой еще заместитель, нет никакого заместителя, надо пописать - я подпишу.

Ахаз с сомнением посмотрел на своего собеседника.

- Ну чего ты мнешься, думаешь, в отделе кадров будут разбираться чья там подпись стоит на бумажке?! Я тебя умоляю!

- А мне точно не придется потом возвращаться?

- Да не боись, не придется, если что, скажешь, мол, пожарники подписали и все. Да чего я тебя уламываю, мне твои проблемы до лампочки, не хочешь - гуляй!

С этими словами пожарный завалился на стоящий рядом топчан и укрылся брезентовой курткой. Ахаз пару минут постоял в нерешительности.

- Хорошо, - сказал он, - я согласен.

Это было первое в его жизни нарушение служебных инструкций.

Подвиг второй. Гнидра.

Что ни говори, а и самый выдающийся человек - все же человек, потому не в силах избежать свойственных человеческой природе недостатков. Могучий Ксеркс - владыка огромной Персидской империи - был настолько гневлив, что приказал однажды, ни много ни мало, высечь плетьми море, которое разметало бурей его победоносный флот. А блистательный Марк Антоний - сподвижник Цезаря - поддался на чары египетской царицы Клеопатры, был ею предан и погиб.

Не лишен был некоторых слабостей и Дедушка: впадал изредка в тоску, пил горькую и пропивался в пух и прах. Оно конечно, у бродяги без крыши над головой вроде бы и нечего спускать в кабаке, да он умудрялся занимать деньги у малознакомых людей под честное слово. Деньги всегда возвращал, и, если случалось по пьяному делу давать какие-то обещания, то выполнял их непременно.

Пьющий человек всегда имеет причину, которой оправдывает свою слабость. Дедушка оправдываться не пытался, просто пил, укоряя себя: «Дурной сын, неблагодарный ученик».

Как уже было сказано выше, вернулся он в свою родную деревню, спустя долгие годы, даже десятилетия. А деревни-то уж и нет. Новые времена смели ее почти что подчистую: ни родительского дома, ни школы, ни доброго учителя, ни друзей, ни соседей. Что повыгорело, что сгнило от времени, а в аккурат посередке - белый особняк возвышается за высоким забором. Пытался было Дедушка разузнать, не осталось ли кого в живых, может, хоть могилку родительскую найти. Так ничего и не узнал. Попались ему старухи старые - из ума выжили, память потеряли. Хотел в особняк проникнуть, с хозяином побеседовать - куда там, собаками затравили, еле ноги унес. Уехал ни с чем. Вот с тех пор и топил свое горе на дне бутылки, а в особняк решил непременно вернуться, да поспрошать как следует. Потому, не бывает так, чтобы посреди общей разрухи чье-то благополучие расцвело. Явно дело нечисто.

Пил Дедушка со случайными дружками, нередко оказывался в другом городе, а то и на другом конце страны - приглядеть да остановить некому. Все бы ничего - старость-не радость, годы. Как в молодости гулять не получается, нет задора, нет здоровья, одни сожаления о том, что жизнь прожил коряво, да бестолково. А еще, вроде бы голос чей-то являться стал, и чем дальше, тем яснее. Злые языки скажут, что вот, мол, допился, старый хрыч до чертиков, голоса мерещатся. Однако, великий древнегреческий философ Сократ утверждал, что в его голове обитает некий демон, который учит отличать дурное от хорошего и побуждает совершать правильные поступки. То ли это совесть, то ли еще какая непонятная материя, но факт остается фактом, заговорил Голос внутри Дедушки: «Посмотри, как горе человеческое умножается, как беззаконие жизнь оплетает, словно ползучий сорняк! Не время тебе, старому, по кабакам прохлаждаться, да себя жалеть! Воспрянь на бой, ибо и один в поле - воин!»

- Э, милай, - отвечал Дедушка Голосу, - мало бы что горе умножается. На то и жизнь, чтобы горе горевать, а уж наша жизнь, известное дело, грудь в крестах, или голова в кустах, сегодня гол как сокол, завтра ночной горшок и тот из золота. К беззаконию нам не привыкать. Что нам закон: повернули направо - одно, повернули налево - другое. Так что закон сам по себе, а мы сами по себе. А одному воевать - много не навоюешь, только ворон перепугаешь, да и старость, она силенок-то не прибавляет.

Но не замолкал Голос, укорял и язвил, понукал собраться с последними силами, помогать людям. В конце-концов сдался Дедушка.

- Ладно, твоя взяла.

- А поезжай-ка ты, черт старый, в Северо-Западную губернию, в поселок Торфяники, да поводи-ка там носом по сторонам, поприглядывайся, поприслушивайся, узнаешь, чего интересного, - торжественно провозгласил Голос.

Сказано - сделано. Отправился Дедушка в Торфяники, и Жердяя с собой прихватил. Простояли ночь в тамбуре пассажирского вагона - проводница-добрая душа пустила без пропуска за малую мзду. К утру чуть не окоченели от холода, прибыли, наконец, на вокзал, пошли в столовую - горячим чаем отпиваться.

Жердяй из чашки хлебает, а сам все по сторонам зыркает, баб посимпатичнее высматривает. Дедушка пьет степенно, бутербродик с колбаской кушает. А за соседним столиком - разговор:

- Засела, понимаешь, эта гнида, и гребет, и гребет, и гребет и гребет! Когда только, окаянная, налопается?!

Мужики за столиком вроде солидные, выпили-закусили, разошлись по своим делам.

Решил Дедушка по городу покрутиться, разузнать что к чему. Жердяю наказал:

- Ступай-ка, братец, в окна позаглядывай, только на баб не пялься, а выузнай, кто здесь всем заправляет.

Дедушка потолкался по очередям, на рынок местный сходил, у больнички потерся. Везде говорили одно и то же: засела, мол, в городке гнида, житья от нее не стало. Лопает в три горла, никак нажраться не может, чтоб ей пусто было! А при ней, между прочим, состоит в полюбовниках молодой управляющий. Как выйдет эта гнида на прогулку, управляющий перед ней задом наперед семенит, о делах по бумажкам отчитывается, как городишко разорил.

- Что же это? - вздохнул Дедушка. - Порасплодили на своей земле невесть какой нечисти. То ли спит народ, то ли пьет беспробудно, непонятно с горя, или с радости. Радоваться вроде нечему, а горевать… Что горевать?

Вспомнил свою непутевую жизнь и замолчал.

Явился с докладом Жердяй, не получилось у него совсем без скандала, но узнал, шельмец, что заправляет городом Галина Ивановна Драгунова - женщина серьезная, с большими связями, дико ядовитая и прямо-таки непотопляемая. Уж сколько под нее копали - все без толку: тут поприжмут, а она вывернется и будто вырастет.

- Наш клиент, - сказал Дедушка, - как пить дать наш. Вот сегодня ночью на нее засаду и устроим.

Под вечер выследили Галину Ивановну с ее управляющим возле конторы, сопроводили до самого дома и засели в кустах ждать. Когда взошла на небе полная луна, Дедушка послал Жердяя в разведку. Тот перемахнул через забор, подобрался под окна богатого особняка в три этажа и заглянул в полуоткрытую форточку.

- Ух ты! Глянь, что делают, а!

- Тише, ты, оглашенный, - приструнил напарника Дедушка. - Спугнешь.

Подошел он к стальной двери, сказал ей:

- Откройся!

Дверь открылась.

В темноте, стараясь не поскользнуться на дорогом паркете, прокрался Дедушка на кухню, откуда доносились приглушенные стоны. Тихонечко отворил резную дверцу.

Между кожаными диванами, на пушистом роскошном ковре возились обнаженными двое.

- Ага! - крикнул что было сил Дедушка. - Попались!

Раздался вопль ужаса, потом непонятное бульканье. Молодой человек-управляющий вскочил и бросился на непрошенного гостя с вытянутыми вперед руками. Дедушка выверенным прямым кроссом в челюсть послал его в нокаут. Хрустнула сломанная кость, молодой человек рухнул как подкошенный. Галина Ивановна - полная, поистине рубенсовских форм дама - билась в конвульсиях, изо рта ее, словно из огнетушителя, валила желтоватая пена.

- Так-то вот! - жестко сказал Дедушка, присев на корточки. Он достал из-за голенища сапога финский нож и обмакнул в пену лезвие.

- Пригодится.

А уже через полчаса они с Жердяем ехали на попутке куда подальше.

На следующий день в Торфяниках на каждом углу шушукались: «Да вроде как муж ейный из Москвы возвернулся, застал с полюбовником-то, да и пристукнул обоих».

Галина Ивановна осталась жива, однако угодила в психиатричку с припадками. Управляющий сделал себе аж две пластические операции, чтобы хоть немного челюсть поправить. А по итогам их работы началось уголовное расследование и открылось много чего. Кабы простое казнокрадство, или обман, еще куда ни шло. Однако этим не обошлось.

О Дедушке в Торфяниках как-то даже и не вспоминали, не отложилось в памяти что ли. Разве нашлось два-три умных человека, которые смогли одно с другим увязать и до правды докопаться. Да кому она нынче нужна, правда-то?

Доклад обер-лейтенанта А. З. Добермана начальнику Управления Его Высокопревосходительству господину полковнику И.В. Буланже:

«Довожу до сведения Вашего Высокопревосходительства, что такого-то числа сего месяца оперативной группой под моим командованием задержаны двое опаснейших преступников - некие Упырь и Вурдалак, прозванные в народе за жестокость и бессердечие «Черными братьями».

При задержании оные вышеназванные братья оказали активное сопротивление и всячески пытались запутать процедуру дознания. При этом пострадал личный состав оперативной группы, а именно сержант Вавила, находящийся в настоящее время в госпитале с сотрясением мозга, переломом руки и двух ребер.

По показаниям старосты деревни Погостье, некоего господина Вия Персонажа Гоголевича, оные вышеуказанные Упырь и Вурдалак неоднократно были уличаемы в уклонении от налогов, неодобрительных высказываниях в адрес Имперской Канцелярии и самой Монаршей Особы, а также в развратных действиях.

При обыске, произведенном по месту жительства преступников было найдено оружие, которое преступники коварно утаили, замышляя недоброе, в тайнике в полу своего мерзкого обиталища.

Со слов того же старосты деревни Погостье выяснилось, что оные вышеназванные Черные братья несомненно связаны с шайкой Миколы Дуплянского, орудующей в этом районе. Осмелюсь высказать предположение, что оружие предназначалось именно для передачи в банду лесных головорезов.

Упырь и Вурдалак направлены мной на Главные Рудники Его Императорского Величества».

Обер-лейтенант А. З. Доберман.

За круглым столом.

Вечером того же дня обер-лейтенант Доберман сидел за столиком в офицерском клубе.

Сказать, что он был раздражен - ничего не сказать. Он был в бешенстве. Подобному унижению, да еще и в присутствии подчиненного, его не подвергали никогда. Ночью через лес, без сапог, в одном исподнем, волоча на себе полуживого детину за девяносто килограммов весом - о, такие вещи не забываются!

«Эти мужланы, хамье! Они не знают, с кем они связались! И Вавила, кретин, надо было ему рыпаться, теперь месяц проваляется с разбитой башкой. А могло быть хуже, идиот, легко отделался».

Торжественная часть вечера, посвященного юбилею генерал-аншефа Сатанакии пока не началась. Приглашенные непринужденно бродили между столиков, раскланивались друг с другом, болтали, атмосфера всеобщего благодушия доводила Добермана до белого каления.

- Стадо баранов, - пробормотал он, - у них под носом орудует банда и ни один даже носом не поведет.

Доберман нервно закурил сигарету.

К его столику подошел официант, неся в руках поднос с заказанным ужином.

- Прошу прощения, господин обер-лейтенант, но по распоряжению генерал-аншефа сегодня вечером в клубе не разрешается курить.

- Что?! - взорвался Доберман. - Какое распоряжение?! Я не знаю ни о каком распоряжении!

Официант принялся аккуратно расставлять тарелки.

- Именно поэтому на столах нет пепельниц.

Доберман побагровел.

- Смеешь мне указывать, халдей!?

- Я всего лишь хотел напомнить, господин обер-лейтенант, это часть моей работы.

- Мне наплевать и на тебя, и на твою работу! Еще одно слово, и я тебя распространю на молекулы!

Сигарету Доберман все-таки затушил - прямо о поднос. Официант развернулся и хотел было уйти.

- Гарсон! - щелкнул пальцами Доберман.

- Слушаю, господин обер-лейтенант.

- Что это?

- Ваше вино, господин обер-лейтенант.

- Я вижу, что это вино, болван, почему оно подано не в бокале, а в рюмке? Как я по-твоему смогу оценить букет без бокала с широким донышком?

- Сию минуту исправим, господин обер-лейтенант.

Несчастный официант засеменил прочь.

Доберман схватил нож и вилку и с остервенением начал разрезать бифштекс.

- Я вижу вы сегодня не в настроении, Анцыбал Зеленович.

- А, это вы, господин Ротвейлер. Добрый вечер.

Господин Ротвейлер являл собой абсолютную противоположность худому, раздражительному Доберману. Он был высокого роста, полный, с круглым лицом, розовощекий. Ямочка на подбородке, слегка вьющиеся светло-русые волосы, кроткий взгляд голубых глаз, тихий вкрадчивый голос делали его похожим на ребенка, выпрашивающего конфету у родителей. Его пухлые маленькие ручки, доброжелательная улыбка, неспешная речь неизменно располагали к себе. Однако, под этой ангельской внешностью скрывался хитрый, изворотливый ум. Господин Ротвейлер словно змея хватал свою жертву в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала.

Он имел чин обер-лейтенанта и служил в том же отделе Управления, что и Доберман, поэтому его появление заставило последнего насторожиться.

- Позвольте присесть, - не дожидаясь согласия господин Ротвейлер взгромоздился на свободный стул. - И что же вас так расстроило, Анцыбал Зеленович? - вопрос был задан сладким невинным голосом.

Доберман без возражений принял подобный тон разговора.

- Мне кажется, Доброхот Доброхотович, качество обслуживания в данном заведении явно не соответствует его высокому статусу, вы не находите?

- Пустое, Анцыбал Зеленович, стоит ли волноваться.

- Я не считаю пустяками пренебрежительное отношение к офицерскому мундиру.

- Насколько я помню, раньше вы не были так придирчивы к сервировке стола.

Появился официант с пузатым бокалом.

Доберман осушил бокал одним глотком.

- Насколько я помню, Доброхот Доброхотович, раньше вы мало интересовались тем, как я провожу свободное время.

Господин Ротвейлер улыбнулся.

- Должен признать, что я ошибался. Мне следовало уделять этому гораздо больше внимания.

Доберман не спеша доел бифштекс, вытер губы бумажной салфеткой.

- Видимо у вас появились причины, вызвавшие повышенный интерес.

- Не стану скрывать, причины появились, однако излишняя поспешность вряд ли является украшением офицерского мундира, Анцыбал Зеленович, тем более что генерал с минуты на минуту начнет речь и с нашей стороны будет крайне грубо мешать ему.

Под аплодисменты на небольшую сцену в глубине зала поднялся пузатенький лысенький коротышка в парадном синем мундире с алой орденской лентой через плечо. Дождавшись тишины, он откашлялся и заговорил густым басом:

- Благодарю вас, господа, за то, что вы собрались здесь сегодня вечером. Мы живем в очень непростое время, господа, и наш святой долг - сохранять бдительность и блюсти интересы государства и закона. Искренне надеюсь, что никто из нас не подведет ни своих соратников по службе, ни нашего Императора.

При упоминании монаршей особы все присутствующие поднялись из-за столиков.

- Прошу садиться, - продолжил довольный генерал, выдержав подобающую паузу. - Хочу напомнить, что наше положение в настоящий момент осложняется изменением общей политической ситуации. На смену открытому противостоянию пришла борьба с тщательно замаскированным противником, противником, который использует нестандартные методы борьбы. Вопрос поставлен ребром - или мы, или они! Хочу довести до вашего сведения особое распоряжение Его Императорского Величества. Отныне, самые строгие дисциплинарные меры будут применяться не только к провинившимся из рядового состава, но и к офицерам! Суровое время, господа, суровые меры. Но я верю в то, что каждый из нас выполнит свой долг до конца и внесет тем самым свой вклад в нашу общую безусловную победу! Да здравствует Император!

Грянули аплодисменты. Генерал вновь выдержал паузу, дожидаясь тишины.

- А сегодня я попрошу вас хорошенько отдохнуть и повеселиться.

Под бурные овации генерал спустился со сцены и сел за большой круглый стол.

Господин Ротвейлер закончил хлопать одним из последних.

- Как вам это понравилось, Анцыбал Зеленович? Надеюсь, они не намереваются прогонять сквозь строй офицеров?

- Давайте вернемся к нашим баранам, Доброхот Доброхотович, вы ведь, кажется, собирались мне что-то сообщить, не так ли?

- Совершенно правильный подход, вопросы нужно решать, не откладывая их в долгий ящик. А дело, Анцыбал Зеленович, собственно, в том, что мне в руки случайно попала некая бумага - ваш недавний доклад заместителю начальника управления, о задержании так называемых Черных братьев, припоминаете? Так вот, на первый взгляд это ничем не примечательное происшествие, за исключением одной маленькой детали, которая привлекла мое внимание.

- Вы любопытны как кошка, господин обер-лейтенант, - процедил Доберман сквозь зубы.

- Ах господин обер-лейтенант, не будь кошка любопытной - не поймала бы мышку.

- Выражайте свои мысли яснее!

- Поскольку вы сегодня не в духе, я постараюсь быть предельно краток. Из доклада следует, что Черные братья были арестованы по обвинению в хранении оружия и за возможную связь с бандитами. Однако, вы, господин обер-лейтенант, решили умолчать о некоторых немаловажных деталях.

Господин Ротвейлер поставил на стол оплавленную восковую свечу.

- И не говорите мне, что двое плюгавых кровососов уложили здоровенного сержанта на больничную койку.

Доберман нервно рассмеялся.

- Я не понимаю, о чем вы, господин обер-лейтенант.

- Значит я рано столь высоко оценил вашу проницательность.

К ним подошел официант.

- Вас к телефону, господин обер-лейтенант, - сказал он, обращаясь к Доберману.

Доберман молча прошел к барной стойке и взял трубку.

- Обер-лейтенант Доберман слушает.

- Господин обер-лейтенант, это Ахаз. Прошу прощения за беспокойство, но я попал в очень затруднительное положение.

- Ахаз? Какое еще положение? Вы должны были в срочном порядке устроить на рудник задержанных.

- Я именно об этом и собирался доложить.

- Что значит «собирался доложить», это мне от этого не делает, так сказать! Они трудоустроены или нет?

- Пока нет, господин обер-лейтенант.

- Что?! До сих пор?! Это, знаете ли из рук вон никуда не деться! Я вам дал простое поручение, и вы с ним не справились!

- У меня возникли некоторые осложнения.

- Как прикажете это понимать?

- Бюрократические препятствия. Для трудоустройства необходимо получить соответствующие подписи в нескольких инстанциях. Как оказалось, на это требуется больше времени, чем я рассчитывал.

- Что значит «я рассчитывал - я не рассчитывал»?! Чтобы завтра же задержанные были трудоустроены! Вечером жду доклада!

- Но это физически невозможно, господин обер-лейтенант!

- Не надо мне здесь, понимаешь, этого не того! Приказ ясен?! Я спрашиваю, приказ ясен?!

- Так точно…

- Выполнять!

Когда Доберман вернулся за столик, Ротвейлер с аппетитом уплетал цыпленка табака.

- Доброхот Доброхотович, давайте оставим эти игры в полунамеки. Скажите прямо - к чему вы клоните.

- Ну что же, Анцыбал Зеленович, как вам будет угодно. В своем рапорте вы не упомянули о факте браконьерства - это и было истинной причиной ночного рейда. А не упомянули вы об этом потому, что решили продать отловленного человека на озеро, да видно не продали. Подробности мне не известны, однако я думаю вас перехватили по дороге, надо полагать бандиты, скорее всего шайка Миколы Дуплянского, он орудует в том районе. Отсюда можно сделать вывод - на озере вы частый гость, иначе бы Микола Дуплянский к вам не прицепился, ему не нужны лишние неприятности.

- У вас богатое воображение, господин обер-лейтенант.

- Работорговец-офицер - фигура колоритная, весьма колоритная. Вопрос в том, насколько этот офицер не хочет огласки?

- Ваши, с позволения сказать, «догадки», немало меня забавляют, господин обер-лейтенант. Но это всего лишь догадки.

- Помимо «догадок», как вы изволили выразиться, Анцыбал Зеленович, у меня имеются письменные показания свидетелей происшествия и в том случае, если мы с вами не достигнем договоренности, эти показания вместе с моим рапортом лягут на стол начальника Управления.

Доберман не выдержал:

- А не пошли бы вы, господин обер-лейтенант, блуждающим окрестом вместе со своими свидетелями происшествия и их показаниями!

Господин Ротвейлер отреагировал на взрыв своего оппонента очень спокойно - он доел цыпленка, аккуратно вытер руки бумажной салфеткой и церемонно откланялся:

- До свидания, Анцыбал Зеленович, будем считать, что договоренность не достигнута.

- Всего хорошего!

Господин Ротвейлер удалился. Доберман проводил его тяжелым взглядом.

Обивая пороги. Эпизод второй.

Странные видения охватили Ахаза под утро, когда сон сделался особенно чутким. Братья-кровососы шептались друг с другом - жаловались на голод:

- Чего мучают? Лучше бы сразу пристукнули.

- А я вообще не понимаю, зачем нужно было арестовывать, если посадить не могут.

И вдруг один из них превратился в свинью, а второй стал поджаривать его на огне.

Ахаз проснулся в холодном поту.

Зосима, мрачно куривший у входа в дровяной сарай, заявил:

- Служба службой, а так дальше продолжаться не может! Вы должны организовать смену караула!

Никогда прежде Ахаз не оказывался в столь тяжелом положении. До сего дня его работа в канцелярии протекала тихо и размеренно, разве что кляксу поставишь на документ, да и то редко. А не за горами перевод на интересную должность в Архив.

И вдруг появляется Доберман.

Подчиняясь его приказу, Ахаз занимался не своим делом. При задержании в обязанности писаря входило вести протокол дознания и составить опись конфиската, но что-либо возразить дерганому обер-лейтенанту Ахаз не посмел.

Повторная попытка устроиться в гостиницу не принесла результата. На этот раз Ахаз выдал братьев - кровососов за командировочных рабочих из южной провинции, но опытный менеджер сразу понял, с кем имеет дело.

Мысль о предстоящем хождении по кабинетам повергала в уныние. Сколько еще требовалось подписей - три, пять, а может больше? Не исключено, что ему так и не удастся пристроить задержанных на рудники.

- Но остальные каким-то образом там очутились!

На первом автобусе Ахаз съездил в ближайшую аптеку и купил несколько плиток гематогена.

- Вот, ешьте, - сказал он кровососам по возвращении.

- Что за бодяга? - фыркнул Упырь. - Ты нас, начальник отравить решил, что ли?

- Мы что по-твоему волки - бычков жрать? - спросил Вурдалак.

- Человеческую кровь в магазине не купишь. Не хотите - не надо, - Ахаз хотел было выбросить покупку в урну.

- Стой, начальник, не гони, - остановил его Вурдалак. - Давай сюда свою жвачку.

Морщась и плюясь, кровососы съели гематоген.

- Полегчало? - спросил Ахаз.

- Издеваешься, начальник, - скривился Вурдалак. - Нам живую еду нужно, теплую.

Ахаз отвел Зосиму в сторонку.

- Смены, скорее всего не будет.

- Как не будет?

- В управлении говорят, что дело находиться в ведомстве Добермана, а он отказал в поддержке и требует немедленно устроить задержанных.

- Но… но… а сколько это еще протянется?

- Долго. Дня три.

- Три дня?! - Зосима в ужасе округлил глаза. - Я же не железный три дня на улице!

- Понимаю, но ничего не могу сделать.

- Да провались оно это задание! Три дня! Лично я жду до обеда. Если смены не будет, до свидания! Вторые сутки без горячего!

- Хорошо, хорошо, я еще раз свяжусь с Доберманом и попрошу прислать смену как можно скорее. А пока ведем задержанных на инструктаж по технике безопасности.

Ахаз, как положено, выправил для себя и своей команды временный пропуск. Теперь можно было двигаться дальше.

Инструкторами оказались две молодые, высокие девушки. Первая носила строгую деловую прическу, в ее макияже преобладали холодные тона, она плотно сжимала тонкие губы и смотрела явно неодобрительно. Вторая, напротив, выглядела дружелюбно - приветливая улыбка, волосы распущены, глаза слегка подведены, губы не подкрашены вовсе.

Глядя на открытые шеи обеих инструкторш, Упырь сглотнул набежавшую слюну.

- Пожалуйста выйдите и заполните анкету, - потребовала первая.

- Там на столе лежат бланки, - добавила вторая.

Ахаз быстренько заполнил две анкеты и снова вошел в кабинет.

- Присядьте, пожалуйста, - сказала вторая.

- Лучше выйдите и подождите, мы вас пригласим, - сказала первая.

Минут через пятнадцать вторая девушка открыла дверь и попросила войти.

- Сюда, пожалуйста, - указала она на два стула.

Упырь и Вурдалак уселись, не сводя глаз с девушек, Ахаз встал за стульями, Зосима остался у двери.

- Здесь сказано, что у вас нет опыта в подобной работе, - сказала первая девушка, указав на анкеты. - Вы уверены, что справитесь?

- Да, - ответил Ахаз. - Абсолютно уверены.

- Это очень тяжелая и вредная работа, требующая предельной концентрации внимания. Малейшее невыполнение правил техники безопасности может привести к несчастному случаю.

- Мы понимаем, - сказал Ахаз.

- От строгого следования инструкциям зависит не только ваша собственная жизнь, но и жизнь ваших товарищей по работе, понимаете?

- Конечно.

- Пожалуйста ознакомьтесь со сводом правил, - вторая девушка подала кровососам толстый журнал.

- Вы можете это сделать за дверью, - добавила первая.

Пока кровососы разглядывали картинки в журнале и спорили что лучше - попасть под завал, или задохнуться от угарного газа, Ахаз обеспокоено поглядывал на часы и думал, в самом ли деле сбежит Зосима, или все-таки останется.

- Может быть у вас есть какие-нибудь вопросы? - спросила вторая девушка, когда они вновь вернулись в кабинет.

- Нет, - сказал Ахаз, - у нас нет вопросов, все предельно ясно.

- Тогда вы должны посмотреть ознакомительный фильм, - сказала первая девушка. - Пройдите, пожалуйста в кинозал, расположенный в корпусе два, на четвертом этаже.

Ознакомительный фильм, доставивший немалое удовольствие кровососам, продолжался около часа. Ахаз нервничал, поскольку рассчитывал до обеда успеть пройти медкомиссию.

- Если у вас нет вопросов, вы должны заполнить бланки заявлений и пройти пожарный инструктаж, - вторая девушка протянула Ахазу стопку бумаг.

- Пожарный инструктаж мы уже прошли! - почти закричал Ахаз.

- Неужели? - подозрительно спросила первая девушка.

- Вот подпись.

- Ну, тогда, если вам все понятно, - сказала вторая девушка, - вы свободны.

К зданию служебной поликлиники Ахаз бежал, не жалея ног.

Самые худшие его опасения подтвердились - в регистратуре поликлиники скопилась огромная очередь. Дежурные медсестры непринужденно болтали за стеклянной перегородкой, не обращая ни малейшего внимания на посетителей. Одна из них напряженно вглядывалась в экран компьютера и лихорадочно стучала по клавиатуре.

- Да что ж такое, - озабоченно говорила она, - виснет и виснет, совсем работать не хочет.

Очередь волновалась. То и дело раздавались возмущенные возгласы:

- Сколько можно?

На медсестер это не производило впечатления, они оживленно обсуждали судьбу главной героини нового сериала.

Пришлось ждать около часа.

Когда Ахаз продвинулся к самому окошку регистратуры, в очередь бесцеремонно вклинилась пышная дама.

- Мне только копию снять, это не долго, вы позволите? – вопрос прозвучал как утверждение. На снятие копии ушло еще полчаса.

Наконец Ахаз получил возможность передать документы в окошко. Оторвавшаяся на минуту от экрана медсестра выдала короткое резюме:

- Направления на медкомиссию для трудоустройства выдаются поликлиникой по месту жительства.

Итак, снова предстояло ехать в Погостье.

Все бы ничего, однако, возникла заминка.

На проходной охранник внимательно изучил временный пропуск, предъявленный Ахазом, и сказал:

- Извините, я не имею права вас выпустить с территории рудников, так как ваш пропуск просрочен на один час пятнадцать минут.

- Подождите, подождите, что значит, не имеете права выпустить?

- Пропуск оформлен на три часа, по истечении этого срока, он становится недействительным, а выпустить с территории рудников лиц с недействительным пропуском я не имею права.

- Ты че, братан, - вмешался Зосима, -белены объелся?!

- Прошу покинуть территорию проходной и не мешать работе.

Зосима сделал решительное движение вперед.

- В случае неподчинения я вызову дежурное подразделение, - предупредил охранник.

Ахаз поспешил увести Зосиму и кровососов от греха подальше.

- Ну это, типа что делать-то будем, начальник? - спросил Упырь.

Ахаз в замешательстве перебирал стопку бумаг, он не знал, что ответить.

Внезапно Зосима рванулся к бетонному забору.

- Да гори оно все огнем!

Он с разбегу перескочил через забор.

- Зосима! - закричал Ахаз. - Стой, Зосима! Куда же ты?!

Зосима и не думал останавливаться.

- Ну вот мы и на рудниках, - констатировал Вурдалак, - осталось встать на довольствие.

- Что скажешь, начальник, - спросил Упырь, - как жить будем?

- Не знаю, - со слезами в голосе ответил Ахаз.

Кровососы пошушукались о чем-то между собой.

- Мы это, мы, типа вот что решили, - Вурдалак скрестил руки на груди. - У нас тут кореш в пятом бараке чалится, земеля типа, мы к нему пойдем, а ты уж сам разбирайся.

- Делайте что хотите, - обреченно сказал Ахаз, - мне все равно.

- Не дрейфь, начальник, - утешил его Упырь, - мы тебя не бросим. Завтра утром приходи к этой самой, ну по типу поликлинике, мы тебя попроведаем.

- Давай, начальник, все пучком будет.

Кровососы ушли.

Бессмысленность и безысходность обрушились на Ахаза, кровь бешено стучала в висках, руки дрожали. Он заплакал. Рабочие, идущие мимо, равнодушно смотрели на его слезы.

Когда слезы высохли, Ахаз перелез через забор, бывший почти втрое выше его самого, сел на автобус и поехал в гостиницу. Там он снял номер, купил в магазине бутылку водки, выпил ее в одиночестве и лег спать.

Всю ночь его мучали кошмары: один посреди бурного моря плыл он, уцепившись за обломок мачты, а кто-то могучий не то журчал, не то гудел в самое ухо: «Ты - ничтожество!»

Утром, абсолютно бессознательно, словно подчиняясь заранее введенному алгоритму, Ахаз поехал в районную поликлинику.

Направление на медосмотр выдали сразу, без проволочек.

На проходной рудников Ахаз предусмотрительно выписал временный пропуск на пять часов. Сегодня дежурила другая смена и никто не узнал вчерашнего нарушителя режима.

В регистратуре опять пришлось отстоять в очереди.

Меланхоличная медсестра вернула Ахазу обходной лист:

- На сегодня номерков нет, без номерка вы можете пройти только лора.

- А нельзя ли выписать номерки на завтра? - поинтересовался Ахаз.

- Выдача номерков производиться исключительно в день приема.

Ахаз решил пойти на прием ко врачу без номерка.

Тощая длинноносая женщина-отоларинголог даже не посмотрела, кто вошел в кабинет. Не отрывая взгляд от журнала, в который что-то записывала, она потребовала:

- Номерок!

Ахаз виновато улыбаясь, объяснил, что номерка у него нет.

- Выдача справок без номерков платная.

Все так же, не отрываясь от журнала, она взяла деньги и подписала обходной лист.

Стоя у входа в поликлинику, Ахаз недоуменно смотрел на свежую размашистую подпись.

- Но как же… но почему же… ведь… ведь она должна была осмотреть…

Он улыбнулся. Все страхи и сомнения исчезли, им на смену пришла уверенность.

В гостиницу он вернулся, обретя второе дыхание. Из холла позвонил в Управление, попросил позвать Добермана.

- Обер-лейтенант Доберман слушает.

- Докладывает писарь Ахаз, господин обер-лейтенант.

- Ах, это вы, Ахаз, а я думаю, кто это торчит как черная блоха среди мокрого асфальта. Как у вас дела?

- Вверенные мне задержанные определены на рудники, осталось оформить несколько бумаг, на что уйдет несколько дней.

- Великолепно. Вы вот что, Ахаз, если задержанные уже на рудниках, с оформлением бумаг можете не торопиться. Я вам выпишу командировку на неопределенный срок - разбирайтесь. Отчет предоставите мне лично в руки, и заранее меня предупредите, все ясно?

- Так точно!

- Действуйте!

Следующие два дня Ахаз приходил в регистратуру поликлиники, стоял в очереди и каждый раз ему говорили, что номерки закончились. Кровососы, несмотря на данное обещание, так и не появились.

Потеряв терпение, Ахаз попросил выдать ему платные номерки и пошел по врачам.

Похожий на филина окулист и не поинтересовался кто, куда и зачем трудоустраивается, под острым как скальпель взглядом хирурга Ахаз почувствовал себя неуютно.

Определенные трудности возникли с флюорографией. Требовалось два снимка. Первый Ахаз сделал с себя самого, а со вторым возникла заминка. Попросить кого-то сняться вместо второго задержанного Ахаз постеснялся. Вместо этого на следующий день он стащил первую попавшуюся пленку из накопителя в регистратуре.

Невропатолог устроил Ахазу настоящий допрос с пристрастием.

- Направленные на трудоустройство когда-либо страдали нервными расстройствами? А родственники, страдавшие психическими заболеваниями, имеются? А если предположить, что вы находитесь в точке, равноудаленной от двух абсолютно одинаковых предметов, которые вам необходимы, то какое направление движения вы изберете?

Последний вопрос поставил Ахаза в тупик.

- Направо, - сказал он, и тут же поправился, - нет, налево.

- Чем вызваны ваши колебания, как вы считаете? Как часто вы испытываете подобные сомнения? Это может быть как-то связано с возможной неудовлетворенностью в сексуальной жизни?

Пытка могла продолжаться вечно. Невропатолог раздувал ноздри и брызгал слюной от возбуждения.

- Сколько времени вам обычно требуется для обработки несложной информации? Вы считаете себя социально адекватным?

- Доктор, - взмолился Ахаз, - подпишите.

Невропатолог, не прекращая задавать вопросы, расписался. Ахаз пулей вылетел из кабинета.

Окончательный вердикт профпригодности должен был вынести терапевт - тучный седой мужчина с капризным выражением лица.

- Ну что у вас? - лениво спросил он Ахаза. - Направление на трудоустройство? А анализы ваши где? Где анализы? Не выписали формуляров? Возьмите формуляры. «Допустить к работе» я напишу лишь после того, как вы сдадите анализы. И имейте в виду - без печати моя резолюция недействительна, так что поставьте печать в кабинете номер восемь.

Ахаз посмотрел на выданные формуляры и почесал затылок.

- Это, пожалуй, слишком.

Анализы не флюорографические снимки, их не стащишь из накопителя.

На следующее утро, предварительно подождав у входа в поликлинику, Ахаз отправился на поиски пятого барака. Искал долго, на рудничных зданиях не было табличек с номерами, попадавшиеся навстречу рабочие ничего толком не могли объяснить.

Пятый барак нашелся в глубине рудников, окруженный высоким забором с колючей проволокой. Дежурному Ахаз показал свое удостоверение и сказал, что прибыл для переписи трудоустроенных. Уловка сработала.

Упырь и Вурдалак драили швабрами стены сортира.

- Привет, начальник - приветствовал Ахаза Вурдалак. - Типа как дела и все такое?

- Ничего, а вы что тут делаете?

- Да мы дневную пайку отрабатываем, - сказал Упырь. - То есть, ну, нас типа попросили и…

- Понятно. Вы должны кое-что сделать.

После объяснений кровососы загоготали.

- Ты что, начальник, собираешься с банками по рудникам бегать?

- Еще чего, приходите к поликлинике, - решим этот вопрос. Завтра в восемь утра. Договорились?

Вурдалак отставил швабру в сторону и скрестил руки на груди.

- Да ну, обломно вставать в такую рань. И вообще, чего ради нам туда ходить? Нам и здесь хорошо.

- Оно и видно.

- Погоди, начальник, а ты, по-типу что хочешь этим сказать? - повысил голос Упырь.

- Если вы поможете мне вас трудоустроить - я вас отпущу на все четыре стороны.

- Найдут, начальник, нам отсюда пока нельзя срываться.

- По бумагам вы будете числиться на рудниках, так что никто вас искать не станет, если, конечно, сами не нарветесь.

- Не обманешь, начальник?

- Какой мне смысл вас обманывать? Без охранника я с вами не справлюсь, а в Управление могу вернуться только с после вашего трудоустройства. Так договорились, или нет?

- Ладно, начальник, уболтал, придем завтра.

Для сдачи анализов кровососы явились в сопровождении мрачного худого типа, одетого в грязную спецодежду.

- Слышь, начальник, Нелюдимыч-то что говорит, - кивнул на кореша Упырь. - Говорит, офицерик твой приходил давеча, тот самый, что нас захомутал. Выспрашивал.

- Доберман?

- Ну. Про старосту, говорит, выспрашивал, про хрыча старого, сечешь, нет?

- И что?

- Да ничего. Неспроста выспрашивал, кумекаешь? Что-то здесь нечисто.

Ахаз махнул рукой, на сегодня он запланировал помимо поликлиники зайти в бухгалтерию сделать отметку о появлении на рудниках новых трудоустроенных.

- Справитесь без меня? - спросил он кровососов.

- Обижаешь, начальник, мы не шишиги какие-нибудь, соображаем.

Ахаз отдал им формуляры.

- Закончите - стойте здесь, у входа, я недолго.

- Заметано, начальник, не боись.

Почему-то слабо верилось, что обойдется без проблем.

В бухгалтерии у Ахаза голова пошла кругом: огромный зал, бесчисленное множество столов, толпа - суетящаяся, болтающая, кричащая, телефонные звонки, музыка из радиоприемников, хлопающие двери, стук, треск, пестрота.

- Я не понимаю почему документ 523 до сих пор условный, когда он уже час как должен быть фактическим?!

- Где накладные на вчерашнее пополнение? Кто-нибудь видел накладные на вчерашнее пополнение?

- Если вы будете и дальше так перегружать машину, то система рухнет!

- В четыре часа произойдет внеплановое отключение электричества! Просьба заранее сохранить находящиеся в работе документы!

- Нет, нет, нет, если вы нажали D7, документ невозможно сторнировать.

- Позвоните менеджеру, такие вопросы решает только он.

- Да я три раза проверял, три раза, а монитор мне выдает отрицательный результат!

Ахаз подходил то к одному столу, то к другому.

- Извините, вы не поможете? Вы не подскажете к кому мне обратиться?

От него отмахивались как от назойливой мухи. Поток служащих, двигающийся в проходах между столами подхватил его и носил из стороны в сторону словно щепку. В довершение всего прозвенел звонок и служащие разошлись на обед.

Через час бухгалтерия ожила. Ахаз вновь метался от стола к столу до тех пор, пока его не пожалели. Седовласая дама-бухгалтер, просмотрев его документы, заявила:

- Вы, голубчик, рано пришли. Для трудоустройства необходимо получить индивидуальный налоговый номер для каждого задержанного и карточки пенсионного фонда. Разве вас не предупредили в отделе кадров?

- Нет.

- Обычная история. Они там только и делают, что очереди выращивают.

Вернувшись к поликлинике, Ахаз нашел там одного Нелюдимыча.

- А где остальные?

- Да они это, слышь? Они как туда вошли, ну это, ну в эту самую, как ее?

- В лабораторию.

- Ну да, в лабораторию. Так они это самое, слышь? Они кровь как увидели и, это самое, слышь, че говорю? Как накинулись на нее, ну в смысле на банки там разные и давай хлебать! А там же, слышь? Там же медсестры. Они сразу охрану вызвали.

- А дальше? Их взяли?

- Да нет, не успели. Они, слышь? Они по банке каждый схватили и драпать.

- Куда?

- Куда-куда, подальше куда-нибудь! Здесь же, слышь? Здесь же народу много кругом, мне тут и самому как-то не по себе.

- А формуляры где? Формуляры у них остались?

- Да нет, они же, слышь? Они же сначала все сдали, что нужно, а уж потом это самое.

Нелюдим Нелюдимович отдал Ахазу картонные формуляры.

- И где их теперь искать?

- Да их теперь это самое, слышь? Их теперь не надо искать. Они, слышь? Они сказали, мол никуда не уйдем, ты прикинь - столько халявы и никто не охраняет.

- Понятно. А вы как?

- Да я это, слышь? Я пойду, уж очень народу много. Я обратно в барак, там спокойнее.

Ахаз пожал плечами.

- Как хотите.

- Ну, ты, это самое, слышь? Ты давай!

Ахаз не слушал, он с тоской вспоминал о своей маленькой уютной канцелярии и о том, что скоро должен был получить назначение на исследовательскую работу в Архив.

Подвиг третий. Птички-невелички.

Когда Дедушка возвращался домой с военной службы, оказался на железнодорожной платформе в аккурат между двух поездов. Поезд справа довез бы его чуть не до самой родной деревни, а проводницы на том поезде смотрели строго, мол, не балуй, матросик. Поезд слева шел куда-то далеко-далеко, а проводницы на нем лукаво улыбались, глядя на отутюженную морскую форму.

Недолго думая, сел Дедушка на поезд слева, да и укатил, куда глаза глядят. Пошла гульба дым коромыслом. Очнулся в Забайкалье, без денег, без документов, одетый в какую-то рванину.

Пришлось бичевать.

Чем только не промышлял: золотишко мыл, бил шурфы и канавы, рубил просеки, лес валил, продавал белый нефрит перекупщикам-китайцам, сплавлял плоты по угрюмым сибирским рекам, ставил капканы на соболя. Даже мамонтовую кость добывал за полярным кругом.

Чего только не повидал: голод, холод, карты, поножовщину, предательство, будто и в узилище побывал. Дважды был ранен: один раз в плечо, второй в грудь навылет. Нанимался рыбаком, бортничал, оленей с ненцами пас, на медведя ходил. Столько всего приключилось - ни в одной книжке не поместится.

Прошли годы, да что там годы - десятилетия.

Оглянулся: ни семьи, ни детей, ни кола, ни двора, голова седая, глаза уж не те. Спина-то крепкая, рука твердая, дух бодрый, а стала заедать грусть-тоска:

- Дурак я, дурак, прожил жизнь зазря, не на тот поезд сел.

Оно, может, и так, да не совсем. Вспоминают эти веселые глаза, эту бородку клинышком, живет тихое слово, сказанное в нужную минуту. Живет на Камчатке и в Поволжье, на Урале и в Краснодарском крае, на Алтае, Кубани и Крайнем Севере. Повторяют его на перекрестках дорог, на площадях, на кухнях и в курилках, передается оно из уст в уста. Иная слава громкая: так и лезет в глаза, накатывает с обложек журналов, давит с передовиц. Но, есть и такая, что словно легкий ветерок летит из одного конца страны в другой. Вроде и нет ее, ан есть!

А пока едет Дедушка со своим напарником Жердяем по столичному тракту, кемарит себе потихонечку. Иногда приоткрывает глаза, смотрит на проносящиеся мимо фуры, примечает названия населенных пунктов. То было шли имена женские, лесные всякие, а то пошли мужские, да непонятные.

Ну, ехали так-то, ехали, заехали в пробку, началась толкотня.

Водитель от скуки захотел включить радиоприемник, Дедушка остановил:

- Не надо.

- Ладно, - согласился водитель, однако долго в тишине да в пробке усидеть спокойно не смог, сам разговорился. - А вот, гляньте-ка направо - поселок Хрустальный. Тут сплошь одни стеклодувы жили, работали на заводе в райцентре. Заводишко поприжали, перепродали из рук в руки, в итоге остался один цех. Льют автоматикой лимонадную бутылку. А стеклодув - это ж вам не механик! Он же не просто так в трубку дует, он - художник! Куда деваться? Раньше звезды кремлевские в огне выпекали, а теперь что? На рынок, тряпками торговать?

- И что? - спросил Дедушка.

- А ничего! Поспивались до единого, не устояли.

Машина проехала мостик, перекинутый через небольшую речку, пошел частный сектор - одно-двухэтажные домики за заборами. И вот какая штука: домик справный стоит, так забор покосился, забор в порядке - домишко подгнил. А то полдома - конфетка, вторая половина - развалюха. Целый район словно оспой изъеденный, даже собаки одна другой страхолюднее.

Но, то цветочки были, вот как в промзону заехали - ягодки показались, разруха, одним словом.

- То ли ржавчина, то ли садовая тля, - думал про себя Дедушка, глядя на развалины. - В одном месте подлатаешь - в трех других уж разъехалось. Ни одна портниха не угонится. Кабы все разом переменить! Чтоб зацвело, заколосилось! Эх… Не бывает чудес на белом свете…

- А вот тут, - продолжал разговорчивый водитель, - механический завод стоял, трактора делали, разную технику дорожную. Так его до самого фундамента в металлолом сдали. Теперь склад построили.

- А народ куда?

- А кто куда. Кто в грузчики, кто в охранники, кто в Москву за длинным рублем, а кто и прямиком на тот свет.

Свернули с трассы на разбитую проселочную дорогу. Водитель - Игорь Иваныч - стал клеймить местное начальство, а между прочим рассказывал об охоте, да о рыбалке. Места богатющие - зверья, птицы, рыбы, ягод-грибов - сколько хочешь.

- Так вот и живем.

У просеки, рядом с вышкой линии электропередачи, Дедушка попросил остановиться, вылез, встал руки в боки, улыбнулся в бороду. Железная вышка сверху до низу была облеплена скворцами, такой стоял щебет - хоть уши затыкай.

- Смотри-ка, Жердяй, ишь, сколько их! - весело сказал Дедушка.

Жердяй поводил длинным носом.

- А что они делают?

- Как что? Совещаются, старшину выбирают. Им скоро на юг лететь, вот они выборы и устроили.

Скворцы то вдруг замолкали, то принимались щебетать с удвоенной силой. Время от времени небольшие стайки срывались в полет, кружили в воздухе, потом рассаживались по-новому на проводах и черных балках.

Игорь Иваныч тоже вылез из машины, обошел ее, оценивая стертые покрышки, достал ветошку, протер лобовое стекло, а сам все поглядывал назад - не едет ли кто. Казалось ему, что плохо стоит его фольксваген: кругом колдобины, кто объезжать будет - неудобно.

И, как назло, из-за поворота вылетел черный джип с тонированными стеклами. Водитель джипа, увидев препятствие, видимо, слишком резко дал руля влево. Машина вильнула, передние колеса попали в яму, джип резко подбросило вверх. Он стал переваливаться с носа на корму, ударился днищем о камни так, что искры полетели, а потом затормозил метрах в десяти.

Игорь Иваныч застыл в ужасе.

Из джипа появился пузатый мужчина с обрюзгшим нездоровым лицом.

- Эй, ты права купил что ли?

Следом показались два высоких широкоплечих молодца, ни дать, ни взять двое из ларца одинаковых с лица. Одеты во все черное, раздраженные, того и гляди пистолеты из-за пояса потянут.

- Я тебе говорю! Какого ты свою колымагу на полдороги поставил?!

Игорь Иваныч машинально оглянулся, оценил картинку, словно экзамены в ГАИ собрался сдавать, и тихо пролепетал:

- Так вроде это, вроде на обочине стою.

В ответ раздался чуть не звериный рык:

- Чего?! Чего ты там вякаешь?!

Двое из ларца подошли вплотную.

- Ты вообще заешь, с кем разговариваешь?! - задыхаясь от гнева прокричал пузатый. - Знаешь, кто я такой?!

И тут Дедушка, стоявший все время спиной к происходящему, повернулся и спросил, сверкнув белозубой улыбкой:

- Ну-ну, и кто ж ты такой?

Губы у пузатого задрожали, весь он как-то ссутулился, съежился и еле-еле слышно пролепетал:

- Я… Я…

Двое из ларца переглянулись с недоумением и страхом.

- Подлец я! - внезапно выпалил пузатый. - Сволочь последняя! Брата родного на нары отправил!

Он зарыдал, безудержно, совершенно по-детски.

Дедушка щелкнул пальцами. Скворцы поднялись в воздух, закружили черной тучей и стали метать вниз птичий помет. Во мгновение ока плачущий навзрыд пузатый, двое из ларца и черный джип оказались изгажены.

- Что ж вы, ребятушки, делаете? - обратился ко всем троим Дедушка. - На что жизнь свою единственную тратите? Век вам теперь не отмыться!

Сказав так, он чуть не силком усадил за руль обомлевшего Игоря Ивановича, сел сам и скомандовал:

- Поехали!

Фольксваген пошел медленно, пока еще разогнался до приличной скорости, и долго неслось вослед:

- Прости, отец! Прости!

Несчастная троица бежала по разбитой дороге, а скворцы так и кружили над ними.

Полчаса спустя Игорь Иванович с трудом выдавил:

- Губернатор наш. Видать, в усадьбу свою ехали, оно тут неподалеку.

- Неподалеку, говоришь, - сказал Дедушка. - А давай-ка, высади нас где-нибудь поблизости. Поглядим, что за усадьба.

Тем же вечером полетела из города по срочному вызову за восемьдесят с лишком километров пожарная команда. Само-собой, пока прыгали по ухабам, да колдобины объезжали, времени прошло немало. Приехали на пепелище, для порядка залили головешки водой. Сгорело все: двухэтажный особняк, гостевые домики, охотничий домик, домик прислуги, баня, оранжерея, хозяйственные постройки, гараж, кладовые. Собачья будка и та сгорела дотла. Ничего не осталось.

О губернаторе слышно было сошел с ума. Поначалу от голубей и воробьев шарахался, одеколонился беспрерывно. Потом оставил должность, уехал в другую область и устроился банщиком. Но продержался недолго, поскольку не столько работал, сколько сам норовил под душ забраться с мочалкой и мылом. Запашок-то, верно, от него исходил - не цветочный аромат, потому, кстати сказать, и жена его бросила, да и дети не общались - брезговали.

А добры молодцы-телохранители, двое из ларца, вовсе сгинули без следа. Так уж тут устроено - растворяется и плохое, и хорошее.

Заметая следы.

Было три часа ночи.

Доберману не спалось. Несколько раз он вставал с постели, выходил на кухню выпить рюмку коньяку и выкурить сигарету. Разговор с господином Ротвейлером не шел у него из головы.

«Блефует! Однозначно блефует! Нет никаких письменных показаний! Нет и быть не может! На понт берет выхвостень кургузый, думает я поддамся. А даже если и есть, куда он с ними? К Буланже? К этому повару-недоучке? Тоже мне новый начальник отдела, одни круассаны на уме. Он и слушать не станет, он отродясь ни в одну деловую бумагу не заглядывал. Начальник управления… Протекцию имеет хорошую, вот и лезет наверх.

А что если к самому? Да еще и журналюг подключит? Этим выжигам только дай чего погорячее - раздуют, растрезвонят. Даже без показаний растрезвонят, а Его Высокопревосходительство любит газетки почитывать, заинтересуется. Тогда пиши пропало!

Кто может знать? Опергруппа - дубье стоеросовое. Палками помахали, покурили, уехали, всего и делов. Ахаз? Недоумок, сейчас на рудниках, отыщи его. Проторчит там подольше, да и услать его галок пересчитывать. Задержанные вообще не в счет. Вавила? Хороший малый, недалекий, погладить его да кость бросить, и он твой. Остается староста. Эта гиена вербоклюжая меня сдала! Скользкий гад как угорь в майский дождь! Голыми руками не ухватишь. Как бы его к ногтю прикастряпать?»

Рано утром, еще до начала приема, Доберман приехал в госпиталь. Дежурной медсестре, пытавшейся было не пропустить его ткнул под самый нос удостоверение:

- Вопросы есть?

Вавила уже проснулся и доедал завтрак, пользуясь здоровой левой рукой. Получалось не слишком ловко - на простынях красовались жирные пятна.

- Как здоровье, сержант? - Доберман присел на табурет у изголовья кровати.

- Хорошо, господин обер-лейтенант. Голова немножко побаливает, а так хорошо. Дня через три буду совсем здоров.

- Ну-ну, зачем же так скоро? Не торопись. Я, собственно, за тем и пришел. В отпуске давно не был?

- Давненько.

- Есть предложение отправить тебя для поправки здоровья на родину, ты как, не против?

- Никак нет! Я со всем удовольствием. Мне домой шибко надо - крышу у сарая поправить, а то мать пишет, течет очень, дрова заливает.

- Ну вот и хорошо, если не против, то поезжай домой, скажем на месяцок. Бумаги я оформлю чин по чину. Да! У тебя будут расходы.

Доберман вытащил из кармана пухлый бумажник.

- Это на дорогу, а отпускные и жалование за месяц вперед получишь переводом по прибытии.

- Благодарю, господин обер-лейтенант!

- Да оставь ты, в самом деле, звания! Что ты через марлю прыскаешь так что по глазам бьет! Да! И с отъездом поторопись, пока начальник отдела не в курсе. А то сам знаешь - новая метелка скребет совком по мусору. В смысле мало ли не этого не того. Договорились?

- Так точно!

- Ну давай, доедай кашу.

С Вавилой легко - деревенщина, что с него взять. Вот староста тот крепкий орешек. Чем бы его прищучить? Запугать не получится. Подкупить? Возьмет деньги и сразу же заложит, а потом еще и посмеется. Старый мухомор! Где бы к нему подходец отыскать? На рудниках разве пошарить, поди сидит там пропащая душонка из Погостья.

К полудню, побывав в архиве, Доберман выяснил, что в бараке номер пять Больших Рудников Его Императорского Величества трудоустроен некий Нелюдим Нелюдимович Нелюдимов, задержанный за незаконное хранение оружия. Главным свидетелем при задержании выступал господин Вий.

Искомого трудоустроенного Доберман не без труда обнаружил в сторожке неподалеку от пятого барака.

- Нелюдимов Нелюдим Нелюдимович?

- Он самый.

- Задержанный за незаконное хранение оружия такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года?

- Ну…

- У меня к вам разговор. Да вы не вставайте.

Нелюдим Нелюдимович, прекрасно осознающий, что офицерик зашел не чайку попить, сел на топчане, на котором лежал до прихода незваного гостя.

- Не знаком ли вам староста деревни Погостье господин Вий?

- Как не знаком, знаком. Он ведь это, слышь? Он ведь меня сюда и сплавил, подлюка.

- Что можете о нем рассказать?

Нелюдим Нелюдимович прищурил глаза и скрестил руки на груди.

- Зачем?

- Строго между нами, я собираю информацию и не склонен разглашать цель.

- Ааа… Ну так это самое, слышь? Информация она денег стоит.

- Разумеется ваши услуги будут вознаграждены, - Доберман выложил на топчан бутылку водки, блок сигарет и несколько пачек чая, - а размер вознаграждения зависит от ценности той информации, которой вы располагаете.

- Серьезная заява. Ну так ты это, слышь? Ты хоть намекни, а то я много чего знаю. Чего надо?

- У старосты есть слабые стороны?

- Как не быть. Слабые стороны у всех есть и у старосты тоже. Он это, слышь? Он деньги очень любит, прямо за грош удавится. Точно удавится.

Доберман поморщился.

- Не катит? Так ты что, лейтенант…

- Обер-лейтенант.

- Он тебе насолил что ли?

- Неважно.

- Ааа… Его бы, подлюку, извести вконец, а не денег ему давать… Он же это, слышь? Он же года рождения какого-то там лохматого, здоровьишко не того, не молодецкое. Можно сказать, на ладан дышит, а все небо коптит. Таблетки он жрет. Слышь, что говорю? От сердца там или от еще чего, не знаю. Импортные. Их это, слышь? Их под язык кладешь, и они растворяются. Сильные.

- Как называются?

- Не упомню.

Доберман вынул из кармана сложенную вчетверо купюру.

- Короче таблетки эти сильные, их это, слышь? Их надо сразу съесть как прихватит. И как их… Вчера помнил…сегодня не упомню…

Появилась еще одна купюра.

- А когда не съешь точно копыта откинешь. И даже это, слышь? Даже скорая не откачает. И название-то такое, прямо вот в голове вертится, а не упомню.

Появилась третья купюра.

- Синокер, - сказал Нелюдим Нелюдимович, забирая деньги.

Перед уходом Доберман обернулся в дверях.

- А что за оружие хранили, если не секрет?

Нелюдим Нелюдимович ответил не сразу:

- Мало ли какое, разное было, и то, и это, разное.

- Кстати, склеп у такой-то могилы вам не знаком?

- Нет.

- А о Черных братьях не слыхали никогда?

- Первый раз слышу.

- Тогда до свидания.

Господин Вий недавно отобедал и дремал, сидя в кресле. Пухленькие ручки господина Вия покойно лежали на объемистом животике, по теплому кабинету разносилось негромкое довольное сопение.

Снилась господину Вию женщина с длинными черными волосами, одетая в белое, летает она под высоким куполом, смеется. А внизу черная толпа и в центре кто-то смутно знакомый стоит на коленях с книгой в руках. И будто бы его самого, одетого в ночную рубашку, ведут под руки, ведут и просят, мол, разыщи.

Господин Вий проснулся.

Прямо напротив него стоял обер-лейтенант Доберман, держа в вытянутой руке пистолет.

- Без глупостей!

- Зздрравствуйте, господин лейтенант…

- Обер-лейтенант! Обер! Ты мне дорогу перешмурудил?! Ты?! Ротвейлеру ты на меня настучал?! Отвечай!

- Что вы, господин обер-лейтенант, как можно.

- Врешь, сермяжник сепаратный!!! Я все знаю! Говори, как он на тебя вышел или я тебя распространю на молекулы!

Староста с затаенной надеждой посмотрел на входную дверь.

- Даже не думай!

- О чем вы, господин обер-лейтенант? Пугаете меня, старика.

- Считаю до трех, не расколешься - пеняй на себя!

- Что я сказать-то могу? Толком и не могу ничего сказать…

- Раз!

- Смилуйтесь, господин обер-лейтенант, ведь не виноват я ни в чем перед вами!

- Два!

- Да что же это… Да как же это … Да разве так можно?

- Три! - Доберман нажал на курок.

Осечка.

Господин Вий схватился за сердце и начал судорожно глотать ртом воздух словно рыба, выброшенная на берег.

- Ллекарство… ллекарство…

Он полез в карман пиджака, вынул пластиковую бутылочку, отвинтил крышку, вытряхнул на ладонь зеленоватую таблетку. Доберман ударил его по руке. Господин Вий наклонился, но, потеряв равновесие рухнул на пол.

Доберман опустил пистолет и склонился над упавшим. Господин Вий не дышал.

- Как сказано, так и поделано, - произнес Доберман.

Внезапно зазвонил мобильник - начальник Отдела срочно вызывал Добермана к себе.

Полковник Иос Враженович Буланже встретил Добермана в переднике и поварском колпаке. Все в Отделе прекрасно знали, что к кабинету полковника примыкает оборудованная по последнему слову техники кухня, где Иос Враженович проводит свободное от служебных обязанностей время, то есть практически все время. Полковник обожал готовить и испытывал некую болезненную слабость к французской кухне.

- Обер-лейтенант Доберман по вашему приказанию прибыл!

- Бон суар, Анцыбал Зеленович, рад видеть вас в добром здравии, как любит говорить генерал-аншеф. Располагайтесь и подождите меня две минуты.

Полковник Буланже нырнул в боковую дверь, из-за которой доносилось шкворчание и потрескивание. Доберман моментально подлетел к рабочему столу и просмотрел лежащие на нем документы. Среди прочих собственный отчет о задержании Черных братьев - он был помечен восклицательным знаком.

- Ну вот и готово, - Иос Враженович вынырнул из кухни с подносом пирожков в руках. - Не побрезгуйте, Анцыбал Зеленович, старинный рецепт, отыскал в рукописном архиве.

Несмотря на большой энтузиазм, готовил Иос Враженович отвратительно, однако, того, кто хоть чем-нибудь выдал бы свое неудовольствие полковничьей стряпней, ждали крупные неприятности. Доберман взял с подноса пирожок поменьше, осторожно откусил кусочек, разжевал, причмокивая и одобрительно кивая головой.

- Да, да, эксклюзив, сейчас таких, наверное, нигде не отыщешь.

- Вы думаете?

- Господин полковник, я, если можно так выразиться, любитель хорошо поесть. Не много, даже не вкусно, а именно хорошо. И со всей ответственностью могу заявить: подобных пирожков ни один повар не сможет приготовить.

- Благодарю, Анцыбал Зеленович, я польщен. Но я вас пригласил не для того, чтобы накормить. Не будем забывать, что мы с вами офицеры на службе у Его Императорского Величества.

Доберман выпрямился и щелкнул каблуками.

- Анцыбал Зеленович, не нужно лишний раз демонстрировать свое рвение. У меня, знаете, несколько иной подход, нежели у моего предшественника. Так что присаживайтесь, спокойно доедайте пирожок. Замуштровали вас здесь, замуштровали.

Полковник и сам попробовал одно из произведений своего кулинарного искусства. Поморщился, но съел.

- Пересолил немного, или перцу не доложил… или наоборот недосолил, а перцу положил многовато…

Доберман, воспользовавшись моментом, сунул недоеденный пирожок в карман.

- Меня крайне заинтересовал ваш отчет о недавнем задержании так называемых «Черных братьев», - сказал полковник, буквально давясь пирожком собственного приготовления. - Операция, насколько я понял, проводилась спонтанно, по сигналу местного старосты, верно?

- Так точно.

- Как чувствует себя пострадавший, - полковник заглянул в бумаги, - э, Вавила?

- Нормально, господин полковник. Сегодня я как раз его навещал в госпитале и взял на себя смелость предоставить ему небольшой отпуск для окончательной поправки здоровья.

- А, прекрасно, прекрасно. Тре бьен. В связи с последними выступлениями генерал-аншефа и общим курсом на борьбу со скрытым врагом, дело представляется крайне важным. В отчете упоминается оружие, приготовленное для банды Миколы Дуплянского. Хотелось бы уточнить, на какой источник вы опирались при подобных выводах?

- На того же старосту, господин полковник.

- Он настолько осведомлен?

- Его обязывает должность, господин полковник. Какой же он староста, если не знает, что творится на вверенной ему территории?

- Конечно, конечно. А что эти самые задержанные, были допрошены?

- Господин полковник, Черные братья - закоренелые рецидивисты, во время задержания они не только оказали сопротивление, но и, я бы сказал, нелицеприятно высказывались в адрес представителей имперских властей. С ними бесполезно идти на какие-либо переговоры.

- И все-таки я считаю, что в данном вопросе вы проявили некоторую халатность. Зная, что оружие предназначалось не кому-нибудь, а банде Миколы Дуплянского, вы должны были получить от задержанных максимум информации. Кстати, где они сейчас?

- Отправлены для трудоустройства на рудники.

- Так, так, так. Хорошо, хорошо. Тре бьен. А если они с ними что-нибудь произойдет? Ведь это практически единственная наша зацепка для того, чтобы выйти на Миколу Дуплянского.

- Осмелюсь доложить, господин полковник, не единственная.

- Разве? - полковнику наконец удалось доесть несчастный пирожок. После чего Буланже несколько раз громко икнул.

- Так точно. Мне удалось отыскать некоего трудоустроенного, который, по всей видимости, связан не только с Черными братьями, но и с бандой.

- Вот как - ик, - икота всерьез взялась за господина полковника и не хотела отпускать.

- Подозреваю, что оружие Черные братья приобретали с его помощью. А, возможно, и вовсе не имели к нему никакого отношения.

- Что вы имеете в виду - ик?

- При задержании один из Черных братьев недвусмысленно заявлял, что оружие им не принадлежит.

- Почему же вы не написали об этом в отчете - ик?

- Я проводил дополнительное расследование, господин полковник. Хотел сначала выяснить обстоятельства.

- Ага, Тре бьен, тре бьен -ик. Значит, хотели выяснить обстоятельства и поэтому не поставили в известность о немаловажном факте свое руководство - ик. Так это надо понимать - ик?

- Никак нет, господин полковник, я хотел предоставить абсолютно достоверную информацию.

- Малоубедительное оправдание - ик, Анцыбал Зеленович - ик. Вообразите, что ваш повар не доложит в жаркое специи - ик, и вместо этого будет читать «Книгу о вкусной и - ик здоровой пище», в надежде отыскать необходимый рецепт - ик. Как вы отреагируете на его поступ - ик?

- Отобедаю в ресторане, господин полковник.

- Ну предположи - ик… И что же вы выяснили, кто такой этот ваш задержаны - ик?

- Некто Нелюдимов, находящийся в настоящий момент в пятом бараке Главных рудников Его Величества.

- Думаете, он может быть полезен - ик?

- Полагаю, может, господин полковник.

Иос Враженович встал из-за стола, набрал в легкие воздух, задержал дыхание и зашагал по кабинету взад-вперед, заложив руки за спину. Доберман тоже поднялся со стула.

Прошло порядочно времени, прежде чем икота отступила, и полковник торжественно сказал:

- Сегодня утром меня поставили в известность о том, что готовится крупная операция по окончательной ликвидации банды Миколы Дуплянского. Операцию планирует лично генерал-аншеф Пут Сатанакия. В связи с этим на наш Отдел возложена задача по сбору информации. Это огромная ответственность. Надеюсь, мне не нужно объяснять, что с генерал-аншефом шутки плохи. Я сформировал группу, которую возглавляет обер-лейтенант Ротвейлер. С этого момента вы поступаете в его распоряжение. Доложите ему о Нелюдимове. И настоятельно рекомендую хорошенько допросить задержанных Черных братьев. В сложившейся обстановке нельзя пренебрегать даже самыми незначительными свидетелями.

- Господин полковник, разрешите обратиться?

- В чем дело?

- Видите ли, у меня с обер-лейтенантом Ротвейлером не сложились отношения, мне будет очень трудно работать с ним вместе.

- Личные проблемы, Анцыбал Зеленович, не должны касаться ваших служебных обязанностей. Еще раз хочу вам напомнить, что мы с вами офицеры на службе Его Императорского Величества. А служба, господин обер-лейтенант, превыше всего, превыше всего! Еще вопросы?

- Господин полковник, по Отделу ходят странные слухи, будто предстоящая операция по ликвидации банды Миколы Дуплянского связана не столько с общим курсом на борьбу с внутренним врагом, сколько с поиском загадочного Артефакта. Прежде чем приступить к работе, мне бы хотелось получить либо подтверждение, либо опровержение.

- Слухи - ик… - икота, похоже, вновь набросилась на полковника. - Слухам, господин обер-лейтенант, доверяться не стоит. О деле надобно думать, о деле. А говоря откровенно, мне бы и самому хотелось знать подробности - ик. Однако, генерал-аншеф из каких-то одному ему ведомых соображений, не раскрывает карты. Возможно, нас поставят в известность позднее, а пока действуйте согласно штатному расписанию. Кстати - ик, обер-лейтенант Ротвейлер сейчас ведет допрос, вы могли - ик бы ему помочь. Ваш опыт в общении с подобного рода контингентом может оказаться не бесполезен.

- Кого допрашивают?

- Представьте себе, члена банды Миколы Дуплянского. Задержан буквально накануне. Так что действуйте, надеюсь, вам удастся загладить неприятное впечатление, произведенное на меня вашим дилетантским подходом к задержанию Черных братьев. Не хотите ли - ик еще пирожок?

- Благодарю, господин полковник, с удовольствием.

- Угощайтесь, мон шер, угощайтесь и - ик оревуар.

Выйдя из кабинета полковника, Доберман выбросил пирожок в ближайшую урну и с отвращением вытер руки носовым платком.

Подвиг четвертый. Заповедник.

Разные дороги есть на белом свете: есть торные - прямоезжие, есть окольные - тайные, а есть такие, что надвое разделяются. Развилка.

Вот на такой развилке и оказались как-то раз Дедушка с Жердяем.

В старопрежние времена былинные богатыри получали в таких местах подсказку от чудесных камней: мол, пойдешь направо - то-то и то-то, налево - то-то и то-то. Здесь же никакого камня не имелось, торчал указатель: направо - село Ясное, налево - село Темное.

- Так-так, - призадумался Дедушка и, поскольку человек он был курящий, то и раскурил трубочку.

- А что тут думать! - вскинулся Жердяй. - Айда налево: там Дианка Белобрысая живет, ох, бедовая баба! Вот мы как раз к ней и заглянем - интересно же!

У Жердяя, конечно, все просто. Дедушка нахмурился, прислушался к внутреннему голосу - молчит, подлец. Как нужен, так и нет его! Приложил тогда руку ко лбу козырьком, вдаль посмотрел: справа - ничего, а слева вроде бы что-то виднеется. Присмотрелся - дорожный знак с надписью: «Посторонним вход воспрещен!»

Разобрала Дедушку досада:

- Любят у нас запрещать! Того нельзя, этого нельзя! А мы нарочно туда пойдем, куда ходить запрещено!

Детство, скажете. Может и так. Некоторые люди до седых волос умудряются подростками оставаться. А еще говорят: «Старость - второе детство».

- Скажи-ка, Жердяй, - спросил Дедушка, пряча трубку в карман, - мы с тобой посторонние?

- Вот еще! - возмутился Жердяй. - Какие ж мы посторонние?! Мы самые свои!

- Ну, тогда считай, повезло тебе. Посмотрим, что там за бедовая баба.

То-то Жердяю радости: не идет - соколом летит, ног под собой не чует.

Повторилась старая история, только на этот раз прихватили двух чудаков под окнами чужого дома не имперские оперативники, а частная охрана.

- Вы, - говорят, - что здесь делаете?! Сюда посторонним вход воспрещен!

- Мы свои! - заявил Жердяй.

- Ах свои! Сейчас узнаем, какие свои!

Доставили нарушителей общественного порядка пред светлые очи той самой Дианки Белобрысой. Только она уж никакая не Дианка - Диана Александровна, серьезная деловая дама, директор закрытого элитного дома отдыха «Холмы».

- Извольте, господа хорошие, заплатить штраф за нарушение границ священной частной собственности!

- Помилуйте, матушка, денег ни копейки.

Ну и определили Дедушку с Жердяем на общественные работы - грехи замаливать. Поселили в комнатенке, похожей на склеп, выдали рукавицы и метелки. А бродячему человеку что? Любая койка - дом родной, лишь бы с неба не капало. Веником помахать денек-другой? Да пожалуйста!

Метут Дедушка с Жердяем дорожки в парке, день, другой, третий. Дедушка окрестностями не налюбуется: сосны на склонах песчаных холмов причудливо изогнутые, полупрозрачные в ярком солнечном свете, будто их китайский живописец на куске желтого шелка нарисовал. В низинах земляника горит яркими кострами, воздух тягучий, сладкий, какой бывает только в августе, когда созревают полевые травы. Высоко в небе жаворонки играют, а из лесной тени нет-нет, да и покажет нос рыжая лисица. Хорошо!

Жердяй, бедолага, сохнет, все смотрит - не покажется ли на парковой дорожке легкий силуэт, не разобьет ли мелкий щебень высокий каблук. Ах… Диана Александровна… Хороша…

На четвертый день понаехали отдыхающие: солидные мужчины в приличных импортных костюмах, в итальянских туфлях ручной работы, при дорогих галстуках, больших машинах и секретарях. Заселились в номера, а чуть позже разбились на группы и стали бродить по парку, дышать свежим воздухом и разговоры разговаривать. Ни дать, ни взять древнегреческие философы-перипатетики. Дедушка прислушался, о чем речь, а там все о высоком, о русском народе, о судьбах Родины. Непростые, однако, гости.

Особенно двое усердствуют. Один лысый в очках, уж так горячится, так горячится, слюной брызгает во все стороны, руками машет - правоту свою доказывает.

«Чудак-человек, - думает Дедушка. - Разве правда за крикунами ходит? Нет. Она как мышка серенькая по углам таится, грызет потихоньку, а там глядишь - амбар-то пустой».

Второй - бородатый, с виду вроде бы и смирный, а как разойдется, ну сумасшедший и есть. А уж слова какие ученые произносит, за ним и не выговоришь.

«Вот тоже ученый - в бочке моченый, - усмехается Дедушка, - кто ж тебя поймет? Ты, брат, так изложи, чтобы любому Жердяю ясно стало!»

Собрались вокруг этих двоих ученых мужей вроде как две ватаги и давай друг с дружкой бодаться.

- Чего это они? - спрашивает Жердяй.

- А навроде нас с тобой недавно: решают, куда повернуть - направо, или налево.

Жердяй Диану Александровну вспомнил.

- Ясное дело - налево!

- Это, братец, тебе ясно, а тут, понимаешь, наука об интересах. Интересы-то разные, вот и думают о будущем по-разному.

- А что будущее… Как будет - так и будет, там поглядим.

- Так-то оно так, да ведь и делать что-то надо. Ты не сделаешь - другие за тебя решат, вот и окажешься в чужой жизни.

Отдыхающие, между тем, пришли к соглашению, решили обратиться к представителям народной массы, с тем, чтобы узнать мнение этой самой массы. А тут как раз два простолюдина с метелками в руках.

- Будьте добры, многоуважаемые, рассудите наш спор.

Дедушка усмехнулся, шепнул что-то лысому и бородатому на ухо. Те аж позеленели и бегом к директрисе.

- Ноги нашей здесь не будет!

В одну минуту собрались и уехали. Следом за ними рванули помощники и секретари - только пыль столбом.

Разгневанная Диана Александровна призвала Дедушку к ответу:

- Что вы такое сказали нашим уважаемым гостям?

- Известно, что, - ответил Дедушка, - послал их, куда подальше с их гениальными идеями.

- Да как вы смеете! - воскликнула Диана Александровна.

- Смею, - тихо сказал Дедушка и строго посмотрел на директрису. - Пусть едут в свои редакции, пишут очерки. А вам бы убрать глупые запреты, да ограничения, открыть сюда дорогу всем желающим. Тогда потянутся к здешним красотам художники и поэты, глядишь, и вашу красоту кто-нибудь в поэме увековечит.

Диана Александровна сверкнула глазами:

- Ладно. Ступайте, откуда пришли.

Неизвестно, написал ли кто-нибудь действительно поэму о несравненной хозяйке закрытого элитного дома отдыха. Может и затерялась такая на просторах всемирной паутины.

Дедушка с Жердяем пошли дальше.

И Жердяй изредка вздыхал, закатывая глаза:

- Эх…

Обивая пороги. Эпизод третий.

Свое нынешнее положение Ахаз находил вполне удовлетворительным: четкое указание руководства, длительная неподотчетная командировка, свободный график работы. Куда лучше? Разве что деньги приходиться тратить личные, так их ведь могут и возместить. Всегда остается надежда, что Управление поступит как должно (и небывалое бывает). Да и осталось пройти-то всего ничего.

Необычное спокойствие снизошло на Ахаза, ни тревог, ни волнений. Такое было чувство, будто плывет он на стремительном корабле, под полосатым парусом, плывет себе. Ветер попутный, ровный, вот-вот покажется родной берег.

Поднимаясь на второй этаж здания налогового управления, Ахаз услышал странный разговор и блаженное спокойствие исчезло.

- Объясните мне, пожалуйста, как можно было потерять печать? Я не понимаю, не понимаю! - доносилось из-за приоткрытой двери. - Вы отдаете себе отчет в том, что произошло?

- Да, - робкий, застенчивый голос.

- А мне кажется не отдаете! Потеря печати есть уголовно наказуемое преступление! Понимаете?! Преступление!!!

Ахаз постучал в дверь и вошел.

- Что вам угодно?! - закричал на него плотный краснолицый мужчина, восседающий за огромным столом.

- Извините за беспокойство, - пролепетал Ахаз. - Я по поводу трудоустройства задержанных…

- Каких еще задержанных! Выйдите немедленно! Нет! Постойте! Присядьте здесь!

Ахаз сел на стул, рядом с которым стояла молоденькая девушка, видимо секретарша.

- Вы мне скажите, как можно было потерять печать? Вы когда-нибудь теряли печати? - неожиданно обратился краснолицый мужчина к Ахазу.

- Нет, не терял.

- Вот. А почему? Потому что печать есть не просто кусок пластмассы и резины, печать есть атрибут административной власти! Отсюда следует, что потеря печати влечет за собой подрыв доверия к административной власти как таковой, чего мы с вами ни в коем случае не можем допустить!

- Монитор Мониторович, - сказала девушка, - я уверена в том, что печать украли.

- Мне это нравится! Нет! Вы только вдумайтесь, что вы говорите: «Печать украли!» Кто украл? Когда украл? У вас имеются доказательства кражи? Нет, у вас нет доказательств. Вы просто-напросто пытаетесь переложить свою вину на кого-то другого. Что за безответственность! Вы работаете в солидном учреждении, а ведете себя как ребенок.

Ахаз покашлял, пытаясь привлечь к себе внимание, однако Монитор Мониторович продолжал отчитывать провинившуюся сотрудницу.

- Вероятнее всего вас в детстве плохо воспитывали. Все наши недостатки берут свое начало в детстве. В вашей семье придерживались строгих правил?

Девушка молчала.

- Я задал вопрос!

- Нет, я выросла в семье с очень демократичной обстановкой.

- Вот! Отсюда ваши беды! Вы нуждаетесь не просто в руководстве, а в очень строгом руководстве и даже в телесных наказаниях. Вы разделяете мою точку зрения? - спросил Монитор Мониторович у Ахаза тоном, явно нетерпящим возражений.

Ахаз пожал плечами. Он вспомнил какие-то неясные слухи, обрывки разговоров о некоем суровом начальнике, который обожает наказывать своих секретарш. Причем, поговаривали, что он специально создает неприятную ситуацию, каким-то образом подставляет или загоняет в безвыходное положение, а потом будто бы даже сечет несчастных розгами.

- Если вы не согласны, то имейте в виду - меня это нисколько не интересует. Поскольку вы здесь оказались, вам придется выступить в роли экзекутора.

- В каком смысле?

- В прямом. Инструменты там, за дверью.

Монитор Мониторович указал на маленькую дверь рядом с письменным столом.

Ахаз взглянул на девушку. Ее лицо не выражало ни малейшего беспокойства, напротив, казалось, она находится в предвкушении чего-то очень и очень приятного.

- Вы серьезно?

- Абсолютно!

- Но… но… я не могу, я пришел по делу, мне нужна подпись.

- Вам нужна подпись, а мне нужно наказать провинившуюся сотрудницу. Или, по-вашему, это неэффективный метод?

- Не знаю, я… я не могу это сделать.

- Почему?

- Не могу.

Монитор Мониторович разочарованно вздохнул.

- Все приходится делать самому. Ладно, где ваши бумаги? Кстати, без печати моя подпись недействительна, чтоб вы знали. Освободите нас от своего присутствия.

- Недействительна?

- Представьте себе. Я битых десять минут пытаюсь вам втолковать, что печать пропала, вы что, плохо слышите?

- Но как же мне быть?

- Кто бы сказал, как мне быть! Что за эгоизм? Врываетесь в мой кабинет, требуете подпись и совершенно не хотите помочь!

Монитор Мониторович жалобно всхлипнул.

- Я один, один, вокруг меня только вредители…

Он посмотрел на Ахаза как собака на витрину мясного отдела.

- Точно не поможете?

Ахаз отрицательно помотал головой.

- Ну и как знаете! Однако, должен заметить, что такое отношение не делает вам чести, это, в конце-концов противоречит понятиям взаимопомощи и поддержки.

Ахаз выбежал из кабинета и остановился в коридоре, чтобы перевести дыхание.

- Какой кошмар…

Из-за двери послышались жалобные крики.

- Кошмар…

При мысли о том, что где-то совсем рядом, за соседней запертой дверью, происходят дикие, неописуемые вещи, кружилась голова.

Укачало…

Так бывает на море.

Волна идет за волной, корабль подпрыгивает, срывается вниз, гребцы на веслах цепляют воздух, бочки с вином перекатываются от борта к борту, и все качается, качается…

Ахаза вырвало.

Из-за двери кабинета Монитора Мониторовича доносились резкие свистящие звуки.

- Это розги…

Затем послышались шаги, оглушительно-громкие, тяжелые как удары гигантского молота по наковальне. Заскрипела дверь…

Ахаз, находящийся на грани обморока, бросил папку с бумагами и закрыл ладонями уши.

- Что с вами? - девушка-секретарша спокойно смотрела на сжавшегося в комочек Ахаза. - Вам плохо?

Ахаз заставил себя подняться. Ничего особенного не происходило, только неоновая лампа на потолке светила неровно - то тусклее, то ярче.

- Ах эта ужасная лампа, давно пора ее заменить, а электрики даже не почешутся. Вы уронили папку.

- Да, спасибо…

Ахаз подобрал папку с паркета и пристально посмотрел на собеседницу. Ее лицо раскраснелось, глаза блестели.

- Давайте я поставлю вам печать, вам же нужна печать?

- Да, конечно, но разве… я думал… она ведь, кажется, потеряна.

Девушка засмеялась.

- Я специально ее спрятала, чтобы позлить Монитора Мониторовича. Когда он злиться, он такой милый, просто душка.

Она вынула из кармана пиджака круглую печать, сделала оттиск на бумаге.

- А вы так забавно испугались, когда Монитор Мониторович заговорил об инструментах. Ах, ну ладно, у меня еще много работы, до свидания.

Оставшись в одиночестве, Ахаз вытер вспотевший лоб рукавом куртки.

«Надо же… Вот как бывает…»

Генеральный директор пенсионного фонда полковник в отставке Союз Карлович Жим мечтал создать из своих подчиненных некий идеальный коллектив. Как именно должен выглядеть идеальный коллектив Союз Карлович не знал, вернее у него было два подхода. Первый - механистический: безотказная компьютерная схема, в которой отдельный служащий всего-навсего совершает действие, не задумываясь ни о чем. Сильной стороной этого подхода являлось почти полное исключение человеческого фактора.

Как опытный тактик, в свое время с отличием закончивший Академию, Союз Карлович не спешил бросаться в бой. Для начала он провел артиллерийскую подготовку, а именно приобрел множество компьютерных игрушек-стратегий и с головой погрузился в виртуальную реальность. Дни и ночи напролет он строил и разрушал империи, разбивал противника, заключал мирные договоры, завоевывал, торговал, исследовал новые пространства, одним словом нащупывал идеальную схему. Результатом поисков стала неразбериха в делах фонда и недовольство вышестоящих инстанций.

Угроза потерять место несколько образумила его и вернула к реальной жизни, дела фонда пошли лучше. Но тут произошло событие, заставившее отставного полковника взглянуть на проблему поиска идеальной схемы с другой стороны. Совершенно случайно, отдыхая после рабочего дня дома, лежа на диване перед телевизором, перескакивая с канала на канал, Союз Карлович остановил свое внимание на трансляции футбольного матча. Воспоминания юности и последующий жизненный опыт внезапно слились в единое целое и породили абсолютно новый подход - гуманистический.

«В том и состояла ошибка, - решил Союз Карлович, - что я пытался исключить человеческий фактор, в то время как именно человеческий фактор нужно вывести на первое место!»

Пенсионный фонд захлестнула волна нововведений. Началось массовое сокращение штатов и поиск новых сотрудников с более высокой квалификацией и уровнем образования. Союз Карлович словно золотоискатель просеивал человеческие ресурсы, отбирая лучших из лучших. Для того, чтобы глубже разбираться в человеческой психологии, он поступил на заочное отделение университета, брал частные уроки, стал посещать психоаналитика, дни и ночи проводил за чтением специальной литературы.

Кадровая чехарда вызвала естественное недовольство среди учредителей, Союза Карловича вызвали на ковер. Разговор состоялся не из приятных.

- Ваши методы работы в последнее время стали несколько экстравагантны, чего вы добиваетесь?

Союз Карлович вкратце изложил свои планы по созданию идеального коллектива.

- Вы хорошо осознаете то, о чем говорили?

- Безусловно.

- Вы, господин директор, больны и, если дальше вы собираетесь продолжать в том же духе, мы будем вынуждены предложить вам освободить занимаемую должность.

Союз Карлович отреагировал на предупреждение несколько неожиданно. От создания идеального коллектива он и не думал отказываться, но решил, что успех предприятия зависит не от коллектива, а от личности руководителя. Почитав кое-какую литературу по современному администрированию, Союз Карлович обратил внимание на некоторые мелочи, прежде всего на собственную роспись: пять неровных, будто приплясывающих букв с острыми выступами, направленными вниз, что говорило о склонности к тирании, и перечеркнутые, что выдавало неуверенность в себе.

- Никуда не годиться! Две-три ровные буквы, характеризующие талантливую личность, замысловатый размашистый завиток на конце - вот что нужно! Роспись прирожденного лидера, способного повести за собой людей к победе!

Два с лишним дня не разгибая спины, Союз Карлович трудился над изменением своей росписи.

За этим занятием и застал его Ахаз.

- Простите, я стучал, никто не отозвался, и я взял на себя смелость войти без приглашения.

Ахазу сразу бросился в глаза беспорядок, царивший в кабинете: стопки книг с многочисленными закладками, разбитые коробки лазерных дисков, банки из-под энергетиков, заполненные окурками. Всклокоченный Союз Карлович старательно выписывал буквы на разлинованной бумаге.

- Извините, я по поводу трудоустройства двух задержанных, мне нужна ваша подпись на направлении.

Союз Карлович на секунду оторвался от своего занятия и посмотрел на Ахаза, затем вновь принялся скрипеть по бумаге ручкой с золотым пером.

- Извините, что побеспокоил, но мне действительно очень нужна ваша подпись на направлении, без нее я не могу завершить выполнение задания.

- Подпись… подпись… Дорогой вы мой, поверьте, мне моя подпись так же необходима, как и вам, даже больше, чем вам, гораздо больше. Проблема в том, что на сегодняшний день существует несколько вариантов этой подписи и остановиться на каком-то одном невозможно. Понимаете, о чем я?

- Нет.

- Разумеется, не понимаете. Хорошо, раз уж вы здесь, придется вам объяснить. Представьте себе идеальный коллектив, построенный по гуманитарному принципу, полная свобода действия интеллектуальных, творческих личностей, не ограниченных в своем выборе никакими рамками и условностями, я бы сказал полет, импровизация. К чему это может привести?

- Не знаю.

- Разумеется, не знаете. К анархии, вот к чему. Сдерживающий фактор необходим и таким сдерживающим фактором должен являться руководитель, понимаете? А какой руководитель должен быть у идеального коллектива? Правильно, идеальный. Понимаете?

- Извините, мне бы подпись вашу на направлении.

Союз Карлович отбросил ручку в сторону.

- Какой же вы, однако, твердолобый. Я вам о чем говорю, а?! Если следовать логике, то получается, что у идеального руководителя подпись должна быть какая? Правильно - идеальная! А это что? - он показал Ахазу исписанный лист. - Что это такое? Это, по-вашему, идеальная подпись? Да?!

Ахаз пожал плечами.

- Нет, вы ответьте, это идеальная подпись или нет?

- Но мне подойдет любая подпись, даже не идеальная, только подпишите.

Союз Карлович тяжело вздохнул, вышел из-за стола и заходил по кабинету, заложив руки за спину.

- Знаете, что это означает?

Ахаз молчал.

- Это означает, что потребителю не нужна идеальная подпись. А знаете, что это означает? Что потребителю не нужен идеальный руководитель. А это, в свою очередь может означать, что потребителю не нужен идеальный коллектив, построенный по гуманитарному принципу. Моя последняя идея оказалась нежизнеспособной, я полностью опустошен.

Союз Карлович сел на пол и обхватил голову руками.

За последнее время Ахаз привык оказываться в глупых ситуациях, поэтому слишком эмоциональная реакция директора пенсионного фонда его не удивила.

- Может быть, я могу вам чем-то помочь?

- Чем, чем вы можете помочь?! Понимаете, я перепробовал все возможные варианты.

- Простите, а сколько конкретно было вариантов?

- Что? Два, если вам это о чем-нибудь говорит.

- Всего два варианта?

- Да…

- Так мало?

- Вы не понимаете, эти два варианта всеобъемлющи, они включают в себя более мелкие и несущественные. Других быть не может…

Союз Карлович всхлипнул.

- Моя карьера рушится, все пропало.

Ахаз задумчиво почесал затылок.

- А вы не пробовали соединить эти два варианта? Взять лучшее из одного и другого таким образом, чтобы они дополняли друг друга.

Союз Карлович вытер нос тыльной стороной ладони, поднялся с пола и подошел к Ахазу.

- А ведь это мысль! И как она раньше не приходила мне в голову?! Дорогой вы мой, вы меня спасли, честное слово спасли! Гениально! Вы - гений!

Ахаз скромно улыбнулся.

- Очень рад, что сумел вам помочь, но… а как же все-таки насчет подписи?

- Да сколько угодно! При новом, комбинированном подходе не имеет абсолютно никакого значения идеальная это подпись или нет!

Союз Карлович подобрал брошенную ручку и подписал направление.

- Кстати, не хотите ли вы поработать в нашем фонде в качестве, ну скажем, эксперта по эффективности? Условия самые прогрессивные.

- Большое спасибо, но я на службе.

- Да бросьте вы вашу службу! Вы не представляете, как мне не хватает творчески мыслящих сотрудников!

Ахаз закрыл глаза и представил себя сидящего за собственным столом в архиве, занятого разбором важных исторических документов. Разве можно отказаться от мечты ради теплого местечка? Нет, нельзя!

- Еще раз спасибо, я пока не могу принять ваше предложение.

- Жаль, очень жаль… Если все-таки надумаете, то обращайтесь в любое время.

Союз Карлович крепко пожал Ахазу руку.

На следующий день, предварительно получив необходимые справки в бухгалтерии, Ахаз записался на прием к начальнику отдела кадров.

- А, это вы! - Поллютион Баламович как-то осунулся за прошедшее время, щеки запали, одежда обвисла. На его рабочем столе, едва прикрытые деловыми бумагами, лежали журналы с обнаженными моделями на обложках. - Сердечно рад! В наше время нелегко отыскать понимающего собеседника. Беспорядок и хаос, знаете ли, нарастают, да, нарастают. Что делать… Что делать…

Зная по опыту, что останавливать Поллютиона Баламовича бесполезно, Ахаз покорно слушал.

- Единственный выход - постепенная периодизация! И простейшим вариантом периодизации является очередь. Кстати, надеюсь, сегодня вы в порядке очереди?

- Конечно. Вы не могли бы взглянуть…

- Правильная позиция, коллега, я говорил - мы с вами понимаем друг друга. Пренебрегать таким мощным явлением как очередь означает делать грубую, я бы даже сказал, стратегическую ошибку.

Поллютион Баламович погрузился в тяжелые раздумья.

- Простите, пожалуйста, но вы не могли бы подписать обходной лист. Я прошел все инстанции, какие требовалось.

Поллютион Баламович отстраненно посмотрел на бумаги.

- Еще нет, - печально сказал он. - Дело в том, что по новому распоряжению трудоустраиваемые должны быть зарегистрированы в профсоюзе. Помимо этого, необходимо предоставить справки из наркологического и психдиспансера. Рекомендую вам, коллега, начать именно с последнего.

Вечером в гостинице Ахаз разложил на кровати собранные бумаги - получилась порядочная кипа. Неизвестно сколько еще предстояло пройти водоворотов, перемен погоды, холодных северных ветров. А может быть впереди бунт на корабле и прости-прощай далекий родной берег.

- Это никогда не закончится, - сказал Ахаз.

Он вышел из номера, спустился вниз, зашел в магазин и впервые в жизни купил сигареты.

Подвиг пятый. Свинство.

На самом деле, легкомысленная юность не так уж и легкомысленна. Юность острее чувствует и стремится к высокому. К служению муз. Пока не зачерствел человек, не покрылся коростой, ищет он расположения спутниц красавчика Аполлона. И, уж кого муза полюбит, тому суждено быть самым счастливым и самым несчастным человеком в мире. Ибо ничто не сравнится с любовью музы - ни женщины, ни богини, ни дьяволицы. И вот, кто-то кропает стихи, кто-то малюет портреты, кто-то заламывает руки на сцене, разыгрывая трагедию в полупустом зале. Кто-то даже вдыхает архивную пыль, пытаясь разобраться, чем жили славные предки.

И Дедушку не обошла стороной сия пагубная зараза. Отпустил он в оную бытность длинные волосы, нацепил потертую кожаную куртку и старательно бренчал на гитаре, упражняясь в арпеджио и гаммах столь же ревностно, как когда-то постигал основы кулачного боя. Не раз тут вспомнился несчастный учитель музыки со злополучной девятой симфонией. Да что тут поделаешь…

Писал Дедушка песни, нельзя сказать, что совсем негодные, так, серединка-на половинку. Где-то четвертую струну красиво подтянет, где-то замысловатый аккорд выдаст, где-то пару строчек хорошо зарифмует. На троечку, одним словом. Изыскал подобных себе художников, а таких - пруд пруди, затеял разные творческие проекты, выступления, репетиции. В молодости жизнь бурлит как алхимический котел. Сегодня здесь, завтра там, музыканты-любители - народ непостоянный, чуть что не заладилось - разбежались. Но, пока идет, держатся вместе.

Как-то раз возвращался дедушка с репетиции. Веселый, молодой, довольный жизнью. Идет - сигареткой попыхивает. Повстречался ему на узкой дорожке человек: в летах, а моложавый, щурится, будто плохо видит, а у самого взгляд насквозь прожигает. Попросил закурить. Дедушка табаком и спичками поделился.

- А что это вы, - молодой человек, - спрашивает прохожий, - не иначе артист?

- Да так, бренчу маленько, - скромно ответил Дедушка.

- А вы сыграйте, мы посмотрим.

Не стал Дедушка отнекиваться, снял с плеча гитару, ущипнул струны, спел песню. Встречный человек внимательно выслушал.

- Не ожидал, - говорит. - И слова непростые, и мелодия имеется. Вот я вам, молодой человек, за то ваше будущее предскажу! Я ведь не кто-нибудь, я - пророк!

А в доказательство своего пророческого дара наклонил человек седоватую голову и предложил нащупать на темени особую шишку, которая, дескать, так и называется - «Шишка Пророка».

- Не верите? А я все равно вам будущее предскажу! Вы сейчас, в столь юном возрасте, уже ищете, и будете искать всю жизнь.

- Что искать-то? - усмехнулся Дедушка.

- Как что? Чудо, разумеется! Тяжело вам будет, много дорог исходите, много сапог истопчите, а Чудо, все ж-таки разыщите. Правда, заплатить за это придется дорогую цену.

Шло время.

Не каждый день вспоминал Дедушка предсказание, однако, нет-нет, взглянет на истершиеся каблуки, крякнет, выругается.

- Не видать чуда-то…

Жизнь идет своим чередом. Люди бегают-суетятся, вчера грустил, сегодня смеется - за бока держится, что завтра будет - кто знает?

А Жердяй после Дома Отдыха загрустил, с лица спал.

- Вот что, - сказал ему Дедушка, - приходи-ка ты, братец, в себя, а я покуда сам-собой управлюсь.

Определил он верного напарника в строгую семью на постой и направился не куда-нибудь, в родную деревню. Решил всеми правдами и неправдами проникнуть в тот самый особняк, что посреди разрухи процветает.

Миновал заставы, разошелся с патрулями, где-то охрану заговорил, где-то словно тень проскользнул. Вот она, родная сторонушка.

Страшно смотреть на тебя, грустно и страшно. Была-то ты не красавица, стала вовсе убожество. Еле-еле жизнь теплится, как да почему - непонятно. То ли старая закваска, то ли ветром надуло.

Гиль Великая.

Скорбь и Смерть.

И вдруг, посреди разрухи - праздник. Гулевание развеселое с песнями, танцами, фейерверками. Будто сам Петр Алексеевич ассамблею устроил на невских топких берегах. Взмывают в небо фонтаны огня, расфуфыренные дамы и кавалеры пьют шампанское, пляшут, тискаются по темным углам. Визг, смех, шашлык шкворчит на угольях, кто-то с кем-то заспорил и тут же помирился, заливая ссору пивом из алюминиевой баклаги.

- Что за диво?

Уж на что Дедушка человек бывалый: сколько спирту выпито, сколько девок попорчено, а такого разгула не видывал. Ну да годы уже большие. Рюмку хлопнуть после бани - оно и хорошо. А черным чулком, да высоким каблуком нас не проймешь. Дело надо делать.

Вот он тихонечко проник внутрь дома, не обратила на него внимания доблестная охрана - выпили маленько. В дому, в большом зале - собрание. Пируют, но потише. Сидят кругом добрые молодцы, один к одному, широкоплечие, крупнолицые. В центре, на красном ковре друг напротив друга поединщики стоят - к бою готовятся. А в глубине зала, на возвышении восседает никто иной как старый учитель - Харитон. Годы его иссушили, однако крепость никуда не ушла, так и веет от его фигуры силищей нечеловеческой.

- Смотрите, кто пожаловал! - воскликнул Харитон. - Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами, ученик дорогой?

- Да так, - недалече был вот, дай, думаю, заскочу, попроведаю, - сказал Дедушка.

- Ну, садись от меня по правую руку, угощайся.

Усадили Дедушку за богатый стол, налили дорогого вина, предложили жареного мяса. Поведал Харитон Дедушке о родителях, умерли давно, ждали единственного сына, так и не дождались. Сам лично Харитон определил их на районном кладбище. Друзья-приятели деревенские поспивались, никого не осталось из прежних времен. Да и Харитон стар стал, того и гляди помрет.

- А ты, значит, все путешествуешь? - строго спросил Харитон.

Дедушка потупил глаза. А что ответить? Прошлого не воротишь, ошибок некоторых не исправишь.

Между тем, поединщики в центре зала начали биться, покружили, помахали руками, потом сцепились, покатились по ковру - один другого и задушил.

- Ну, мой первый ученик», - говорит Харитон, - пожил ты немало, повидал и того больше. Хорошо ли изучил русскую воинскую стратегию?

- Да так, - еще больше потупился Дедушка, - не больно хорошо.

- Вот и покажи себя, каков ты есть боец, раз тебя к нам попутным ветром занесло. Выходи на ковер!

Вышел Дедушка на ковер, встал против победителя. Тот улыбается, высокий, руки силой налитые, пальцы - клещи, ноги - тараны. И молод, разумеется, Дедушка рядом с ним - старикашка беспомощный.

- Э нет, - сказал Харитон, - для моего первого ученика есть у нас особенный боец.

Вышел на красный ковер громила звериного облика, кряжистый, нос приплюснутый, физиономия рыжей шерстью заросла, из-под нижней губы острые зубы торчат. Чудище невиданное.

Надвинулся громила на Дедушку, а тот извернулся, да как вмазал супротивнику в челюсть, аж хруст раздался. Обезумел громила от боли, зубы выбитые сплюнул, выхватил откуда-то из-за пояса здоровенный нож. Дедушка свою финочку достал. Стали они танцевать, пируэты выписывать. Громила даром, что огромный, ловок оказался - выбил у Дедушки из рук оружие. Только Дедушку так просто не возьмешь: исхитрился, двинул громиле по уху, тот рухнул как подкошенный.

Вытер Дедушка пот со лба, обернулся и видит: лежит его старый учитель, бьется в конвульсиях. Финка-то как отлетела, поцарапала случайно Харитону плечо, а на лезвии - яд. Отомстила Галина Ивановна за свою погибель.

Гульбу, ясное дело, прекратили, вызвали скорую. Пока та ехала, Харитон чуть оклемался.

- Вот оно как получилось, - прохрипел, а у самого в лице ни кровинки.

- Прости, учитель, - взмолился Дедушка.

- Не за что мне тебя прощать, непутевого. Знать судьба моя такая, а с тобой жизнь разберется как-нибудь.

Вместе со скорой прибыли имперские оперативники, взяли Дедушку под белы рученьки, повезли на съезжую. Громилу насилу откачали, правда на левое ухо он так и оглох.

Круглый стол вращается вокруг собственной оси.

Главное здание Управления, или, как его было принято называть, Объект, походило на айсберг: большая часть невидима. На поверхности административный корпус и Офицерский клуб. Подземные уровни полностью автономны, оснащены мощной дизельной электростанцией, запасом горючего, системой регенерации воздуха и воды, двумя шлюзами для санитарно-эпидемиологического контроля. Объект, мог выдержать бомбардировку и долгую осаду. В некоторых местах толщина бетонных стен доходила до двух с половиной метров.

Правда с момента сдачи здания в эксплуатацию прошло уже порядочно времени, оборудование поизносилось, ремонтные работы велись медленно и не всегда правильно. В результате из-за сбоев вентиляции воздух застаивался, неподготовленные люди иногда теряли сознание. Продукты на складе - консервы и сухари - давно исчерпали срок годности.Младший офицерский состав использовал вспученные банки тушенки на полевых учениях, имитируя применение противником химического оружия. Кроме того, на Объекте было холодно. Почему-то никто даже не подумал об отоплении. При составлении генерального плана, посчитали, раз под землей - значит будет тепло. Получилось наоборот, так что ночная вахта всегда старалась потихоньку улизнуть с нижних уровней.

Единственное, что работало на Объекте безупречно это лифты. Их было три: грузовой, рабочий и парадный (адмиральский, специальный лифт, который включали в случае приезда генерал-аншефа). Об адмиральском лифте по Управлению гулял слух, будто вскоре после его пуска там повесился рядовой, которому отказали в увольнении. Бедняга хотел увидеться с невестой, а теперь вроде бы является на Объекте по ночам. По этой причине генерал-аншеф выставлял в адмиральском лифте караульного дня за два-три до своего прибытия на Объект.

Доберман, когда ему случалось бывать на Объекте, предпочитал пользоваться грузовым лифтом. Там почему-то хорошо думалось.

- Не иначе как эта жирная морда Ротвейлер подсунула полковнику рецепт пирожков. Гадина вербоклюжая! Думает очень умный, как бы не так! Мы еще поглядим кто кого перекастрючит!

Лифт остановился на минус седьмом этаже, где находилась комната для проведения допросов особо опасных преступников.

Доберман предъявил караульному удостоверение, прошел через маленькую шлюзовую камеру.

Багровый Ротвейлер стоял рядом с замызганным кровью операционным столом и орал на своих адъютантов:

- Я же ясно сказал ничего не предпринимать до моего прибытия! Неужели непонятно!? Ничего!!! Вам непонятно значение слова «ничего»?!

Маленький тощий, похожий на недокормленного крысеныша адъютант разводил руками и бормотал что-то нечленораздельное. Второй адъютант Ротвейлера потупясь стоял в изголовье операционного стола, теребил ремни, которыми обычно связывали задержанных.

- Болваны!!! Болваны!!! Вы хоть понимаете, что натворили, идиоты?!!! Что ты хлопаешь на меня глазками, глупое животное?! Думаешь я шучу, да?!

Доберман мгновенно оценил ситуацию. Крик поднялся из-за лежащего на столе задержанного, вернее бывшего задержанного, потому что сейчас этот самый задержанный превратился в неподвижный древесный ствол. Сквозь толстую, поросшую мхом кору, едва проступали черты лица. Известное дело, лесная братия, такого чуть тронь - он и застынет. А там хоть руби, хоть режь - все едино. Пустишь на опилки, так их, в конце-концов придется выбросить. Глядишь - снова проглянул зеленый росточек. Год-два - пошла братва гулять по лесным тропиночкам. Разве что сжечь. Можно. Только окажется, что семена-то уже брошены и попали в добрую почву. Невозможный народ!

- Добрый день, господин обер-лейтенант, - мягко сказал Доберман. - Разрешите доложить: прибыл в ваше распоряжение по приказу господина полковника Буланже.

Ротвейлер достал платок, вытер покрытый испариной лоб.

- Рад вас приветствовать, господин обер-лейтенант…

- Прошу прошения, что помешал вам работать. У вас, мне кажется, какие-то неприятности.

- Пустое, Анцыбал Зеленович, не о чем беспокоиться.

Доберман подошел ближе.

- Это, надо полагать, и есть член банды знаменитого Миколы Дуплянского?

- Вам виднее, Анцыбал Зеленович, мне кажется, вам приходилось сталкиваться с вышеназванной бандой раньше.

- Случалось видеть фотографии некоторых бандитов, только они выглядели несколько иначе, я бы сказал более живо.

Пухлое розовое лицо Ротвейлера перекосила гримаса недовольства.

- Хочу вам напомнить, господин обер-лейтенант, что ответственным за проведение расследования полковник Буланже назначил меня.

- Нисколько не сомневаюсь в его прозорливости.

- В чем же вы сомневаетесь?

- В компетентности ваших помощников.

- И только?

- В эффективности ваших методов, пожалуй.

- Не хотите ли вы сказать, что знаете выход из сложившейся ситуации?

- Да, знаю.

Ротвейлер сложил руки на груди.

- Так поведайте нам о нем.

Доберман провел правой рукой по коре лежащего на столе бревна.

- Ух, как все запущено… Совсем окостенел, теперь хоть сверлите, хоть пилите - все равно не доберетесь до живого.

- Что вы предлагаете?

Доберман улыбнулся.

- Прежде всего, остаться наедине.

Ротвейлер подал знак адъютантам. Когда они вышли, Доберман не спеша закурил.

- Позвольте освежить вашу память, Доброхот Доброхотович. Еще не так давно в Офицерском клубе, на банкете в честь юбилея господина генерал-аншефа, вы предъявили некоторые претензии в мой адрес. Теперь, когда вы вляпались, а ведь вы вляпались и отлично это знаете, между прочим эта деревяшка - единственная ниточка, ведущая к нахождению артефакта, так и объясните мне пожалуйста, почему я должен тратить свое время на то, чтобы вас выручить? И, прошу вас, без детского сада.

Ротвейлер был прирожденным интриганом, он кожей чувствовал настроение собеседника, улавливал малейшие интонации в голосе, замечал мельчайшие детали осанки, жесты, мог даже сосчитать пульс. Сейчас в голосе Добермана звучала абсолютная уверенность, именно уверенность, а не попытка убедить кого-то в собственных силах.

Перед обер-лейтенантом Ротвейлером стоял достойный противник. Так уже случалось. Давно, в детстве, когда они с Доберманом жили в одном военном городке и часто играли вместе.

- Возможно вы неправильно меня тогда поняли, Анцыбал Зеленович. Вероятно, вы решили, что я испытываю к вам какую-то личную неприязнь и пытаюсь перейти вам дорогу. Знаете, на самом деле меня всегда восхищала ваша целеустремленность, ваше желание добиться своего любыми средствами. Не скрою, мне этого не хватает, уверяю вас - я не хотел навредить вам, я хотел учиться тому, в чем вы меня превосходите.

- Понятно, - сказал Доберман, бросая окурок на пол, - однако, это объясняет ваши мотивы, а я просил объяснить каковы должны быть мои мотивы. На каком основании я должен тратить свое время?

- Без оснований, Анцыбал Зеленович, просто ради забавы.

Вошел один из адъютантов.

- Разрешите доложить, господин обер-лейтенант?

Ротвейлер нахмурился и недовольно проворчал:

- Ну…

- Вас срочно вызывает полковник.

- Что? Вы, идиоты, доложили о происшествии полковнику?

- Не мы, господин обер-лейтенант, полковнику доложил Гаврила, я склонен считать, что полковник специально приставил его к вам, чтобы он доносил.

- Меня не интересует что ты склонен считать, болван! Куда ты раньше смотрел?! Почему не докладывал о своих подозрениях?!

- Виноват, господин обер-лейтенант!

- Пошел вон, болван!

Когда адъютант вышел, Ротвейлер отряхнул одежду, поправил галстук и обратился к Доберману:

- Прошу вас следовать со мной, Анцыбал Зеленович, насколько я знаю полковника Буланже, он не любит ждать.

Доберман тоже поправил галстук.

- Извольте, Доброхот Доброхотович, вы здесь главный. Хочу дать вам совет - не оставляйте задержанного одного, без пригляда, мало ли что может случиться.

Наверху, в дежурке, Ротвейлер лично проинструктировал охранника.

- Чтобы ни одна живая душа не входила в охраняемое помещение! Ни одна!

Доберман улыбался.

Пытаясь выяснить, где допущена ошибка, Иос Враженович Буланже один за другим съел все пирожки, но так и не понял - недосолил он их, или переперчил. Икота прошла, заболел живот, принятая таблетка не помогала. Прибывших с Объекта Ротвейлера и Добермана полковник принял с мученическим выражением лица.

- Присаживайтесь, господа…

Ротвейлер, бегая по сторонам глазками, сел на самый краешек предложенного стула, Доберман напротив, расположился свободно.

- Ох… Так что же вы, Доброхот Доброхотович, можете сказать по поводу ммм... ээ…случившегося казуса?

Ротвейлер покашлял и быстро исподлобья взглянул на Добермана.

- Господин полковник, я полностью признаю свою вину. Как подобает имперскому офицеру, готов понести справедливое наказание.

Доберман криво ухмыльнулся, в последнее время его очень забавляли патриотические высказывания о доблестном служении монаршей особе.

- Хорошо, что вы не собираетесь препираться, ох… Замечательно… Но мне бы хотелось узнать причину такой роковой ошибки.

- Дело в том, господин полковник, что во время допроса я был вынужден подняться в рубку дежурного по Объекту и, как раз в это время мои помощники несколько, как бы это правильно выразиться, перестарались. Я искренне сожалею о том, что меня не было рядом, но прекрасно понимаю, что мое отсутствие не снимает с меня ответственности.

- А причем тут ваши помощники? Ох… Или это не вы лично переписывали рецепт из древнего манускрипта?

- Рецепт, господин полковник?

- Конечно рецепт, что же еще! А вы думали, о чем я вас спрашиваю?

Доберман прикрыл рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

- Простите, господин полковник, я неверно понял вас, я думал речь идет о сегодняшнем происшествии в комнате для допросов.

- Ох… Какие еще происшествия, что вы вечно с мелочами, господин обер-лейтенант, неужели не видите - я буквально при смерти…

Ротвейлер облегченно вздохнул.

- Происшествия на допросах меня не касаются. Вам поручено ответственное задание, так и будьте любезны довести его до конца. Рецепт вы точно переписали, слово в слово?

- Разумеется.

- Ох… Почему тогда такой плачевный результат?

Доберман почувствовал, что нужно брать инициативу в свои руки, он вынул из кармана плаща маленькую блестящую фляжку и подошел к страдающему полковнику.

- Господин полковник, позвольте порекомендовать вам выпить коньяку - прекрасное средство, успокаивает желудок, нервы, расширяет сосуды и прочее. Уверяю вас, вы и глазом моргнуть не успеете как вам станет легче.

Иос Враженович недоверчиво посмотрел на фляжку.

- Правда?

- Вне всяких сомнений!

- Ох… Ладно, мне уже все равно, что угодно, лишь бы отпустило…

Он отпил из фляжки. Через некоторое время боль в желудке действительно утихла.

- Благодарю вас, Анцыбал Зеленович, вы меня просто спасли… Кстати, вы ведь и сами сегодня отведали моей стряпни, у вас-то не было каких-нибудь неудобств?

- Нет, господин полковник, все в порядке.

- Ну и славно. А что, собственно произошло на Объекте, Анцыбал Зеленович?

- Ничего особенного, просто помощники обер-лейтенанта Ротвейлера проявили излишнее рвение при допросе задержанного. С существами подобного рода нужно действовать крайне осторожно, стоит оказать слишком сильное давление - субъект одеревенеет у вас на глазах, после чего любое воздействие на него будет обречено на провал. Именно это и произошло.

Ротвейлер закашлялся и заерзал на стуле.

- Что вы говорите… Значит теперь из задержанного невозможно вытащить необходимую информацию?

- Совершенно невозможно, на данный момент он представляет собой не что иное как бревно, глубоко внутри него есть живая плоть, но, если мы попытаемся каким-то образом до нее добраться - задержанный засохнет, то есть, попросту говоря, умрет.

- Плохо… Это, пожалуй, на сегодняшний день единственная ниточка, которая может привести нас к Артефакту. Господин Ротвейлер, как старший операции, какие действия вы собираетесь предпринять?

Ротвейлер долго собирался с мыслями, прежде чем ответить.

- Господин полковник, я должен признать, что исчерпал возможные средства и крайне нуждаюсь в помощи экспертов. Осмелюсь добавить, что недавно, в личной беседе, господин обер-лейтенант Доберман намекал на свою осведомленность в данном вопросе.

Иос Враженович посмотрел на Добермана так, будто видел его впервые в жизни, однако тот нисколько не смутился.

- Не берусь утверждать, что являюсь в данном вопросе специалистом, но кое-что о лесной братии мне известно. Есть способ разговорить задержанного, правда этот способ потребует не только времени, но и немалых средств. Эти твари не боятся абсолютно ничего. У них есть лишь одно слабое место - они хотят продолжиться.

- Что, простите?

- Продолжиться, дать силу новому поколению.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Чтобы разговорить задержанного, его нужно в буквальном смысле слова посадить в просторный горшок или чан, или прочую посудину, затем довольно долгое время ухаживать за ним, следить, чтобы ему было достаточно солнца, поливать, удобрять навозом и торфом. Дерево не выдержит и расцветет, тогда нужно ухаживать еще внимательнее, сдувать с него пылинки, протирать каждый листочек и через некоторое время появятся желуди. Подождите пока они созреют и опадут, соберите их все и кидайте в огонь, так чтобы дерево видело происходящее. Каким бы сильным оно не было, когда дело дойдет до последнего желудя, оно согласиться на все, чтобы спасти этот желудь.

- Откуда вам это известно, Анцыбал Зеленович?

- Это еще не все. Ведь возможно дерево уже продолжилось, уже бросило желуди в своем родном лесу. Тогда, господин полковник, нужно уничтожить весь лес, весь абсолютно, до последнего самого маленького ростка, вырубить, выкорчевать пни и сжечь. И, хорошо бы еще устроить на месте пожара свалку токсичных отходов.

Иос Враженович надолго задумался.

- Вы можете гарантировать успех?

- Сто процентов, господин полковник, когда останется последний желудь, дерево согласиться на что угодно. Оно не только Миколу Дуплянского выдаст, оно само нам Артефакт принесет.

- Да, но проведение такой операции потребует немалых расходов, человеческие ресурсы, техника. Вы что же, предлагаете уничтожить весь Восточный лес?

- Именно так, господин полковник, если, конечно, дерево не разговорится раньше.

Иос Враженович откинулся на спинке кресла, заложив руки за голову, но тут в животе у него закололо, забурлило, так что это услышали Доберман и Ротвейлер.

- Простите, господа, - не своим голосом сказал полковник, - я должен вас оставить на неопределенное время.

Полковник бросился из кабинета, разметав по дороге кипу деловых бумаг, лежащих на столе, одна из них, кружась, упала к ногам Ротвейлера. Тучный обер-лейтенант кряхтя поднял бумагу и пробежал глазами по строчкам, при этом выражение лица его изменилось. Если до этого момента он сидел кислый, то сейчас просиял. Доберман, закурив очередную сигарету, спросил:

- Что-нибудь не так, Доброхот Доброхотович?

- Напротив, Анцыбал Зеленович, напротив, - загадочно ответил Ротвейлер.

Полковника ждали долго, он появился в кабинете сияющий, свежий, пахнущий дорогим мылом, заметив бумагу в руках Ротвейлера, хлопнул в ладоши.

- Замечательно, Доброхот Доброхотович, тре бьен, вы, как я вижу не удержались и ознакомились с докладом о смерти деревенского старосты? Я как раз собирался поручить вам это дело. На первый взгляд сердечный приступ, но, принимая во внимание образ жизни покойного, дело требует самого пристального разбирательства. Вот, кстати, и господин Доберман относительно недавно с этим старостой контактировал.

Доберман и бровью не повел во время этой тирады.

- Но как прикажете мне быть с задержанным членом банды, господин полковник?

- Это ваша проблема, Доброхот Доброхотович, сами напортачили, сами теперь … мм… ээ… занимайтесь… ээ… садоводством. И я вас больше не задерживаю.

Ротвейлер щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

- У вас, господин обер-лейтенант не осталось ли еще чего-нибудь? - спросил полковник. Доберман элегантно протянул ему фляжку.

- Да, так вот, Анцыбал Зеленович, - после пары хороших глотков у полковника начал немного заплетаться язык. - Ваш так называемый проект уничтожения Восточного Леса, как вы, наверное, сами понимаете, неосуществим. Это химера, иллюзия. Нам же нужно представить в вышестоящие инстанции действительный результат, отсюда вопрос - что вы намереваетесь предпринять?

Доберман ответил не сразу.

- Для того, чтобы предъявить конкретный результат, господин полковник, мне нужно больше информации. Осмелюсь напомнить, что я уже задавал вам вопрос, на который вы не изволили ответить.

Иос Враженович поудобнее устроился в кресле, возвращать фляжку он явно не намеревался.

- Ну что же, Анцыбал Зеленович, ваша энергия и, если так можно выразиться, настырность, могут нам пригодиться. Тре бьен… Вот вы говорили слухи… Ну что же, слухи, они на пустом месте не возникают, как вы наверняка хорошо знаете. Так вот, руководство, действительно, очень заинтересовано в получении некоего предмета, именуемого в официальных источниках «Артефакт». Не скрою, что источником заинтересованности выступают самые высшие эшелоны, вы понимаете, Анцыбал Зеленович, самые высшие…

Полковник многозначительно посмотрел на Добермана, словно пытаясь убедиться в том, что его мысль и его слово достигли подсознания слушателя.

- Что собой представляет Артефакт? - спросил Доберман.

- Этого никто не знает наверняка, Анцыбал Зеленович.

- В таком случае, как мы можем быть уверены в его существовании?

- Вот здесь заключается главная сложность, господин обер-лейтенант. К таким нереальным необыденным материям невозможно подходить с точки зрения повседневной логики, вы меня понимаете?

Полковник строго посмотрел Доберману в глаза.

- Отношение к Артефакту является исключительно вопросом веры.

- То есть? - спросил Доберман.

- То есть если вы верите в его существование - он существует. Если не верите - он не существует.

Доберман почувствовал себя круглым идиотом. Поначалу у него возникло чувство, что еще немного и он будет принят в некий круг посвященных, своеобразный закрытый клуб допущенных к созерцанию грандиозной тайны, дарующей власть, славу и богатство, затем это чувство сменилось абсолютным разочарованием.

«Кондитер совершенно спятил», - решил Доберман.

- Я вас не совсем понимаю, господин полковник.

- Ну и славно, тре бьен… От вас, Анцыбал Зеленович и не требуется что-либо понимать, вы должны четко осознавать одно - Артефакт представляет собой угрозу, он должен быть найден и уничтожен. Это вам ясно?

- Так точно, господин полковник!

- Тре бьен, тре бьен… На сегодняшний день поиски Артефакта являются для нас приоритетной задачей, выполнить которую мы с вами должны в самые кратчайшие сроки, потому что помимо нас в получении Артефакта заинтересованы иные силы.

- Микола Дуплянский, господин полковник?

- Совершенно верно, бандит, революционер, который использует силы Артефакта, даже не задумавшись о возможных последствиях. Понимаете, что нас ожидает в этом случае? Катастрофа! Катастрофа, которую мы с вами должны предотвратить всеми возможными средствами!

Иос Враженович поднялся и вернул Доберману пустую фляжку.

- Вам, господин обер-лейтенант надлежит во что бы то ни стало узнать точное местонахождение базы Миколы Дуплянского. Используйте все возможные нити, ведущие к цели. Староста мертв, значит ваши Черные братья и этот ваш Нелюдимов. Начало операции по ликвидации банды назначено через неделю, вам я даю три, нет, четыре дня. Оревуар, Анцыбал Зеленович.

Доберман вышел в приемную.

- Угощайтесь, Анцыбал Зеленович, - розовощекий пыхтящий Ротвейлер открыл золотой портсигар с кубинскими сигариллами. - А ведь у меня к вам парочка вопросов.

Доберман закурил.

- Сделайте одолжение.

Среди прочих, не слишком многочисленных, надо сказать, талантов обер-лейтенанта Ротвейлера было и умение незаметно подслушивать у замочной скважины. Человеку с более чем плотным телосложением давалось это нелегко, зато приносило плоды, и, подчас, абсолютно неожиданные.

- По поводу бандита, этого бревна, нет ли иного способа развязать ему язык?

- Есть способ, господин обер-лейтенант, не такой надежный, но весьма эффективный. Попробуйте жуков-точильщиков.

- Жуков? – переспросил удивленный Ротвейлер.

- Именно, или термитов, если сможете отыскать, но помногу не напускайте.

- Оригинально мыслите, Анцыбал Зеленович.

- Честь имею, Доброхот Доброхотович.

Вечером, в офицерском клубе, Доберман пил коньяк и обдумывал план действий.

«Зашнуровали перехлестом сюжетец, хухрики кандобые. Ротвейлер - слабак, чуть прокололся - живо хвост прижал. Отвянет как миленький. Со старостой сработано чисто, отвянет. Вот Нелюдимого чем ущучить? Этот локоть острый, мозолистый, его так просто не возьмешь. Небось битый-ломаный, вот разве на психику подавить. У каждого есть слабое место».

Ротвейлер, сидевший в противоположном конце обеденного зала искоса поглядывал на своего оппонента.

«Ведь даже не догадывается, болван, с чем столкнулся. Интерес высшего эшелона, да какой там высшего - самого высшего. Страшно сказать… Пьет коньяк и не догадывается… Ты-то, братец, меня и выведешь к золотой медали».

На ужин в тот вечер подавали утку по-пекински и китайское абрикосовое вино.

Где ты, золотое счастье?

Эх, грусть-тоска, тугая печаль…

Заползет червяк под сердце, и точит, и точит. Гонишь его прочь - не уходит. Что делать? Хоть плачь, хоть вой…

Пригорюнился Дедушка.

«Отчего так? - думает. - Чего ради посреди всеобщего разорения пир горой? Чего ради из высокого боевого искусства цирковое представление?»

Вспомнил, как в далекие бытности учитель Харитон с полевыми травами разговаривал.

«Кабы простой человек столь низко пал - горе малое, с малого и спросу меньше, а тут не человек - титан. Эх, люди, люди…»

Отвезли Дедушку в ближайшую комендатуру, подвергли строгому допросу. Но, как ни старался офицер-дознаватель, ничегошеньки не выведал. Молчит проклятый старик, сидит, словно болван каменный, в одну точку уставился.

- Бросьте-ка его в общую камеру к беззаконникам, глядишь одумается.

Оказался Дедушка в камере с лихими людьми.

Только оно не впервой, похуже бывало. Да и лихой человек-беззаконник не одной удалью пробавляется, сороки-то на хвостах быстро новости разносят. Смекнули беззаконники, кто к ним попал. Однако видят - старик не в себе, уложили его на койку, укрыли казенным одеялом и оставили в покое до поры до времени.

Без малого три дня лежал Дедушка, не двигался. Думу думал. Бог знает, что у него там в голове творилось, об том он никому не рассказывал.

Дознаватель пытался было старика растормошить, а потом рукой махнул:

- Пускай Харитон с подручными сам разбирается.

Как очнулся Дедушка, подсели к нему беззаконники прозваниями Манила да Водила. Поднесли табачку, все чин чинарем.

- Вот бы, - говорят, - Знат Кудесович, вы к нам в атаманы пошли, а то наш Настоятель хорош, да горяч - не, ровен час, под монастырь подведет.

- За решеткой сидючи о делах размышляете? - спрашивает их Дедушка.

- Горе не беда, помурыжат, да отпустят. Нет у них против нас твердых фактов. А вот одного сотоварища нашего и взаправду по горячим следам прихватили. Ну да он - тертый калач, своих не предаст.

Поведали беззаконники, что собирается их ватага неслабая, чтобы выступить походом в колыванские земли на поиски хорошей жизни.

- Что ж вы думаете, - спрашивает Дедушка, - здесь худо устроились, а там оно лучше будет?

- Нет здесь ни правды, ни справедливости, сколько ни бейся. Голос возвысишь - кулаками заткнут. Против течения долго не выгребешь, так что один выход - уходить в землю Колывань.

Вскорости Манилу и Водилу отпустили на волю, а там и за Дедушкой черный джип прикатил.

- Харитон Иваныч желает вам высказать последнее напутствие перед смертью.

Лежит старый учитель от яда весь посиневший, еле-еле прохрипел:

- Иди, не сворачивай. У меня не получилось - у тебя получится.

С тем и умер.

Вроде как еще что-то первому своему ученику поведал, однако, шептал в самое ухо, и бывшие притом свидетели ничего не расслышали.

Похоронили Харитона с великими почестями, плакали, речи произносили, могилу цветами усыпали.

Как закончили, Дедушка призадумался:

«Куда идти? Что делать?»

Все нутро ему этот несчастный случай перевернул.

Тут откуда ни возьмись Манила с Водилой:

- Соглашайтесь, Знат Кудесович, в нашем походе участвовать. Не желаете в атаманы, можно и простым рядовым.

Дедушка почесал седую голову, да и согласился.

«Авось, - думает, - грусть-тоска моя как-нибудь развеется».

Доставили его беззаконники в тайный лесной оплот. Кругом непроходимые болота, комарье гудит как иерихонская труба. Горит на малом островочке костерок, вокруг люди сидят. Пригляделся Дедушка - кто таковы?

А был там Матвей-Соловей, сидел в сторонке, струны пощипывал на старенькой гитарке. В молодости-то красавцем считался, да сильно поистерся, поскольку на жизнь зарабатывал пением в кабаках.

Говорят, когда-то он так сильно влюбился, что когда избранница его трагически погибла, то пытался Матвей выкрасть ее тело из морга. Хорошо остановили, быть бы беде. Впоследствии певца кабацкого укатают до смерти поклонницы.

Грелся у огня старый знакомец Великан-Димон. С ним на пару ходили добывать кабана в Забайкалье. Был еще Гоша-Картежник, что проживал некогда с цыганкой и перенял от нее искусство гадания. Тем и пробавлялся. Пахом Важнецкий здесь был, тот, что много лет спустя женится на богачке, а та родит ему хромоногого сына. Да еще были близнецы Одинаковые, знатные охотники, зверей добытчики. И прочие разные, всех не упомнишь.

От продолжительного житья на болоте честная кампания сильно запаршивела: бородищи отросли чуть не до пояса, а самые-то бороды уж и мхом покрылись. Лица опухшие, прокопчённые, глаза красные, ногти черным-черны. Ни дать, ни взять лешаки. А всех больше одичал предводитель - Микола Дуплянский-Ясные очи, прямо-таки гнилушка лесная стал. И скрипучим пропитым голосом вещает:

- А и не за ради богачества мы в трудах великих денно и нощно пребываем! Что деньги? Сегодня нажил, завтра по ветру пустил, послезавтра мятая бумажка за подкладкой отыскалась - похмелиться хватит! Не за ради славы мы затеваем тяжелый поход! Слава - неверная подруга. Вознесет на вершину, да и швырнет на дно. Пусть его потомки разбираются кто прав, кто виноват. Их дело. Не за ради власти мы прошлогоднишний плесневелый сухарь в глухомани грызем! Что радости попирать ближнего своего?! А за ради счастия всеобщего. Чтобы человек от грязного пола взгляд свой оторвал и воспарил подобно птице небесной! На том стоим!

Огласила ватага атамановым словам громкое одобрение, и Дедушка, признаться, увлекся.

«Вот, - думает, - где они, люди стоящие».

Только вместо дела пошла вдруг неистовая гульба. Выкатили пенное, отворили закрома и айда веселиться. Четвертого дня видел Дедушка, как забавляется народ зажиточный, тут голытьба в пляс пустилась. Закуски попроще, зато гонору с избытком.

«Что ты будешь делать с таким народом? Все бы ему оторваться! Начал что - доведи до ума! Ан нет! Неинтересно! А на порыве-то разве уедешь далеко?»

Гуляют день, гуляют другой. Притомились, поистратились, решили все ж таки приниматься за труды. Потайными тропами из лесу выбрались, погрузились на спрятанный грузовик и покатили.

Пел свои заунывные песни Матвей-Соловей, раскидывал колоду Гоша-Картежник, спорили друг с дружкой близнецы Одинаковые. Дедушка сидел хмурый. Не уходит грусть-тоска, окаянная печаль. И с чего бы? Направо-налево посмотришь, а там что? Разбитая дорога. Такова она, Россия-матушка. Ходишь, грязь месишь, тину баламутишь. Может и оживет на короткое время одно сонное болото, забулькает, выплеснет наружу придонную живность, и опять в дремоту. Хоть и есть в той дремоте великая сила, как ее пробудить? А пробудишь, сам-то уцелеешь ли?

Приехали в городок невеликий, каких много на Северо-Западе: главная улица, центральная площадь, Дом культуры. Хорошо, если вокзал, а чаще - рынок. В это время проходил в городке какой-то съезд, и прикатило на это сборище бабья видимо-невидимо. Словно ведьмы на Лысую гору слетелись, шагу ступить нельзя, чтобы на красотку не натолкнуться. И ведь как на подбор: статные, глазастые, длинноволосые.

Ошалела ватага, в распыл пошла. Началось злостное волокитство.

- Тьфу ты, пропасть! - выругался Дедушка. - Не одно, так другое.

Хотел вразумить новых сотоварищей - куда там! У сотоварищей кроме стихов, цветов и прочей глупости ничего больше на уме не держится.

Когда процесс переместился с парковых скамеек внутрь помещений, Дедушка отправился на почту и отбил своему верному напарнику Жердяю телеграмму-молнию: «Приезжай. Здесь интересно». Жердяй не заставил себя ждать, явился - не запылился, прямо с дороги к ближайшему окну:

- Ух ты! Поглянь, что делают!

До атамана удалось достучаться.

- Что ж ты, Микола, вдохновил народ на поиск духовный, а вместо сего безобразием занялся!

- Отчего безобразием?! - возмутился Микола Дуплянский. - Я и жениться могу!

- Вот как?! Стало быть, тут и есть расчудесная Колывань-земля? Ладно. Женишься, детишек нарожаешь, в том счастье обретешь, а остальные как? Сирые да убогие, за ради которых поход затевался?

- Там поглядим, - нахмурился Микола, а сам все на свою избранницу косится. Она на том сборище за главную выступала и всех краше была.

- Вот и все вы таковы, людей водители, - укорил его Дедушка. - Сперва, мол, сам устроюсь, а там видно будет.

- Я ведь не один! - оправдался Микола. - Ватага моя не в промахе!

- Вот-вот, себя, да дружину малую, об том - забота. Ты, брат, путь пройди задуманный от начала до конца! Вот тогда видно будет!

Еще пуще нахмурился атаман.

- Хорошо! Завтра выступаем!

Сказано - сделано. Проснулся утром Дедушка, глядь-поглядь - ватаги-то и нету. Без него укатили. Один Жердяй остался красноглазый, видать всю ночь под окнами блукатил.

- Что ж, не судьба нам, видно в шеренге сражаться, наше дело иное.

И пошли они дальше вдвоем.

Идиоты, кругом одни идиоты.

В комендатуру деревни Погостье, Ротвейлер прибыл ранним утром, он вообще любил вставать рано - жаворонок.

В кабинете, где хранилась часть Имперского уголовного Архива самый вид множества папок с бумагами настраивал на деловую активность. Ротвейлер не торопясь ознакомился с протоколом осмотра и прочими материалами по делу о внезапной смерти старосты. Затем вызвал дежурного.

- Здравия желаю, господин обер-лейтенант! - взял под козырек невысокого роста простоватый блондин со вздернутым носом и надвинутой на глаза фуражкой.

«Идиот, - мгновенно определил Ротвейлер, - сразу видно, что идиот».

- Доложите о происшествиях, поручик.

- Так что разрешите доложить, господин обер-лейтенант, за время моего дежурства в окрестностях деревни Душилово был задержан дезертир, некто рядовой Зосима. Утверждает, что заблудился, отстал от командировочной команды. В настоящее время он находится в карцере, ожидая приговора военно-полевого суда.

- Понятно, еще что-нибудь?

- Никак нет, господин обер-лейтенант, больше ничего.

- Понятно… Знаете, что, вы приведите-ка этого Зосиму ко мне, мы с ним побеседуем. Только не сейчас, ближе к обеду.

- Слушаюсь!

- Да, пригласите сначала командира следственной бригады, осматривавшей место смерти старосты Вия.

- Слушаюсь!

Иногда у господина Ротвейлера просыпалось шестое чувство, интуиция.

Пока он сам не понимал, зачем ему понадобился глупый дезертир, но внутренний голос говорил: «Обрати внимание, не пропускай». Вероятно, повлияли материалы дела. Протокол осмотра места происшествия и заключение медицинской экспертизы были написаны безграмотно. Протокол напоминал сочинение третьеклассника на тему «Как я провел лето». Чего только стоила фраза: «А еще я заметил в руке мертвого старосты маленькую стеклянную бутылочку, оказалось, что это лекарство, то есть тоблетки». Дежурный медик вместо того, чтобы толком объяснить отчего же, по его мнению, умер господин Вий, в свободной форме изложил взгляды современной медицины на профилактику сердечно-сосудистых заболеваний.

«Идиоты! Как таких идиотов держат в Управлении?!»

Господин Ротвейлер достал из кармана сотовый, позвонил своему адъютанту на Объект:

- Сырченко! Как дела у задержанного? Понятно. Вот что, Сырченко, запрете его в клетку и отправляйтесь искать жуков-короедов, ясно? Короедов, я говорю! Да, насекомых! Не знаю, где хотите там и достаньте! Хоть из-под земли, но, чтобы целая банка жуков-короедов к моему возвращению стояла на столе!

Положив телефон на стол, Доброхот Доброхотович закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

В дверь постучали.

- Войдите!

Вошедший унтер-офицер казался пьяным: глаза косят, физиономия пунцовая, движения неловкие, грязный китель, украшенный гвардейским значком, застегнут не на все пуговицы.

- По вашему приказанию прибыл, - доложился унтер.

- Что с вами? - удивился Ротвейлер. - Вы пьяны?

- Никак нет, - унтер лихо щелкнул каблуками, желая показать свою трезвость.

«Идиот», - заключил Ротвейлер.

- Вам известно, господин унтер-офицер, что слово «таблетки» пишется через «а»?

- Никак нет.

- Вы, между прочим, составляете официальный документ, а не дамский роман пишете. Вас учили составлять официальные документы?

- Никак нет.

«Точно идиот».

- Что вы можете доложить об осмотре места происшествия, помимо этой белиберды, изложенной в протоколе?

Унтер, слегка покачиваясь, объяснил Ротвейлеру где находится ближайший пивной бар, в котором они с приятелями нахрюкались. Но драку затеял не он, а кто-то из гражданских, скрывшихся с места преступления. А он драку затеять не мог, так как в это время лежал мордой в салате.

- Вы ненормальный? - спросил Ротвейлер.

- Никак нет.

- Я вас спрашиваю об осмотре места смерти деревенского старосты Вия! Ваши похождения меня мало интересуют, понятно?

- Так точно, - сказал унтер, шатаясь так сильно, что едва не рухнул на стол, за которым сидел Доброхот Доброхотович.

- Извольте держать себя в руках! Садитесь и рассказывайте! - приказал Ротвейлер. Он всегда придерживался того мнения, что из любого клиента необходимо сначала выудить максимум полезной информации, а уж затем пускать его в расход.

Через полчаса мучительного допроса, во время которого унтер дважды порывался сунуть себе два пальца в рот, удалось выяснить, что возможным свидетелем является местный дурачок, имеющий обыкновение шляться по деревне в любое время суток.

На поиски дурачка отправили оперативную группу, пьяного в стельку унтер-офицера выволокли на улицу и оставили в сугробе приходить в себя.

«Что за день?» - вздохнул Доброхот Доброхотович. Он заказал себе кофе, выпил, с наслаждением закурил сигариллу.

Зазвонил мобильный.

- Да. А, это вы, Сырченко, что случилось? Не понял, что вы делали? Копали? Что копали? Землю копали? Вы идиот, Сырченко? Ах вы вдвоем с Гаврилой копали… Так вы оба идиоты!

Ротвейлер злобно потушил сигариллу в пепельнице.

- Сырченко, прекратите заниматься ерундой! Отправляйтесь по зоомагазинам, ясно?! На мебельную фабрику поезжайте, к плотникам, столярам, в зоопарк - куда угодно! Хоть на кладбище! Как угодно, откуда угодно, но, чтобы вы мне представили короедов или других древоедов! Не отыщете - пойдете оба на рудники в похоронную команду! Все!

«Идиоты!»

Доброхот Доброхотович вытер покрытый испариной лоб.

Очень скоро перед обер-лейтенантом предстал улыбающийся Жердяй.

- Как вас зовут? - спросил Ротвейлер.

- Куда зовут? - переспросил Жердяй.

- Я спрашиваю, зовут вас как?

- А куда зовут-то?

Ротвейлер заскрипел зубами от злости.

- В последний раз спрашиваю - как вас зовут?!

- Да вообще-то нас никто никуда не зовет, мы все время сами приходим, такое дело - незваные гости мы, вот так.

Ротвейлер схватился руками за голову.

- Послушайте, гражданин, возможно, вы являетесь свидетелем преступления, понимаете? Поэтому перестаньте прикидываться дурачком и постарайтесь ответить на мои вопросы! Вы живете в деревне Погостье?

- А, ну это как сказать. Да и это, разве оно жизнь, не жизнь, а морока. Бывает, пойдешь к бабе какой в окна заглянуть - уж и шуму, и треску, а все одно занавески не задернет, уж такой они народ непонятный.

- Значит вы ходите по деревне, верно?

- Ну а то как же, известно - ходим. Оно ведь, то к одной, то к другой, то к третей, то к четвертой, то…

- Да, да, все ясно! И вчера по деревне ходили?

- Дык, ходили, а как же не ходить, оно ведь сами-то не позовут, вот и ходим, то к одной, то к другой, то…

- Ясно, ясно!!!

- … то к пятой, то к шестой…

- А мимо дома старосты Вия вчера ходили?

- А так это, что там у старосты ходить. У старосты ходить неинтересно. Вот к Фимке Косоглазой ходили в окна посмотреть - вот там интересно было. Что ты! Даже интереснее, чем у Глашки-Портнихи. Да чего там Портниха, вот Ульянка Толстомясая - вот это да, вот там интересно так интересно!

- Дежурный!!! – не выдержал Ротвейлер. - Гнать этого идиота в три шеи!

- Так точно, господин обер-лейтенант, однако, вы же сами приказали…

- Вон!!! Немедленно вон!!! - вскочил Ротвейлер. - И сами тоже вон!!!

Он в изнеможении повалился на стул и закрыл глаза.

«За что?! За что мне такое наказание?!»

Зазвонил мобильный.

- Да… Так… Так… Сырченко, вы действительно идиот, или притворяетесь? Вы не притворяетесь, я так и думал. Нет!!! Нет!!! Мне не нужны опарыши! Мне не нужны дождевые черви!!! Мотыль мне тоже не нужен!!! И тесто с анисовым маслом мне тоже не нужно!!! Я не собираюсь на рыбалку!!! Мне нужны жуки-короеды! Понимаете, жуки, которые грызут дерево! Личинки, которые грызут дерево! Насекомые, которые грызут дерево!!! Кто-нибудь, кто грызет дерево, понимаете?! Кто-нибудь, кто грызет дерево, идиот!!! Все!!!

Понадобилось нечто покрепче кофе. Ротвейлер, как и Доберман, всегда носил во внутреннем кармане кителя фляжку с коньяком. Разница состояла в том, что фляжка Ротвейлера была ручной работы - настоящий шедевр мастеров-ювелиров Юго-Восточной провинции - серебро и слоновая кость. Да и коньяк отнюдь не дешевый.

Доберман… Что такое Доберман? Выскочка. Жалкая дешевка. Друг детства… Цыба-тормозила…Говорить не умеет нормально. Еще во время учебы в Академии над ним смеялись из-за его своеобразной манеры жонглировать словами. Болван, тупой болван. Вечно сунется, когда не надо. Или влезет со своим идиотским мнением, которое никого не интересует, или вставит умное словечко, значения которого не знает. И злопамятен, очень злопамятен. Явные признаки ограниченного ума. Да он в жизни ни одной книги не прочитал, да что там не прочитал - он их в руки-то не брал. Зато как любит порассуждать о государственности, о правах и обязанностях, об ответственности. Идиот. Форменный идиот. И не надо его трогать, такие нужны, очень нужны. Кто-то должен рыть землю носом, искать, вынюхивать. Ведь кто-то же должен. То-то что Буланже к нему благоволит. Ах, полковник, чего бы вам не работать шеф-поваром где-нибудь в придорожной забегаловке - на большее вы не способны. Странно, однако, Судьба распоряжается. Непонятно…

Вновь обретя душевное равновесие, Ротвейлер приказал доставить на допрос дезертира.

- Да вы присаживайтесь, не стойте стоймя, - неожиданно мягко сказал Ротвейлер бледному зашуганному детине с явными следами побоев на опухшей физиономии. - Устал я сегодня, такое, знаете, сумасшедшее утро.

Доброхот Доброхотович всегда старался найти к человеку особый индивидуальный подход. Не мытьем так катаньем, не плетью так пряником, но важную информацию он извлекал практически из любого.

Дезертир нерешительно присел на краешек стула.

- Значит, были задержаны в окрестностях деревни Душилово, так?

- Так тошно, - ответил дезертир, у которого не оказалось нескольких передних зубов.

- У вас там родные живут?

- Никак нет.

- Может быть, девушка?

- Нет.

- В таком случае, с какой целью вы там оказались?

- Да жаплутал немношко.

- Заблудились, да? Так. И куда же вы направлялись?

Дезертир вдруг закрыл лицо руками и заплакал.

- В штоловую…

- Да вы успокойтесь, голубчик, успокойтесь, что вы в самом деле, как маленький. В какую столовую?

- Гошподин обер-лейтенант, - шмыгая носом заговорил дезертир, - я ведь не совсем, я ведь прошто поешть хотел нормально и все. Я же вернулся бы, обязательно вернулся…

- Конечно вернулись бы, голубчик, конечно, я вам верю. Верю. И куда вы хотели вернуться?

- К господину писарю, продолжать выполнение задания. Я ведь, господин обер-лейтенант, я ведь понимаю - приказ. Прошто двое суток без горячего, господин обер-лейтенант…

Снова слезы.

- Ну да, да, понимаю, все понимаю, голубчик. Значит, к господину писарю? Это к такому худому, из восьмого батальона?

- Нет, к господину Ахазу, я не знаю откуда он. Приказ господина Добермана.

- Что? - оживился Доброхот Доброхотович, почуяв, что нащупал нечто интересное. - Обер-лейтенанта Добермана из Особого Отдела Управления?

- Так тошно.

- Успокойтесь, успокойтесь, наконец. Рассказывайте. Дежурный!

Дезертир, которым был, конечно, не кто иной как Зосима, покинувший несчастного Ахаза в один из самых тяжелых и ответственных моментов его жизни, резко вздрогнул и поднял руки в защитном жесте при одном упоминании о дежурном.

- Да что такое, - Ротвейлер подошел к Зосиме и дружески похлопал его по плечу, - экий дерганый.

Вошел дежурный офицер.

- Организуйте нам, пожалуйста, горячий обед.

Принесли суп, жаркое.

- Вы, голубчик, поешьте, ешьте и рассказывайте - какой именно приказ вы получили от обер-лейтенанта Добермана.

Зосима буквально накинулся на еду, обжигаясь, морщась от боли, заливая гимнастерку.

- Вы, голубчик, не молчите, - ласково напомнил Ротвейлер, наливая себе тарелку грибного супа, - рассказывайте.

В итоге, не так много ценного сообщил голодный дезертир. Доброхот Доброхотович уже было пожалел о своей врожденной вежливости, как вдруг Зосима произнес:

- Да ежели бы я на него вчера не налетел, то обязательно бы вернулся обратно к господину писарю.

- О ком это вы?

- О господине Добермане.

- Подождите, вы хотите сказать, что вчера виделись с Доберманом?

- Никак нет господин обер-лейтенант, я его издалека видел, из лесу почти.

- Так.

Ротвейлер подошел к Зосиме и положил ему руку на плечо, крепко положил, тяжело, показав, что шутки закончились.

- А вот отсюда поподробнее, пожалуйста.

Зосима, ежеминутно сбиваясь на матюги, рассказал, что он по лесам сызмальства ходил: по грибы с пацанами, на рыбалки разные всякие к лесным озерам, в походы там, еще чего, а такого леса как здесь не видал. Вроде уверенно идешь поначалу, и все хорошо, север - там, юг - там, да только однова к тому самому месту, откуда вышел вернешься. И едва вошел в этот Восточный лес, так и начал плутать. Ну будто водит кто. И тени по кустам хоронятся, нет-нет, мелькнет что-то неясное. И смех еще - сверху, с макушек деревьев. Не вороны-сороки, точно не птицы, человечий смех-то, человечий, злой такой, страшный.

- Вы, голубчик, по существу дела рассказывайте, оставьте лирику, - вмешался Ротвейлер.

Продрожал ночь на болоте, вспоминая уютную чистую автобусную остановку да господина писаря, который бы что-нибудь, глядишь и придумал бы с обедом. Эх, что там горячее - сухпаек бы сгодился, чего там, люди не гордые. Но к утру вроде как из лесу выбрался, глядь - деревенька незнакомая, радость-то - люди, не звери лесные. Размечтался, слюни распустил. И в аккурат у последнего дома - Доберман. Курит стоит, резко так, нервно. Окурок шваркнул и внутрь вошел, а я деру - опять в лес.

- В котором часу это было?

- Не могу жнать, гошподит обер-лейтенант.

- Примерно хотя бы, примерно.

- Ну…

- Солнце высоко поднялось?

- Да не так чтоб очень высоко, в аккурат над макушками.

- Так…

Ротвейлер наскоро записал показания и попросил Зосиму расписаться.

- Дежурный! Задержанного в камеру. Содержать без рукоприкладства. Вот еще что: соберите людей, отправьте обыскать двор дома старосты, особенно у входа в дом. Искать окурок сигареты. Все ясно?

- Да как же его найти, господин обер-лейтенант?

- Меня это не интересует! Чтобы сегодня до темноты управились!

- Но, господин обер-лейтенант, это невозможно!

- Еще раз повторяю - меня это не интересует! Меня интересует окурок сигареты! Выполняйте!

Находясь в прекрасном расположении духа, Доброхот Доброхотович отобедал в буфете комендатуры. Вопреки распространенному среди работников Отдела мнению, будто Ротвейлер - сибарит, господин Ротвейлер жил скромно, питался непритязательно. Немного овощей, черный хлеб, апельсиновый или морковный сок, вареные яйца, рыба, морепродукты. Умеренность. Гармония. Тяжело следовать давно избранным идеалам среди всеобщей невоздержанности.

На досуге господин Ротвейлер любил читать книги по восточной философии, размышлять о путях развития, судьбах народа, о власти, наконец. Поиски мудрых решений, философия выбора, как жаль, что обсудить простые, с точки зрения образованного человека, вопросы не с кем. Да…

Зазвонил мобильный.

- Да. Сырченко? Да. Нашли… Так. Хорошо, ждите меня на Объекте. Без меня ничего не предпринимать, ясно? Все.

По возвращении из столовой, Ротвейлер застал в кабинете дежурного офицера.

- Ваше приказание выполнено, господин обер-лейтенант, - взял под козырек дежурный, протягивая прозрачный полиэтиленовый пакет, наполовину заполненный окурками и грязью.

- Что это?

- Результаты прочесывания в районе входа в дом погибшего старосты, господин обер-лейтенант.

- Так, - выдавил из себя Ротвейлер. - Но почему так много?

- Прошу прощения, господин обер-лейтенант, но вы не уточнили какой именно окурок, то есть какой марки…

- Вы свободны, поручик, - сухо сказал Ротвейлер.

Некоторые окурки в пакете выглядели абсолютно свежими. Видимо, поисковая команда, желая отомстить, добавила кое-что от себя.

«Идиоты!»

Не так и сложно выяснить какой марки сигареты курит Доберман, а бумаги… а что бумаги? Бумага, как известно, стерпит.

Вечером, усталый, Ротвейлер прибыл на Объект. Миновал два КПП, одарил сонных часовых презрительными взглядами, спустился вниз, подняв воротник черной шинели, чтобы защититься от пронизывающего холода.

Сырченко встретил патрона стоя по стойке смирно.

- Здравия желаю, господин обер-лейтенант!

- Ну что у тебя?

- Вот.

Не без гордости продемонстрировал сияющий адъютант средней величины клетку, в которой копошилось какое-то животное.

- Кто это? - спросил Ротвейлер.

- Бобер! - торжественно доложил Сырченко.

Господин Ротвейлер закатил глаза и полным невыразимой тоски голосом произнес:

- Идиоты, кругом одни идиоты!

Подвиг шестой. Грязь.

Каким образом человек становится большим? Чаще всего упорным трудом. Цезарь, прежде чем перейти Рубикон и начать войну с римским Сенатом долго воевал в Галлии. И то была тяжелая война. Кто знает, сколько сил потратил Байрон, создавая своего Чайльд-Гарольда, чтобы однажды утром проснуться знаменитым. Малозаметные дела постепенно складывают человеку имя, и летит оно, проникая во все области, далеко опережая владельца. Такой-то, мол, такой-то. Большой человек.

Потом, однако, находятся злые языки, норовящие Имя опорочить. Не без того.

О Дедушке, вот, болтают, будто не сам по себе ходит он из города в город, а убегает от жены и детей. Ой, сердечные… Случалось, правда, большому человеку доставалась негодная спутница жизни. Философу Сократу боги послали сварливую жену. Может потому он и сделался философом, так ведь не сбежал куда-нибудь на остров Крит.

Нет, не бегал Дедушка ни от кого. Да и толку бегать? Рубись, брат, где стоишь, так оно вернее.

Было дело, в одном райцентре зазвонил в церкви колокол. Сам собой зазвонил. Звонаря нет, а он звонит. Батюшки, естественно, испугались, немедленно сообщили в епархию, мол, что делать? Приехал епископ, отслужил молебен, колокольню святой водой обрызгал - звонит колокол. Между тем, народ стал собираться. Бабки-богомольщицы шушукаются: «Все, дескать, настали последние времена. Апокалипсис! Вот-вот Конь Бледный из-за поворота покажется!» Жуткое дело!

Появился старичок-бородка клинышком, взобрался на колокольню, что-то там пошептал - тихо стало. И ушел. Батюшки хотели вдогонку кинуться, хоть спасибо сказать, благословить, а его уж и след простыл. Кутерьма пошла, разбирательства разные, начальство чуть не из патриархии прикатило: «Кто таков есть? Что за старик?». Знающие-то люди помалкивают, смекают про себя: «Знат Кудесович объявился».

Такими-то вот делами Имя и складывается, а что до самой персоны, так ничего особенного в ней нету: старик и старик, сидит на кухне, чай с Жердяем пьет. Сняли они комнатку в коммуналке на Кленовой улице: тихо-спокойно, соседи хорошие. Решили продохнуть маленько.

- Опять до полуночи по улицам шастал? - укоряет напарника Дедушка.

- Такая уж наша работа, - важно отвечает Жердяй. - Город больно интересный, только занавесок много.

Зазвенел звонок, Дедушка пошел открывать дверь.

На лестничной площадке стоял невысокий плотный молодой человек, коротко стриженый, одетый прилично. От гостя исходил сильный запах, такой сильный, будто он целое ведро одеколона на себя плеснул.

- Здравствуйте.

- Ну, здравствуй.

Молодой человек немного замялся, видимо не знал, с чего начать разговор.

- Да ты говори, не стесняйся, - приободрил гостя Дедушка.

- У меня, видите ли, проблема, можно сказать, беда. Так вот, мне сказали, вы можете помочь.

- Кто сказал?

- Знакомые.

_ Что за знакомые?

- Да это не важно. О вас многие слышали.

- Ладно, что за беда?

Молодой человек неловко задергался, лицо его искривилось.

- Лучше бы вам на месте посмотреть. Вот.

Он вручил Дедушке визитную карточку.

- Пожалуйста, приезжайте, такси я оплачу.

- Да в чем дело-то? - сердито спросил Дедушка.

- Вы все увидите. Я уже и к спасателям обращался, и к частникам разным - никто не помог.

Голос у него дрогнул.

- И жена ушла… Сука…

«Тоже мне, тайны мадридского двора» - подумал Дедушка.

- Хорошо, после обеда буду.

- Спасибо! Спасибо вам! - вскричал гость, кидаясь не то пожать, не то поцеловать старику руку.

- Ну-ну! - остановил Дедушка бедолагу. - Там поглядим.

Так Имя, бегущее впереди владельца, определяет ход событий.

После обеда Дедушка с Жердяем вызвали такси, показали водителю карточку и часа через полтора прибыли к добротному двухэтажному кирпичному дому с открытыми настежь тонированными окнами.

- Богато живут, - сказал Дедушка.

Дом резко выделялся из окружающего убожества монументальностью и нездешним качеством постройки. Он не был красив, со своим высоченным забором и мощными стенами походил на крепость. Впечатление усиливали многочисленные камеры видеонаблюдения, смотревшие, словно пушки из бойниц.

- И гостей, видать, привечают.

Без малейших усилий Дедушка открыл тяжелые кованые ворота, а затем и стальную дверь дома.

Сразу ударила резкая вонь.

- Ох, ты ж…

Жердяя как ветром сдуло, Дедушка защемил пальцами нос.

- Однако…

Появился хозяин дома.

- Приехали! Сюда, пожалуйста, сюда.

Посреди огромной гостиной, напротив внушительного камина, в разворочанном паркете пузырилась и булькала черная клякса. Вонь от нее исходила неимоверная.

- В-вот, собственно…. Мы уже и ремонтников вызывали, никто не знает… И запах этот…

- Да, - только и сказал Дедушка.

- Послушайте, если вы сможете как-то извести эту пакость, я не знаю, убрать… Послушайте, я готов, называйте любую разумную цену, я заплачу.

Дедушка развернулся, вышел в прихожую, открыл дверь, чтобы впустить свежий воздух.

- Значит, сынок, дело такое. Помочь я тебе ничем не могу.

Хозяин дома решил, что чудной старик просто набивает цену и скрестил на груди руки, приготовившись к долгому разговору.

- Скажите, по крайней мере, что это такое, это вы, я надеюсь, можете сделать?

- Так ведь Жировик у вас вскочил, - просто сказал Дедушка.

- Какой такой «Жировик»?

- А самый обыкновенный, Жировики они все такие, этот еще не так сильно воняет.

- И отчего же он, по-вашему, «вскочил»?

- От жира, отчего же еще. Ты, сынок, чем занимаешься?

- Я бизнесмен.

- Это я понимаю, что ты не дворник, да только я не про то спрашиваю. Занимаешься чем?

- Недвижимостью.

Дедушка сплюнул с досады.

- Вот ведь чудак человек. Делаешь-то ты что? Что делаешь-то в этой жизни?

Молодой человек наморщил лоб.

- Ну, руковожу фирмой.

- Людями, стало быть, помыкаешь?

- Послушайте, давайте не будем здесь устраивать нотации! Помыкаешь, не помыкаешь, я, между прочим, налоги плачу, в отличие от очень и очень многих. Это бизнес, понимаете, бизнес!

- Я понимаю, что это бизнес, а это, - Дедушка указал в сторону гостиной, откуда доносилось противное чавканье, - Жировик.

- И что мне прикажете делать с этим вашим «Жировиком»?

- Ты, сынок, не кипятись. Жировик-то не мой, а твой, понимаешь, твой. Вот тебе с ним и разбираться самому.

Дедушка собрался уходить.

- И как же мне с ним разбираться?

Старик не спеша закурил трубку, выпустил дым и тихо сказал:

- А ты, сынок, живи по-человечески.

Хозяин дома взорвался.

- Послушайте, вы, дедуля, я шарлатанов насмотрелся выше крыши. Не хотите работать - ступайте, откуда пришли! Устроили мне тут проповедь, «по-человечески», не «по-человечески»! А я, по-вашему, как живу? Что это значит ваше «по-человечески»!?

- Эх ты, горюшко горькое, экономику, небось, в институте на пятерки вызубрил, а как по-человечески жить не знаешь. Ну, так ты людей поспрошай, чай не один на белом свете живешь.

Уже за воротами Дедушка обернулся и сказал:

- Жировик расти будет.

И добавил:

- А потом лопнет.

Жердяй по своему обыкновению прилип к окнам соседнего дома.

- А ну пойдем! - приказал Дедушка.

С таксистом кое-как расплатились самостоятельно, счет вышел немалый, денег на прожитье почти не осталось.

- Не пристроиться ли куда на работу? - подумал Дедушка. - А то плохи наши финансовые дела.

Непросто оказалось на работу устроиться: старики никому не нужны, тем более без документов. Так и говорят:

- Рады бы, дедушка, вам помочь, потому как вы, видно еще в силах, но, сами понимаете, бумажка есть бумажка. Куда без нее?

Даже за половину зарплаты не берут.

Кое-как пристроили Жердяя в ночную смену товар по полкам раскладывать. И Дедушка с ним:

- Вместе будем работать.

Начальница попалась баба практичная.

- Хоть, - говорит, - всю семью приводите, денег больше не получите.

Магазин большой, работы много, вот и работают. Кто ночную смену стоял, знает, каково оно муторно. Время будто по капельке капает, когда еще рассвет… И молодой устанет, Дедушке, однако, все нипочем, посмеивается, трубочкой в перерыв попыхивает. Так до получки продержались. Заплатили за прожитье, Жердяю новые ботинки справили, гульнули маленько. Словом, налаживается жизнь.

Сидит как-то Дедушка после смены на кухне, курит. Вроде устал, а все не уснуть.

Звонок.

Открыл Дедушка дверь, а ему прямо в лицо пистолет.

- Не двигаться!

Давешний знакомец с жировиком, только плохи у него дела: левая половина лица почернела, глаз так и вовсе заволокло, под ухом пузырь надулся.

- Так, - сказал Дедушка. - Лопнул, значит.

- Врачи не знают, что делать, - трагическим голосом сказал незваный гость. - Вы что-то знаете! Вы мне все расскажете!

- Милай, ты пукалку-то свою убери от греха.

- Стоять! Не то я выстрелю!

- Бух! - вдруг резко сказал Дедушка и топнул ногой.

От неожиданности рука гостя дрогнула, он нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, потом крик - пистолет разорвало у несчастного в руке. Суматоха пошла, конечно: стоны, крови натекло, соседи набежали, кто в скорую, а кто и в комендатуру звонить давай.

Дедушка раненому руку чистым полотенцем перевязал.

- Дурак ты, дурак! В больничку отвезут, вот что сделай.

И на ухо нашептал.

А потом скоренько-скоренько собрался, напарника полусонного с кровати согнал:

- Вставай, братец, кончилось наше спокойное житье. Пора в дорогу.

И были таковы.

Много потом ходило слухов. Одни говорили, что в пригороде дом до самого фундамента изъела черная плесень. Хозяин жив остался, обнаружили его спасатели придавленного в подвале. Полгода по разным поликлиникам ходил, теперь инвалидность имеет. Другие рассказывали, мол какой-то деляга на югах в отпуску заразился собачьей чумой. И жену заразил, и детей. Насилу их доктора откачали. Так-то оно по курортам ездить! Третьи уверяли, будто случилась авария: битумовоз на полном ходу врезался в двухэтажный коттедж. Жильцов обварило, двое сразу померли, один жив остался, но ослеп на оба глаза.

А как оно на самом деле было, кто его знает?

Обивая пороги. Эпизод четвертый.

Вопреки рекомендации Поллютиона Баламовича, Ахаз сначала отправился в профсоюзный комитет.

Трудности возникли буквально сразу. Упырь и Вурдалак, уже выписанные из деревни Погостье и не получившие соответствующее направление у старосты, еще не были зарегистрированы на рудниках в качестве постоянных работников, а значит, фактически не имели права вступать в профсоюз, ведь они не числились ни в одной организации.

Суровая регистраторша на все доводы Ахаза отвечала отказом. Когда тот, буквально со слезами на глазах стал умолять ее помочь, она немного смягчилась.

- Прекрасно вас понимаю, молодой человек, вы проделали большую работу, но решать подобные затруднительные вопросы самостоятельно я не имею права. Подобными вопросами занимается председатель профсоюзного комитета лично, и лишь он может принять соответствующее решение.

- Где мне его искать?

Председатель профсоюзного комитета, некий Иван Иванович Глыба, в настоящее время выдвигал свою кандидатуру на пост главы администрации муниципального округа Погостье. Староста господин Вий недавно умер, было принято решение о реорганизации управления деревней и переименовании ее в муниципальное образование. Выборы должны были состояться завтра.

- Если хотите найти Ивана Ивановича, вам следует ехать в Погостье, - улыбнулась регистраторша.

Иван Иванович Глыба был личностью во многих отношениях примечательной. С самого раннего детства он отличался завидным здоровьем, имел высокий рост, крепко сбитую фигуру, обладая при этом живостью ума и редкой, недетской рассудительностью. В любых играх и затеях ровесники выбирали его своим командиром, а старшие обращались с ним как со взрослым. Ко всему прочему, Иван Иванович много и активно занимался спортом: тяжелой атлетикой, боксом, в котором весьма и весьма преуспел, завоевав несколько престижных наград. Ровесники буквально молились на Иван Иваныча, родители не могли налюбоваться на любимого сына, преподаватели прочили ему блестящее будущее.

Так продолжалось до тех пор, пока Иван Иванович не достиг подросткового возраста. Он стал тих и задумчив, предпочитал держаться в стороне от веселых шумных кампаний, проводил время за чтением книг по истории и философии. Это обстоятельство, по всей видимости, и сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе, так как Иван Иванович увлекся некоторыми вольнодумными философами, то есть, попросту говоря, решил сделаться революционером.

Следует заметить, что с самого раннего возраста Иван Иванович производил неизгладимое впечатление на женщин. Рядом с таким огромным сильным мужчиной любая представительница прекрасного пола становилась романтичной, глупенькой, одним словом, таяла. Поступление в Академию и военная форма лейтенанта лишь усилили впечатление, производимое Иваном Ивановичем. Вокруг него потихоньку стала собираться толпа поклонниц, из которых он решил создать партию доселе невиданную: партию феминисток-экстремисток-анархомонархисток.

Начались неприятности в Академии. Руководству не нравилось, что в казармах днями и ночами торчали полуголые девицы, несущие какой-то бред о всеобщей феминизации и передаче власти слабому полу. Ивана Ивановича неоднократно вызывали на ковер, но всякий раз он являлся в окружении длинноногих, одетых в черную военную форму гвардейцев Его Величества, представительниц своей партии. Самые матерые генералы после недолгих споров махали рукой и говорили: «Делайте что хотите».

Все закончилось исключением из Академии, но Иван Иванович не расстроился, напротив, по его мнению, такой удар судьбы должен был лишь укрепить внутрипартийные связи и сплотить организацию в единый боевой механизм.

Вскоре Ивана Ивановича избрали председателем профсоюза белошвеек. Число анархомонархисток изрядно выросло. Начались марши и митинги, привлекавшие немало зрителей, стал выходить еженедельник «Кузина-белошвейка», содержание которого балансировало между околонаучным бредом и откровенной порнографией.

Многие мужчины, увлекшись не столько внутренним содержанием нового движения, сколько его внешними данными, пожелали вступить в ряды организации. Они были немедленно феминизированы в строгом соответствии с программой партии, и отправлены на подрывную работу в солдатские казармы. Мало кто вернулся.

Иван Иванович тем временем потихоньку продвигался по профсоюзной линии.

К тому моменту, когда Ахаз был вынужден в очередной раз вернуться в Погостье, чтобы получить заветную подпись, движение анархомонархисток представляло собой широкую сеть мобильных домов терпимости, втягивающих в свои сети все новых и новых революционерок.

Погостье бурлило словно кастрюля с кипящей водой.

Говорили об оттепели, о смягчении нравов, о будущем процветании и, разумеется, о мудрости Его Величества.

Жители Погостья, разодетые, разукрашенные каждый согласно своим доходам, собрались на площади перед Домом Культуры, где была возведена солидная трибуна.

Настроения витали самые радужные.

- Да здравствует наше Правительство!!! - то и дело выкрикивали из толпы.

- Слава нашему Императору!!!

Политический митинг больше походил на народное гуляние в Масленицу. Впечатление усиливали торговые палатки, в которых продавали горячие пирожки, семечки, вареную кукурузу, а также разных цветов надувные воздушные шары. Рядом с палатками выросли аттракционы для детишек.

Многоголосый шум перекрывало карканье микрофона.

На трибуне, подобный статуе античного героя возвышался Иван Иванович Глыба.

- Наш мир меняется! Оглянитесь вокруг и вы убедитесь в том, что это правда. Быть может кто-то считает, что эти изменения не касаются его лично. Ерунда! Эти изменения касаются всех и каждого! На сегодняшний день мы имеем ужасающую картину вырождения мужского населения. Где они, настоящие мужчины? Их нет! Сейчас наши женщины гораздо активнее, образованнее, инициативнее мужчин. Они занимают лидирующие позиции не только в семье, но и в тех сферах жизни, которые раньше принадлежали исключительно мужчинам. Очень скоро наша армия, даже флот, и, я не побоюсь этого высказывания, охрана Его Величества Императора будет целиком состоять из женщин!

- Хорош! - одобрительно кивала головой старая бабка Макеевна, лузгавшая семечки, стоя неподалеку от трибуны.

Случившийся рядом старичок Никанорыч возразил:

- Этому волю дай - так в деревне всех девок перепортит.

- А хоть бы и так, - обозлилась бабка, - пущай породу улучшает, а то от вас толку как от козла молока.

- Ну да, ну да… Что верно то верно…

Народу нравилось. Женской части населения смотреть на высокого, статного красавца Иван Иваныча, который помимо прочего еще и не беден, и говорит грамотно. Мужики откровенно пялились на эскорт кандидата, состоящий из высоченных розовощеких девиц в коротких юбках.

- Передача управления в руки женщин есть шаг не столько мудрый, сколько продиктованный жизненной необходимостью! - продолжал свою зажигательную речь Иван Иванович. - Задумайтесь! Если вы не сделаете этого добровольно и с радостью, они все равно возьмут власть в свои руки. Потому что современный мир - это мир женщин!

- Да уж точно, - съязвил Никанорыч, - одни бабы кругом.

- Зато войны не будет, - ответила Макеевна.

- Смиритесь, мужчины! Вам не избежать всеобщей и поголовной феминизации, которая не есть катастрофа, но единственное спасение! Тех, кто добровольно подвергнет себя данной процедуре ожидает новая, полная интереснейших открытий жизнь. Народ Погостья, призываю вас голосовать за меня как за представителя прекрасного пола, за которым не только настоящее, но и будущее!

- Хорош представитель, - сказал Никанорыч. - Это каким же боком он к бабам отношение имеет?

- Зато порядок будет, - заявила бабка Макеевна. - Посадят бабу начальником - и будет порядок.

- Какой такой порядок?

- А обыкновенный, какой надо.

- Знаем мы ваш порядок.

- Да уж конечно, знаете. Еще вам покажем вам, козлам, где раки зимуют!

- Что это вы нам покажете?

- А все мы вам покажем.

- Чего это мы еще не видали?

- А вот не видали!

На том и порешили.

Маленький Ахаз протискивался через толпу.

В окружении веселящихся, жующих, смеющихся, кричащих людей, он быстро почувствовал себя неуютно.

Давка усиливалась. Разогретые высказываниями кандидата женщины орали: «Долой мужиков!» По-прежнему звучало «Слава нашему Императору!», но уже как-то менее уверенно. Имперские патрульные, рассредоточенные по площади, настороженно переглядывались друг с другом, ожидая команды перейти к решительным действиям.

На трибуну вышел еще один кандидат: убежденный монархист Испокон Викентьевич Непримиримый, мужчина невысокого роста, субтильный, интеллигентный, к тому же в очках, что сразу вызвало смех.

- Куда нам этого недоделанного! - кричали бабы.

Испокон Викентьевич немного смутился, но сумел взять себя в руки.

- Сограждане, жители великой Империи! - начал он предвыборную речь, невыносимо картавя и съедая отдельные буквы в словах, что вызвало гул негодования.

- Долой!!! Долой!!! Вон с трибуны!!!

- Говорить научись, мартышка четырехглазая!

Испокон Викентьевич быстрым движением поправил сползающие с острого носа очки, не обращая внимания на оскорбительные выкрики.

- Сограждане! Наш любимый Государь-Император и Верховное Главнокомандование предоставили нам уникальный шанс организовать местное самоуправление. В связи с этим мною была разработана комплексная программа развития села Погостье, включающая в себя создание новых рабочих мест, увеличение пенсий за счет государственного бюджета, меры по решению жилищного вопроса, а также строительства нового коровника и ремонта дороги в райцентр.

Далее Испокон Викентьевич все так же картавя и проглатывая слова обрисовал светлое будущее деревни, украшая свою речь заумными научными терминами, которые, естественно, никто из собравшихся не понимал.

Народу кандидат не понравился.

- Больно умный! - крикнул кто-то.

- Интеллигент вшивый!

- Долой! Давай бабу управлять!

Толпа взорвалась оскорбительными высказываниями, но упрямый кандидат продолжал зачитывать предвыборную программу. И тут у кого-то сорвалось:

- Императрицу давай! Императора не надо! - верно старушка какая-нибудь сдуру да сослепу крикнула.

Испокон Викентьевич резко переменился в лице, остановился на полуслове, сорвал с себя очки и с такой силой ударил кулаком по трибуне, что послышался хруст. Впрочем, непонятно, то ли это хрустнула фанера, из которой была изготовлена трибуна, то ли кости маленького кулачка Испокона Викентьевича.

- Молчаааать!!!!

С раннего детства Испокон Викентьевич отличался редкостным упрямством и, если что забирал себе в голову, то разубедить его не могли ни родители, ни учителя. Случилось так, что его идеалом, идеалом буквально обожествляемым, стал ныне правящий Государь-Император.

Испокон Викентьевич украшал комнаты своих жилищ, а позднее, когда взрослым солидным образованным дяденькой он стал делать карьеру - стены своих кабинетов - многочисленными изображениями монаршей персоны. Портреты Императора красовались не только в спальне, в изголовье кровати, что, кстати говоря послужило поводом для первого развода, но даже в туалете. Испокон Викентьевич заботливо стирал с них пыль, вздыхал и проливал редкие слезы. Поговаривали, что спину и грудь Испокона Викентьевича украшали цветные портреты Императора, наколотые будто бы безымянным мастером с Больших Рудников Его Величества.

Испокон Викентьевич постоянно слушал выступления Императора по радио, читал о Нем в газетах и журналах. А уж когда Его Величество решили проехать мимо округа Погостье на поезде… Что и говорить… Ближе всех к рельсам стоял полный трепетания герой на железнодорожной насыпи, так что его далеко отбросило воздушной волной от проносящегося с немыслимой скоростью поезда. С того дня Испокон Викентьевич и не мог выговаривать некоторые буквы в словах.

- Как вы посмели невежливо отзываться о нашем любимом Императоре!!! - взбесился кандидат, казавшийся до того совершенной никчемной тряпкой. - Не позволю!!!

Бабка Макеевна ехидно усмехнулась:

- Ишь ты, от горшка два вершка, а туда же - в начальство.

На что дед Никанорыч заметил:

- Дело мужик говорит, послушала бы, дура старая.

- Нам тут таких истеричных не хватало, так поди принесла нелегкая. Тоже мне староста - очкарик.

- А я говорю - он дело говорит.

- Да знаем мы ваши дела - водку жрать да под забором валяться. И ентот такой же, даром что интеллигент. Эвона как орет.

В то время как Испокон Викентьевич, впавший совершенно в бешенство, уже не предлагал разные программы развития деревни, а лишь обещал извести недоброжелателей Его Величества всех до единого на корню, Ахаз уже почти добрался до Ивана Ивановича Глыбы, воркующего со своими секретаршами-охранницами.

- Простите, - начал было Ахаз, но его тут же подхватила живая волна, понесла и ударила о трибуну.

Это восходила вещать к народу новая кандидатура в старосты - Амальгама Лазаревна Крах, женщина монументальная во всех отношениях. На целую голову была она выше самого рослого из своих сопровождающих - дюжих бритоголовых парней из партии либерало-монархистов. Ее мощный подбородок выдавался вперед словно волнорез, о который разбивается апрельский ледоход, ее грудь походила на две скалы, ее взгляд валил с ног.

Об этой женщине в народе ходили легенды. Нужно было видеть ее обеды. Как борец, набирающий перед соревнованиями вес, Амальгама Лазаревна поглощала рис и мясо котлами, колбасы, хлеб, сало огромными корзинами, запивая исключительно темным пивом. Она и выступала на борцовском ковре по молодости, защищая честь Имперской гвардии. Была чемпионкой всего, что только возможно, капитаном сборной. Количество выигранных ею золотых медалей измерялось десятками килограммов. В народе ее любили.

По достижении определенного возраста, Амальгама Лазаревна ушла из большого спорта и занялась политикой, создала мощную организацию, состоящую исключительно из мужчин. Женщин она не признавала, как класс, более того, как биологический вид. Мужики от нее балдели, трепетали, находясь рядом. Жениться на ней никто не хотел, это верно, но любовников Амальгама Лазаревна имела многочисленных. Ходили слухи, будто бы сам Государь-Император…Но это всего лишь слухи, ибо, как хорошо известно всем - у Государя-Императора нет слабостей.

Взойдя на трибуну, Амальгама Лазаревна легким незаметным движением смела своего предшественника, все еще разоряющегося о своей преданности Императору, брезгливо отодвинула в сторону микрофон и взговорила громоподобным голосом:

- Народ! Мужики!

Воцарилась мертвая тишина.

- Доколе еще это бабье проклятое будет совать свой длинный нос куда не следует! Вместо того, чтобы рожать детей, да с ними же потом и нянчиться, они удумали работать идти. Деньги зарабатывать, учиться, по загрницам ездить! Это как называется!? Это называется произвол! Мало того, что они надумали рот свой накрашенный на митингах открывать, они еще и на машинах стали ездить. Ну где это видано - баба за рулем!? А если они завтра корабли захотят водить? Что тогда? Где тогда будет наш доблестный флот?

Мужики заволновались, само-собой разумеется все они в прошлом были матросами, ну по крайней мере служили рядом с морем, ну уж чаек-то все видели, кроме самых пьяных.

- Хороша! - заявил дед Никанорыч, не сводя глаз с трибуны.

Бабка Макеевна лишь злобно плюнула.

- Так не позволим! Не позволим! - продолжала Амальгама Лазаревна. - А ежели завтра война?! А?! Кто тогда пойдет нас защищать? Кто пойдет, я вас спрашиваю? Мужики пойдут! Какие ни есть, а пойдут. Хоть бы и самые плюгавые да невзрачные, а пойдут! Так-то вот!!! Знай наших!!! Мужики, голосуйте за меня, а уж я разберусь! Уж я порядок-то понаведу! Уж я-то знаю, что делаю! Вы уж мне-то поверьте!

Толпа разволновалась не на шутку, где-то на краю началась драка. Оперативники кинулись разнимать дерущихся, но скоро прекратили разбираться кто прав, кто виноват, а стали просто лупить дубинками всех подряд. Народ в долгу не остался. Началось всеобщее побоище.

Ахаза швыряло из стороны в сторону, он полз под ногами озверевших людей, стремясь во что бы то ни стало добраться до председателя профсоюза и заполучить заветную подпись.

- Подпись, подпись, - шептал Ахаз, крепче прижимая к груди папку с документами.

Его пинали, толкали, несколько раз пребольно заехали локтем, или коленом, но до Ивана Ивановича Ахаз все-таки добрался.

Первый кандидат в старосты долго разбираться не стал - сгреб Ахаза и сел в черную бронированную машину.

- Потом дела, потом, - торопливо сказал Иван Иванович, - выбираться надо.

Насилу уехали.

Чем закончились выборы Ахаз так никогда и не узнал.

Председатель профсоюзного комитета оказался человеком решительным и доброжелательным. Он не только без лишних слов подписал бумаги, но и любезно предложил подбросить до психоневрологического диспансера, где у него, к удивлению Ахаза, оказалось очень много знакомых.

- Передавайте поклон, - попросил Иван Иванович.

Ахаз обещал.

Дорогою Иван Иванович завел пространный разговор о превосходстве женщин над мужчинами и пользе всеобщего женоуправления. Находящиеся в просторном, насквозь пропахшем духами, салоне авто дамы из числа активисток-анархомонархисток, с важным видом кивали головами и вставляли реплики типа: «И это следует делать ежедневно и неукоснительно!», или: «А буде присутствовать неудобства - так мы их всенепременно повыкореним!»

В заключение Иван Иванович спросил:

- А вы как относитесь к всеобщей феминизации?

- Я…, - выдавил из себя Ахаз, - я как-то над этим вопросом не задумывался, но…

- А все-таки? - настаивал Иван Иванович.

Сидящие в салоне дамы пристально смотрели на Ахаза.

- Ну, в общем, я не против, - сдался Ахаз.

- То есть вы не против немедленной и полной феминизации?

- Ну как вам сказать…

- Я имею в виду личную феминизацию.

- Ну… я… не то чтобы я был против, но…

- Приступайте! - скомандовал Иван Иванович.

После недолгой борьбы Ахаза переодели в женскую одежду и в таком виде доставили к зданию психдиспансера.

- Вам поручается ответственейшее задание, - напутствовал Иван Иванович маленького писаря, - вы должны провести подрывную работу среди сотрудников и пациентов данного учреждения. По исполнении задания доложитесь мне лично.

Черный бронированный автомобиль укатил.

Ахаз накрашенный, в парике, в юбке и розовой кофточке оказался лицом к лицу с равнодушным вахтером.

- Вы к кому, дамочка? - спросил вахтер.

Огромных усилий стоило не разрыдаться, взять себя в руки.

- Я, простите, к директору, мне нужна подпись.

- Да вам, как я погляжу, не подпись нужна, а помощь.

- Нет, мне к директору.

- Приемный покой прямо и налево, - махнул рукой вахтер.

Ахаз вошел в полутемный коридор.

Посреди коридора на полу сидел грустный худой человек в больничном халате.

- Осторожно, - сказал он, - сети не порвите, я тут сети поставил недавно. Жду вот.

- Что, простите, ждете? - поинтересовался Ахаз.

- Когда Они попадутся.

Ахаз испугался. Первый раз в жизни он встретил сумашедшего.

- Кто «Они»?

- Они!!! - устрашающе проговорил человек и посмотрел на Ахаза подозрительно.

Ахаз испугался еще больше.

- А вы не из них?

- Нет, что вы, разумеется нет.

- Чем докажете, что вы не из них?

Несчастный писарь хотел было бежать, но человек в больничном халате поднялся и преградил путь к отступлению.

- Чем докажете? - повторил сумасшедший.

- Ну, я… Потому что я из нас.

- Из нас, да?

- Да, я из нас.

- И раз вы из нас, значит вы не из них, да?

- Да, именно так.

Ахаз прислонился к стене, словно ища опоры.

- Они всегда так говорят! - сказал сумасшедший и вытянул руки по направлению к Ахазу. - Они всегда так говорят!

Ахаз остолбенел, не сводя глаз с узловатых длинных пальцев, приближающихся к его шее.

Сумасшедший вдруг остановился, опустил руки и стал прислушиваться, потом прошептал:

- Тсс, тихо, слышите? Клюет. Клюет!!!

И с этим возгласом бросился бежать по темному коридору.

Ахаз побежал в противоположном направлении, один поворот, два, и с ходу налетел на двух санитаров в белоснежных халатах.

- Кто это у нас? - сказал один из санитаров, схватив писаря в охапку.

- Я… мне к директору.

- Ну конечно, конечно к директору, - засмеялся второй санитар, приготовив шприц. - Куда же еще, конечно к директору. Вот сейчас и пойдем все вместе к директору.

Ахаз почувствовал укол в плечо, потом глаза стали слипаться, слипаться…

Грязно-белая чайка чистила перья, сидя на деревянном борту корабля, Ахаз прислонился к мачте и слушал плеск волн. Чем дольше он слушал, тем больше ему чудилось далекое пение, такое дивное, какого не бывает. Хотелось оставить глупый суетный мир, нырнуть в изумрудно-зеленые воды и погружаться все глубже и глубже.

Когда Ахаз очнулся, он, переодетый в больничную пижаму, сидел на стуле в маленьком светлом кабинете. Рядом стоял медбрат - рослый широкоплечий, в белом халате и маске. Напротив, за низеньким столом разбирал бумаги краснолицый мужчина с глазами побитой собаки.

- Очнулись? - обратился он к Ахазу. - Вот и славненько. Разрешите представиться - Каюк Петрович Подозрительный, директор психдиспансера. А вас, смею просить, как звать-величать?

Ахаз назвал свое имя.

- Документики у вас имеются? Удостоверение личности, так сказать.

Этот простой, произнесенный самым обыденным тоном вопрос, подействовал на Ахаза как удар в челюсть.

Удостоверение!

Жестокие помощницы Ивана Ивановича Глыбы и не подумали переложить служебное удостоверение из внутреннего кармана сюртука. Да и куда они могли его переложить? На кофточки да юбки карманы не пришивают…

Ахаз коротко всхлипнул.

Служба, все мечты, надежды рухнули! Архив, новая интересная должность… Исследовательская работа…

- Значит, нет при себе удостоверения? - спросил Каюк Петрович тем же обыденным тоном. - Прекрасненько, а чем, так сказать, здесь занимались?

- Видите ли, я устраиваю на Рудники двух задержанных.

- Так-так, значит, устраиваете на Рудники задержанных, да? И что дальше, так сказать?

- Собираю справки и подписи. Мне нужна ваша подпись на направлении.

- Ах вот, значит, как. Значит, подпись моя нужна. Всего-навсего, так сказать. Ну-ну. И что же вы с этой подписью будете делать?

- С подписью? Ничего. Пойду дальше, в следующую инстанцию.

- Так-так, значит, в следующую инстанцию. И в какую именно, позвольте узнать?

- В наркологический диспансер, а потом в отдел кадров.

- Очень интересно, очень интересно. А с какой целью вы устраиваете на Рудники ваших «задержанных», позвольте полюбопытствовать?

Медбрат хохотнул баском, но Каюк Петрович строгим жестом велел ему молчать.

- Ну, у меня приказ, - сказал Ахаз, - я выполняю свой долг.

- Очень хорошо, значит, выполняете свой долг, да?

- Да…

- И поэтому бегаете по коридорам в женской одежде, да?

Ахаз промолчал. А что он мог сказать?

Каюк Петрович сказал медбрату выйти.

- Хочу рассказать вам одну историю. Во время учебы в Академии у меня был приятель, так сказать. И подавал он большие надежды, наши преподаватели в один голос уверяли, что его ждет блестящее будущее, докторская степень и так далее. И вот, после получения диплома, приятель мой внезапно исчез, как в воду канул. Ни, так сказать, ответа, ни привета. И вот, встречаю его лет семь спустя на юге, на море, я туда отдыхать ездил, так сказать. И он, представьте себе, предлагает мне вступить в некую организацию, такой, знаете, закрытый клуб, имеющий своей целью не более не менее - мировое господство. Так вот, приятель этот мой бывший прошел, так сказать, спецподготовку и теперь вербует новых членов для своей организации, по всему миру, заметьте, по всему миру. А теперь, - Каюк Петрович склонился над Ахазом, - я вас прямо спрошу. На кого работаете?

Странно было услышать от директора психдиспансера почти что обвинение в шпионаже.

- Я, как бы вам объяснить, - начал Ахаз, пытаясь выдумать что-нибудь правдоподобное.

- Не торопитесь, не торопитесь, - ободрил Каюк Петрович. - Я, так сказать, немного в курсе происходящего, поэтому не спешите с ответом.

- В каком смысле в курсе?

Ахаз решил, что доктор немного устал на работе в окружении сумасшедших пациентов и ему срочно нужно отдохнуть недельки три-четыре.

Каюк Петрович внимательно посмотрел Ахазу в глаза.

- Это заговор! - страшным голосом объявил Каюк Петрович. - Заговор! И вы имеете к этому заговору самое непосредственное отношение!

Ахаз побледнел.

В лице доктора Подозрительного проступили черты хищного животного, но Ахаз уже ничего не мог видеть и чувствовать. Он падал в темноту.

Подвиг седьмой. Смоляной бочок.

Ведь как у нас получается?

Положили асфальт: любо-дорого посмотреть! Не на машине ездить - на коньках кататься, зеркало! Не успел отстояться, приезжает бара и давай его пилить. Что такое? Зачем? А забыли, вишь, проложить кабель для светофора.

Если бы только здесь, везде так, куда ни глянь.

Зиму отработала котельная на крошке, в самые морозы - песок пополам со снегом. Кочегары с лица спали. Едва потеплело, растаял лед, привезли хороший кусковой уголь, порох - не уголь. Где ж вы в декабре-январе были? А вот так!

Остается руками развести: вроде не дурнее прочих, случись что, из ничего сладят, голыми руками ерша изловят. Что ж тогда? Почему никогда одно с другим не соотносится?

Не от простоты, видать, а от сложности: это когда у каждого колесика свои зубчики. Если правое завертелось, еще не значит, что за ним следом левое пойдет. В свой черед и оно, конечно, провернется, да время уже ушло. Или смазки какой универсальной добавить, или заточить под одну гребенку - тут уж выбирайте сами.

А, пока суть, да дело, очутились Дедушка с Жердяем в запущенном промышленном районе на окраине большого города. Налево развалины, направо гаражи, прямо - самострой. Кто во что горазд расстарались. Словно муравьишки, натащили с окрестных свалок стройматериалов, тяп-ляп - ангар, тяп-ляп - мастерская. Пилят, куют, сверлят, варят, из говна конфетку делают.

В заброшенном тупичке стоит истлевший грузовик, так называемый «Бычок». Одна половина у него - уголья, вторая - ржавчина. Видно у хозяина руки не доходят в металлолом сдать.

Дедушка остановился.

- Эх, бедолага, откатал свое.

Случился рядом местный охранник: увидал чужаков, так и решил проверить, кто таковы.

- Не довелось, - говорит, - ему поездить.

- Как не довелось?

- А как с завода пригнали, за него двое водил поспорили, до драки дошло. Один-то взял, бензину плеснул в сердцах, да и поджог. Чтоб, значит, никому не достался. Бычок-то и сгорел совсем новый.

- А водила?

- А что водила? На съезжую сволокли, известное дело.

- Вон оно как…

- Такой уж народ бедовый, - заключил охранник.

Дедушка призадумался, раскурил трубку.

- Хозяин имеется у Бычка?

Хозяином оказался Миня по прозвищу Грек. Сам с Кавказа, внешность - впору скульптору позировать. Борода царская, нос благородный. Ни дать, ни взять Агамемнон, предводитель ахейской дружины.

- Чего надо? - спрашивает.

- А не возьмешь ли, хозяин, на работу? Мы тебе за долю малую из угольков машину соберем.

Засмеялся Миня-Грек.

- Ступайте куда подальше, не смешите!

Дедушка с Миней по-свойски покалякал, пошептал, руками поводил, согласился Миня.

- Ладно, работайте, только от меня ни одного винтика не получите. Сами изворачивайтесь, раз такие умные!

Стали Дедушка с Жердяем Бычок восстанавливать.

Поглядеть на чудного старика собралось полокруги. Кто смеется, кто пальцем у виска крутит. Самые смекалистые сообразили, что не так оно все просто. Потянулись косяком люди мастеровитые, покурить, словечком перекинуться. А там, глядь, рессора, бишь, завалялась, не сгодиться ли на что? Кто болты, кто трубку медную, кто подшипник. О каше из топора каждый слышал, так и Бычок незаметно очертания принял. Даже резину принесли, не новую, правда, но лучше, чем ничего.

Вскоре и другие посетители образовались.

Пришла маленькая, закутанная серой шалью пучеглазая тетка. Говорила быстро, часто срывающимся визгливым голосом, материлась как сварщик, вилитая Жердяева тетка, только еще истеричнее.

- Так вот б… я и говорю. И дышит б… и дышит, а кто е.. его мать-то так-то дышит, ни х.. б… не видать б…

- Ты, Васильевна, зря волнуешься, небось племянник твой Пашка девок на сеновал таскает - вот они и дышат.

- Да кой б… племянник! В Городе он, на инженера учится, е… твою мать, а мне корову кормить надо!

- Ну и корми себе на здоровье.

- Вот ты б… какой, да как же я б… на сеновал-то зайду, ежели там б… кто-то дышит, е… его мать-то?!

- А не показалось тебе?

Васильевна изрыгнула поток матерщины.

- Да что же я по-твоему……! Совсем что ли…… из ума выжила ……?!

- Верю, верю! - замахал руками Дедушка. - От нас-то ты чего хочешь?

Васильевна хитро прищурилась.

- Да уж слыхали, знаем.

- Ты, Васильевна, много не болтай, - сказал Дедушка строго, - завтра поглядим, кто там у тебя дышит.

- Да какой там б… завтра, когда мне б… корову сегодня кормить надо!

- Хорошо, скоро будем, жди.

Васильевна, плотнее закутываясь на ходу шалью и ни на секунду не переставая ругаться, ушла. Чудная тетка, право слово, додумалась корову в городе завести. Ан вот вам, пожалуйста: и стойло нашлось, и выгон какой-никакой, и сено где заготовить. К слову сказать, косой махала почище любого мужика. Не то чтобы от тяжелой жизни, скорее от одиночества - незамужняя, бездетная, вот с коровой и носилась. Да еще крестьянские корни.

Ввечеру прибыли к покосившемуся сеновалу. Васильевна расходилась, поливала и поливала, да все чистым трехэтажным: собаку, соседей, продавцов, начальство, порядки, никому спуску не дала. А уж гостям дорогим перво-наперво добрый привет и поклон. Почто, мол, долго шли, не кривые, не косые, не хромые, стою тут, б…, битый час дожидаюсь как второго пришествия, корова голодная мычит, не уймется, Шарик - место, место, я кому говорю, чтоб тебя………!!! С визгом, со срывами, сейчас вот, кажется, в слезы или за нож, да с пустым собачьим лаем вперемешку.

- Угомонись! - рявкнул, наконец, Дедушка. - Чай не пироги есть, работать пришли. Поди в дом и дверь закрой. И кобеля своего с собой забери, чтоб не трезвонил.

Васильевна замолчала, увела собаку, и сама ушла с обиженным видом.

Дедушка приложил палец к губам.

- Тсс… Идем, послушаем.

Вошли внутрь, осторожно, на носочках.

Наступила почти звенящая тишина, а в этой тишине откуда-то из темного угла, из самой глубины послышалось сопение и легкий, едва заметный храпок, ленивый такой, томный, барсучий.

- Ишь ты, - сказал Дедушка, - в самую середку залез, да смотри-ка - где клевера побольше.

- Кто там? - спросил Жердяй в потемках пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

- Сенной, - ответил Дедушка.

- Какой «Сенной»?

- А шут его знает, какой он, Сенной-то, его никто никогда не видел, слышали только. Бери-ка палку, какую ни то, и колоти по сену что есть мочи.

Дедушка и Жердяй принялись работать палками, поднимая в воздух ошметки сухой травы, Дедушка же при этом выкрикивал:

- Эй ты, латаный, заштопанный! Ни кола, ни двора - собачья конура! Открывай глаза, просыпайся, в синее небо поднимайся, к высоким облакам - небесным стогам, там отоспишься!

Заходило сено ходуном словно под ним кит шевелился. Голос недовольный послышался:

- Ну… Почто будите?

Дедушка не останавливался, выкрикивал свою закличку еще громче, добавляя грозно:

- Уходи! Уходи! Уходи!

Сено резко рвануло вверх под крышу, а потом опало вниз, засыпав и Жердяя и смеющегося старика с головой.

Вернулись к Бычку, а наутро Васильевна приресла молоко, творог, масло, закатили малую пирушку. Миня-Грек черным глазом оценил своих наймитов, бороду огладил важно, предоставил аккумулятор, фары, нержавейки на корпус, еще кой-чего. Бычок подрос, захорошел.

Язык у Васильевны все-таки развязался - пошли гуртом просители. Кого обокрали, у кого муж пьет без просыху. Женщины плакали, молодые девушки просили привадить какого-нибудь Игоря, или Егора. Сулили деньги, за грудки хватали, целовали руку, на колени становились. Беда!

Дедушка мрачно отказывал:

- К бабкам идите, мы такими делами не занимаемся.

Миня-Грек глядел исподлобья недовольный, не нравилось ему, что работники из его серьезного предприятия проходной двор устроили.

- Эх ты, - вздыхал Дедушка, - пора, видно, с места сниматься, а то как бы чего не вышло. Бычка бы вот только достроить.

Приналегли на Бычка, с утра до глубокой ночи варили, сверлили, чистили, шлифовали. Подрос Бычок.

Одному просителю Дедушка все ж-таки ответил положительно. Явился не кто иной, как имперский дознаватель-сыскарь, человек еще совсем молодой, нервный, дерганый какой-то. Круги под глазами черные от недосыпа, видать по молодости да по глупости работает честно. Дети, сказал, на районе пропали.

- Чертовщина какая-то, ни следов, ни свидетелей. Кои люди рядом были, так их словно в кипятке варили, не соображают, где находятся. Ни единой зацепочки, трое мальчишек как в воду канули.

Миня-Грек вовсе недобро глядел: ладно дуры-девки ходят, старухи какие, чудики, но уж служивые - это вам не шутки.

Дедушка дождался ночи, влез на крышу гаража и так заговорил, обращаясь к полной красной луне:

- Или думала ты, Недобрая Хозяйка, что с годами отступлю и приду на поклон? Нет, не бывать тому! Пусть и в глазах, и в руках моих прежней силы уж нет, слово мое твердое!

Луна укрылась за тучами, бледный луч света ударил вниз, выхватив из окружающей тьмы фигуру старика.

- Я не отверну! - погрозил Дедушка кулаком.

Часто у нас бывает, что начать начнут, да не закончат. Где-то что-то не срослось, кто-то с кем-то не сумел договориться. Малую малость иной раз до ума не доведут, на полдороги оставят. И стоит, скажем, кирпичный забор, ладный, красивый, а одну секцию не поставили, так и будет стоять долгие годы с недоделкой. Или вот, построят общественное здание: для детишек, для отдыхающих. Готово, одной подписи начальственной не достает, чтобы торжественно открыть. Нет подписи. Здание стоит, людей не пускают.

С Бычком почти так и вышло.

Наутро призвал Миня-Грек своих работников.

- Спасибо, люди добрые, за старание, более в ваших услугах мы не нуждаемся. Так что получите расчёт и ступайте на все четыре стороны.

Заплатил сколько-то денег, не больно щедро.

Пошли Дедушка с Жердяем куда глаза глядят. По дороге заглянули на узел связи. Вызвонил Дедушка того сыскаря:

- Так и так, вот там-то ищите.

Мальчишки и вправду нашлись. Перепуганные до полусмерти.

- Бабай, - говорят, - нас увел.

Конечно, им никто не поверил. Однако, сколько ни пытались отыскать похитителя, ничего не вышло.

А Бычок все-таки поехал. Кого-то там Миня-Грек еще нанял, денег вложил порядочно и получил машину. На нем потом строительный мусор за город вывозили - болото засыпать.

Штурм крепости без применения осадных машин.

Для решения сложных вопросов Анцыбал Зеленович Доберман часто применял особый метод - «алкогольный штурм».

Выглядело это примерно так:

Рюмка водки, сигарета.

«Нелюдимов… Нелюдимов… Вербоклюжина хитрая, как тебя расколоть?»

Рюмка водки, сигарета.

«Деньги? Да на кой ляд ему деньги на Рудниках, там их тратить особо не на что. Нет, конечно, есть на что тратить и деньги они везде деньги, и на Рудниках тоже, но… Нет, деньги не то, не поведется он на деньги, не того выхлестня перепелка».

Рюмка водки, сигарета.

«Сигареты там, спиртное, чай? Мелко, мелко… Тут что-то серьезнее надо, серьезнее… Побег ему организовать что ли? Глупо: он мне на Рудниках нужен, а не на свободе. На свободе его, корня жеваного, ищи-свищи».

Рюмка водки, сигарета.

«Заинтересовать, чем заинтересовать? Женщины… Давно ведь сидит, оголодал поди, небось, как перец изжегоченый накинется. Возможно, возможно… Поставим галочку. А лет-то ему сколько? Может уже и неинтересно, или вообще позабыл. Ненадежно, ненадежно, да и опасно связываться. Как я ему на Рудниках девку предоставлю? С ними вообще сплошные неприятности. Не то, не то».

Рюмка водки, сигарета.

«Запугать! Точно - запугать! На понт взять. Да, на понт взять. Взять на понт».

Рюмка водки, сигарета.

«Как?!!!»

Рюмка водки, сигарета.

«Так он и испугался прямо сразу. Не надо, мол, Ваша Добрость, не суфлируйте меня, пожалуйста в два весла!»

Рюмка водки, сигарета.

Сигарета.

«Нет, этого мосла не запугаешь. Лучше пообещать ему что-нибудь. Ну там, режим там разный мягкий, еще чего. С родными там встретиться что ли…»

Сигарета.

«Родные - мысль хорошая… Ведь на родных-то и надавить можно, наверняка отребье непутевое - контрабандисты, или бандиты Кто еще? А что если их вместе трудоустроить? Ха-ха-ха… Семейный бизнес по добыче грязной серебряной руды - неплохо будет смотреться, очень неплохо и вполне в духе… ээ…. В духе, короче…»

Рюмка.

Где рюмка?

Вот она!

Рюмка водки и сигарета.

Бутылку поставить на пол.

«Да ведь нет у него никаких родственников! Сирота он! Круглый сирота! Да… Вообще, как-то плохо все это, ну плохо… Ну, в конце-концов, ну что он мне сделал? Ну зачем сразу там, ну, пугать там, все это… Сядем, поговорим, ну что мы, ну, не договоримся что ли? Ну что он, не мужик что ли? Поймет».

Рюмка водки.

Сигарета.

«Служба же, служба. Я - обер, оперативник, он - фуфайка рудничная, ну надо же понимать, да? А чем он, кстати на Рудниках занимается? С тачкой, вроде не бегает, кайлом не машет, в забой, вроде, не ходит. В принципе, неплохо, хуже, конечно, чем, скажем, ну оберу там …»

Рюмка водки.

«Служба… Да… Служба…»

Решение где-то рядом, решение где-то рядом, решение где-то рядом.

Рюмка водки.

И, как это ни странно, метод работал.

Утром, проснувшись с больной головой, Доберман действовал быстро и решительно. Прежде всего, он похмелился, затем сразу позвонил полковнику Буланже.

- Ах, это вы, Анцыбал Зеленович, тре бьен, тре бьен, в смысле - очень рад вас услышать, - у полковника было романтическое настроение. - Ну что же, ну заходите, разумеется. Да! И фляжечку захватите, было бы очень кстати.

Ничто не сравнится с любовью Музы! Ни любовь женщины, ни любовь богини, но тот, кто вкусил этой любви хоть один раз - обречен. А Муза является любому творцу, даже самому никчемному, самому незаметному. В такие моменты счастливый творец чувствует, что живет, и продолжает жить дальше лишь ради таких моментов.

Сегодня утром Муза посетила полковника Иоса Враженовича Буланже. Полковник был неважным поваром, как об этом было сказано выше, но сегодня… Сегодня он не просто превзошел самого себя, он совершил фазовый переход на качественно новый уровень и разбил в дребезги константу, которая так долго владела умами всех прогрессивных поваров мира. Он изобрел новое блюдо: «Нитяной шницель с кровью, а ля де Кочевряж». Тем самым было опровергнуто наглое утверждение коллектива авторов книги «1000 возможных рецептов кушаний из мяса» - этого, можно сказать, пасквиля, - что их, с позволения сказать, сборник «наиболее полный». Вот вам! Вот же вам тысяча первое блюдо, не значащееся нигде, ни в одном сборнике рецептов!

Это было подобно открытию новой планеты или острова.

Иос Враженович, напевая какую-то чепуху, вальсировал по своему кабинету, держа в руках сковородку со своим ненаглядным творением. Ах, о чудо, о великий день! О счастливый день!

Но, очень скоро полковником, как, наверное, и всяким творцом, стало овладевать желание поделиться с другими людьми, услышать заслуженные похвалы и принять подобающие случаю почести, ибо иначе нельзя, иначе просто не бывает. И здесь полковник допустил роковую ошибку. Вместо того, чтобы искать ценителей, экспертов, одним словом людей сведущих, он решил привлечь в качестве дегустатора первого попавшегося на глаза. Оказался этим первым попавшимся вестовой, доставивший в кабинет полковника утреннюю почту.

- Присядьте-ка, молодой человек, - ласково сказал Иос Враженович, - присядьте, повяжите салфеточку, вот так, тре бьен, тре бьен. А теперь извольте откушать. Да вы не стесняйтесь, не стесняйтесь. Вилочку в эту руку, ножичек в эту, вот так, тре бьен, тре бьен.

Вестовой пожал плечами, да и съел шницель, а ля де Кочевряж нимало не беспокоясь об уникальности, новаторстве, съел как самый обыкновенный кусок мяса.

- Ну? - спросил Иос Враженович.

- Ничего так, есть можно, - ответил вестовой.

Как же раним творец, как тонка нить, которая связывает творца и Музу. Одно неосторожное слово, взгляд, и эта эфемерная связь обрывается. Вдохновение уступает место депрессии, надежда отчаянию, радость - желанию разрушать.

- Ступайте, рядовой, - тихо сказал полковник Буланже.

Застывший жир, немного укропа и петрушки, несколько мелких косточек и лимонная корка - вот все, что осталось от небывалого блюда. Ни признания, ни доброй памяти.

Иос Враженович отнес на кухню сковородку, сел за стол и замер, устремив равнодушный взгляд в потолок.

В таком состоянии и застал своего начальника Доберман.

- Господин полковник, что с вами?

- А?

- Простите, господин полковник, но мне совершенно необходимо… простите… Вы нездоровы, господин полковник?

- Что?

- Мне показалось, господин полковник… Простите, что помешал, но я по чрезвычайно важному вопросу. Дело касается установления точной дислокации банды Миколы Дуплянского.

- Фляжку принесли?

- Да, господин полковник.

Единым духом Иос Враженович опрокинул в себя содержимое фляги целиком и занюхал рукавом кителя.

- Ну что там у вас?

Доберман кратко изложил свои соображения, полученные в результате применения метода алкогольного штурма.

- Изрядно, Анцыбал Зеленович, изрядно. А вы, позвольте поинтересоваться, хотя бы приблизительно понимаете, что ваш, с позволения сказать, «проект» потребует от меня ни более, ни менее как повысить вас немедленно в звании?

- Но, господин полковник, я вовсе не требовал повышения в звании, мне нужны лишь некоторые временные полномочия. Временные, господин полковник.

- Временные! Хорошо сказано - временные! А вы, Анцыбал Зеленович, может быть, знаете, что временное есть наиболее постоянное? А? Слышали такую народную мудрость? Слышали?! И что прикажете делать?! Написать приказ о представлении вам звания капитана?!

Агрессия, явственно проступавшая в голосе полковника Буланже, слегка охладила служебный пыл Добермана, но он не привык так быстро сдаваться.

- Господин полковник, позвольте высказать мнение.

- Ну. Высказывайте это ваше «мнение»!

- На сегодняшний день это единственная возможность выйти на след банды Миколы Дуплянского.

«Да что это с Кондитером? Вроде бы добрый был с утра».

Полковник резко и сильно ударил кулаком по столу.

- Да гори оно все синим пламенем! Если в мире могут происходить такие вещи!!! Где справедливость, я вас спрашиваю, где?! Если вот так можно плюнуть в лицо художнику, то будь что будет и пропади оно все трижды пропадом!

Буланже, пошатнувшись, поднялся из-за стола.

- Анцыбал Зеленович!

- Да, господин полковник.

- Поздравляю вас с присвоением очередного воинского звания капита… нет! Ну что вы в самом деле! Обер-капитана!!! Обер!!!

Иос Враженович подошел к Доберману, пожал руку и трижды поцеловал в уста.

- Ступайте служить, мой обер-капитан! - воскликнул полковник. - Носите звание с гордостью и достоинством!

Ошарашенный Доберман, щелкнув каблуками покинул кабинет.

А Иос Враженович сел на пол, закрыл лицо руками и заплакал.

Новое звание, связанные с этим возможности и перспективы дальнейшего роста слегка вскружили Доберману голову, однако, ненадолго. Буланже не удосужился выдать новоиспеченному обер-капитану документы, или издать соответствующий приказ по Управлению. Требуемые особые полномочия также не были предоставлены. Гениальные планы Добермана рухнули в один момент.

Но, тем и отличался метод алкогольного штурма, что с его помощью создается несколько параллельных планов.

Доберман запустил в разработку план номер два и немедленно позвонил своему старому приятелю по Академии Кошмару Кошмаровичу Кошмарному, ныне занимавшему ответственную должность в комитете по делам трудоустроенных на Рудники. Так иногда смеется Судьба - вчерашний шут сегодня решает вопросы жизни и смерти многих.

- Але, Кошмарыч, это я, Доберман.

- А, этто тты, ппривет, - Кошмар Кошмарович помимо непритягательной внешности еще и сильно заикался, да и не был слишком умен. Именно за эти достоинства Доберман избрал однокурсника в приятели - их одногодки издевались и травили Кошмара Кошмаровича гораздо больше Добермана.

- Есть хорошая бутылка коньяка и небольшое дельце, надо бы встретиться.

- Ззаезжай.

Старый приятель выглядел усталым, потертым, затасканным, как бывает иногда с мужчинами, которые неудачно женились. И плешь появилась изрядная, и стекла очков стали гораздо толще.

Доберман оставил лирику - не до того было - и сразу перешел к делу, то есть разлил по рюмкам коньяк.

- Такое дело, Кошмарыч, надо бы одного трудоустроенного перевести.

- Которого?

- Да есть тут у вас такой выхлопень кургузый - Нелюдимов. Мне его позарез нужно разговорить, понимаешь.

- Нну а ппереводдить-тто зачем?

- Так надо, ты уж мне поверь.

Кошмар Кошмарович ценил Добермана за то, что тот никогда над ним не издевался. Вообще, это была своеобразная дружба, дружба двух изгоев, товарищей по несчастью.

- Нну ладно, ккак скажешь.

Выправили бумагу, допили коньяк и лишь на пороге кабинета, уходя, Доберман спросил:

- Ну а как сам-то? Дела-то как?

- Дда какие у меня ддела, ттак ввсе ккак-то, - скромно ответил Кошмар Кошмарович, только что подписавший приказ, позволяющий одному человеку сделать с другим практически все что угодно.

К обеду Доберман прибыл на Рудники.

Нелюдим Нелюдимович Нелюдимов, сидя в своей кандейке, попивал чифирок, покуривал папироску и наслаждался одиночеством. Нежданному гостю он обрадовался мало.

- Какими судьбами?

Доберман присел на продавленный стул, улыбнулся.

- Да вот, решил понаведаться. Попроведать, как говориться.

- Ну, а ты это, слышь, если надо чего - валяй сразу говори. А то я это, слышь, я человек занятой.

- Занятой, я понимаю. Да ведь у меня к вам несколько вопросиков наболело. Так что давайте обсудим.

- Ну и что за вопросики?

- А вы не торопитесь, поспешишь, оно, как говориться, костей не огребешь.

Нелюдимов нахмурился. Все меньше и меньше нравился ему этот приставучий имперский офицер.

- У нас имеется некоторая информация, что вы, как бы это сказать, связаны с одной личностью, представляющей большой интерес для верховного главнокомандования.

- Ну и?

- У меня предложение: вы по-хорошему, без принуждения, рассказываете мне все, что знаете о вышеуказанной персоне, а я, в свою очередь обещаю не применять к вам дисциплинарные меры воздействия и расстаемся мы добрыми друзьями. Идет?

- И что за персона?

- Микола Дуплянский.

Нелюдимов не спеша докурил папиросу, замял гильзу в пустой консервной банке из-под сгущенного молока и солидно сказал:

- Да чихал я на ваши дисциплинарные меры.

- Вот как? - Доберман ожидал примерно такого ответа. - Значит, диалога у нас с вами не получится, да?

- Я это, слышь, про Миколу ничего не знаю, понял - нет?

- Послушайте, Нелюдимов, мне лично вы даже по-своему симпатичны, нет, правда-правда. Не хотелось бы на вас давить, честное слово не хотелось бы.

Нелюдимов зевнул.

- Давайте поговорим как серьезные люди, - предложил Доберман, - вы называете сумму, потом я вам выписываю на эту сумму чек и все в порядке. Соглашайтесь. Только сумму называйте в разумных пределах.

- Слышь, лейтенант…

- Я с сегодняшнего дня обер-капитан.

- Да какая разница, ты это, слышь че говорю, ты шел бы отсюда, не знаю я ничего.

Нелюдимов демонстративно улегся на топчан и отвернулся к стене.

- Ну что же, - вздохнул Доберман, - как пожелаете. Часовой!

В кандейку вошел охранник.

- В порядке уплотнения спальных мест трудоустроенный Нелюдимов Нелюдим Нелюдимович переводится в общий барак, - зачитал Доберман бумагу, которую изготовил со своим приятелем Кошмарным. - В каком бараке у нас наибольшая плотность?

- В девятом.

- Вот и чудненько. Значит так, рядовой, берете трудоустроенного и живенько его в девятый барак.

- Слушаюсь, господин обер-лейтенант.

- Я обер-капитан.

- Виноват, господин обер-лейтенант.

«Надо с формой решать», - подумал Доберман.

Нелюдимов, побледневший, уже сидел на топчане, а не лежал.

- Эй, слышь, капитан…

- Обер-капитан!

- Ну да, да, обер, обер, я это, я слышь че говорю, меня в общий барак нельзя. Там же народу много!

- Действуйте, рядовой, действуйте, вот бумага.

Убедившись в надлежащем исполнении своего приказа, Доберман отправился в магазин военторга, где купил капитанский мундир, шинель и фуражку.

«Буланже, однако, несмотря на то, что плохой повар, вовсе не так плох, как начальник», - думал Доберман, поворачиваясь перед зеркалом.

В новой, с иголочки, форме Доберман отправился в офицерский клуб, где с аппетитом отобедал и выкурил сигару. А поздно вечером, после отбоя, снова приехал на Рудники, в девятый барак.

Нелюдимов только что закончил драить в уборной палубу и теперь бритвенным лезвием, остервенело, скреб отхожую яму.

- Добрый вечер, - поздоровался Доберман, появившись в дверном проеме.

- А, я это, слышь че говорю, это, капитан…

- Обер-капитан!

- Обер-капитан, конечно обер! Слышь че говорю, мне тут это, нельзя мне тут, - взмолился Нелюдимов.

- Отчего же? - сладким голосом поинтересовался Доберман.

- Да тут это, слышь, уж больно тут народу много.

- Ах вот как, много, значит, народу.

- Не по себе мне тут.

- А, по-моему, вам здесь комфортно, и работа нашлась интересная.

- Я это, слышь, твоя взяла, все скажу, только меня обратно, а?

- Не знаю, не знаю, по-хорошему вы не захотели, а теперь плачетесь как мухлик хлюченный. И что теперь?

- Все скажу, обер, все. Про Миколу все скажу.

Нелюдимов упал перед Доберманом на колени.

- Ладно, встаньте, встаньте Нелюдимов.

- Да, да...

- Отвечайте на мои вопросы, четко, ясно, ничего не скрывая.

- Да, да…

- Вы лично знакомы с Миколой Дуплянским?

- Да.

- Как давно?

- Давно, я это, слышь, я уж и не помню, как давно, почитай с самого детства.

- У вас с ним общие дела, так?

- Нет, общих дел нет. Он это, слышь че говорю, он ни с кем вообще дел не ведет. Он сам по себе сила. Одно слово - Настоятель.

- Осиновые колья переправляли Миколе Дуплянскому?

- Да нет, колья то не ему. Он же это, слышь, он же в лесу живет, что он там себе кольев не отыщет что ли. Колья для себя хранил. Слышь че говорю, деревня-то у нас большая, беспокойная, мало ли что. Для себя держал.

- Каким образом поддерживали связь с Миколой Дуплянским?

- Да каким образом? В гости ходил, в лес его ходил, покуда меня сюда староста не отправил, короста старая. Я бы этого старосту, слышь, я бы…

Нелюдимов резко замолчал и посмотрел на Добермана, словно что-то хотел спросить, но не решался.

- Знаете о том, что Микола Дуплянский ищет?

На этот вопрос Нелюдимов отвечал неохотно.

- Знаю, да только сказки все это.

- Говорите, говорите. Какие сказки?

- Да есть, говорит, такое Чудо, это, слышь, расчудесное, говорит. Я ему особо не верил никогда, а он знай свое - есть, говорит, и все.

- Что за Чудо?

- Да это, слышь, будто дерево такое вырастает и вот.

- Что «вот»?

- Да будто бы это, слышь че говорю, будто бы чудо это все меняет. Ну вот, говорит, вырастет дерево, говорит, и все, говорит, изменится.

- Что изменится?

- Да все, говорит, изменится.

- Ясно, а как изменится?

- А про это никто ничего не знает. Но это, слышь, изменится, говорит, точно все, а то, говорит, без дерева без этого ничего не меняется. Все, говорит, как было, так, говорит, и остается. А ему это, слышь че говорю, ему непременно хочется, чтобы все поменялось, а то, говорит, как-то все, говорит не так все.

- А будет так как надо?

- Не знаю.

- И где это дерево?

- Не знаю.

- Не знаете?

- Точно не знаю. Да его ведь это, слышь, его ведь и сам Микола все ищет, а найти не может. Одно слово - сказки. Чудо…

- Ну понятно, понятно. Что вам еще известно?

- О чуде-то об этом? Да ничего… Я же это, слышь, я в чудеса не верю.

Доберман закурил, протянул и Нелюдимову сигарету.

- В гости, стало быть, ходили?

- Ходил, часто ходил. Микола он это, слышь, он - настоящий.

- Как это «настоящий»?

- Ну как? Настоящий и все.

- Понятно. А сколько у него человек в банде?

- А вот не могу сказать так чтобы прямо уж точно. Я ведь это, слышь че говорю, пришел там, ну выпили, покалякали там. Сегодня один, завтра другой.

- Имена можете назвать?

- Ну троих помню. Водила там, Манила, да этот еще, как его, Зыбочник что ли. Они его все Диким кликали.

- А как вы связывались с Миколой Дуплянским?

- Да как связывался? Никак не связывался. Шел к лесу к его, да говорил: мол к Настоятелю пришел, один мол пришел, сам пришел. Ну и это, слышь, идешь дальше, лес тебя и выведет прямо к Миколе.

- И все?

- И все. А что еще?

- Ну ладно, - Доберман бросил окурок в яму. - Больше ничего не можете сообщить?

- Да вроде больше нечего.

- Ну ладно. Идите к себе.

- Куда? - с надеждой в голосе спросил Нелюдимов.

- Ну к себе в каптерку вашу.

- Спасибо обер! - засуетился Нелюдимов. - Спасибо! Я ведь это, слышь, если надо чего, то я всегда.

Он уже повернулся и хотел уйти.

- Стойте! - окликнул его Доберман.

- А?

- Я надеюсь, теперь вы поняли, что со мной лучше дружить?

- Конечно понял, обер, конечно. Я это, я слышь че говорю, если чего надо будет - так я всегда здесь. Там это, ну мало ли чего.

- Это вам, - Доберман широким жестом протянул Нелюдимову пачку сигарет.

- Спасибо, ну я это, слышь, ну я пошел, да?

- Идите!

Нелюдимов ушел.

Доберман вышел из барака, закурил и, глядя на звезды, пробормотал:

- Чудо расчудесное.

Рано утром Доберман оделся потеплее, взял термос горячего чаю, долго решал, что надежнее: спички, или бензиновая зажигалка. Остановился, в конце-концов, на антиветровых спичках. Пистолет оставил, от него, решил, толку не будет.

Трудно сказать, какие причины побудили его отправиться на границу Восточного леса. Может быть, склонность к мистике, может быть природный авантюризм, а может быть простое любопытство. Но, скорее всего, и то и другое, и третье плюс холодный расчет и логика. Хотел бы Микола Дуплянский моей смерти - убил бы тогда ночью.

На служебной машине Доберман пробился до того самого места, где их с Вавилой остановила лежащая поперек дороги сосна. Она и сейчас была здесь.

- Хорошенькое дельце, - проворчал Доберман, - единственная дорога в райцентр, а никому и дела нет. Как же они так жить-то могут?

Доберман заглушил мотор, вылез из машины, закурил.

- Чудо расчудесное, - сказал он.

Глупо, все было невероятно глупо.

И зачем я здесь? И что я ему скажу? И вообще… Имперскому кадровому офицеру разговаривать с бандитом, отребьем, революционером! Нет, не то, не то… Чудо расчудесное. Да не бывает чудес, не бывает! А если? А если вдруг? Ведь и Буланже, и наверху, да не просто наверху - на самом высшем уровне! Не дураки же сидят, не дурнее нас с вами, простых смертных, чего им-то за тенью гоняться? Ну, если даже не чудо, то что-то определенно есть, должно быть, определенно должно быть, иначе Булочник даже не пошевелился бы. И операция по ликвидации банды - это серьезно. Это люди, техника, связь, ресурсы, деньги. Не станут они из-за слуха деньги транжирить, знаем мы их. За копейку удавятся как этот староста - пенек стоеросовый. Что-то определенно есть, иначе и быть не может.

Доберман выбросил в снег окурок и громко сказал:

- Я к Настоятелю!

И ветер как будто бы поутих.

- Ну, сам пришел, сам! Один я пришел!

Ничего особенного не произошло, только с ветки стоящей рядом высоченной вековой ели упала шишка, ветка приподнялась, словно приглашая гостя пройти.

- Вот, значит, как, - сказал Доберман и несмело пошел вперед.

Подвиг восьмой. Ах вы, кони мои, кони.

Говорят, оказанная услуга ничего не стоит. Чаще всего так и получается, но в любом правиле существуют исключения. И незаряженное ружье раз в год стреляет. Находятся люди, которые не только помнят добро, добром в ответ платят. По крайней мере, стараются.

Очутились Дедушка с Жердяем на окраине мегаполиса. С попутными машинами добирались. Одному водителю зубы заговорят, другому, третьему, так и добрались.

Город большой, народу пропасть, мелькают перед глазами, что твоя мошкара. Жердяй вовсе шею свернул, на девок глядючи. Жара, духота, ветерок повеет в трубу между многоэтажками - только тогда продохнуть можно. Притомились. Нашли столовую подешевле, взяли чего попроще, сидят, закусывают.

Заходит в столовую молодой человек, деловой-деловой: одет аккуратно, неброско, волосы под ноль стрижены, в руке - чемодан. Видать тяжеленький - плечо оттягивает. Увидал молодой человек старика - сразу к нему.

- Простите за беспокойство, не есть ли вы тот самый долго мною разыскиваемый Знат Кудесович по прозванию Вежливой?

Дедушка нахмурился, отложил вилку в сторонку.

- Ну, я.

- Наконец-то! - воскликнул молодой человек. - Мы вас почитай два года разыскиваем, пол агентства над этим заказом работает!

- Какого такого агентства? - еще больше нахмурился Дедушка.

- Частное сыскное агентство «Такое-то».

- И что вам от меня занадобилось?

Молодой человек достал конверт из внутреннего кармана пиджака.

- Разрешите присесть?

- Валяй.

Дедушка подвинулся, освободил место новому знакомцу. Тот присел за стол, чемодан поставил рядом, развернул конверт.

- Аккурат два года тому назад к нам обратился некто Сидор Иванович Растяпин, которого вы вместе с оного Сидор Ивановича женой когда-то давно спасли от смерти в тайге.

- Что-то не упомню такого, - почесал затылок Дедушка. - Что за Растяпин?

- Ныне широко известный в узких кругах предприниматель.

- Нет, не помню. Много было разных.

- Тем не менее, по желанию оного господина Растяпина, вам передается чемодан со всем содержимым. Вот здесь, пожалуйста, распишитесь.

Дедушка почти не глядя мазнул подпись.

- Вот и хорошо! - вскочил молодой человек. - На сем позвольте откланяться!

Он действительно немного церемонно поклонился и ушел.

- Э-э! - закричал вдогонку Дедушка. - А что в чемодане-то?!

Загадочный курьер уже вышел на улицу. Дедушка схватил чемодан, побежал следом.

- Э-эй! Погоди, мил человек!

Но курьер сел в припаркованную неподалеку от столовой машину и укатил прочь.

- Вот дела…

Чемодан Дедушка поставил на тротуар.

- Что ж делать?

- Давай откроем, - предложил Жердяй.

- Ишь ты, быстрый какой! А вдруг там бомба? Или кошка дохлая.

Послушали: вроде не тикает, понюхали: вроде не пахнет. На всякий случай ушли подальше в парк, положили чемодан на скамеечку, открыли…

А там…

Деньги.

Полный чемодан денег, частью нашими, деревянными, частью валютой.

- Эвона как! - обрадовался Жердяй. - Теперь будет на что телескоп купить!

- Зачем тебе телескоп? - удивился Дедушка.

- Ну как зачем, - Жердяй мечтательно закатил глаза. - Надо.

- Тьфу ты! - с досадой сплюнул Дедушка, а сам все пытался вспомнить, кто ж такой этот Растяпин. И полезли в голову фантазии одна другой причудливей. Вот, де, чай не молодешенек уже, пора бы уняться, остепениться. Домик прикупить в деревне, где-нибудь на берегу Волхова, или на Волге. Ружьишко завести, собаку-лайку. Весной бить на заводях щуку острогой, по осени на утку ходить, на зайца силки ставить.

Возможно, так бы и провел Дедушка остаток жизни. Подобно русским литераторам девятнадцатого века Некрасову и Тургеневу, бродил бы по лесам, любовался красотами природы и сочинял вирши. Но, стоило появиться в фантазии заячьим силкам, как вспомнил Дедушка задачу, которую задал ему учитель Харитон: «Споймай-ка мне зайца, да не капканом, а голыми руками».

«А ведь зайца-то я так и не изловил. Не постиг, стало быть до конца русской воинской стратегии, и не будет мне покоя и отдохновения в домике у реки».

Растаял домик, ружье, собака-лайка и богатые охотничьи угодья.

Жердяй тем временем не унимался. Ему, мол, большой телескоп не нужон, потому как звезды наблюдать он не собирается. А нужон такой, чтобы в единый момент его разложить и все интересное увидеть вооруженным взглядом.

Задумался Дедушка об женском поле. С такими-то деньжищами благосклонность завоевать - раз плюнуть, женщины на богачество падки. Повеселиться напоследок, покуролесить, а там хоть трава не расти. Тут как бы увидел он перед собой поле, а по тому полю среди изумрудно-зеленой травы заяц бежит.

- Вот наваждение! - раздосадовался Дедушка. - Дался мне этот черт лопоухий! У меня и ноги уж не те, да и трубкой, вон, дымлю, как паровоз. Где мне теперь за зайцем угнаться?! Раньше надо было думать.

- Не телескоп, так хоть биноклю! - продолжал канючить Жердяй. - На шею его повешу - завсегда готов, интересного ничего не пропущу!

Попалась Дедушке на глаза газета - кто-то мимо урны бросил. Подобрал он ее, развернул, стал изучать. А там некий деятель журналистам свой проект излагает. Так, мол, и так, на пустующих землях построим поселение всем на зависть. Будут у нас всякие технологии: ветряное электричество, химическое отопление, дирижабли грузовые, трактора на кукурузном масле. Понастроим теплицы - посадим грибы-шампиньоны, накопаем пруды - запустим туда зеркального карпа. И картинки пропечатаны: домики стеклянные в садах утопают, по спиральным улицам расходятся. Красота!

«Вот, - подумал Дедушка, - человек делом занят. Чем себя на старости лет баловать, лучше людям помощь оказать материальную».

Посмотрел на фотографию этого деятеля, а у того глаза честные-пречестные. Ну не могут такие глаза обмануть!

Скомкал Дедушка газету, бросил в урну.

Жердяй уже слезно просил:

- Ну хоть не биноклю, хоть какое стекло увеличенное. Все, ведь, интересное-то пропущу!

- Эх ты, пропащая душа, - пожалел напарника Дедушка. - Пойдем-ка, у нас работы невпроворот.

Через неделю по городу странности. Пойдут мамочки с детишками гулять, ребятишки в песочнице копаются, и денежку находят. Кто красненькую, а кто и еврики мамке несут. Вот радости-то! Деткам сандалеты новые, себе туфли. Подругам звонят, а у тех то же самое! Кто в зоопарк выбрался, кто на кораблике покататься, по всем дворам смех.

Так что, случаются в жизни чудеса, правда, не каждый день.

Обивая пороги. Эпизод пятый.

Это было самое страшное время в жизни Ахаза.

Каюк Петрович пытал его бесконечными допросами, старался выведать информацию о сообщниках. Не добившись ничего, решился применить экспериментальные лекарственные препараты. После двух уколов Ахаз потерял связь с реальным миром. Мертвецы с горящими желтым огнем глазами окружили несчастного писаря. Они протягивали к нему изъеденные разложением руки и стонали: «Дай нам напиться крови!» Ахаз метался в горячке, кричал: «Нет! Это не для вас!»

Убедившись, что лекарства не помогли, Каюк Петрович перевел пациента-заключенного в общую палату, велел выдать бумагу и ручку.

- Пожалуйста, дорогой мой, изложите в письменной форме, когда, с кем, каким образом вы намеревались свергнуть правительство и установить диктаторский режим. Рекомендую ничего не утаивать, ибо только правда и глубокое раскаяние спасут вашу жизнь, и вашу душу.

Глубокой ночью, когда больные затихли, а санитары отправились в служебку играть в карты, Ахаз отважился на немыслимый поступок: он подделал документы. Для человека, проработавшего в письмоводительском департаменте половину жизни, это было равнозначно надругательству над святыней. Документ, бумага, служебная записка, объяснительная, направление - этим богам Ахаз поклонялся, он трепетал перед ними больше чем перед любым живым начальником. Но, испытанный ужас уничтожил маленького писаря. Родился новый человек, способный свергнуть старые идолы.

Используя свои профессиональные навыки, Ахаз без особого труда составил бумаги, позволяющие выйти на свободу. После смены дежурных, он предъявил подпись и печать равнодушному очкарику в грязном белом халате, получил вещи, показал поддельный пропуск такой же равнодушной вахтерше, и сбежал из психдиспансера, не дожидаясь, утреннего обхода доктора Кошмарного.

В ближайшем военторге, по липовой, написанной второпях накладной, Ахаз получил совершенно бесплатно новый сюртук, шинель, форменные брюки и сапоги. Затем поехал в гостиницу и проспал почти целые сутки беспокойным сном, полным темных сновидений.

Вновь мертвецы выли, требовали крови. Вновь Ахаз отбивался от них и проснулся в холодном поту, усталый, но полный решимости довести дело до конца.

В наркологическом диспансере возникли непредвиденные затруднения. Оказалось, что в связи с государственной кампанией против пьянства, каждый трудоустраиваемый должен сделать антиалкогольную прививку, причем отметки о сделанных прививках в медкарточках ставились при помощи новейшей технологии штрихкодирования, а их подделать не смог бы даже самый талантливый писарь.

Пришлось ехать на рудники разыскивать братьев. А куда еще? Не нанимать же посторонних людей для такого деликатного дела.

Упыря и Вурдалака Ахаз вновь увидел со швабрами в руках, братья сосредоточенно драили центральную палубу барака.

- А, начальник, ну что скажешь?

Вурдалак заметно постройнел, Упырь ничуть не изменился. Он и раньше был худой как щепка.

- У меня к вам просьба, - сказал Ахаз.

Услышав про уколы Упырь замотал головой.

- Не, начальник, не катит, я на иглу садиться не собираюсь.

Ахаз и так и эдак уговаривал - не помогло.

- Чего ты нам втираешь, ты уже обещал нам свободу организовать. Ну и где она, твоя свобода? Нет, мы уж как-нибудь сами.

И тут Ахаза осенило.

- А что если я вам выпишу удостоверения, дающие доступ к холодильнику с кровью?

- Чего-чего? - заинтересовался Вурдалак. - К какому еще холодильнику?

- К тому самому, который в любой поликлинике стоит.

- А сумеешь?

- Конечно. Но вам придется выглядеть соответствующим образом. Одежда, обувь. Согласны?

Упырь и Вурдалак долго совещались, сглатывая набегающую слюну.

- И сколько же банок мы сможем поиметь? - спросил наконец Вурдалак.

- При чем тут банки? Я вам такие бумаги выпишу, которые дадут вам постоянный доступ к хранилищам, понимаете? Постоянный.

- Так мы тебе и поверили… Постоянный… Постоянного в нашем мире ничего не бывает. Только неприятности.

- У меня есть образцы соответствующих бланков, по их заполнении вы сможете выдавать себя за работников какого-нибудь несуществующего госпиталя, где срочно понадобилась кровь для переливания раненым. Если брать понемногу и переезжать из города в город - никогда не попадетесь. Главное не жадничать, чтобы не вызвать подозрений, а отчетность все равно никто никогда не проверяет.

Вурдалак поскреб кадык желтым ногтем. Снова кочевая жизнь… Снова скитания по городам и весям… А с другой стороны, всяко лучше, чем здесь.

- Интересное предложение, начальник, давай мы его обкумекаем, а ты пока подожди.

Ахаз отошел в сторонку и стал заполнять анкеты медосмотра.

Братья, между тем, продолжали надраивать палубу и тихонько переругивались. Вурдалак был склонен принять предложение Ахаза, ведь это давало возможность оставить, наконец, неблагодарное охотничье ремесло и заняться чем-то более респектабельным, пусть даже мошенничеством, но лишь бы не бегать по ночам от имперских патрулей.

- Ну чего ты выкабениваешься? Подумаешь, прививку ему сделают, ой, да один укольчик маленький всего и делов. Зато кровянуху перестанешь хлебать при каждом удобном случае.

- Да чего он нам лапшу на уши вешает! Какая еще прививка против пьянства? Я вот, знаешь, что слышал? Сделают тебе вот такую вот прививку по типу против гриппа, или еще чего, так ты потом память потеряешь. Ходишь на работу и спать, а больше ничего. Даже про баб забудешь.

- Что ты городишь, какую ты память собрался потерять? У тебя ее отродясь не было. Соглашайся, крести тебя, нечистую силу, когда еще у нас появится возможность охоту бросить. Или забыл, как мы горе мыкали?

- Да чего горе-то, тоже мне горе! Нормально жили, как все живут, так и мы жили. Не хочу я.

- А здесь тебе нравится?

- Нет.

- И что ты, раскудрит твою, намерен делать? Так и будешь сортиры намывать?

Аргументы Упыря закончились.

- Не знаю.

- Тогда соглашаемся! - подытожил Вурдалак. - Эй, начальник, давай, малюй свои бумажонки - мы согласные.

Ахаз мигом составил нужные бумаги.

- Вот.

- Слышь, начальник, а может нам тебя кинуть? - спросил Упырь. - Документики-то уже у нас.

Для наглядности он повертел бумагами у Ахаза перед носом.

- Прекрати, - одернул брата Вурдалак. - Не боись, начальник, мы играем честно.

Кровососы действительно сдержали обещание, сделали прививки и доставили Ахазу листы со штрихкодом.

- Ну что, начальник, давай прощаться.

- Давайте. А куда вы теперь?

Вурдалак хитро прищурился.

- Да есть тут одна больничка, с нее и начнем.

- Слышь, начальник, а ты сам-то куда? - спросил Упырь.

- Да я вроде бы работу закончил, отнесу папку в Отдел кадров и свободен.

- А, ну ясно, а то давай с нами. Мы не жадные - поделимся по-братски.

- Нет, спасибо.

Упырь и Вурдалак пошли вдоль обшарпанной стены здания наркологического диспансера, потом завернули за угол. Больше Ахаз их никогда не видел.

«Неужели это все?» - спрашивал себя Ахаз, подходя к зданию Отдела кадров.

Последняя подпись. Как-то не верилось.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, немного запыхавшись, Ахаз остановился.

- Нет, - сказал он вслух, - не может быть, чтобы все закончилось так просто. Здесь что-то не так.

Ахаз решил позвонить в Управление.

- Але, обер-лейтенанта Добермана.

- Господина обер-капитана Добермана нет на месте.

- Капитана? Да, когда же это он успел стать капитаном?

- Недавно. Что вы конкретно хотели?

- Нет, ничего, впрочем, подождите, нет ли почты на имя писаря третьего разряда Ахаза?

- Как?

- Писарь третьего разряда Ахаз.

- Минуточку, да есть служебное письмо.

- Простите за беспокойство, но я нескоро смогу прибыть в Управление, вы не будете так любезны…

- Да, конечно. Господин Ахаз, ваша просьба о переводе в Исследовательский Отдел и Государственный Имперский Архив удовлетворена. Вам надлежит в самом скорейшем времени прибыть к месту вашей новой службы.

Ахаз подпрыгнул от радости.

- Спасибо! Спасибо!

Он не побежал, а полетел по длинному коридору.

О счастливый миг!

Ахаз летел, летел и танцевал в воздухе, и врезался в стену, на которой висел большой портрет начальника Отдела кадров Поллютиона Баламовича Похоти. Нижний правый край портрета пересекала черная ленточка. Только сейчас Ахаз обратил внимание на то, что он не один, его окружали женщины в черных траурных платьях. Они утирали красные заплаканные глаза платочками, тихо переговаривались, всхлипывали. Женщин было много, очень много.

Рядом с портретом висела украшенная золотыми дубовыми листьями табличка с надписью готическим шрифтом: «Поллютион Баламович Похоть покинул нас в расцвете лет».

Ахаз обратился к пышногрудой секретарше с растекшейся под глазами тушью:

- Простите, я по поводу трудоустройства задержанных, но, как я понимаю…

- Да что вы понимаете! - взорвалась секретарша. - Что вы можете понимать! Такого человека не стало, такого мужчины…

Она заплакала.

- Я, простите, но я не хотел вас обидеть, просто у меня очень важное дело. Может быть вы скажете кто мне может помочь. Ведь кто-то же должен этим заниматься.

- Да идите вы к заму, - всхлипнула секретарша.

Ахаз подошел к двери кабинета Уголя Бегемотовича Нечистого, из-за которой доносились звуки торжественного марша и восклицания «Да!!! Ура!!!». Уголь Бегемотович праздновал победу.

- Извините, - сказал Ахаз в уже знакомую металлическую трубу, - я по поводу трудоустройства двух задержанных

- Да, - хрюкнула труба.

- Видите ли, я собрал все необходимые документы, осталась лишь подпись начальника Отдела кадров, а он…

- Да!!!! Да!!!! - музыка заиграла громче. - А я таких вопросов не решаю. Пока не решаю!!! Пока не решаю!!!

- Да, но как же мне быть? Мне обязательно нужна подпись, я перевожусь на другое место службы.

- Приходите потом, я вам подпишу. Да!!! Потом подпишу!!!

- Но мне необходимо получить подпись как можно скорее. Понимаете, меня уже ждут в другом ведомстве.

- Ничем не могу помочь. Пока не могу!!! Пока не могу!!! Приходите потом, потом!!!

Послышался хлопок, с каким из бутылки шампанского вылетает пробка.

Ахаз вернулся к несчастной секретарше.

- Извините, что снова вас беспокою, но я в безвыходном положении.

- Вы? - на Ахаза с нескрываемой ненавистью глядели мокрые от слез глаза. - Что вы можете знать о том, что такое безвыходное положение?! Посмотрите на него - он в безвыходном положении!

Женщины в черных платьях посмотрели на Ахаза как тигр смотрит на газель, которую хочет растерзать.

- Я… Простите, я…

- Это я в положении! - секретарша поднялась из-за стола, и Ахаз увидел, что она беременна, как и многие из женщин вокруг него.

- Идите вы куда хотите, хоть к Директору!

Секретарша величественно вытянула руку с указующим перстом, изгоняя надоедливого посетителя, как выгоняют с урока провинившегося ученика. Ахаз пошел по коридору, не осмеливаясь оторвать взгляд от пола. Ему казалось, что он солдат, которого прогоняют сквозь строй.

Выйдя на улицу, он закурил.

- Ну что же, к директору так к директору.

Афанасий Икарович Двужильный, нынешний директор Больших Рудников Его Императорского Величества, принадлежал к когорте молодых энергичных администраторов, выдвинувшихся на волне масштабных преобразований в Имперской канцелярии. Причем, он действительно заслуженно занимал свое место.

Афанасий Икарович был прирожденным бойцом. С детства занимался боевыми искусствами и весьма преуспел, даже участвовал в профессиональных боях без правил, где ему сломали нос и выбили передние зубы.Учитель Афанасия Икаровича именно так и воспитывал своего ученика: «Никаких правил! Любой путь хорош, если он ведет к победе!» Афанасий Икарович хорошо усвоил эти уроки.

Сразу после окончания Академии будущего самого эффективного директора Рудников распределили командовать ротой обеспечения в одном из дальних гарнизонов. Солдаты, проходившие службу в этом гарнизоне, вспоминали о тех временах всю оставшуюся жизнь. Помимо ежедневной работы с грушей, Афанасий Икарович бегал по утрам кросс километров пять-десять. Очень скоро он обнаружил, что гораздо интереснее бегать не одному, а вместе с ротой солдат. В конце-концов, надо же воспитывать подчиненных физически. В роте начались регулярные подъемы по тревоге в пять утра и марш-броски с полной выкладкой. Потом и это перестало удовлетворять лейтенанта Двужильного. Солдаты одели противогазы и химзащитные костюмы. Кончилось веселье тем, что трое солдат потеряли сознание во время марш-броска, двоих пришлось впоследствии демобилизовать. После недолгого разбирательства Афанасия Икаровича повысили в звании и перевели в отряд особого назначения.

Чем занимался обер-лейтенант Двужильный в этот период мало известно, можно сказать неизвестно совсем, но, на то он и отряд особого назначения, чтобы о нем ничего не было известно.

После тяжелой контузии, обер-майор Двужильный подал в отставку. Позднее поступил в Университет, на факультет государственного управления. Нужно сказать, что контузия имела необычные последствия: Афанасий Икарович приобрел невероятную память, как зрительную, так и слуховую. Его манера чтения стала напоминать работу сканера, он запоминал сложнейшие тексты целиком взглянув на них один-два раза. То же касалось и так называемой «памяти на лица», один раз увидев человека, Афанасий Икарович не забывал его никогда, мог очень точно воспроизвести манеру речи, движения. Негативной стороной приобретенной способности стали головные боли, довольно редкие, впрочем, но продолжительные.

Закончившего Университет с красным дипломом Афанасия Икаровича назначили руководить небольшим оборонным предприятием.

До прихода нового директора это предприятие, прямо скажем, не процветало. Неплохо чувствовали себя на нем лишь немногие люди, занимавшиеся снабжением и распределением продукции по военным округам. На территории предприятия существовало множество фирм, не имеющих никакого отношения к оборонной промышленности, но, тем не менее, исправно получающих государственные дотации. Стоит ли говорить о том, что рабочие не получали заработной платы месяцами. Доходило до забастовок и откровенного саботажа, которые не изменили положения ни на йоту.

В короткий срок Афанасий Икарович навел на предприятии порядок методами прямо скажем военными. Никаких фирм, дочерних предприятий, арендаторов, резкое сокращение администрации, но и резкое сокращение рабочих мест, полная модернизация производства, выход на новый технологический уровень. Особенно жестоко Афанасий Икарович расправился с воровством. Впоследствии, получив назначение на Рудники, ему пришлось встретиться со многими своими бывшими подчиненными.

Зарекомендовав себя с самой лучшей стороны Афанасий Икарович не стал почивать на лаврах, а защитил диссертацию и написал несколько книг по методике управления предприятием. Книги имели успех, одну даже включили в программу изучения одного из экономических институтов.

Совершенно естественным выглядело назначение столь эффективного руководителя на должность директора Больших Рудников Его Императорского Величества.

Трудно представить себе более важное государственное предприятие, чьи дела находились бы в более плачевном состоянии. Уровень добычи серебра неуклонно снижался, уровень смертности среди трудоустроенных неуклонно возрастал. Здесь хорошо себя не чувствовал никто, ну, может быть и чувствовал, конечно, кто-нибудь, но об этом известно еще меньше, чем о деятельности отрядов особого назначения. Данное положение не устраивало никого, особенно верховное главнокомандование, крайне заинтересованное в повышении добычи серебра.

Приступив к своим обязанностям, Афанасий Икарович решил ничего кардинально не менять, не фантазировать, не применять революционных методов, описанных в его же книгах. Зачем? Он действовал просто и жестко.

Прежде всего на Рудниках был построен спецбарак - Барак номер десять - тюрьма внутри тюрьмы. О том, что происходило внутри Барака номер десять было известно еще меньше, чем о тех, кому неплохо жилось на Рудниках, главным образом потому, что из Барака номер десять никто не возвращался. Слухи доходили один ужаснее другого. Трудоустроенные произносили словосочетание «Барак номер десять» с благоговейным шепотом, а вскоре слово «десять» вышло из употребления. Вместо него старались говорить «червонец», или «девять плюс один», или молча показывали пальцы рук.

Просто и гениально. Оставалось ввести некоторые поправки во внутренние правила, что и было сделано примерно в таком духе:

За нарушение дисциплины каждого сотого - в Барак номер десять.

За неподчинение начальству каждого сотого - в Барак номер десять.

За невыполнение нормы по добыче серебра каждого сотого - в Барак номер десять.

Естественно, поначалу, пока новая система устанавливалась и до сознания, каждого трудоустроенного доходило, что именно он и есть этот самый каждый сотый, количество трудоустроенных резко сократилось. Афанасия Икаровича пожурили сверху, что мол, может не стоит так крутоватенько начинать. Но прошло совсем немного времени - уровень добычи стал расти и уже не падал никогда, после чего упреки и замечания прекратились.

Афанасий Икарович помнил внушения своего учителя боевых искусств о пользе умеренности и не требовал от отдельно взятого человека слишком много. Зачем? На каждого отдельно взятого трудоустроенного существовала не такая уж и большая норма добычи, но на отряд несколько большая, чем сумма норм добычи всех трудоустроенных в отряде. Вроде бы противоречие, но работало. Работало. Тот же принцип и с бараками, то есть с еще большим подразделением, которое состояло из отрядов. И ничего, работало.

Через довольно короткий промежуток времени на Рудниках уже никто и не помышлял о том, что здесь можно быть довольным. Как, впрочем, не помышляли и о том, что на Рудниках можно быть недовольным. И вообще уже ни о чем не помышляли, только о добыче серебра.

Кроме описанных выше нововведений, Афанасий Икарович сделал еще один простой и гениальный ход: он уволил и трудоустроил всю старую охрану, всех без исключения, и поставил на их место новых охранников из числа бывших трудоустроенных.

Рудники преобразились. Оставались, конечно, и здесь островки хаоса и беспорядка, до которых не дотянулась новая система управления, но лишь потому что Рудники были поистине огромны, необъятны. А в целом Афанасия Икаровича очень хвалили, ценили, награждали и поощряли, называя его самым эффективным управленцем.

Ахаз нашел офис директора без особого труда и записался на прием. Сама процедура записи на прием была своеобразно автоматизирована. От посетителя требовалось заполнить небольшой бланк и положить его в ящик. Далее секретарша относила бланк в кабинет директора и посетителя приглашали внутрь.

Ахаз, дождавшись вызова, зашел внутрь кабинета.

В центре кабинета за огромным письменным столом восседал крупный широкоплечий мужчина, чье лицо чем-то напоминало лица статуй древнеримских императоров.

Директор!

На столе перед директором лежало две стопки документов. Афанасий Икарович брал документ из одной стопки, просматривал его, подписывал, ставил печать и клал в другую стопку. Делал он это с поразительной скоростью, одним словом, работал как автомат.

В кабинете было три двери: первая для посетителей, и именно через эту дверь и вошел Ахаз, вторая - для секретарши, которая приносила новые документы. За то время, что Ахаз провел в кабинете директора, она дважды заходила и пополняла стопку нерассмотренных документов. Через третью дверь входила и выходила секретарша, забиравшая уже обработанные, то есть просмотренные документы. Таким образом, Афанасий Икарович умудрялся делать несколько дел одновременно, не испытывая при этом каких бы то ни было неудобств.

- Я видел вас пять дней назад в четырнадцать часов десять минут на территории Рудников, неподалеку от здания Отдела кадров, - сказал директор Ахазу, произнося слова практически на одной ноте, не меняя интонации.

- Да? Очень приятно…

- Ваше имя попадалось мне дважды, в бумагах, приходивших из письмоводительского департамента.

- О, ну что же…

- В Барак номер десять, - сказал директор, обращаясь к одной из секретарш и передал ей чье-то личное дело.

- Простите, - начал было Ахаз, но Афанасий Икарович перебил его:

- Вы устраиваете на Рудники двух задержанных, проходящих по бумагам как «Черные братья».

- Да, верно.

- Вы собрали все необходимые документы, исключая резолюции начальника Отдела кадров, который не смог поставить свою резолюцию, ввиду того, что вчера умер от истощения сил.

- Совершенно верно.

- Давайте бумаги, - сказал Афанасий Икарович, ни на секунду при этом не отрываясь от чтения документации.

Ахаз передал ему увесистую папку.

Директор Больших Рудников Его Императорского Величества стал просматривать бумаги из папки одну за одной, водя указательным пальцем правой руки по диагонали.

- Здесь в седьмой строке сверху допущена ошибка. Слово «распределение» пишется через «е».

- О, простите, - стал оправдываться Ахаз, - я не знал.

- Это не имеет принципиального значения.

Ахаз чувствовал себя неуютно в холодном, полупустом кабинете. Директор не позаботился о том, чтобы посетители смогли где-нибудь присесть во время аудиенции, впрочем, в большинстве случаев этого и не требовалось - Афанасий Икарович разбирал дела с потрясающей скоростью. Не успевал очередной проситель и рта раскрыть, как уже получал резолюцию.

- В Барак номер десять, - сказал Афанасий Икарович и передал папку секретарше.

До Ахаза не сразу дошло, что вот так, внезапно, без предупреждения, закончился необычный период его жизни.

Выйдя из офиса и закурив, что, по всей видимости, теперь станет дурной привычкой, Ахаз решил доложиться Доберману о выполнении задания и воспользовался телефоном на проходной.

- Але, господин Доберман, это Ахаз.

- А, это вы, - голос Добермана прозвучал неуверенно, в нем не было привычной нервозности и некоторой истеричной нотки. - Послушайте, Ахаз, вот что… Я, понимаете, давно хотел уже вам сказать… Я… У меня невыносимый характер, я бывал с вами резок, груб, вы простите меня…

Ахаз был шокирован, он совершенно не ожидал услышать подобные слова от Анцыбала Зеленовича Добермана, едва удалось выдавить:

- Ну… что же… ничего страшного…

- Нет уж, я настаиваю на прощении! - взвизгнул вдруг Доберман, но в ту же секунду опомнился. - О, простите, простите меня. Я, у меня такой невыносимый характер. Но, вы, кажется, что-то хотели мне сообщить?

- Да, господин Доберман, я хотел доложить, что ваше поручение выполнено и задержанные трудоустроены.

- Ах вы об этом. Какое это теперь имеет значение…, впрочем, вы молодец, Ахаз, я давно хотел вам сказать, что восхищаюсь вашей работой. Куда вы теперь?

- Я получил назначение в исследовательский отдел, буду работать в Архиве.

- О, это прекрасно! Прекрасно! Желаю вам всяческих успехов!

- Спасибо, господин обер-лейтенант.

- Ну что вы, не стоит меня благодарить, я ведь поручил вам задание, которое вы, в сущности, могли бы и не выполнять. Это ведь не входило в перечень ваших прямых обязанностей, так что, спасибо, Ахаз. Я, кстати, теперь обер-капитан.

- Прошу прощения, господин обер-капитан.

- Ну что вы… Какая разница… лейтенант… капитан… Анцыбал, называйте меня по имени - Анцыбал.

Ахаз и не рад был тому, что разговор с Доберманом обернулся таким образом. Вроде бы и сказано уже все, а как закончить? Но Доберман закончил разговор сам:

- До свидания, Ахаз, удачи вам, - и отключил связь.

Задаваться вопросом, что такое могло произойти с Доберманом, Ахаз не стал, он поспешил в парикмахерскую, где ему сделали новую стрижку, затем в обувной магазин за новыми туфлями и, наконец, в Департамент Исследований и Имперский Государственный Архив.

Подвиг девятый. Удавка на шее.

Снова напала на Дедушку грусть-тоска тугая печаль. Хотел было залить это дело беленькой, да на Жердяя посмотрел и передумал. Решил: «Нет, не поддамся!» А мысли-то в голове крутятся, как осенняя мошкара, звенят, беспокоят.

Зашли они между тем с напарником в места богатые, зажиточные. Дома стоят - не дома - картинки. И заборы высоченные. Все заборы, заборы, настоящий лабиринт.

«Вот, - думает Дедушка, - каков есть наш человек. Во поле пустом первым делом забор наладит. Окрестные деревца порубит, чтоб, значит, надежно отгородиться от себе подобных. Сядет посередке и сидит довольный. А рядом сосед такой же в точности. Вот и машут друг другу издалека. Чего ради? Ты откройся, доверяй ближнему своему, тогда, глядишь, и к тебе отношение иное будет».

Идут Дедушка с Жердяем по узенькой улочке, а им навстречу кодла расфуфыренная: пальцы веером, сопли пузырем, зубы в наколках. Увидали старика, решили поглумиться от скуки.

- Куда путь держите, прохожие?

Дедушка от размышлений отвлекся, осмотрелся, вроде как понять невозможно, куда это они попали.

Кодла-то ну ржать, а запевала ихний сладким голосом выводит:

- Заблудились, бедняжки?

- Да, - согласился Дедушка, - заплутали малость. Как бы нам на торную дорогу выйти?

Кодла пуще прежнего беснуется, пальцами тычет.

- За спрос тут у нас платить полагается, - сказал запевала.

Дедушка нахмурился, сдвинул густые брови к переносице.

- Не будет вам платы!

Взорвалась кодла диким бешенством, слюни во все стороны полетели, лай до небес поднялся.

- Уходите! - твердо сказал Дедушка.

Запевала открыл было рот, не то обругать старика, не то своим команду подать, чтобы кинулись. Открыл, да так и замер. Уже и руку поднял, а ударить не смог. Скуксился, хвост поджал, засеменил прочь. И кодла следом. Что-то издалека потявкали и пропали.

«Ну вот открывайся людям, - вздохнул Дедушка, - много не наоткрываешься.

- Испугался, небось? - спросил у Жердяя.

- Чего? - переспросил тот. А у самого лицо розовое, взгляд ясный, на устах улыбка играет.

- Счастливый ты, братец, - сказал Дедушка напарнику. - О высоком думаешь, в горних высях мыслями пребываешь.

Жердяй мечтательно вздохнул. Видать и вправду о чем-то высоком думал.

Пошли они дальше и вскоре зашли в тупик.

Дедушка в ближайшие ворота постучал:

- Эй! Хозяева! Помощи просим!

Открыла красивая, немолодая уже дама, одетая богато, строго: без вырезов, кружев и прочей чепухи. Однако, на шее - бусы, в ушах - серьги, пальцы унизаны перстнями. И все каменья самоцветные, так и горят.

- Наконец-то вы пришли! - улыбнулась. Зубы у нее белые, ровные, улыбка приветливая. - Проходите.

«Не иначе подвох какой, - подумал Дедушка, - с чего бы так радоваться незнакомым людям?»

- Проходите, - настаивала дама, - я вам сейчас все покажу!

Голос у нее приятный, бархатный, глубокий, и не хочешь слушать, ан оно само на слух ложится.

«Точно подвох» - решил Дедушка, а сам-то уже вошел, и Жердяй следом.

- Сюда, пожалуйста, - сказала дама и поплыла по садовой дорожке.

Сад-то - диво дивное: деревья все не наши, южные, пальмы с кипарисами вперемешку, пышные да развесистые. Трава под ними ровная, стебелек к стебельку, будто ее гребешком причесали. Дорожка узорным камнем выложена, бордюр полированный на солнце играет, а в глубине сада - беседка из белоснежного камня.

«Чудеса!» - думает Дедушка.

А уж самый дом-то и вовсе дворец: из розового гранита сложенный, резьбой затейливой изукрашенный, оконные стекла зеркальные, на крыше статуи. Да все плющом увито, натерто-начищено до блеска. Если бы этот дом чудесным образом оказался в Древнем мире, в котором, как известно, было семь чудес света, так он обязательно стал бы чудом восьмым. Даже знаменитые Висячие Сады царицы Семирамиды собою бы затмил.

Как внутрь вошли, прямо неловко стало: грязными сапожищами по драгоценному паркету, на коем не один слой лака положен. Словно живой. А мебель… а ковры… а зеркала… Слов нет.

- Не беспокойтесь ни о чем, - сказала дама, - смело идите за мной!

И застучала каблуками.

Дедушка с Жердяем следом.

Пришли в кухню. Столы-стулья там дубовые, посуда расписная фарфоровая, да такая тонкая - тоньше бумаги, столовый прибор, ясное дело, серебряный, стены изразцовые.

- Вот! - сказала дама и холеной белой рукой указала на раковину.

А в раковине вода стоит, не уходит.

Дедушка мигом смекнул, в чем дело, да решил над хозяйкой пошутить немного:

- Ну, - говорит, - дело непростое, повозиться придется. Статься может и не управимся за один день. Да и оплата пойдет по самой высокой ставке.

Хозяйка лицом посуровела.

- Хорошо, - согласилась, - работайте!

И ушла по своим делам.

Дедушка шкафчик под раковиной открыл.

«Неужели, - думает, - и там серебро-золото?»

Нет, оказалось - трубы обыкновенные пластиковые.

Ну, взял, значит, кастрюлю побольше, открутил стакан, мусор, скопившийся выколотил, промыл, прочистил. Уходит вода.

И начал хозяйке дома очки втирать: то в шкафчик залезет чуть не с ногами и ругается благим матом, то на крыльцо выйдет с умным видом, мол, покумекать нужно, поразмышлять. Позвонить попросил, необходимо, де, «проконсультироваться с ведущим специалистом в ентой области».

Часа четыре с лишком время тянул. Более уж не смог, устал.

- Готово! - объявил.

Уж хозяйка обрадовалась… Ей Богу, словно дите малое новогоднему подарку. Так мало, что сама - подругу привела и обе наперебой закудахтали:

- Ах, какой мастер! Золотые руки! Ах, ах!

Подруга-то собой еще краше, у Жердяя глазки забегали, руки затряслись.

- Не балуй! - приструнил его Дедушка.

А подруга говорит:

- Мне тоже помощь по хозяйству необходима: ручка у двери разболталась, поправить бы.

Старик для виду поломался - цену себе набил. То да се, да время, да занятость, да начальство… Обещали аж тройную оплату!

Попали Дедушка с Жердяем в другой богатый дворец, роскошнее прежнего. Починили ручку, их и накормили, и напоили, и деньгами наградили, и ночевать в специальном гостевом домике оставили.

Наутро глядь: соседки со всех окрестных домов подтянулись. И одна другой величавее, как на подбор - статные, большеглазые, длинноволосые.

Жердяй-бедолага чуть в собственной слюне не захлебнулся.

И у всех мужья-полюбовники занятые, работают-по командировкам ездят, за хозяйством не смотрят. Прислуга бестолковая, вороватая: по миру пустят. А хозяйства-то богатые и везде что-то надо: покрасить, подладить, подбить, подстрогать.

Попали старик со своим верным напарником в самую настоящую кабалу.

В одном дому проводку заменят, в другом окно починят, в третьем лампочку поменяют. Что называется, по рукам пошли.

А как откажешь?

Красотки ведь все до единой, бровью поведут - пиши пропало! Что там Жердяй, у Дедушки у самого нет-нет, да и защемит в груди. Вот ведь какое дело…

Сад-огород пошел, клумбы-газоны-цветники.

Дедушка над кустом смородины пошепчет - тот в рост, яблоню погладит - на ней аж ветки от яблок ломятся.

Кто ж такого ценного кадра просто так отпустит?

Да и, честно говоря, от бродячей жизни отдохнуть - оно неплохо. Хозяйки-то кормят-поют как на убой, в чистоте содержат - грех жаловаться. Только веревочка-то вьется-вьется, а конец у нее всегда находится.

Надоело…

Захотелось вольной жизни.

Чтобы проснулся утром и сам себе хозяин. Чтоб никаких поручений, никаких команд, никаких просьб. Красота красотой, да уловки разные, да подход с уважением - оно приятно, однако, чистое поле, да разбитая дорога - куда как ближе.

Задумал Дедушка улизнуть.

Ан не тут-то было: следить начали, глаз не спускают, стражу приставили, и все охмурить норовят. Как тут быть? Не воевать же, в самом деле, со слабым полом.

Придумал штуку: в половине домов разбил цветники на загляденье, а в другой половине отказался:

- Материал, - говорит, - редкий, сортовой, кончился.

У женщин ведь как заведено: если у одной что есть, то и остальным нужно не хуже, а желательно лучше. Ну, обделенная половина ополчилась, пошла грызня, упреки-попреки, потом и побоище настоящее учинилось, полетели клочки по закоулочкам.

Дедушка под шумок деру, да напарник-то уходить не хочет, уперся:

- Не пойду! Здесь интересно!

Пришлось его силком волочь.

Сами-собой ноги на большую дорогу вынесли, а там в попутку и поминай как звали! Только столбы телеграфные мелькают.

Долго еще потом Жердяй горевал:

- Так интересно уж нигде больше не будет!

Ускоренное вращение круглого стола.

Обер-лейтенант Ротвейлер проснулся в дурном настроении.

«Что-то я упустил…»

В отличии от своего коллеги Добермана, Ротвейлер никогда не использовал для решения важных вопросов такую технологию как алкогольный штурм. Он предпочитал выпить кофе, удобно устроившись в мягком кресле, и выкурить сигариллу.

Ротвейлер жил один в уютной квартире в недавно построенном многоэтажном доме, обставлял квартиру сам, и сделал это не без изящества. Он питал слабость к антиквариату, к работам старых мастеров, к солидности, что вполне гармонировало с его комплекцией и неторопливостью. Приятно выпить кофе из чашки китайского тончайшего фарфора, сидя за ореховым резным столиком.

«Что-то упустил…»

В свои далеко за тридцать Доброхот Доброхотович еще не женился и, честно говоря даже не думал жениться, хотя женщинам очень нравилась его воспитанность, его аристократические манеры, сердечность. Многие всерьез верили, что это и есть настоящее лицо господина Ротвейлера, что он немного застенчив и «слова грубого не скажет». Многие были готовы на серьезные отношения, тем более что в материальном смысле Доброхот Доброхотович был, что называется, в порядке. Но, но… Как-то все это заканчивалось ничем, а сам господин Ротвейлер больше думал о карьере, о продвижении по служебной лестнице. А пока довольствовался услугами приходящей домохозяйки, которой платил неисправно и не щедро.

После кофе и сигариллы обер-лейтенант Ротвейлер вроде бы понял в чем дело.

- Сырченко! Але, Сырченко! Вы проснулись или нет?

- Так точно, господин обер-лейтенант, проснулся, - сонный хрипловатый голос.

- Вот что, Сырченко, вы давайте это свое животное увозите откуда взяли, а задержанного посадите в бочку с землей. Да! Купите! Расходы оплатит Управление. Купите мешок плодородной земли, посадите в нее задержанного, полейте и организуйте отопление. Ясно? Чтобы в камере был ботанический сад! Тропики! Все!

Еще кофе, еще сигарилла.

«Что-то упустил…»

- Так, нужно ехать в Погостье!

Доберман остановился выпить горячего чаю из термоса.

«Ну зачем я здесь? Зачем? Это же бандиты, им же закон не писан. И пистолет не взял. Надо было взять, к чему это благородство. Ой, мамочка моя, долбанут по башке дубиной - вот все благородство. И главное, что я ему скажу, этому Настоятелю? Здрасте, мол, давайте побеседуем, авось договоримся. Глупо, глупо, все глупо».

На вершине высоченной сосны зашуршало, вниз полетели охапки снега, угодили Доберману за шиворот и в кружку.

- Ну вот, попил чайку.

Он торопливо отряхнулся и крикнул вверх:

- Эй, кто там?! Покажись!

Лес молчал.

- Хватит прятаться!

По вершинам сосен пробежал ветер, вниз полетела крупная шишка, от которой Доберман едва успел увернуться.

- Не рады, значит. А чего тогда вообще пустили? А?

Он убрал термос и вновь пошел по тропинке, закуривая на ходу.

«Ну ладно, допустим, предложу обмен информацией. Я им - где их сотоварищ, они мне - все про чудо это самое. Дурь, дурь несусветная. Хотя нет, почему дурь? Может и не дурь вовсе. Буланже-то весь как на иголках, и глазки по сторонам бегают. Верный знак - прессуют его сверху, прессуют. Ну допустим, допустим, что есть оно, что дальше? Расскажут? За сведения о сотоварище? Может быть. Но этого мало, мало, я бы не стал рассказывать за такую малость. Сказал бы что, мол, сам пускай дурак выкручивается раз попался. Да и они уже небось знают, где его содержат. Так что мало, мало».

Доберман выбросил окурок и немедленно получил веткой по носу.

- Ладно, ладно, я все понял, - сказал он, поднял окурок и сунул в карман. - Все понял, я тут в гостях, так что…

«А если предложить помощь в организации побега, а? Нет, правда, ведь по идее должны согласиться, обязательно должны. Им самим на Объект не попасть, а я вполне смогу. Ну, скажу, что заберу дело себе, ведь я теперь и правда могу забрать дело себе как старший по званию. А там - сбежал задержанный, меры принимаются. И пес с ним, с бревном с этим, полковнику что нужно? Результат. Будет результат, будет».

Лес темнел, чем дальше, тем тяжелее становилось идти. Тропинка стала вилять, пришлось часто перелезать через поваленные деревья, Доберман поободрался, испачкал новенькую форму.

«Клюнут, как пить дать, клюнут. Бандиты, братство там, товарищество, прочее разное. Клюнут. А если нет? Если сейчас вот заведут поглубже и все? Даже дубиной по башке бить не надо, просто оставить одного в лесу. Ой, да зачем же я сюда пошел?!»

Добермана охватила паника. Он стал лихорадочно озираться по сторонам и прикидывать насколько далеко отошел от дороги.

Шел он больше двух часов, так что теперь совершенно непонятно где оказался, ведь тропинка много раз поворачивала. Теперь и компас не поможет.

- Эй! - крикнул Доберман. - Я знаю, что вы здесь! Долго мне еще идти?!

Впереди, в зарослях зашуршало, хрустнула сухая ветка.

Доберман пошел туда.

Его немного трясло. Чтобы успокоиться он стал ругаться. Помогло, как это ни странно. Отлегло, дрожь в руках исчезла и лес не казался больше враждебным.

- Пропади оно все пропадом, - решил Доберман. - Вперед, и будь что будет.

Когда стало смеркаться, Доберман увидел впереди, в просвете между деревьями, огонек костра. Пахнуло дымком.

«Варят, что-то варят на костре. Зачем я здесь? Зачем?»

Опять затряслись руки.

Едва сдерживая волнение, Доберман вышел на маленькую, укрытую со всех сторон стеной из вековых сосен полянку. Посреди нее горел костерок, над которым на рогатине висел черный от сажи котелок. Над котелком поднимался пар.

Микола Дуплянский сидел рядышком с костром и помешивал в котелке длинной деревянной ложкой.

- Ну здравствуй, дядя, проходи, садись. Гостем будешь.

- Я… я вот, собственно, - залепетал Доберман, - так сказать без чинов.

- Да ты не бойся, знаю, что сам пришел. Присаживайся. Сейчас уха будет.

Доберман сел на бревно, лежащее рядом с костром, дрожащими руками достал сигареты, зажигалку, попытался прикурить и уронил ее в снег.

- Да ты от костра прикури, дядя, - сказал Микола Дуплянский, - когда костер горит, полагается прикуривать от костра.

Доберман кивнул, вытащил из костра горящую головню и, наконец, прикурил.

- Ну вот, - Микола Дуплянский снял котелок и поставил его на пень. - Давай, дядя, налетай, ушица славная нынче, двойная.

- Да, да, конечно, - Доберман поспешно бросил в костер сигарету и взял деревянную ложку из рук Миколы Дуплянского.

Уху ели молча, по очереди зачерпывая из котелка.

- Ну как? - спросил Микола Дуплянский.

- Да, собственно, неплохо. Перчику не хватает, пожалуй.

- Перчику? Ну, «перчику» у нас нет. А по мне так сойдет и без «перчику».

- Да, конечно.

- Да ты, дядя, видать, совсем оробел. Не боись, раз пришел сам - тебя никто не тронет, слово даю. Закуривай, да будем разговоры разговаривать.

Доберман вновь закурил. Микола Дуплянский свернул козью ножку, пустил клубы синего дыма.

- Подельник-то твой как жив-здоров?

- А? А, да, жив, в отпуск поехал, на родину.

- Это хорошо. А то мне, понимаешь, не нравится, когда людишек на озеро продают. Не дело это - людишками торговать, не дело.

Доберман посмотрел на стволы сосен за спиной Миколы Дуплянского и ужаснулся, ему показалось, что это те самые мужики с дубинами.

- Не боись, говорю, дядя, - успокоил нервного гостя Микола Дуплянский. - Никто тебя не тронет. Излагай с чем пришел.

- Я, собственно, у меня, как бы это приблизительно выразиться, у меня предложение.

- Предложение?

- Да. Вам нужна информация и мне нужна информация. Мне, образно выражаясь, кажется, что мы можем договориться. То есть достигнуть определенного соглашения.

- За Чудом пришел? - прямо спросил Микола Дуплянский.

Доберман немного смутился.

- Ну, если можно так выразиться, да.

- А ты в него веришь, в Чудо?

- Да как вам сказать…

- Не веришь, стало быть.

- Ну не то чтобы совсем не верю, но я допускаю определенную возможность наличия необъяснимых с точки зрения науки и здравого смысла…

- Мудришь ты, дядя. Скажи просто: да или нет.

Доберман заерзал, нервно сплюнул в снег.

- Но нельзя же так однозначно…

- А с Чудом, дядя, так: если ты в него веришь - оно существует, если не веришь - нет.

«И этот туда же! Да что они, договорились что ли с полковником суфлировать меня в два лица! И почему все вокруг знают, а я не знаю? Почему?»

- Послушайте, ммм…

«Вот ерунда, а как мне к нему обращаться-то? Не господин же бандит».

- Настоятелем называй, - подсказал Микола Дуплянский.

- Да. Хорошо. Так вот, господин Настоятель, я вполне допускаю существование некоего артефакта, свойства которого могут быть названы не иначе как ммм… чудесными. Да. Вполне допускаю. Иначе, собственно, меня бы здесь и не было. Так вот, меня интересует этот артефакт, понимаете, только артефакт. Давайте мы не будем вдаваться в подробности и рассуждать о свойствах этого артефакта. Мне нужен он как таковой, вне зависимости от его назначения и его так называемых чудесных свойств.

- А ты, дядя, я погляжу, говорить-то мастер. Видать, далеко пойдешь. Ладно, стало быть, хочешь знать где оно есть и как выглядит?

- Совершенно верно, господин Настоятель.

«Проклятье, да я же с ним как с полковником!»

Микола Дуплянский подкинул в костер сучьев, свернул новую самокрутку.

- Ну тогда слушай. Гостю отказать не имею права. А есть вишь такое семечко и какое оно - никто не знает. И из семечка этого вырастает дерево, да не простое дерево, а Чудо-расчудесное. И как оно вырастает, так все вокруг чудесным образом изменяется. Правда, как изменяется опять-таки никто толком не знает, но изменяется все самым чудесным образом. И вполне может оказаться так, что вчерашнее плохо в один момент станет хорошо, и наоборот. Но вполне может оказаться и так, что изменится чудесным образом только все самое плохое и неудачное. Я лично в это верю, а стало быть для меня это Чудо существует.

Доберман захлопал глазами.

«Нет, они точно с полковником договорились. А если не договорились, то откуда, спрашивается Буланже имеет ровно такое же представление об артефакте?»

- И вы в это верите? - спросил он.

- Верю, дядя, верю.

- А… а как вы говорите оно выглядит, это … ммм… семечко?

- Да ты меня не слушал что ли? Сказано - никто не знает.

- Но позвольте, а как, предположим вы его узнаете, если, предположим, отыщите?

- Не знаю. Мне кажется, я его никогда не отыщу.

- То есть нет Чуда?

- Э, дядя, какой ты быстрый. То, что я не смогу семечко отыскать, еще не означает, что Чуда нет.

- Ну и как же его найти?

Микола Дуплянский пожал плечами.

- Не знаю. Я было думал, что одно Чудо может другое Чудо притянуть, ну вроде как на блесну щуку хотел споймать. Ан не вышло.

- И что?

- Что что?

- То есть я хотел сказать, что вы теперь делать думаете?

- Ты мне, дядя, скажи-ка лучше где твои сотоварищи Манилу держат.

- Ах да, вы правы, информация, так сказать, за информацию. На Объекте его держат, под охраной, разумеется.

- Про это мог бы и не говорить, сам понимаю, что под охраной. В яме, говоришь. И как нам его оттуда вынуть?

- Это исключено, там охрана очень и очень серьезная. Мышь не проскочит.

- Мышь не проскочит? И что ты предлагаешь?

- Я? Ничего…

- То есть ты, выходит, все узнал, что хотел?

- То есть, я хотел сказать, кое-что предложить я могу.

- Ну…

- Давайте так: я вам предоставляю вашего человека, а вы мне семечко.

- Э нет, дядя, как же я тебе семечко предоставлю, когда у меня его нет. Не пойдет.

- Но вы же хотите вернуть своего товарища?

- Ты меня, дядя, не пужай. С товарищем моим вы ничего сделать не сможете, он, ежели на то пошло, и сам с усам. А вытащить его я и впрямь желаю.

- Тогда скажите мне, хотя бы где его искать, семечко это ваше расчудесное.

- Где оно есть тоже никто не знает, но есть способ…

- Что за способ?

- А не забоишься?

«Да что он со мной - в игрушки играет?! Не сегодня-завтра понагонят сюда дивизию карателей, выжгут его лес под корень - вот тогда обольется он разгорючими слезами!»

Микола Дуплянский вынул из-за пазухи плоскую прозрачную бутыль.

- Вот, дядя, коли хочешь получить ответ на свой вопрос, так не забоись и выпей.

- Что это? - опасливо покосился на бутылку Доберман. - Вы что, отравить меня хотите?

- Нужен ты мне, яд на тебя изводить. Выпей, дядя, авось узнаешь где Чудо сыскать.

Доберман несмело потянулся за бутылкой.

- Настойка что ли?

- Да пей ты, дядя, пей смело. Тебе вреда не будет.

«Ой, что я делаю, что я вообще здесь делаю!»

Доберман резко выдохнул и глотнул из бутылки.

Еще раз допросив несчастного дезертира, Ротвейлер понял, что сведений недостаточно.

«Неубедительно… Неубедительно…»

Он решил лично обойти деревню и поговорить с жителями.

Пугливые местные ничего толком не рассказали, но все как один указали на деревенского дурачка как на самого осведомленного. Мол, день и ночь шатается меж домов, все знает.

Разыскать деревенского дурачка в Погостье не составило большого труда. Едва доехав до площади, Ротвейлер натолкнулся на долговязого детину с рябым лицом, каковым, разумеется, был Жердяй.

- Доброе утро.

- А, здорово.

- У меня к вам важный разговор.

- А… Слышь, а пойдем к Любке-Зазнайке в окна поглядим, а? - с ходу предложил Жердяй.

Ротвейлер поморщился.

- К какой еще Любке! Я говорю, у меня важный разговор. Потрудитесь меня выслушать и ответить на мои вопросы, иначе вас препроводят на гауптвахту на неделю!

- Не, если боишься, то зря, чего бояться-то. У нее мужик в командировке, точно знаю.

- Слушайте, какой муж, какая командировка! Отвечайте на мои вопросы!

- Это, - пробубнил Жердяй, - ну ее на фиг эту Любку, пойдем лучше к Машке-Солдатке, а? Давай, пойдем, там знаешь, как интересно!

Ротвейлер закатил глаза.

«За что мне такое наказание?!»

- Хорошо, хорошо, обязательно пойдем. Обязательно. Я всю жизнь мечтал сходить к Машке-Солдатке. Только сначала ответьте на мои вопросы, и мы сразу же отправляемся к Машке-Солдатке.

Жердяй хитро прищурил глаза.

- Эвона быстрый какой. Нет, нас не проведешь. Мы не из таковских. Давай сначала сходим, а потом все расскажу.

- Ну хорошо, давайте пойдем, а по дороге расскажете, идет?

Жердяй задумчиво поковырял в носу, вытащил большую козявку, долго, внимательно смотрел на нее, затем съел.

- Это, ну ладно, только ты не бойся, ладно?

- А я и не боюсь.

- Это, ну ладно, тогда пошли.

То, какие страдания перенес Доброхот Доброхотович Ротвейлер, пытаясь выведать у деревенского дурачка необходимые сведения, описанию не поддается. Достаточно сказать, что окончилась эта полная неимоверного напряжения одиссея во дворе Машки-Поповны, в чьи окна господину Ротвейлеру, офицеру имперской гвардии, обер-лейтенанту, пришлось-таки заглянуть. Воспоминания об этом событии еще очень долго преследовали его в страшных снах, и еще очень долго видел он перед тем как проснуться в холодном поту рябую улыбающуюся физиономию и слышал, как наяву:

- Да чего ты забоялся, пойдем, знаешь, как интересно!

Тем не менее, удалось выяснить примерно следующее: в утро убийства старосты некий офицер, по приметам схожий с Доберманом, действительно находился в деревне Погостье.

Итак, в деле появился новый свидетель.

Подписку о невыезде Ротвейлер не осмелился потребовать, тем более что, как заверял Жердяй:

- Так это, так мы завсегда здесь. И весной здесь, и летом здесь, и осенью здесь, и зимой здесь. Тутошние мы.

Доброхот Доброхотович решил не торопиться с выводами. Требовалось обстоятельное, подробное расследование.

«Не установить ли слежку?» - подумал он.

Позвонил на Объект:

- Але, Сырченко! Але! Да, это я. Вы опять спите на работе! Сколько можно! Сколько раз я вас предупреждал! Ладно, как дела с задержанным? Посадили? В чернозем? Надо же. Где же это вы взяли чернозем? Ну вот, вот, Сырченко, ведь все можете, когда захотите. Ждите меня для получения дальнейших инструкций. Все.

Господин Ротвейлер сел в машину и поехал в сторону райцентра. Через некоторое время пришлось остановиться - поперек дороги лежала здоровенная сосна. Неподалеку, на обочине стоял армейский бобик, слегка запорошенный снегом, опадавшим с верхушек деревьев.

Ротвейлер осмотрел найденную машину и установил, что водитель ушел в лес приблизительно пять-шесть часов назад. Об этом говорили следы.

- Неужели, действительно, армия каким-то образом связана с бандой Миколы Дуплянского?

И вновь Доброхот Доброхотович не стал спешить с выводами. Он решил предпринять самый беспроигрышный стратегический маневр - подождать.

Подвиг десятый. Божьи коровки.

Давным-давно, не в зрелые годы, но и не во времена первой молодости, задумался Дедушка о разных высоких материях. Об устройстве мира, да об том, почему люди промеж себя именно так обретаются, а не иначе.

И, только задумался, как села ему на нос божья коровка.

Вот случай!

Дедушка ее осторожно кончиками пальцев с носа снял, осмотрел внимательно: красненькая с черными пятнышками, толстенькая, блестящая. Чудо природы, одним словом.

- Божья коровка, улети на небко, там твои детки кушают конфетки, - произнес Дедушка с детства заученное заклинание.

Божья коровка улетела.

Утверждается, что индийский царевич Сиддхартха Гаутама, сидя под фикусом достиг состояния просветления и стал Буддой. В нашем климате фикусы под открытым небом не растут, разве что на подоконнике у кого-нибудь, но и наша флора индийской не беднее. Находился тогда Дедушка в городском саду и приметил вишню. Вишня старая, изогнутая, просветления, сидя в ее тени вряд ли достигнешь, однако, определенные мысли в голову Дедушке пришли.

Пригляделся он хорошенько, видит: листья у вишни тлей покрыты. Сидит, значит, эта тля и соки из дерева пьет.

«А ведь если задуматься, тля - это та же корова, - решил Дедушка. - Пасется стадами, пастуха не хватает».

Тут появились на вишневых листьях муравьи и стали тлю обихаживать.

- А вот и пастухи, - сказал Дедушка.

Муравьи настоящим образом тлю пасли, только без кнута. Такое вот насекомое животноводство. Внезапно свалился с неба незваный гость - та самая божья коровка, и давай тлю лущить как орехи.

- Вот тебе и коровка… Серый волк, да и только!

Муравьи за свое стадо заступились, божью коровку прогнали.

Тут Дедушка понял, что обо всем об этом он уже знал - в школе читал. Сейчас-то позабыл, потому и удивляется, а тогда столько знаний нахватался - впору садиться учебник писать.

- Вот что надобно делать! - воскликнул он, словно древнегреческий механик Архимед, провозгласивший свое знаменитое «Эврика!» - Учиться, учиться и учиться!

Находятся злые языки, утверждающие, что этот девиз Дедушка позаимствовал у некоего выдающегося философа не столь отдаленной эпохи. Возможно. Да ведь мысль настолько простая и очевидная, что любому в голову приходит. Стоит немного сосредоточиться - и, вот оно!

Взялся Дедушка за учебу, за постижение книжной премудрости.

Тут сведения рознятся: кто-то утверждает, будто бы Дедушка поступил в один из столичных университетов, а кто-то доказывает, что никуда он не поступал, но договорился с профессурой на вольное посещение. Судя по его характеру, скорее верно второе. Одно известно точно: записался он разом в несколько библиотек, набрал книг целую гору и взялся за работу.

Словно Мартин Иден, герой знаменитого романа Джека Лондона, Дедушка изучал труды великих мыслителей прошлого, впрочем, и современных ученых не обошел стороной. День и ночь вникал, вгрызался в гранит науки.

Здесь не было у него мудрого наставника, потому учеба часто заходила в тупик. Помогали тогда принципы русской воинской стратегии, которые не только в бою оказались приложимы, но и в учебе. А что есть, в сущности, учеба? Тот же бой, разве что в другой области.

Мало-помалу что-то усвоилось, начал Дедушка захаживать на разные симпозиумы и диспуты, куда смог проникнуть, конечно. Въедливого студента приметили ученые мужи, профессора-академики. Понравились им глубокие вопросы, которые тот студент перед ними ставил. Иной раз так завернет, что и не знаешь, как ответить.

Своего рода прославился Дедушка. Появился у него круг почитателей, навроде учеников. Стали требовать письменных работ. Не все же, мол, вопросы задавать, надобно и самому попытаться отвечать.

Поначалу Дедушка не решался браться за перо, должно быть памятуя об афинском философе Сократе. Оный, несмотря на признание, так ничего и не написал за всю свою жизнь, ни одной книжки.

Ученики упрашивали.

Согласился.

Немецкий философ Иммануил Кант более десяти лет обдумывал свой самый значительный труд - «Критику чистого разума». Дедушка управился за месяц. Получилась, конечно, не толстая книга, а небольшая статья, только эта статья произвела настоящий фурор в ученых кругах.

Все ее читали, все обсуждали, спорили, чуть не дрались. Вот ведь как. Хвалили, да что там хвалили - восхищались. Решили присвоить Дедушке почетное звание академика, и не важно, что он, де, полного курса не закончил. Случаются в жизни исключения-уникумы, которые сами по себе ценны, без общественной поддержки.

И присвоили бы-таки, да тут началась критика. Столько изъянов обнаружили в рассуждениях новоявленного непризнанного гения. Странно, как сразу-то не увидели. Пошла история как бы наоборот - стали Дедушку ругать.

Особенно злобствовал некий академик Великанов. Он примерно в той же области работал, в которой Дедушка попытался прорыв осуществить, ну и позавидовал маленько. Уж он соперника своего ругал, клеймил всячески. На одну небольшую статью чуть не целый том критики написал - плодовитый автор, что и говорить.

Слабые духом почитатели от Дедушки отвернулись. Да и сам он как-то словно поостыл в своем желании заниматься наукой. Не то, чтобы окончательно забросил, а так, без прежнего рвения продолжил. Спорил с Великановым, переспорил, надо сказать, доказал свою правоту. Почитателей еще больше стало - целое стадо. Гуртом за Дедушкой ходили, задавали каверзные вопросы: «Как, мол, то, да как это?» И интересно, и утомительно. Надумал Дедушка почитателей сплавить от себя подальше, а тут возьми, да объявись старинный приятель. Стоит в аккурат возле церкви и крестится.

- Здравствуй, друг дорогой! Давно ли верующим стал?

Приятель отвечает:

- Ехал я в непогоду за город, местность безлюдная, время позднее, зима, мороз, метель. Машина у меня заглохла. Ну, думаю, пропал! Как замерзать начал - обратился к Богу с молитвой. От отчаяния, знамо дело. Ан тут помощь приспела. Вот с тех пор и уверовал.

Удивился Дедушка.

«Надо же как! Иной простофиля упорным трудом через книжную премудрость к высоким идеям приходит, а тут вот как запросто! И что, получается, с того, что я месяцами глаза над толстенными томами ломал, с учеными мужами в баталиях словесных нервы портил, когда высокая идея к человеку сама собой с небес прыгает?!»

И сказал тогда своим почитателям:

- Ступайте за этим человеком, ибо он мудрее меня!

Да с того момента ученые занятия бросил.

Говорят, знаменитую Дедушкину статью уж невозможно нигде раздобыть-прочитать. Писана она была еще до компьютеров, потому растворилась. Возможно, еще есть верные последователи его революционных идей, может быть где-нибудь в глубинке собираются, обсуждают, спорят. Кто знает…

Не появился в нашем дорогом Отечестве новый маститый академик, многоученый муж, отчего и родная наша наука и, безусловно, мировая многое потеряли, что и говорить. Жаль, жаль…

Зато появился на бесконечных просторах, стежках-дорожках странник: не то святой, не то грешник, не то хитрец, не то простак. И где покажется, там непременно история выйдет.

Поговорим как старые друзья.

О нет, бывший обер-лейтенант, а ныне, волею Судьбы, обер-капитан Его Императорского Величества Анцыбал Зеленович Доберман вовсе не плакал, пробираясь через темный лес к оставленной машине. Нет, конечно, нет. Но был к этому близок.

Его трясло, голова кружилась, тошнота подступала к горлу. Он жалел о том, что пошел на поводу у бандита и глотнул из бутылки крепкой настойки на грибах и травах. Трудно было восстановить в памяти все, что он пережил, остались только отдельные фрагменты.

Почему-то вспомнилось далекое детство.

Тогда маленький Доберман жил вместе с родителями на казенной квартире в запущенной разворованной военной части очень далеко от столицы. В поселке рядом с военным городком, в глубине обширного кладбища, осыпалась под дождями и ветром старая церковь, точнее то, что когда-то было церковью. Для мальчишек - детей военных - эти развалины были излюбленным местом собраний и игр.

Прятки…

Некоторые ловкачи столь искусно умели замаскироваться под строительный мусор, или забраться по осыпающимся стенам в такие места, что им мог бы позавидовать профессиональный разведчик или снайпер. Доберман так не умел, и почти всегда водил, то есть почти всегда был объектом насмешек и жестоких детских шуток. Он уже тогда был косноязычен, путал, перевирал слова. Ему давали разные обидные прозвища, однако, всегда брали в кампанию, чтобы было над кем посмеяться.

Среди мальчишек ходила легенда о том, что где-то в развалинах церкви закопан клад. И, в глубине души, каждый хотел клад найти, еще мало понимая, что такое деньги, как их можно использовать.

Доберман искренне верил, что клад существует. Уж очень правдоподобно звучали рассказы о том, что когда-то давно, скрываясь от властей, священники спрятали сокровища, уж очень таинственно выглядели развалины в сумерках. И Доберман верил. Верил настолько, что однажды, вооружившись киркой и лопатой, целый день копался в битом кирпиче и прогнивших досках. Само собой разумеется, ничегошеньки он не нашел. Плохо другое: за этим занятием его застали сотоварищи, завернувшие в развалины оправиться. Месяц Добермана травили, а прозвище «Говнокоп» осталось с ним надолго.

Понемногу история с кладом забылась, но Доберман пал жертвой еще одной мальчишеской легенды.

Военный городок стоял на берегу реки, по ней дозорные катера уходили на север в залив нести вахту. По реке мальчишки катались на плотах, кое-как сделанных из бревен с местной лесопилки. Рыбачили, ставили миреги. Река была центром притяжения, еще большим, чем развалины церкви.

На одном из речных изгибов, у отмели лежал лесовоз: старая ржавая баржа, затонувшая много лет назад, а в одном из затопленных грузовых трюмов торчала из грязной воды перчатка. Мальчишки были уверены в том, что это водолазная перчатка, и под слоем тины лежит самый настоящий водолазный костюм - сокровище, которым хотел обладать каждый. Но лезть в грязную воду не хотел никто, и лишь Доберман поддался на уговоры. Костюма, конечно, в трюме не оказалось, а перчатка была никакая не водолазная, а самая обычная резиновая перчатка, в каких механики меняют масло. Выбравшись под градом насмешек на берег, Доберман заплакал первый раз в жизни и то были не слезы обиды, то были слезы разочарования. «Жизнь - дерьмо», - решил Доберман, и с того самого дня и до сегодняшнего вечера его убеждения не менялись.

Но сегодня…

Словно проснулось внутри давно умершее, ожило, зашевелилось.

Душа что ли отогрелась…

- Добренький вечерочек, Анцыбал Зеленович, - навстречу Доберману вышел улыбающийся Доброхот Доброхотович Ротвейлер. - Надо же, какой приятный сюрприз. Никак не ожидал увидеть здесь, в этом диком лесу, именно вас, моего старинного приятеля и друга. Искренне рад встрече.

Долгое ожидание было щедро вознаграждено, встретить вот так, здесь своего противника - это редкая удача, чудо.

- Замерзли, наверное, Анцыбал Зеленович, - сочувственно сказал Ротвейлер, - может быть, коньячку? У меня имеется.

Ротвейлер извлек из внутреннего кармана фляжку.

- Хлебните, Анцыбал Зеленович, согрейтесь.

Доберман все еще не пришел в себя, перед его глазами то и дело вспыхивали цветные огоньки, из темных зарослей выползал светящийся туман. Глядя на сияющую физиономию Ротвейлера, Доберман вновь погрузился в воспоминания о детстве.

С Хотей они дружили много лет назад, их так и называли: Цыба и Хотя.

Это был другой военный городок, в промышленной зоне, посреди заводов, складов и паутины железнодорожных путей. Доберман скучал по деревьям, по рыбалке, даже по своей старой кампании, несмотря на то, что был в этой кампании шутом. Ротвейлер тоже скучал, глядя на бетонные заборы. Ему хотелось на юг, на море, к парусникам, жаркому солнцу, островам, пляжам.

Как-то очень быстро нашли они общий язык и затеяли игры в пиратов и индейцев -мальчишескую классику.

И вот однажды, в жалкой, иссушенной выхлопными газами лесополосе, приятели занялись изготовлением луков и стрел, оружия настоящих индейцев. Доберман присмотрел ветку ивы - прямую, длинную, как раз то, что надо. Пытаясь до нее добраться, он сломал у самого основания другую ветку, толстую, тяжелую. Она буквально расколола ствол пополам и открыла удивительнейшую картину: в глубине ствола, в самой сердцевине дерева, словно в центре мира, сидела огромная розовая гусеница с гигантскими, похожими на слесарные инструменты жвалами. Гусеница выросла толщиной с руку ребенка, ее тело покрывали редкие черные волоски, отдельные сегменты тела, казалось, жили независимо друг от друга, двигались, вздрагивали.

Пораженный до глубины души Доберман забыл об играх, об изготовлении оружия, о предстоящей охоте на неведомую дичь. Он сидел и смотрел на гусеницу как завороженный, сидел долго.

Сейчас, неизвестно почему, эта гусеница снова возникла у него перед глазами.

- Хотя, - сказал Доберман, обращаясь к Ротвейлеру детским прозвищем, - помнишь гусеницу?

Ротвейлер немного растерялся. И самый тон, каким был задан вопрос, и выражение лица Добермана наводили на мысль о том, что Анцыбал Зеленович тронулся умом.

- Какую гусеницу? - спросил Ротвейлер.

- Ну, ту гусеницу, здоровую, - лицо Добермана осветила улыбка, показавшаяся Ротвейлеру совершенно идиотской. - Мы ее нашли в стволе дерева, помнишь?

Что было делать? Чего угодно ожидал Ротвейлер, увидев Добермана, выходящего из леса, чего угодно, только не подобного вопроса.

«Хитрая лиса, попался с поличным, а теперь корчит из себя дурачка. Ловко!»

- Хотя, - вновь сказал Доберман, блаженно улыбаясь, - да как же ты не помнишь гусеницу, Хотя. Ты непременно должен ее вспомнить!

- Ну вот что, Анцыбал Зеленович, хватит разыгрывать из себя идиота! - строго сказал Ротвейлер. - Раз попались, так имейте мужество признаться, ведите себя достойно. Вы, в конце-концов, офицер Его Императорского Величества! Обер… обер…

Доброхот Доброхотович удивленно посмотрел на погоны Добермана.

«Когда? Как? Это просто невероятно! Это полковник… Они на пару сошли с ума, или… или… или я ничего не понимаю».

- Помнишь ту гусеницу, Хотя, ту большую, в дереве? Ты еще боялся до нее дотронуться, такая она была большая и страшная. А я все-таки дотронулся, помнишь? - Доберман говорил с таким жаром, с каким пьяный пытается доказать свою точку зрения трезвому.

«Нет, он не притворяется! Он и в самом деле двинулся!»

Доберман сделал шаг вперед, явно намереваясь заключить своего старинного приятеля в объятия.

- Постойте, Анцыбал Зеленович, постойте! - воскликнул Ротвейлер, отскочив назад и поспешно доставая из кобуры пистолет. - Не двигайтесь, прошу вас.

Доберман замер, продолжая блаженно улыбаться.

- Да пойми ты, чудак, - продолжал лепетать Доберман, - тебе обязательно нужно вспомнить гусеницу. Это было едва ли не самое важное событие в твоей жизни, а ты даже не пытаешься его вспомнить!

- Давайте-ка мы с вами сейчас сядем в машину и поедем к полковнику, - сказал Ротвейлер самым спокойным примирительным тоном.

- Поедем, Хотя, поедем, - согласился Доберман. - Мы же с тобой всегда мечтали на машине покататься, помнишь?

Он сел в бобик, в отделение для арестованных, Ротвейлер сел за руль, пистолет положил рядом, на соседнее сиденье.

В пути Доберман стал жаловаться, говорить, что его укачало, а потом и вовсе стал читать проповедь:

- Ты думаешь, я сошел с ума, да, Хотя? Ничего подобного! Это ты сошел с ума. Правда-правда, ты сошел с ума. Посмотри, как ты живешь. Чем занимаешься? Ерундой. Думаешь, ты Родине служишь? Или, может быть, Его Императорскому Величеству? Нет. Ты, Хотя, служишь своим фантазиям, потому что на самом деле ничегошеньки не знаешь ни о Родине, ни об Их Величестве. Их Величество ты ни разу в жизни не видел, понимаешь, ни разу. Так каким же образом, Хотя, скажи ты мне на милость, ты можешь служить тому, кого ни разу в жизни не видел? А? А может Его и нет вовсе? А? Может, это все фантазии? А Родина, Хотя? У тебя есть Родина? Нет у тебя Родины! У тебя, Хотя, где хорошо - там и Родина. Ты всегда такой был, всегда! Поэтому и гусеницу вспоминать не хочешь!

Ротвейлер молчал и жал на педаль газа.

«Надо же как заговорил, подлец. Прямо оратор! И куда только подевалась эта его дурацкая манера пыкать и мыкать? Нет, определенно здесь нечисто».

Наконец, подъехали к зданию Управления.

Выйдя из машины, Ротвейлер позвонил полковнику:

- Господин полковник, это Ротвейлер.

- Ах, это вы, Доброхот Доброхотович, тре бьен, очень рад вас слышать. Надеюсь, вы разобрались с нашими неприятностями?

- Какими неприятностями, господин полковник?

- Ах вы хитрец, только не притворяйтесь, что ничего не понимаете.

- Но, господин полковник, я действительно не понимаю, о каких неприятностях вы говорите.

- Ах вы плут. Значит, не понимаете?

- Нет, господин полковник.

- Тре бьен, тре бьен. Ну что же, тогда срочненько поднимайтесь ко мне.

«Рехнулись, так и есть, оба рехнулись. Нажрались какой-нибудь полковничьей стряпни, отравились и рехнулись», - решил Ротвейлер.

Перед дверью в кабинет полковника он остановился.

«А что если не рехнулись? Что если это, действительно, заговор с целью завладеть Артефактом? И Доберман действует не самостоятельно, а следует четким указаниям полковника? Что тогда?»

Он вошел в кабинет.

Иос Враженович Буланже встретил подчиненного одетый в белый поварской колпак и белый фартук поверх мундира. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло горелым жиром и корицей.

- Ну? - строго спросил полковник. - Как же мы дальше с вами жить-то будем, Доброхот Доброхотович?

- Простите, господин полковник, - растерялся Ротвейлер, - я не совсем понимаю смысл вашего вопроса.

- Я спрашиваю, как вы докатились до такой жизни?

- Не понимаю вас.

Полковник хитро сощурил глаза и показался в этот момент Ротвейлеру абсолютно сумасшедшим.

- Так что вы можете сказать в свое оправдание?

- Господин полковник, я пришел доложить вам о совершенно неожиданных результатах моего расследования…

- Ах вот как, расследования. Тре бьен. Слушаю вас.

- Господин полковник, тщательно изучив обстоятельство смерти старосты деревни Погостье, некоего господина Вия, мною были обнаружены следующие вопиющие факты: староста умер в результате сердечного удара, но я не без основания могу предполагать, что это было намеренно спровоцировано, то есть старосту, выражаясь юридическим языком «принудили к смерти». Я имею неопровержимые доказательства того, что к этому действию причастен не кто иной как господин обер-лейтенант, то есть, простите, обер-капитан Анцыбал Зеленович Доберман. Имеется письменное свидетельство, подтверждающее вышеуказанное предположение. Кроме того, не далее часа назад, господин Доберман был мною задержан в Восточном Лесу. Осмелюсь предположить, господин полковник, что господин Доберман вступил в преступное соглашение с бандой Миколы Дуплянского.

- Так-так, тре бьен, - деловитым тоном сказал полковник, - все это, конечно хорошо, но, скажите мне Доброхот Доброхотович, какое это имеет отношение к нашим с вами неприятностям?

- Не совсем понимаю, о каких неприятностях вы изволите говорить, господин полковник.

- Ах не понимаете! - полковник ударил кулаком по столу. - Не понимаете! Идите-ка за мной.

Он провел Ротвейлера на кухню и указал на стол, на котором лежал противень с подгоревшими пирожками.

- Что это такое, я вас спрашиваю?

- Господин полковник? - совершенно растерялся Ротвейлер.

- Так вот, Доброхот Доброхотович, я человек не злопамятный и крайне терпеливый. Я не стану упрекать вас ни в чем, если вы в течение самого ближайшего времени исправите свою ошибку.

- Ошибку, господин полковник?

- Перестаньте прикидываться дурачком, господин обер-лейтенант! Пирожки приготовлены по вашему рецепту. Первый раз - вы помните результат, и вот теперь - полюбуйтесь!

Полковник трагическим жестом указал на свое неудачное творение.

- Вместо того, чтобы заняться делом, исправить фатальную ошибку, вы, простите, Доброхот Доброхотович, занимаетесь какой-то ерундой! Бросайте все и немедленно, вы понимаете, немедленно разыщите рецепт, о котором вы так много изволили мне говорить! Потому что это, - он помахал у Ротвейлера перед носом бумагой с записями, - это не годиться! Это не работает! А нужно, чтобы работало!

- Но, господин полковник…

- Никаких «но»! Немедленно займитесь этим делом! Немедленно! Вы свободны!

Совершенно обескураженный Ротвейлер вернулся на стоянку перед зданием Управления и обнаружил, что Доберман, и служебная машина исчезли.

- Так…

На том месте, где стояла машина лежал клочок бумаги. Записка:

«Милый Хотя, жаль, что приходится тебя подставить, но поступить иначе я не могу. Мне обязательно нужно закончить одно дело, прежде чем я уеду. Я тебе позвоню. Цыба».

- Трогательно, очень трогательно, - Ротвейлер скомкал записку. - Однако, что же теперь делать? И что это за «одно дело»?

Он закурил.

- Объект!

С невероятной для его телосложения скоростью он помчался на КП, где потребовал у дежурного машину.

- Срочно! Мне срочно нужна машина!

Машину ему дали.

Подвиг одиннадцатый. Собачья голова.

Кто своей жизнью по собственному разумению управлять пытается - это одно дело, а то еще бывает, что отпустит человек вожжи, неси, мол, Нелегкая, куда придется. И заносит.

Так вот Дедушку занесло не куда-нибудь - в самое сердце Восточного Леса. Места дикие, дремучие, но, коли гость разумный, так и нему по-человечески.

Вышел Дедушка к костру.

Возле костра - Микола Дуплянский, знакомец стародавний, да человек с ним какой-то.

- Здравствуй, Знат Кудесович, - поздоровался Микола.

И Дедушка в свою очередь хозяину поклонился.

- Кто это у тебя? - спрашивает.

- Да вот, офицерик приблудился. Чудо, вишь, ищет.

- О как, совсем как ты, выходит.

Присели, разлили по стаканам настойку, выпили, закусили чем было.

- Не верю я, Микола, в чудеса, не бывает на свете чудес, - сказал Дедушка. - Объясни ты мне, дураку старому, как это возможно, чтобы в единый миг все преобразилось? Да не просто так, а, чтобы лучше прежнего стало! Сколько по свету хожу, одно узнал точно - только трудом жизнь преображается. Прочее все - игра удачи. Сегодня повезло, завтра пришла корова и слизнула языком твою лихую жизнь. Что было - сплыло! На том стою.

- Не прав ты, Знат Кудесович, - возразил Микола Дуплянский. - Оно сколько не трудись, ничего толком не меняется: как шло по заведенному, так и катится. Трудись, не трудись, ничего не поменяешь. Мозолей натрешь только. Изменить жизнь можно лишь единым разом, в скачок. Раз! И готово! Было одно - стало другое!

- Да ведь сам говоришь, другого-то и не получится, перескочишь, ан глядь - все по-старому, разве что седых волос прибавилось.

- Э нет, коли жизнь человек меняет, то оно так. Слаб человек. С полдороги свернет, не достроит, забросит - жизнь однова стариной обернется. Чудо - другое дело! Тут человек-то как бы и зритель, без него сама обнова состоится. На то и чудо.

- Что ж тогда цена той обнове? Как пришла даром, ее и потерять не жалко.

- Ну так ежели вся жизнь переменится, с ней и люди другими станут! Ценить будут, не захотят обратно.

Дедушка вздохнул.

- Люди, говоришь. Вот у тебя человек.

Растормошил он задремавшего у костра гостя. Тот очнулся, вылупился на старика сумасшедшими глазами.

- Ты, Микола, скажи мне, пожалуйста, вот что. Ну получишь ты свое Чудо, ну вот оно у тебя в руках окажется… И что? Что будет-то?

- Не пойму я тебя, Кудесыч. На чьей ты стороне?

- А я на своей собственной стороне. Да не об том речь. Вот погляди-ка на энтого бедолагу залетного, - Дедушка указал на офицера, которым был, конечно, не кто иной как Доберман. - Окажется у тебя в руках это самое Чудо, и что ему прикажешь делать? Сгинуть?

От Миколы стала распространяться волнами темная недобрая сила, седая, скрипучая, хохочущая с верхушек деревьев, уводящая в глушь, зовущая в черное сердце леса к мощным кровавым корням, которые раскалывают камень, крошат скалу, пьют из глубин Земли.

- А хоть бы и так. Жалко его тебе?

- Ну а то как же, конечно жалко. Тоже ведь, поди, человек живой и вполне себе право на существование имеет. Не тебе за него решать. Давай вот его самого спросим, как ему, нравится ли.

Доберман хлопал глазами, переводя взгляд с Миколы Дуплянского на Дедушку.

- Ответствуй нам, человек служивый, желаешь ли ты жить-поживать при новом-то порядке, который Микола-то установить желает?

- Вы все арестованы за нападение на офицера Его Величества! - выпалил Доберман

- Вот оно как, - сказал Дедушка. - Ты пока, милай, помолчи, не злобствуй, а то Микола как бы не осерчал. Не ровен час, защекотит, с него станется.

Доберман прикусил язык.

- А ведь не понравится служивому-то люду, ежели ты все по своему разумению обустроишь. А, Микола? Точно не понравится. Они, вишь, привыкли, служат, и служат-то справно, не придерешься. Как быть-то тогда?

- Не дури, Кудесыч, скажи, чего хочешь.

- Да вот, есть, Микола, такое мнение, что ничего хорошего из твоего Чуда для очень и очень многих людишек не выйдет. Понимаешь меня? Не надобно им никакого Чуда, не хотят они ничего менять, им и так нормально, как есть. А ты возьмешь, никого не спросясь и все поменяешь.

- Да это же Чудо, Кудесыч, Чудо!

- Я понимаю, что Чудо. Да ведь не все его желают. Мало сказать, что не все. Очень и очень многие. Вот он тебе живой пример тому.

Дедушка указал на Добермана.

- Кудесыч, пойми ты меня, я столько ждал, искал, надеялся…

Дедушка закивал головой, мол, понимаю-понимаю.

- Неужто ты думаешь, я назад поверну? - Микола Дуплянский поднялся, в его фигуре, в той позе, в которой он стоял, чувствовалась угроза. - Ведь нельзя так жить, Кудесыч, нельзя. С этим ты согласен?

- Жить-то оно, может быть, так и нельзя, да ты не больно хорошую альтернативу предлагаешь. Как оно, по-твоему, изменится-то все?

- Как изменится? - переспросил Микола.

Дедушка захихикал по-стариковски противно.

- Догадываюсь, что скажешь, догадываюсь. Только вот что, голуба моя, сколь я лесов не видел, у всех у них сердце черное. Опушка - оно понятно, молодость, напор, там хорошо, а вот в глубине… Это что же, братец ты мой, за Чудо такое произойдет, что сама суть Леса изменится? Нет… Ты и не хочешь ее менять, верно? Людишек-то как не любил, так и не любишь. Это никакое Чудо не изменит. А коли так, то и мне такового не надобно. Я ведь тоже, в некотором роде, к людишкам отношение имею.

- Жалеешь, стало быть?

- Ясное дело, жалею. А то как же? Да и рази можно иначе-то? Поизведешь их, поизменишь, так мне и выпить-то не с кем будет.

Дедушка распорядился по-хозяйски: налил себе, Миколе и Доберману.

- Про Чудо, Микола, я тебе так скажу: ни тебе, ни мне им распоряжаться не судьба, поскольку ни я, ни ты его и в глаза не видывали и в руках не держали. А покудова суть да дело - выпьем за здоровье.

Выпили. Доберман морщась, Дедушка единым духом. Закурили.

- На кой такой ляд тебе Микола занадобился? Его ведь мало кто ищет сам по себе, один. Дела пытаешь?

- Ну а если так?

- Вот молодец, не робеешь. Я, служивый, вашего брата много перевидал. И все-то юлят, хитрят, а чего хитрят, зачем… Ну скажи ты прямо! Врежь ты правду-матку прямо в глаза! Нет… И так уж все обскажут, да обставят, кажется им, будто запутали. Только сами же потом на свои грабли-то и наступают. Дело, значит, есть? И что за дело?

Доберман закашлялся.

- Артефакт, - с усилием выдавил он из себя, словно превозмогая чужую волю, наложившую запрет.

- Чего? - переспросил Дедушка.

- Артефакт… Ну… Чудо…

- Ах вон оно что…

Дедушка внимательно посмотрел на гостя, и под этим взглядом Доберман почувствовал себя крайне неуютно, машинально застегнул верхнюю пуговицу мундира.

А Дедушка все смотрел, не отводил взгляда.

- Раз ты один пришел, стало быть для себя Чуда хочешь, - сказал Дедушка, словно приговор вынес. - Для себя одного, и чтоб не делиться ни с кем. А то понагнал бы сюда толпу народу. И зачем оно тебе, Чудо-то? Просто, чтобы было? Или как?

Анцыбал Зеленович Доберман вдруг понял, что абсолютно не может врать этому странному пьяному старику, это было бы так же бессмысленно, как врать случайному попутчику в поезде.

- Сложно сказать, зачем… Понимаете, я вот чувствую, что должен им обладать… Я, я один, и больше никто. Чтобы мое! Понимаете?

- Эвона ты как. «Чтобы только мое!» Что-то я не слыхивал, чтобы Чудеса исключительно в одних руках содержались. Чудо, братец ты мой, дело такое, оно для всех.

- Но его уничтожат, понимаете, Артефакт уничтожат! Как только он попадет куда положено - его сразу уничтожат!

- Да мне-то что с того? Сколь годов жил себе, так, надо думать, и дальше как-нибудь проживу.

- Но…

Доберман задохнулся от возмущения.

- Такими вещами не разбрасываются! Как вы не понимаете?! Наверное, я один понимаю с чем мы имеем дело.

- Много ты напонимался! Кабы действительно понимал, так за Миколой бы не гонялся почем зря. Он сам уж сколь годов это Чудо ищет, все найти не может. Да сколько себя помню, так все Микола ходит-твердит: «Мол, плохо все. Так жить нельзя. Надо все менять». Да нет, народишко-то жалко, это есть. Ведь, бьются, бедолаги, бьются, а как-то без особого продвижения. Так… Гниет потихонечку, бродит, плесенью зарастает… Живы - да и ладно, сыты - да и славно, одеты, обуты - и вообще хорошо. Оно и можно бы поменять единым разом все, да страшно. Да не только, что страшно - и лениво, и вообще… Зачем? А с Чудом-то еще вот какая беда - в него верить надобно. А коли не веришь, вот как я, к примеру, то и соваться не след. Ты-то, служивый, веришь ли?

- Да, - очень твердо сказал Доберман.

- И потому хочешь Чудо в сундук спрятать, подальше от чужих глаз? И удовольствие получать от того факта, что Чудо твое личное?

- Да, - все так же твердо ответил Доберман.

- Эхе-хе, - вздохнул Дедушка. - Ну, по крайней мере, откровенно…

Он прикрыл глаза и задремал немного.

Микола сидел, глядя на огонь, изредка поправлял костер, подкидывал дров.

Доберман не выдержал тягостного молчания.

- Простите, что докучаю своим присутствием, - обратился он к Дедушке как можно вежливее, - но я не могу уйти без какого-либо результата. Пусть даже отрицательного. И, раз вы сами говорите, что вам Чудо не нужно, то, может быть подскажете, где мне его отыскать?

Дедушка очнулся.

- Эк ты разоткровенничался… Так и угрожать начнешь.

Доберман скромно опустил глаза, всем своим видом говоря: «Да что вы…»

- Ну что же, подсказать могу!

- Да?!

Дедушка хитро прищурил глаза и заговорил.

За шумом ветра в верхушках деревьев, за треском костра постороннему слушателю не было понятно, что именно он говорил. Только Доберман бледнел и щемило у него в груди невыносимо. Так щемило, будто вот-вот взорвется внутри бомба и разметает несчастного имперского офицера на мелкие кусочки.

Старый друг лучше новых двух.

Добермана все еще тошнило, мысли путались. То вдруг накатывала волна страха потерять все, буквально смыть свою карьеру, свою жизнь, свое будущее в унитаз, то приходила ничем не обоснованная уверенность в собственных силах и желание свернуть горы. И всплывали в памяти словно живые слова странного старика, который заглянул на огонек в гости к Миколе Дуплянскому.

Обер-капитан Его Императорского величества, еще сегодня утром красовавшийся перед зеркалом в новом с иголочки мундире, стряхивая небрежным жестом пылинки с широких с позолотой погон, сейчас, на скамеечке в заплеванном отсеке для задержанных, в старом армейском бобике, смеялся и плакал, понимая, что рассудок его помрачился.

Вскоре одна мысль полностью завладела сознанием Анцыбала Зеленовича Добермана: «Обещание, нужно выполнить обещание».

Доберман уперся ногами в дверцы, напряг все свои силы и высадил замок, благо машина была старая, давно уже подлежащая сдаче в утиль.

Находящиеся на стоянки люди внимания на произошедшее не обратили. Ну вылез кто-то из бобика, так вроде бы и погоны на нем, значит не просто так вылез, а по служебной надобности. Служебные надобности разные бывают, случается, что и диковатые.

Доберман сел за руль, покопался в бардачке и нашел две скрепки. Этого оказалось достаточно, чтобы завести мотор - в Академии готовили настоящих солдат Его Императорского Величества.

- На Объект, - словно обращаясь к водителю такси сказал сам себе Доберман.

Доехал без происшествий, на КП показал удостоверение. Получив ключи у дежурного, спустился на грузовом лифте вниз, открыл тяжелую скрипучую дверь, вошел в комнату для допросов и включил свет.

Сырченко поработал на славу: в углах стояли обогреватели, сырые стены были задрапированы армейскими шерстяными одеялами, прилепленными к бетону скотчем. Задержанный находился в большой деревянной кадке с землей, рядом стояло ведро воды и мешок с удобрениями.

- Так, и что же теперь? - сказал Доберман, глядя на одеревеневшее лесное создание. - Как тебя растормошить?

Он постучал по коре костяшками пальцев.

- Эй, проснись! Просыпайся!

Реакции не последовало.

- Послушай, я свой, меня Микола послал. Я хочу тебя освободить, понимаешь?

Дерево молчало.

Доберман сосредоточился, подбирая нужные слова и вспомнил о том, что говорил ему Нелюдим Нелюдимович Нелюдимов.

- От Настоятеля пришел, сам пришел, один пришел.

Послышался тяжелый вздох, сквозь кору, из сердцевины дерева, проступили человеческие черты.

- Зачем пришел?

- Ну надо же! - воскликнул Доберман

- Зачем пришел? – повторило свой вопрос дерево.

- Хочу помочь тебе бежать.

- Настоятель тебя послал?

Доберман кивнул.

Дерево со скрипом выпустило из ствола длинные корявые руки, склонилось, уперевшись в пол стряхнуло с корней кадку.

- Идем, раз ты от Настоятеля.

О Добермане среди рядового состава шла недобрая молва. «С ним лучше не связываться», - так говорили.

Сейчас, благодаря этому, Доберман со своим странным спутником спокойно миновали посты охраны. Постовые даже не требовали предъявить удостоверение и поспешно брали под козырек.

«И всего делов», - думал Доберман. - «Так ведь можно и весь Объект вывезти».

По дороге к Восточному Лесу он и словом не обмолвился со своим спутником, сидящем в отсеке сзади. Да и говорить-то было не о чем. А когда машина остановилась на опушке, выскочил на заснеженную грунтовку уже совершенно человек. Лишь заросшая мхом борода, заскорузлая, потрескавшаяся кожа и большие совиные глаза выдавали в нем лесного жителя.

- Ну что, офицер, как дальше-то будем жить-поживать?

- Не знаю, - пожал плечами Доберман.

- Айда к нам, Настоятель о тебе позаботится.

- Куда это к вам? В банду что ли?

- А тебе теперь одна стежка-дорожка - в лес, - бородач похлопал Добермана по спине широченной корявой ладонью. - Айда-айда, не боись!

«Вся жизнь коту под хвост», - подумал Доберман.

- А ну! Раздайся в стороны! - бородач махнул рукой и темные вековые ели приподняли тяжелые нижние ветки, открывая тропинку, ведущую в глубину леса.

- Идем, офицер, - сказал бородач и поскакал по сугробам словно лягушка.

Доберман постоял немного и пошел следом.

По ночной дороге, с фарами, заляпанными грязью и не дающими света, рискуя каждую минуту перевернуться, или врезаться, Доброхот Доброхотович прилетел на Объект и, даже не дожидаясь лифта, кинулся вниз по лестницам в комнату для допросов.

Опасения подтвердились: кадка с развороченной и рассыпавшейся по полу землей была на месте, задержанного в кадке не было. Сырченко тоже не было, на звонки он не ответил.

«Не иначе дезертировал, гаденыш. Проворонил пленного, теперь боится отвечать. Ну, да ничего, мы его разыщем».

- Я знаю, что делать!

Он сел за стол и начал писать:

«Его Высокопревосходительству генерал-аншефу Путу Сатанакии от обер-лейтенанта Особого Отдела Ротвейлера Доброхота Доброхотовича

Докладная записка:

Ваше Высокопревосходительство! Все мы солдаты на службе Его Императорского Величества. Для всех нас приказы являются не просто словами, а прямым указанием к неукоснительному соблюдению, особенно сейчас, когда высшее руководство взяло курс на борьбу с внутренним врагом. Сейчас каждый из нас должен спросить себя: «Что я сделал для своей страны? И, положив руку на сердце, ответить честно, не скрывая, прежде всего от самого себя, самой горькой правды.

Ваше Высокопревосходительство! С превеликим сожалением смею констатировать тот факт, что на сегодняшний день далеко не каждый рядовой сотрудник, начиная с низших чинов и заканчивая руководством среднего звена может с полной уверенностью утверждать, что до конца исполнил свой долг. Ибо имеются факты и неопровержимые доказательства, свидетельствующие не только о халатном отношении к выполнению своих обязанностей, но и прямо указующие на вопиющее нарушение как Воинского Устава, так и Гражданского Законодательства.

Спешу уведомить Вас о том, что, получив указание от своего непосредственного начальника - полковника Буланже Иоса Враженовича - приступить к расследованию обстоятельств смерти старосты деревни Погостье - некоего Вия Персонажа Гоголевича - я столкнулся со следующими обстоятельствами.

Смерть вышеуказанного старосты наступила в результате сердечного удара, что весьма некомпетентно было установлено местным дежурным врачом. Однако, опрос знакомых старосты показал, что погибший обладал завидным здоровьем и проявлял качества не свойственные лицам его возраста, а именно - имел обыкновение увиваться за молодыми девушками, проживавшими в соседних населенных пунктах и пользовался с их стороны ответными чувствами. Исходя из вышеизложенного, мною был сделан однозначный вывод о невозможности скоропостижного сердечного приступа у старосты Вия без постороннего вмешательства. В пользу данного вывода можно привести и тот факт, что староста господин Вий относительно недавно проходил обследование в районном медицинском центре, где состояние его здоровья нашли вполне удовлетворительным и прописали особого рода таблетки, принимая которые пациент исключает возможность наступления сердечного приступа.

Расширив область расследования, я обнаружил свидетеля некоего происшествия, результатом которого, по мнению следствия, и явилась смерть старосты Вия. Данный свидетель показал, что в день происшествия со старостой Вием имел контакт обер-лейтенант Особого Отдела Доберман Анцыбал Зеленович, находившийся в деревне Погостье в утро происшествия с неопределенными целями. В пользу доказательства пребывания обер-лейтенанта Добермана на месте происшествия является наличие у следствия окурка сигареты той же марки, которые курит господин Доберман, что безусловно явствует против него. Отсюда следствием был сделан вывод, что не кто иной как обер-лейтенант Доберман А. З. явился искомым побудителем к смерти старосты господина Вия.

Мне тяжело осуждать человека, с которым меня когда-то связывали близкие отношения, но долг - превыше всего. Посему осмелюсь присовокупить к вышеизложенному, что ранее господин обер-лейтенант, а ныне уже обер-капитан Доберман, был мною неоднократно уличен в действиях, позорящих мундир офицера. Я имею в виду такое безобразное занятие как работорговля. У меня имеются неопровержимые доказательства причастности господина Добермана к продаже задержанных по тем или иным причинам людей вместо законного трудоустройства оных на Рудники Его Императорского Величества, что господин Доберман проделывал неоднократно и систематически, наглым образом используя свое служебное положение и пороча тем самым честь мундира.

Продвигаясь дальше в своем расследовании, я обнаружил нечто ужасное - связь господина Добермана с бандой Миколы Дуплянского, орудующей в Восточном Лесу в районе деревень Погостье и Душилово. Не далее как сегодня вечером господин Доберман был задержан мною с поличным, то есть пойман выходящим с тайной встречи с бандитами из лесу.

С превеликим сожалением и прискорбием должен заметить, что мое служебное рвение, то есть обычное рядовое служение Его Императорскому Величеству, не встретило понимания и поддержки в лице моего непосредственного начальника и руководителя полковника Иоса Враженовича Буланже, о деловых качествах которого, безусловно, Вы, Ваше Высокопревосходительство, должны быть хорошо осведомлены. Ввиду этого обстоятельства, господину обер-лейтенанту Доберману удалось совершить дерзкий побег и организовать побег задержанного недавно бандита, находящегося под следствием, что лишний раз безоговорочно подтверждает причастность господина Добермана к бандитской шайке Миколы Дуплянского.

Осмелюсь предположить, что оный побег был организован с целью единолично овладеть информацией, дающей доступ к некоему объекту, именуемому в служебных кругах «Артефакт», что, несомненно, является нарушением государственной тайны и уголовно наказуемым преступлением первой величины. Меры по розыску и поимке бежавших преступников принимаются, опять-таки вопреки бездействию и при полном несодействии со стороны начальника отдела полковника Буланже.

Остаюсь Вашим преданным и покорным слугой и солдатом на службе Его Императорского Величества

Обер-лейтенант Д.Д. Ротвейлер».

Закончив свое послание, Ротвейлер поднялся на лифте на первый этаж в отсек дежурного по Объекту и осведомился, когда уходит срочная корреспонденция в Центр.

- Утром.

- Прекрасно, этот пакет отправьте обязательно, в первую очередь.

Затем, почувствовав некоторое моральное облегчение, обер-лейтенант Ротвейлер поехал домой и открыл бутылку домашнего вина трехлетней выдержки, но, едва он поднес ко рту первую рюмку, раздался телефонный звонок:

- Хотя? Это ты, Хотя? Это я, я, Цыба.

- Анцыбал Зеленович?

- Да брось ты эти имена-отчества, Хотя, называй меня как в старые добрые времена, что ты, в самом деле.

- Где вы находитесь?

- Это неважно.

- Анцыбал Зеленович, вы помогли бежать опасному преступнику. Понимаете, что вам грозит? Вас поймают!

- Вряд ли, впрочем, мне все равно. А гусеницу ты так и не вспомнил, Хотя?

- Послушайте, любезный господин Доберман, я устал от вашего фамильярного покровительственного тона. Детство и Академия далеко позади, в прошлом, так что извольте оставить свои жалкие попытки вызвать во мне сочувствие и говорите по существу, раз уж вы сами позвонили. Что вам угодно?

- Да, собственно, ничего, - Доберман говорил ровным спокойным голосом, что никак не согласовалось со сложившимся образом нервного, готового взорваться в любой момент холерика, похожего на сжатую пружину.

- Зачем же вы тогда звоните?

- Попрощаться.

- Попрощаться?

- Да, я уезжаю.

- И куда же, если не секрет?

- Куда всегда хотел - на Восток.

- Ах вот как… И что же вы намереваетесь там делать?

- Жить. Начну новую жизнь.

Ротвейлер, неожиданно для самого себя закричал:

- Прекратите дурака валять! Восток! Гусеница! Новая жизнь! Вы нашли Артефакт?! Скажите правду! Нашли?!

- Нет, я не нашел Артефакт.

- А, так значит, бандит, которому вы помогли сбежать, знает, где находится Артефакт! Все понятно! Что же вы тогда мне голову морочите своими гусеницами! Вы решили завладеть им самолично! Вы решили утаить его и никому не отдавать! Так знайте, у вас ничего не выйдет! Вы в розыске, вас арестуют и трудоустроят на Рудники, господин Доберман! И никакие ваши сказки о чудесных гусеницах вам не помогут! Лучше сдайтесь, придите с поличным, это мой вам совет, как старому знакомому. В конце-концов, лично мне вы плохого не делали, так послушайтесь доброго совета, сдайтесь.

Услышав гудки, Ротвейлер отшвырнул трубку.

- Идиот!

Вино было отставлено в сторону, понадобилось кое-что покрепче - коньяк, хороший крепкий ароматный коньяк. После трех рюмок и сигариллы Ротвейлер успокоился и лег спать. Уже практически засыпая, он вспомнил гусеницу.

Не ту, о которой твердил Доберман, другую.

В детстве Доброхот Доброхотович, или просто Хотя, как его тогда называли, очень увлекался рыбалкой и часто ходил с удочкой на пруды и озера ловить карасей. Весной он рыбачил едва ли не каждый день, вернее, едва ли не каждое утро. Летом, когда зацветали водоемы и клев прекращался, делал перерыв, во время которого готовил снасти и редко-редко ставил миреги, не ради улова, ради спортивного интереса. В середине августа у рыбы начинался жор и походы на озера возобновлялись, с другой наживкой и, чаще с удочками не поплавочными, а донками. И вот в один из таких походов на довольно далеко располагавшееся от дома озеро, Хотя увидел на лесной тропинке огромную гусеницу. Действительно, огромную гусеницу - величиной с крупную мышь. Сходство с мышью усиливалось еще и за счет того, что гусеница была волосатая, пушистый комок с могучими жвалами, способными, казалось бы, перекусить человеческую руку.

Юный Хотя поступил так, как и должен был поступить - он раздавил гусеницу, а потом брезгливо вытер подошву резиновых сапог о мокрую траву.

- Ерунда какая, - проворчал Доброхот Доброхотович, поворачиваясь в постели с одного бока на другой.

Фортуна переменчива.

Утром, уже довольно поздно, Доброхота Доброхотовича разбудил звонок:

- Так что разрешите доложить, господин обер-лейтенант, это Сырченко!

- Что!? - сорвался на крик Ротвейлер. - Сырченко?! Вы где?! Вы понимаете, что натворили?!

- Докладаю. Был срочно вызван в место дислокации для участия в проведении общевойсковой операции. Потому не мог связаться с вами, господин обер-лейтенант.

- Куда? Какой операции? Что происходит?

- Так что Верховное Главнокомандование начало операцию в районе деревни Смерделово. Вам тоже надлежит прибыть к месту со свидетелями.

Ротвейлера мгновенно бросило в пот.

- Свидетелями? Какими свидетелями?

- По вашему делу, господин обер-лейтенант. Распоряжение Верховного! В срочном порядке!

- Ладно. Я понял. Разберемся с вами позже.

Как гром среди ясного неба.

«Свидетели… Свидетели, - мучительно размышлял Ротвейлер. - Дезертир пусть сидит, не нужно его дергать. Остается дурачок».

При воспоминании о деревенском дурачке Ротвейлера передернуло.

«Где ж я его сейчас найду?»

Вопреки опасениям Жердяй нашелся сразу, будто того и ждал: околачивался на окраине Погостья с самым непринужденным видом.

Ехать согласился сразу.

- В Смерделово так в Смерделово. Девок, небось, везде полно. Там одна живет уж такая интересная, ой что ты! Парашка Длинноногая. Вот уж к ней-то заглянуть интересно будет. Ой, что ты! А то еще и к Фекле Толстощекой можно. Оно, конечно, не так интересно, но тоже можно. Ейный мужик-то почитай третий месяц из запоя не выходит, так что вполне можно.

Доброхот Доброхотович Ротвейлер сидел за рулем ни жив ни мертв, стараясь ничем не потревожить о чем-то задумавшегося Жердяя. Ни-ни! И машину вел аккуратненько, без рывков, без ускорений, плавненько, потихонечку.

Рябой деревенский дурачок многозначительно ковырял в носу и поедал добытые козявки.

Эту идиллию нарушил звонок мобильника:

- Господин обер-лейтенант! Докладает Сырченко!

- Я слушаю вас, - сказал Ротвейлер как можно более мягко.

- Так что разрешите доложить, вам надлежит поторопиться и срочно прибыть к опорному пункту номер восемь. Приказ начальника Особого Отдела!

- Вас понял, Сырченко.

Около часа Жердяй не унимаясь перечислял особ женского пола, к которым можно заглянуть в Смерделово и окрестностях. Подробно рассказал их обстоятельства: у кого муж есть, у кого нету, у кого хахаль есть, у кого нету, кто волосы носит распущенные, кто в косу собирает, у кого платья завсегда новые, у кого вечно ношеные, кто какого цвета колготки носит, кто каблук любит толстый, кто тонкий, кто на ночь занавески на окнах не задергивает, а кто специально кружевные вешает, чтобы сквозь них глядеть удобнее было.

- Уж такой они народ непонятный, - заключил Жердяй. - Поди их разбери.

Ротвейлер впал в своеобразную кому, ехал как на автомате, почти не глядя на дорогу. Едва не скатился в ухаб, но, все-таки, выкарабкался.

«Как я с этим покажусь личному составу?! Мне конец! Конец!»

Он посмотрел в зеркало на своего пассажира.

«А ведь я его боюсь… Боюсь… Какой ужас…»

На подъезде к Смерделову, на широком заснеженном поле у опушки Восточного Леса расположилось не менее трех рот рядового состава, одетых в караульные тулупы. Каждый был вооружен автоматом, на поясе подсумок с тремя запасными рожками. Тут же дымила полевая кухня, возле которой, в основном, и толклись солдаты - получали горячий завтрак и спецпаек.

Доброхот Доброхотович остановил бобик подальше, в надежде, что его не увидят вместе с Жердяем.

«И откуда это у меня? Ну и что такого в том, что я приехал не один? Да мало ли с кем я приехал?! Да с кем угодно! Кого это волнует?!»

- Ну чего? Приехали? - не дожидаясь приглашения, Жердяй распахнул дверцу.

- Подождите! - закричал Ротвейлер. - Вы никуда, пожалуйста, из машины не ходите. Ждите меня здесь.

- Еще чего! - возмутился Жердяй. - Это что же, это мы здесь как дураки сидеть будем, а ты к Ираидке Крашеной пойдешь?! Нет уж! Вместе пойдем!

Несколько солдат посмотрели в их сторону. И, что всего ужаснее, дежурный у командирской палатки приложил к глазам руку.

- Тише, пожалуйста, тише… Не надо кричать. Если нас увидят вместе…

- Я прятаться не собираюсь! - заявил Жердяй и выпрыгнул из бобика.

Доброхот Доброхотович предпринял слабую попытку остановить его, ухватившись за полу грязного серого пальто, но безрезультатно.

- Эй, служивые! - заголосил Жердяй. - На кого охоту устроили?!

Ротвейлер схватился за сердце.

Дежурный оставил свой пост и подбежал ко вновь прибывшим.

- Обер-лейтенант Ротвейлер? - спросил он.

- Так точно, - ответил Доброхот Доброхотович, чувствуя, как у него на лбу проступает холодный пот.

- Вас ожидают, - сказал дежурный. - Сам здесь.

«Все кончено… Все кончено…»

В огромной командирской палатке над топографической картой местности, разложенной на складывающемся столе для настольного тенниса склонился сам генерал-аншеф Пут Сатанакия, окруженный посыльными, адъютантами, приближенными высокопоставленными офицерами, в числе которых Доброхот Доброхотович увидел обер-полковника Исмаила Пунктовича Черного.

Исмаил Пунктович был правой рукой Пута Сатанакии. Обер-полковника боялись, как чумы, а если кому уж не посчастливилось оказаться в поле его зрения, так с этим несчастным непременно что-нибудь происходило.

- Обер-лейтенант Ротвейлер! - доложился Доброхот Доброхотович, стараясь выглядеть как можно более спокойным и собранным.

Генерал-аншеф отвлекся на секунду от изучения карты и взглянул на вошедшего.

- А, это ты… Ну докладывай!

Ротвейлер прекрасно понимал, что молчать нельзя, но что говорить? Что от него хотят?

- Ваше Превосходительство, по приказу господина полковника Буланже проводил расследование обстоятельств смерти старосты деревни Погостье. Опрашивал свидетелей.

- Да? И что же?

Ротвейлер замялся.

- Простите, Ваше Превосходительство, я обо всем подробно собирался изложить в моем отчете.

- В отчете?!

- Так точно, Ваше Превосходительство, в отчете.

- Так-так, - генерал-аншеф задумчиво обвел на карте красным карандашом большую область.

Один из адъютантов генерал-аншефа наклонился к уху патрона и что-то зашептал.

- Читай! – распорядился Пут Сатанакия.

Адъютант достал из кожаной папки бумагу и стал читать собственную Доброхота Доброхотовича докладную записку, еще так недавно им сочиненную.

В продолжение этого действия Ротвейлер нервно облизывал губы, потел, но не смел достать из кармана платок, чтобы утереться. Офицеры из свиты генерал-аншефа переглядывались, кто-то посмеивался, а обер-полковник Черный выслушал донос от начала до конца, не моргнув глазом.

- Это какого Добермана? - спросил у адъютанта генерал-аншеф. - Я одного Добермана знавал в прежние времена.

Еще один адъютант, покопавшись в объемистой папке, извлек некую бумагу и предоставил ее генерал-аншефу.

- Что это?

- Досье, Ваше высокопревосходительство.

Бегло ознакомившись с документом, Пут Сатанакия спросил:

- Это не Зелена ли Леопольдовича сын?

- Так точно, Ваше Превосходительство, его самого.

- Ну, - генерал-аншеф энергично взмахнул руками, словно пытаясь донести тем самым до всех присутствующих свои приятные воспоминания, - как же, как же. Помню. Бывало, в прежние-то времена. Это такой человек был, каких ныне днем с огнем не сыщешь. Поперевелись, измельчали. А уж мы-то с ним бывало… Да…

Ротвейлер, казалось, даже дышать перестал и больше всего на свете хотел бы сейчас оказаться подальше отсюда, подальше от немигающего взгляда обер-полковника Черного, где угодно, как угодно далеко, хоть в лесу, хоть в болоте, хоть на дне морском.

- А ты, значит, обер-лейтенант, на сына моего друга пасквили катаешь?! – спросил генерал-аншеф. - Отвечать!

- Никак нет, - заплетающимся языком ответил Ротвейлер.

- То есть как это никак нет, когда так точно?! Отвечать!!!

- Не могу знать, Ваше Превосходительство.

Генерал-аншеф отшвырнул карандаш.

- Что значит не могу знать, когда ты обязан доложить?! Отвечать!!!

Сердце у несчастного Ротвейлера практически перестало биться.

- Что там еще он понакарябал? - спросил Пут Сатанакия и адъютант продолжил чтение вслух.

«Это конец… Конец… Мне конец…»

Ротвейлер уже мысленно попрощался со службой, с погонами, с повышениями и солидной пенсией по увольнении в запас.

- А ну-ка, позовите сюда полковника Буланже, - распорядился через минуту генерал-аншеф.

Ну где еще мог находиться полковник Буланже во время общевойсковой полевой операции? Ну конечно, на полевой кухне, где снимал пробу и готовил для комсостава специальный высококалорийный суп-харчо. К чести полковника, надо сказать, он никогда не гнушался общего котла, чем заслужил любовь рядового состава. Инспекции полковника на кухни и в столовые приносили пользу всем, за исключением, быть может, некоторых поваров, привыкших кусок понежнее оставлять для личного употребления. Естественно, что после визитов Буланже этот кусок оказывался в котле Особого Отдела. А сейчас, разнеся в пух и прах стряпню дежурных поваров, господин полковник заканчивал свой очередной кулинарный шедевр.

В командирскую палатку Буланже ворвался, держа в руках дымящийся котелок и серебряную ложку.

- Душа моя, ты обязательно должен попробовать этот супчик! Такого славного у меня давно не получалось!

Генерал-аншеф брезгливо отмахнулся.

- Не ко времени.

- Да ты только послушай, как пахнет, послушай!

- Не время сейчас, Иос Враженович, не время. После отведаем. Лучше ты полюбуйся какие шедевры о тебе твой подчиненный сочиняет.

Полковнику подали докладную записку.

- Тре бьен, - сказал полковник, читая записку и делаясь красным как рак, - тре бьен.

Он посмотрел на Ротвейлера, который съежился под этим взглядом и выглядел словно побитая собака.

- Так-так, Доброхот Доброхотович, тре бьен, очень хорошо. Так что же, Доброхот Доброхотович, значит по-вашему я плохой руководитель?

- Ну, раз на тебя подчиненные докладные пишут, значит плохой, - сказал генерал-аншеф. - А что он про Добермана пишет, читал?

- Читал.

- Это ведь Зелена Леопольдовича сын, между прочим. Мы, между прочим с его отцом-то в прежние-то времена бывало… Ого-го! Нынешним-то за нами не угнаться!

Генерал обвел тяжелым взглядом подчиненных. Адъютанты, посыльные и приближенные офицеры сделали вид, что «конечно, куда уж нам».

- Ты его по службе, кстати не зажимаешь, Иос Враженович?

- Добермана? Нет, как можно, талантливый офицер, умница. Да я его недавно в звании повысил.

- В звании повысил?

- Да, дал ему обер-капитана.

- Это хорошо, а то мы с его отцом-то бывало… Ого-го! А обер-капитана, пожалуй, маловато. Дай-ка ты ему обер-майора.

- Слушаюсь, Ваше Превосходительство!

- А где, кстати, он сам?

- Отправлен мною на особое задание.

- А… Так он у тебя для особых поручений… Это хорошо. И вот, значит, как оно получается. Пока перспективный офицер на особом задании, его товарищ на него доносы строчит, так?!

На первом курсе Академии молодой рядовой Ротвейлер, заступив в наряд дневальным по роте, допустил очень распространенную ошибку: он оставил на тумбочке штык-нож и пошел в гальюн отправлять естественные надобности. Вернувшись на пост, он, разумеется, штык-ножа на месте не обнаружил. Нетрудно себе представить то состояние, и те чувства, которые испытывал салага-первокурсник, утерявший боевое оружие. И вот, когда Ротвейлер уже хотел пойти и повеситься на шнурках от ботинок, появился дежурный по роте в сопровождении командира отделения. Штык-нож забрали они, решив проучить дневального, не застав того на посту. Разнос, какой они ему устроили после торжественного вручения боевого оружия описанию не поддается. Но по сравнению с генерал-аншефом они выглядели ангелочками.

- Отвечать!!! - взревел Пут Сатанакия.

К уху генерал-аншефа снова склонился адъютант и что-то сказал.

- Доставить сюда!

Через минуту в палатке появился широко улыбающийся Жердяй.

- Как зовут? - спросил у него генерал-аншеф.

- Куда? - переспросил Жердяй.

- Я спрашиваю, как зовут тебя, чучело?!

- Да кто зовет-то?

Ротвейлер в этот момент испытал некоторое удовлетворение, отчасти приведшее его в более или менее нормальное состояние.

- Так… Хороши свидетели, нечего сказать… Куда направлялись? - попробовал генерал, что называется, обойти противника с фланга.

- Так это, к Марфушке Конопатой заглянуть хотели.

- К Марфушке?

Адъютант мгновенно передал патрону объемистую папку.

- Это не Зоси Семеновны ли дочка? – спросил генерал-аншеф, ознакомившись с документами.

- Ее самой, Ваше Превосходительство, - отчеканил адъютант.

- Ну… Как же, как же… Знавали мы ее в прежние-то времена. Эх, да мы с Зосей Семеновной бывало ого-го! Да с Зеленом-то Леопольдовичем! Эх! Ого-го!

Его Превосходительство остановился и снова обвел собравшихся тяжелым нехорошим взглядом, чтобы никто не смел сомневаться, что они с Зеленом Леопольдовичем, да с Зосей Семеновной в прежние времена «ого-го!».

- Да, вот женщина была. Нынче таких нет! Повывелись. Да… А ты, значит, к ее дочке направлялся?

- К чьей дочке? - совершенно искренне спросил Жердяй.

Генерал-аншеф добродушно рассмеялся.

- Ох, шутник. Так, значит. Доставить на кухню, накормить и препроводить к дому Зоси Семеновны! Иос Враженович, будьте так добры, проследите.

Полковник Буланже все это время потихоньку прихлебывал свое варево и пытался понять, чего в нем не хватает, или наоборот, что лишнее.

«Соли мало. Да нет соли достаточно. Перца много. Да нет петрушки… Или морковки…»

Едва посмотрев на Жердяя, полковник в глубине души обиделся на генерал-аншефа: ну еще бы, к такому-то назначил сопровождающим, но, неожиданно, в лице долговязого деревенского дурачка Иос Враженович получил, что называется, благодарного поклонника и почитателя. Жердяй мгновенно сожрал похлебку из котелка и попросил добавки. Слов «добавки» и «вкусно», произнесенных непосредственно, без страха перед начальством, без желания угодить, полковник не слышал так давно, что буквально прослезился от умиления. Жердяя он не отпускал с кухни очень долго.

А в это время решалась Судьба обер-лейтенанта Ротвейлера.

- Уволить из рядов!!! - кричал генерал-аншеф. - Недостоин!!! Недостоин гордого звания офицера Его Императорского Величества!!! В то время как все силы расходуются на борьбу с внутренним врагом, такие вот горе-офицеры разлагают наши тылы!!! А они должны наши тылы прикрывать и укреплять!!! А вместо этого они их разлагают!!!

Нужно сказать, что в минуты сильного волнения Пут Сатанакия имел обыкновение зацикливаться на какой-нибудь одной фразе, особенно если эта фраза звучала многозначительно и грозно, и мог повторять ее довольно долго.

- Разлагают наши тылы, вместо того, чтобы наши тылы укреплять!!! А тыл – это самое главное!!! Тыл нужно укреплять, а не разлагать, как это делают такие вот горе-офицеры!!! Им было поручено укреплять тылы, а они, вместо того, чтобы укреплять - разлагают!!!

Неизвестно, сколько могло продолжаться такое хождение по кругу, видимо бесконечно, однако, генерал вдруг вырвался и подытожил:

- Так что гнать к такой-то матери из наших доблестных рядов!!!

- Ваше Превосходительство! - собрав остатки мужества, сказал Доброхот Доброхотович. - Позвольте мне искупить свою вину…

«А где? Как? Где я могу искупить свою вину?»

- … на, э-э… На поле боя!!!

Пут Сатанакия от возмущения чуть не выпрыгнул из своего белого маскировочного костюма, одетого поверх генеральской тяжелой шинели.

- Что?!!! Да такие как ты!!!! Которые тылы разлагают!!! Еще и фронт нам разлагать вздумал!!! Мало вам, что вы тылы разлагаете, хотите еще и первые наши ряды разлагать!!! Первые ряды, которые ведут неустанную борьбу с внутренним врагом!!! А вы задумали их разлагать!!! Как вы тылы разлагаете!!!

Далее последовал очередной затяжной цикл, из которого генерал вынырнул так же неожиданно:

- Вон!!!!!!

«Ну вот и все, - решил было Ротвейлер, - отмучался».

Но…

Вперед выступил обер-полковник Черный:

- Позвольте, Ваше Превосходительство. Есть предложение направить господина обер-лейтенанта для дальнейшего прохождения службы …

У Ротвейлера кольнуло в груди.

- … на остров Могильный, в качестве командира подразделения.

Генерал-аншеф задумался.

- А что там, своего командира не хватает?

- Там как раз недавно лейтенанта росомахи заели. Срочно нужна замена.

- Ну что же, - Его Превосходительство успокоился, - раз так, то… Пусть искупает… Бывали мы там, на охоте… Природа там - Чудо.

«Вот оно! - пронеслось в голове у Ротвейлера. - Вот оно!»

И, как ни в чем не бывало, генерал-аншеф Пут Сатанакия продолжил изучать топографическую карту, обводя некоторые области красным карандашом, который успели поднять, вытереть белым носовым платком и очинить.

А Доброхот Доброхотович Ротвейлер вышел из командирской палатки, сел в машину и поехал в офицерский клуб, с тем чтобы в последний, может быть раз, напиться вдрызг в приличном заведении.

Подвиг двенадцатый. Будь что будет.

Так вот оно бывает.

Запил Дедушка.

И раньше случалось: грусть-тоска навалится, или, наоборот, с радости в разгул. А тут как-то само-собой, безо всяких видимых причин.

Завернул в придорожный кабак перекусить, зацепился с одним, потом с другим и пошло-поехало, да так поехало, что только держись. По молодости не столько лихо гуливал.

Через несколько дней стали в голову приходить интересные мысли:

«А что, - думает, - все вон Чудо ищут, что, если и мне взяться. Чем дурнее прочих?»

Сказано - сделано.

Отправился на поиски.

Однако же, с чего-то начать следует, не с пустого же места. Решил расспросить добрых людей. Чай помогут, надоумят.

Собутыльников, всякий сорт гулящий-развеселый пытал - толку не добился.

- Наливай да пей! - говорят. - Вот и все Чудо!

Обратился к рабочему люду. Те дурного старикашку не приветили, хорошо не поколотили, на том спасибо.

- Дело надо делать, а не фантазиями заниматься!

К начальству ужо решил не обращаться, не стал отрывать от важных дел.

- Какие уж тут чудеса… Тут бы самому не потонуть, да соперника утопить.

Далее положился, как говориться, на Судьбу. Выводи, кривая-нелегкая куда ни то!

Ну и вывела на дальние севера.

Повстречал в околотке непотребных девок, пристал к ним с расспросами. Те пьянчугу старого на смех подняли:

- Вот уж воистину седина в бороду бес в ребро!

Посмеялись и говорят:

- Ступай к берегу моря, там сидит Еремей-рыбак, с ним об Чуде потолкуй.

Разыскал Дедушка рыбака-Еремея, а у того крупная рыбина клюнула. Тянет ее Еремей, не может вытянуть, самого его рыбина постепенно на глубину уводит. Дедушка видит - беда, помогать надобно. Обхватил Еремея, вместе вытащили они огромную зубатку.

Потом ухи наварили, выпили-закусили.

Рассказал Дедушка свою нужду.

- Эк тебя разобрало на старости лет, - посочувствовал Еремей. - Где ж ты в наших местах Чудо найдешь, об таком слыхом не слыхивали, потому дорога тебе аккурат на самый край света. Небось там что и сыщется.

Направился Дедушка на край света. Пешком шел, поездом ехал, попутные машины ловил, и пил горькую не просыхая.

А в каком-то поселке безымянном прослышал о нем лихой пьяница Антон. Вот, де, старик есть, уж оченно пить горазд. И вызвал Антон Дедушку на питейный поединок. День и ночь пить, а кто в беспамятстве об землю хлопнется - тот проиграл. Дедушка вызов принял. Много он за свою жизнь поединков выстоял, многих супротивников уложил, пусть еще один будет.

Пили они с Антоном чуть не до белой горячки. Того и гляди хлопнется Дедушка наземь. Ан все-таки устоял - вспомнил об русской воинской стратегии, да и устоял. Антон-пьяница не выдержал, упал.

А Дедушка выбрался в чистое поле, идет - шатается, руками хватает воздух, опоры ищет. Тут ему в руки-то что-то сигануло. Посмотрел - заяц.

- Вот ведь как, - сказал Дедушка сам себе, - выходит, споймал-таки я зайца голыми руками.

А сам-то ни жив, ни мертв. Как так вышло - непонятно, незнамо как.

Решил спервоначалу, что это оно и есть - Чудо Расчудесное. Потом огляделся по сторонам - ничего не поменялось. Вот она - извилистая разбитая дорога, по краям столбы черные телеграфные стоят от времени покосились. На столбах вороны сидят, каркают что есть мочи. Лес на горизонте, в небе облака.

- Надобно дальше искать! - решил Дедушка, отпустил серого на волю и пошел дальше.

Долго ходил, долго…

И то сказать, до края света путь неблизкий.

Много случаев разных произошло.

И в узилище ненароком угодил: попался в лапы особенно ретивому имперскому патрулю.

Бросили за решетку.

- Все, старик, загремел ты по полной! Отсюда тебе не выбраться!

Ан выбрался! Ночь одну в неволе пересидел, наутро был таков. Начальство на работу пришло, видит: узников нет, охрана в одиночной камере заперта, в которой бродяжки томились. Как так? Что случилось? А вот был, де, старик чудной, пьяный вдрызг, что-то охране наплел. Что наплел - неведомо, только охранники задержанных отпустили и сами в камере закрылись. Чудеса!

Пока до края света дойдешь - не одна пара сапог износится.

Дошел-таки!

А край света: подлинно сад цветущий, аж голова кружится от сладких ароматов. И куда ни глянь - море зеленое волнуется, все дерева, дерева, со всего мира собраны и здесь посажены.

А по тропинкам между деревьями ходит суровый садовник. В руках у него лестница.

- Мил человек, помоги! - воскликнул. - Подержи лестницу, а я между тем распоследнее яблоко с верхней ветки сорву. Одно осталось висеть - непорядок!

Дедушка лестницу подержал, садовник сорвал яблоко, разломил на две половинки.

- Угощайся!

Яблоко спелое, душистое, и семечки у него чудесные: крупные, резные, изнутри огнем горят.

Дедушка одно семечко взял, да и отправился в обратный путь.

Тут ужо всякие достоверные сведения об нем теряются, одни слухи циркулируют. Слышно, будто посадил он семечко где ни то. Может в Поволжье, может на Урале, может в брянских лесах, может на Кубани, может в Карелии, а может на Камчатке. Велика Россия, ох, велика. И произрастает где-то на ее необъятностях росточек маленький.

И будет дерево расчудесное, Берникловое.

И жизнь поменяется.