Белый Лес

Пролог

о старике, который вознамерился поведать почтенной публике, как все обстояло в действительности, чем, разумеется, немедленно и воспользовался

Говорят, когда мир был совсем юн и раним, на краю его стоял Белый Лес. Он вырос за одну ночь — как шрам, как крик, как воплощение Великой Тоски. И в самом его сердце, в башне, что похожа на застывший в крике осколок луны, обитала Сущность.

Ее звали по-разному: Дева в Белом, Хранительница, Селинаара. Но ни одно имя не было истинным. Правдой было то, что она — сама Тоска, обретшая форму. Тоска по утраченной сестре, столь всепоглощающая, что от неё стыли звезды.

Не могла она насытить свою пустоту, ибо была проклята вечной разлукой. И тогда Селинаара научилась ловить сияние чужих сердец. Она являлась во снах отражением мечты.

Для воина она была славой, для поэта — музой, а для изгоя — теплом родного дома. Ее голос рождался из темной глубины их собственных душ. Она шептала о том, чего они жаждали больше всего.

«Всё, чего ты жаждешь, ждет тебя здесь, — звучал ее нежный голос. — Любовь, которой ты алчешь. Сила, которой ты достоин. Истина, что от тебя скрыта. Я берегу это для тебя. Найди меня. Отдай мне свою слабость и свой страх. Отдай мне себя, и я подарю тебе истинное волшебство».

И они шли. Юноши, герои, искатели. Собирали друзей, надевали доспехи и точили мечи.

Но у Белого Леса — свои законы.

Тому, чье тело было истощено долгой дорогой, а сердце тонуло в сомнениях, туман предлагал вечный отдых. «Зачем страдать? — шептала мягкая белизна. — Здесь тепло и тихо». И человек, сраженный усталостью, ложился на мох. Туман, нежный, как пух, окутывал его. И путник засыпал с блаженной улыбкой, а тело его медленно становилось частью лесной подстилки. Лес принимал его слабость как честный дар.

Другому, что нес в груди невыносимый, дикий ужас, лесные тени показывали клыки и когти. Они становились чудовищами из его детских кошмаров. Несчастный бежал в страхе не от призраков прошлого, а от ужаса, рожденного собственным сердцем. Бежал до тех пор, пока оно не разрывалось в груди.

Третьего, кто шел с мыслью перехитрить судьбу, выгадать, обмануть, ждала иная участь. Лес забирал у него не жизнь, а душу. От человека оставалась лишь пустая оболочка, лишенная воли и памяти. И он бродил по Лесу не помня свое прошлой жизни.

Говорят, был лишь один, что прошёл все испытания. Он растерял спутников, забыл своё имя, но пронес сквозь чащу неугасимую, слепую жажду того, что ему обещала Дева в Белом. И он предстал перед ней в ее чертогах.

И увидел он не деву, а источник ледяной пустоты, что замораживала мир вокруг. Увидел, что башня — клетка, а обещания — отблеск вечно голодной бездны.

«Где же любовь, что крепче бури? — прошептал он, и слова застывали в воздухе инеем. — Где сила, что изменит мир?»

«В тебе, — прозвучал ответ. Ее голос был лишён прежней мелодичности. Был сух и пуст, как трухлявое дерево. — Всё это было в тебе. Любовь к жизни, которую ты покинул, и сила — чтобы изменить свою судьбу. А мне нечего тебе дать. Я лишь забираю. Это и есть моя правда».

И Лес забрал его себе.

Говорят, тот юноша и по сей день стоит там — статуя из льда у подножия башни. Немое предостережение для новых искателей.

Такова эта сказка. Нет в ней счастливого конца. И если тебе когда-нибудь приснится Дева в Белом — не верь её обещаниям. Они — лишь эхо твоих темных желаний. Зажги свечу, осени себя знамением и читай молитву Великой Домине до самого рассвета. И тогда, быть может, кошмар покинет тебя.

«Сказание о Деве в Белом. Сборник мифов и легенд народов четырех провинций» Эйн и Цвейг Мюрхен

***

Говорят, в стародавние времена, когда мир был намного моложе, а магия струилась повсюду, на самом краю света, в сердце древнего Белого Леса стояла прекрасная Башня. Жила в той Башне дева-хранительница Селинаара. Не была она ни госпожой, ни владычицей, а была Душой этого места. Шаги ее были тихими, как шелест листьев, а дыхание легким, словно туман. Она напевала песни увядающим цветам — и те обретали прежнюю красоту, прикосновением лечила крылья птицам и давала приют лесным зверушкам в стенах своей башни.

Но тоска поселилась в её сердце.

Но однажды её сон коснулся сердца мальчика, чья печаль была столь же глубока.

«Приди ко мне, — прошептала она мальчику во сне. — В моем доме нет ни слез, ни печали. Я подарю тебе волшебство, что сильнее бури и глубже океана, и силу изменить этот мир. Только будь смел. Возьми с собой верных друзей, чтобы пройти все испытания. Найди меня».

И Мальчик, послушав, собрался в путь. Позвал он трех своих верных друзей: самого Доброго, самого Умного и самого Веселого.

Путь был неблизким, и карты у них не было, но зов Селинаары вел их вперед.

И вот мальчики добрались до опушки Белого Леса. Но Лес не впускал всех подряд! Как мудрый учитель, испытывал он сердца путников.

Первым испытанием стал быстрый и звонкий лесной ручей. Он потребовал плату за проход — самое светлое воспоминание. Тогда Добрый друг, не раздумывая, отдал воспоминание о доме: о теплой печке и душистом хлебе, что пекла его бабушка. Приняв этот дар, ручей пропустил мальчиков.

Вторым испытанием стал Старый Мудрый Филин, встретивший их у большого валуна, сплошь покрытого мхом. Он попросил плату за проход — редкое знание. И Умный друг рассказал Филину о морских гигантах с севера, что так велики, что носят корабли на руках. Удивленный этим, Мудрый Филин пропустил мальчиков дальше.

Третьим испытанием стал густой, знобящий туман. И тогда Весёлый друг запел свою самую звонкую песню. И так пришлась она туману по душе, что тот рассеялся, превратившись в легкое облачко.

Когда все испытания остались позади, мальчики вышли на большую, залитую солнцем поляну к подножию Башни. Там их ждала прекрасная Селинаара.

Она приютила их, накормила сладким вареньем из лесных ягод и напоила душистым чаем. А затем вынесла дары, в которых таилось самое настоящее волшебство.

Она подала Доброму Мальчику горшочек с вечно тёплыми углями из своего очага. «Где бы ты ни был, в нём всегда будет тепло твоего дома и щедрость твоего сердца, что ты не пожалел для ручья».

Умному Мальчику она вручила прозрачный кристалл, в котором переливались все цвета моря. «В нём — бездонная глубина твоего ума. Смотри в него и помни, что самое великое знание — это умение видеть чудо в обычном».

Веселому Мальчику подарила серебряный колокольчик. «Его звон не смолкнет никогда и будет звучать в такт твоей песне, что разогнала туман. Он будет звенеть даже тогда, когда тебе станет грустно. Он напомнит тебе о радости, которую ты можешь дарить окружающим».

А Мальчику, что собрал их всех, протянула крошечное семечко, светящиеся мягким светом. «Это семя храбрости, что ты нёс в своём сердце. Посади его, и оно взойдёт деревом, под сенью которого будут собираться твои верные друзья».

Мальчики с благодарностью приняли дары, но, глядя друг на друга, поняли, что самый главный подарок у них уже есть. Это была их дружба — та самая сила, что привела их сквозь все испытания.

Селинаара наблюдала за ними, и в её глазах на миг блеснула не тоска, а тихая, светлая радость. Она, вечная Душа Леса, могла творить любое волшебство — но не могла создать того, что родилось между мальчиками: простого, искреннего доверия, готовности положиться друг на друга.

«Запомните, — сказала она. — Волшебство моего леса, сила моих подарков — всё это лишь тень настоящего чудо. А самое сильное, самое чудесное вы несли с собой. Вы создали его сами. Чудо в вашей дружбе. Берегите его, и ни что в мире не собьет вас с верного пути».

И с тех пор в их деревне не было более верных друзей. А про чудесные дары Селинаары вскоре позабыли — то ли растеряли, то ли берегли так, что никто не видел. Но главное волшебство — ту самую дружбу, что скрепили испытания Белого Леса, — они пронесли через всю жизнь. И рассказывали своим детям и внукам, что самая сильная магия на свете не в чарах и заклинаниях, а в верном плече товарища, готовом поддержать тебя у любого ручья, перед самым хитрым филином и в самом густом тумане.

«Сказки под подушкой: Волшебница Селинаара» Ун Контэ

***

Чушь это всё, честное слово, и бред сивой кобылы. Одни деревенские россказни, коими пугают малых детей да нерадивых дев и юношей.

Слышал, конечно, я эту историю о Деве в Белом. Как, полагаю, и все вы, достопочтенные господа, укрывшиеся здесь в корчме от лихой вьюги.

А присмотреться — и правда, собралась у нас компания, с вашего позволения сказать, разношерстная, чему я, право, несказанно рад.

Первых я вижу уважаемых господ — судя по покрою одежд, из восточной провинции Флитмарк. Ох, и далеко же вы забрались, господа, неблизкий путь проделали. Но, как водится, купеческая профессия обязывает, да и барыш сам себя не заработает.

Приветствую и вас, господа королевские лесничие, по знакам на шляпах я узнал вас. Работы у вас, я чаю, невпроворот. Леса здесь, на юге Итерии, на лесопилки да на верфи пускают, а зверьё прочь бежит.

И вам, богомольцы, поклон. По нашитым на одежды треугольникам вижу — вы паломники святой Домины. Поди держите путь в Адальберг, в храм? Приветствую и вас, пушников, в наших краях. Хотя, право слово, не пойму, чем привлекли вас эти земли, коли лучшая пушнина водится на севере, в Стевенгаре.

А вот вы, хмурый господин в дальнем темном углу, позволите полюбопытствовать? Ни по одеянию, ни по украшениям не могу я признать, откуда вы и какова ваша профессия. Так откуда Вы? Молчите. Ну, воля Ваша.

Судьба, всех нас привела сюда. В корчму на дороге к перевалу Мольер, что аккурат в ста с хвостиком лигах на юг. А место это, к слову, знаковое, корчма эта… Да-да, знаковое, можно сказать, легендарное. Не знаете? Что ж, может, старина вроде меня и развлечет почтенную публику историей, куда интересней детских сказок. Только, с вашего дозволения, начну я свой рассказ издалека, дабы он был внятным и полным.

Кто-то величает легенду о Деве в Белом сказкой, кто-то клянется, что это быль — но всё это не важно. Куда важнее то, какое влияние сия удивительная история оказала на умы и сердца людские. Именно она, а не что иное, стала той силой, направляющей мечи и умы королей. Иной раз простая вера в чудо — или страх перед ним — становится тем семенем, из которого произрастают великие перемены. Порой — прекрасные, а порой — самые что ни на есть кошмарные. Но всегда, слышите, всегда любое изменение в мире оплачивается лишь одной монетой — кровью, слезами и погубленными душами.

И история, которую я расскажу — прямое тому доказательство.

Всё началось в те стародавние времена — времена лихие и смутные. Король Дуэран Второй, что устремил свой взор на запад, покорил дикие земли, зовущиеся ныне провинцией Дюстранд. Дело продолжил его сын, Аламар, усмиривший суровый и непокорный север. А уж завершил начинания отца и деда Таэльмор Третий, отбивший у свирепых степняков восточные земли вплоть до самой реки Флиты. Но то была великая цена, и король Таэльмор заплатил ее, чтобы навести порядок на восточных рубежах и собрать земли воедино.

Вижу я, вижу по вашим лицам, почтенные господа, что не все из вас согласны с моими словами. Замечаю колючие взгляды и ловлю шепотки. Однако же я не дерзаю судить о тех делах, а лишь рассказываю вам историю.

И вот, я чую ваш немой вопрос: «А какое же место во всём этом занимает Дева в Белом? При чём здесь эта призрачная тень из старых сказок и легенд?»

Поверьте, самое прямое. И если вы угостите меня кружкой доброго пива, я расскажу вам, как легенда рушит троны и воздвигает новых королей.

Глава 1.

в которой герой прибывает в город дабы выполнить привычную для себя работу, даже не подозревая, что именно с таких незначительных дел — зачастую — и начинаются самые гнусные истории.

После того как всё случилось, в городе судачили, будто незнакомец явился с восточной стороны и проехал верхом по Центральной улице прямиком к ратуше, минуя и шумный рынок, и дымный Кузнечный переулок.

Одет он был неброско — в поношенный дорожный плащ и высокие сапоги. Но во всём его облике — в скупости движений, в цепком, скользящем по сторонам взгляде — угадывался человек, чья жизнь зависела от клинка.

В город его привело дело. Несколько дней назад на забытом богами перекрёстке его внимание привлёк клочок пергамента, пригвожденный к покосившемуся путеводному столбу. Именно это заставило его свернуть с намеченного пути.

Трапевида, как и многие другие города, после войны был переполнен самым разным людом. Вдоль улиц, на сколоченных деревянных настилах, калеки и нищие выпрашивали милостыню. Дети, не обращая внимания на окрики матерей, вместе с гусями возились в грязных лужах. А с рынка, вопреки послевоенному упадку, доносился гул бойкой торговли.

Центральная улица, широкая и укатанная, разрезала город на две почти равные части и упиралась прямиком в ратушу — большое, давящее своей каменной громадой здание с внутренним двором, обнесенным стенами.

Он трижды постучал кулаком в массивные, обитые железом ворота, прежде чем в створке со скрипом открылся глазок — маленькое зарешеченное окошко.

— Кой-черт припёрся в недобрый час? — просипел заспанный голос — Назовись немедленно!

— Этан меня зовут, приперся я по делу. — Отозвался незнакомец и сунул в окошко потрепанный пергамент. — Ваши листки по столбам висят?

— А чьи ж еще? — стражник фыркнул, разглядывая бумагу — Печать посадскую не признал, что ль?

— Признал. Поэтому я здесь.

— Жди, — сказал стражник, — и с места не сходи.

Окошко захлопнулось. Этан огляделся по сторонам: высокие стены, узкие бойницы под самой крышей. Когда-то он участвовал в штурме похожих построек, но это было далеко на востоке. Степняки тогда стояли крепко, но им это, в конечном счете, не помогло.

Через несколько минут раздался лязг засовов и одна из створок отворилась ровно настолько, чтобы пропустить человека. Из проема высунулся стражник — грузный мужчина в короткой кольчуге поверх тонкой стеганки.

— Вооружен? — строго спросил стражник.

— Да.

— Если хочешь войти, то сдай его мне. Получишь обратно на выходе.

Этан откинул плащ, снял ремень с висящим на нем мечом и богато украшенным кривым ножом, и протянул стражнику.

— Теперь заходи, — буркнул стражник и открыл тяжелую дверь пошире, — и коня сваво заводи. Времена нынче такие… недобрые.

Подковы застучали по гранитным плитам, выстилавшим просторный двор ратуши. В воздухе пахло дымом, гороховой похлебкой и жареным мясом. Во дворе, дежурил еще один стражник — высокий с усами, словно из пакли.

— Лошадя тут оставь, — он кивнул в сторону коновязи, — Я присмотрю.

Этан привязал коня и налил ему воды в деревянное корыто. Гнедой благодарно фыркнул, пошевелил ушами и принялся жадно пить.

Этан огляделся. Внутренние стены двора были покрыты старой расписной штукатуркой. Сцены раскрывали самые разные аспекты жизни прошлых владельцев — от сбора винограда, до купания голых дев в фонтане.

«До Восточного похода», — подумал Этан, — здесь была вилла знатного человека.»

— Вельможеский дом тут был раньше, — буркнул стражник, словно угадав его мысли, — теперь мы тут заседаем. Пойдем, отведу тебя к посаднику. О деле с ним тебе говорить надо.

Кабинет посадника находился на втором этаже. Огромный деревянный письменный стол, явно доставшийся от предыдущего хозяина, как и вся остальная мебель, занимал почетное место у окна. На столе лежали ворох бумаг и заряженный арбалет.

Посадник — крепкий мужчина в годах, коротко стриженный и гладко выбритый, согласно солдатской моде, — поднял на вошедшего внимательный, оценивающий взгляд. Молча он указал Этану на деревянное резное кресло напротив и небрежным жестом отпустил стражника. Дверь с глухим стуком закрылась, оставив их один на один.

— Я, капитан Вилард, — представился посадник, откинувшись в кресле. — Градоправитель Трапевиды и командир здешнего гарнизона. Говори, кто ты и что привело тебя сюда?

— Я ищу работу.

— Метишь в гарнизон?

— Нет. — Этан покачал головой и протянул капитану пергамент. — То, что здесь написано — правда?

Посадник пробежал глазами по тексту, забарабанил пальцами по крышке стола.

— Наемник, значит, — сказал он, — охотник за головами. Развелось тут вас после войны, как собак нерезаных. Даже гильдия у вас своя образовалась. Кто бы мог подумать? Скажу тебе сразу: у меня и так людей мало, едва хватает чтобы обеспечивать порядок в городе и в помощь дать никого не могу.

— Я не гильдейский, — бросил Этан. — Я сам по себе.

— Нет? — капитан прищурился. — Людей все равно не дам. Сделаешь работу — получишь деньги. Люблю простые схемы, они всегда понятны, в отличие от контрактов с гильдией.

— И дешевле.

Посадник лишь развел руками: мол, так и есть.

— Если ты и вправду хочешь взяться за это дело, то расскажу как обстоят дела. — Вилард отложил листок в сторону. — С весны мы эту банду ловим, несколько месяцев уже. Наглые они словно козы в огороде. Тащат по окрестностям все, что плохо лежит, черт бы их побрал.

— Знаешь, сколько их? — спросил Этан.

— Сколько их точно — непонятно, но думаю не много. — Капитан почесал подбородок. — Небольшому отряду проще спрятаться, проще прокормиться. Да и награбленное делить приходится на меньшее количество ртов. Знаю только, что бесчинствуют они к северо-востоку от города, там, где малые хозяйства были. Положительно то, что некоторых из них я знаю по именам, но они тебе ни к чему.

Пальцы Этана непроизвольно сжались — и он тут же поймал на себе цепкий взгляд капитана. Вилард перестал барабанить пальцами и положил ладонь на стол, ближе к арбалету.

— Вижу, ты знаешь те места, — медленно сказал капитан, — бывал там?

— Я вырос там. — ответил Этан, понимая, что врать бесполезно. — Моя семья владела клочком земли и небольшим хозяйством. До войны.

В кабинете повисла тишина. Капитан не сводил с него глаз.

— Надеюсь, твой дом и твоих родных миновала печальная участь. — наконец произнес он и его голос немного смягчился.

Этан кивнул в знак благодарности.

— Ладно, — Вилард откинулся в кресле, — допустим, я тебе верю. Задача проста: найти и разбить шайку. Как ты это сделаешь меня не касается. Меня волнует только результат. Мои люди проверят. Я заплачу по десять цистеров за каждого, кого мои люди опознают. По рукам?

— Нет, — сказал Этан. — Не по рукам.

— Не понял, — капитан напрягся, — Что это значит?

— Это значит, что заплатить ты мне собрался только за тех, кого ты знаешь. Но в банде есть еще люди. Следовательно, от остальных я избавлю тебя бесплатно. Давай так: по двадцать цистеров за опознанных и по пятнадцать за остальных. Это все равно дешевле чем контракт с гильдией.

Посадник снова забарабанил пальцами по столу. На этот раз скорее нервно.

— Договорились, — наконец сказал он, — Как разберешься с ними, доложи.

Этан кивнул.

— Когда был последний налет? — спросил он.

— Три дня назад, на заимку лесоруба. В десяти лигах отсюда, по дороге на Мольер.

— Возможно, их логово где-то в чаще между заимкой и старой дорогой на мельницу, — почти машинально заключил Этан. — Начну с места нападения, поищу следы, опрошу людей.

— Здравое решение. — Капитан порылся в бумагах, достал свернутый пергамент с сургучной печатью и протянул Этану. — Без официальной бумаги окажешься щекотливом положении. Что ты так смотришь? Бери. Здесь не Дикий Восток, а цивилизация. Торжество закона и порядка.

— Благодарю, — Этан принял пергамент и спрятал его в ташку на поясе.

— По крайней мере, когда-нибудь так и будет, — серьезно произнес капитан. — А пока, ночуй здесь. С рассветом — в путь. Мой человек покажет, где можно приткнуться. Если голоден — скажи, принесут.

Вилард крикнул стражника и тот повел Этана по коридору в маленькую комнатушку под самой крышей. Внутри пахло пылью, старой древесиной и соломой. По всей видимости, раньше это была комната для слуг, а теперь тут размещают гостей. Напротив крошечного окна, у стены стояла узкая койка, на которой лежал его пояс с оружием.

"Вилард знал что я соглашусь на работу? — подумал Этан глядя на пояс — Или не рассчитывает, что я вернусь за деньгами?"

Он сбросил плащ на матрац и улегся. Усталость навалилась тяжким грузом.

В открытое окно, ветер принес запах солдатской каши со шкварками и обрывки разговора. Внизу, у закопченной стены, у котелка ужинали трое стражников. Тот самый, что встречал Этана у ворот, перемешивал варево.

— Ну, видал я таких. С востока прибыл, ясно дело. Видали его железо? Нож богатый —навроде ястребиного когтя, а на рукояти серебро и камни. Такие только степняки и носят.

— Пришлый, значится, — произнес второй, голос более молодой, — наемник.

— А кто ж еще? — фыркнул третий — Продажный меч, против своих небось воевал!

— Тише вы, обалдуи! Вы степняков то видали хоть раз? — первый стражник понизил голос, — Местный он, лицо у него нашенское и говор. Слова чеканит.

— А, что же он не на службе тогда, раз меч носит? Все здешние на службе или в поле спины гнут.

— Все равно паскуда и сволочь, раз наемник, — буркнул третий, — За серебро мать родную продаст.

— Ох, и ослы же вы, — тяжело вздохнул первый, — лбы бараньи. Два года с войны прошло, а по дорогам все еще валандаются искореженные души. Как не гляди, а его жизнь — не наша печаль. Пока он закон не нарушает. Так что хватит языком молоть, ешьте, скоро караул сменяем.

Котелок побулькивал на углях, деревянные ложки уже скребли по дну. Этан лежал, слушая разговор стражников и смотрел в потолок. Он протянул руку к оружейному поясу, коснулся рукояти ножа — трофея добытого в жестокой битве, которая поставила точку в десятилетнем Восточном походе. В той битве не было места ни жалости, ни рыцарской чести. Воинам Таэльмора тогда было не до этого. Они просто шли вперед напролом, теряя товарищей и сметая врагов, до самой реки Флиты, где и проходит теперь восточная граница империи.

Усталость, наконец, накрыла его с головой и он провалился в тяжелый сон.

Ему снился лес. Высокие белоснежные деревья упирались своими могучими кронами в облака. Вокруг был молочно-белый туман, густой как кисель. Он шел вперед по мягкому мху не разбирая дороги и вдруг увидел ее. Башню. Огромную белую башню среди леса.

А потом он услышал голос. Прекрасную мелодию, звучащую в его голове.

"Наконец, ты вернулся, — каждое слово было соткано из меда, — Я ждала тебя. Я вижу твою тоску и твою боль. Здесь ее больше не будет. Иди сквозь туман… найди меня…"

Он сделал шаг вперед и в тот же миг из тумана к нему потянулось что-то холодное и бесконечное. Оно хотело заключить его в свои объятия.

Этан резко вскочил на койке, сердце бешено колотилось, а лоб покрыла испарина. В комнате царил предрассветный полумрак, а из окна тянуло утренним холодом.

От потер лицо ладонью сбрасывая с себя остатки сна. На востоке забрезжила заря. Пора было выдвигаться.