Белые перчатки Морица

Глава 1

Послушница храма Морица Аня считала, что раскаяние приходит только в храме, и в одну ночь она избавилась от этого предрассудка.

Люди приходили сюда с улиц столицы — избитые, пьяные, виноватые, брошенные, обворованные, проклятые, изнасилованные, обнеженные, умасленные и обкуренные. Они падали на колени перед алтарём, смотрели на золотой лик Морица и шептали:

— Помилуй.

А жрицы смотрели на них сверху вниз с таким выражением, будто милосердие было дорогой тканью, которую нельзя выдавать каждому смерду.

Аня была самой младшей послушницей. Самой младшей и самой удобной. Ей по-матерински доверяли мыть полы, выносить чаши, стирать покрывала, кормить нищих, протирать гнойные раны юродивых и молчать.

Молчание у неё получалось лучше всего. Её этому учили с детства. Иногда рукой, чаще старой бечёвкой, служившей поясом.

Когда отец бил её за разбитую кружку, мать стояла у печи и говорила:

— Не зли его, Аня.

Аня пережидала. Потом пережидала ещё. Потом выросла и поняла, что вся её жизнь стала одним большим ожиданием. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь из её окружения наконец встанет и скажет: «Довольно».

Но никто не говорил. Даже боги. Это было странно. Аня молча возмущалась.

В храм она пришла не от святости, а от усталости: ей казалось, что если войти в место, где на стенах написано о милосердии, то милосердие начнёт происходить само собой, друзья излечатся от вражды, родители – от ненависти. Как дождь, который очищает дубы от пепла бабы-яги, рассыпавшей по небу хворь. Как болезнь, которая отступила перед чарами великого священника. Как чудо, которое возрождает жизнь в камне и заставляет плодоносить обугленный ствол древа.

Однако в храме милосердие выдавали по расписанию: по утрам — бедным, если они не пахли слишком сильно; по праздникам — вдовам, если те плакали достаточно пристойно; по особому распоряжению настоятельницы — богатым грешникам, если они жертвовали серебро или даже золото.

Сестра Марушка, старшая жрица, среди всей сестрии единственная носила белые перчатки. Она не снимала их даже тогда, когда благословляла умирающих. Её руки никогда ни к чему не прикасались напрямую: ни к грязи, ни к крови, ни к людям. Аня не помнила, чтобы к неё прикасались руки сестры Марушки.

— Милосердие, дитя моё, — говорила она Ане, — должно быть разумным. Иначе оно становится распущенностью, необузданной труппой шутов.

Аня кивала. Она всегда кивала.

В храме были ещё три послушницы: Тереза, Якуба и Катерина. Как и остальные в храме Морица, женщины одаривали Аню милосердием, измеряя её строгой мерой весов. Они называли Аню «наша тихая голубка».

— Голубка, принеси воды.

— Голубка, почисти лампады.

— Голубка, ты же добрая, постой вместо меня у ворот.

Они смеялись ласково, почти нежно. Так, как смеются люди, уверенные, что имеют права. Но Аня знала: они не любят её. Сердце ведь не обманешь! И без колдовской магии можно понять, что на уме у этих людей. Но всё равно ходила с ними на рынок, слушала их разговоры, делилась освященным хлебом, отдавала им лучшие чародейские яблоки из пожертвований.

Вечером, когда храм пустел, одиночество становилось огромным, как всё королевство. Аня сидела у алтаря и спрашивала: “А плохие люди всё-таки остаются людьми?”.

Однажды ночью стражники привели мальчика. Ему было лет двенадцать. Худой, с острыми плечами, в порванной рубахе. Он не плакал, только смотрел на всех так, будто видел палачей перед собой. Мальчик считал, что взрослые сначала ломают, а потом спрашивают, почему ты такой кривой. У него не было желания раскаиваться за грехи – за это ему подарили милосердие темницей.

— Одержимый, — сказал стражник. — На площади кричал чужими голосами. У женщины лавку опрокинул, все яблоки чернь пособирала, имущество с десяток геллеров испорчено. Камни сами полетели — две старухи видели, как он читал проклятие.

Мальчик молчал.

Сестра Марушка вышла из боковой двери, зажгла восковые свечи, принесла с собой пухлую судебную книгу. Белые перчатки в свете ламп казались двумя мёртвыми голубями.

— Имя?

Мальчик не ответил.

Тереза наклонилась к Ане и прошептала:

— Смотри, сейчас начнётся самое интересное. Уж демоны всегда интереснее нищих.

Якуба прыснула, показав на ведро: “Тебе потом стирать с пола!”

Аня посмотрела на мальчика. У него была рассечена губа. На шее — след от верёвки или грубой руки. Он не выглядел одержимым. Испуганный зверёк в храме милосердия, которого нет.

Страх — это тоже чужой голос. Иногда он говорит за тебя, а ты не можешь и пошевелиться.

— Его нужно передать дознавателям, — сказала сестра Марушка. — Если в нём поселилось семя князя тьмы, мы не имеем права рисковать храмом.

— А если нет? — неожиданно спросила Аня.

Все обернулись. В храме стало тихо, так тихо, что было слышно, как капает вода в медную чашу.

Сестра Марушка посмотрела на неё с сожалением.

— Аня, дитя моё. Добро без дисциплины становится дверью для зла.

— Он ребёнок.

— Дети тоже бывают сосудами тьмы. Разве ты не знала?

— Нужно удостовериться…

— Не нужно ничего удостоверять, дитя моё, — Марушка хлопнула книгой. — Здесь всё ясно и так. Демоны запечатали ему рот, чтобы не выдать смердящий запах тьмы.

Мальчик поднял глаза.

В этот момент Аня вдруг вспомнила себя, вспомнила грязный пол, кровь на языке, мать у печи и её сухой голос: «Не зли его. Пережди».

Всю жизнь ей говорили: пережди. Пережди отца. Пережди подруг. Пережди сестёр. Пережди несправедливость. Пережди боль. Пережди себя.

И теперь от неё требовалось сказать мальчику то же самое.

Пережди дознавателей.

Пережди железо.

Пережди костёр.

Пережди, пока мы будем хорошими людьми из безопасного расстояния.

— Уведите его в нижнюю келью, — распорядилась Марушка. — На рассвете придут люди из ордена. Дальше пусть разбираются они.

Терезия подтолкнула Аню локтем.

— Голубка, ты слышала. Отведи нашего маленького демонёнка вниз.

Аня взяла мальчика за плечо. Он дёрнулся, будто хотел убежать. Они спустились по узкой лестнице: внизу было сыро и пахло плесенью. Келья для подозреваемых в одержимости была маленькой, с железным кольцом в стене и цепями на случай, если буйство и помешательство потребуется усмирить.

— Так как тебя зовут? — спросила Аня.

Мальчик молчал.

— Я Аня. Это ужасное имя. Как чёрное лекарство от чумы. Или как старая тётка Марушка.

Мальчик вдруг сказал:

— Нер.

— Нер?

— Просто Нер. Отец так звал.

— Странное имя.

— Он много пил и не мог договорить до конца предложения.

Он посмотрел на неё впервые не как на стену, а как на живого человека.

— Они меня убьют?

Аня хотела сказать: нет. Но она давно знала, что ложь, сказанная мягко, всё равно остаётся ложью.

— Возможно.

— Я не демон.

— Я знаю.

— Тогда почему они?..

Он не договорил.

Аня присела рядом. Ей стало смешно от ужаса. Вот она, послушница Морица, служительница милосердия, сидит в подвале и объясняет ребёнку, почему милосердные люди собираются отдать его на пытки.

— Потому что милосердие иногда надевает белые перчатки, — сказала она. — И после этого дарующему кажется, что он совершенно чист.

Нер не понял, но кивнул. Все дети, которых часто били, умеют кивать раньше, чем понимать.

Ночью Аня не спала. Она лежала на своей узкой койке и слушала, как послушницы дышат в темноте. Терезия во сне причмокивала. Якуба храпела почти торжественно. Катерина бормотала молитвы, будто торговалась с богами за большую благодать.

Аня встала, надела серое платье, взяла ключи, потом прошла мимо покоев Марушки в главный зал, и со свечой искала в зачарованной дарохранительнице старые белые перчатки для церемоний. Они были не такие тонкие, как у Марушки, но всё равно красивые.

Она надела их и тут же почувствовала себя нелепо.

— Вот и всё, — улыбнулась она. — Я стала порядочной женщиной.

В подвале Нер сидел, прижав колени к груди.

— Вставай, — приказала она мальчику.

— Зачем?

— Здесь тебе не место. Нет тут милосердия.

Он не шелохнулся.

— Ты что, меня отпустишь?

— Нет. Мы уйдём вместе.

Они вышли через кухню. Аня знала, какая дверь скрипит, какой засов заедает, где кухарка прячет вино, а где сестра Марушка хранит деньги «для бедных», то есть для будущей позолоты алтаря.

На улице было холодно. Столица на холме спала, огромная, равнодушная, прекрасная. Башня чародеев поднималась в небо, как доказательство того, что власть всегда хочет быть выше человеческого взгляда.

У ворот их догнала Терезия. Она стояла босиком, в накинутом плаще.

— Голубка, ты что делаешь? Сошла с ума?

Аня остановилась. Нер спрятался за её спину.

— Наверное.

— Тебя же выгонят. Он демон!

— Да.

— Что да? Ты зачарована им!

А потом Терезия увидела белые перчатки на руках Ани. Она раскрыла рот в изумлении — одержимые и демоны боятся зачарованных верой вещей.

— Тебе некуда идти, — прошептала она под дождём.

— Да.

— И ты останешься одна.

Это было сказано точно и даже с некоторым интересом — как лекарь нажимает на синяк, чтобы проверить, где больнее.

Аня смотрела на неё, как вдруг почувствовала страшную усталость.

— Терезия, дорогая, я и так была одна. Просто вы шумели рядом. Милосердничали.

Терезия нахмурилась.

— Ты пожалеешь.

— Конечно, — сказала Аня. — Я вообще создана для сожалений. Просто сегодня я выберу новый путь.

Она сняла белые перчатки и бросила их в грязь у ворот, потом взяла Нера за руку.

Они пошли в Холодную гавань, потому что Аня не знала, куда ещё идут люди, когда перестают быть удобными для остальных. За справедливостью она отправилась в море.

На рассвете мальчик спросил:

— Ты теперь не жрица?

— Нет.

— А кто?

Аня задумалась. Впереди дорога розовела от утреннего света. Ласточки кричали.

— Пока никто, — сказала она. — Это моя первая честная работа. И жизнь тоже.

И они пошли дальше: бывшая послушница и мальчик, которого не успели сделать демоном.