Белогрудый дрозд.

Глава 1

Оле Ляпин.

Белогрудый дрозд.

Дотти шла медленно, она тщательно осматривала каждый бугорок прелой листвы, каждый густой куст папоротника, каждый трухлявый пень на своем пути. Сегодня для малышки Дотти был особенный день — бабушка Эдме первый раз взяла ее на охоту. Тихую охоту. Дотти хотела отличиться и найти королевский гриб-дубовик, который стоил целый пенни и рос только в Тесгольском лесу! Но пока ей встречались только красующиеся рыжими шляпками лисички, буро-зеленые моховики и якро-красные в белую крапинку мухоморы. Встретив последний, Дотти выместила на нем свое разочарование, пнув гриб своей маленькой ножкой. Девочка обернулась в поисках своей бабушки, старушка была занята семейством опят выросших у корней лиственницы. Она была явно довольна находкой. Яркая клетчатая шаль сползла с головы старой Эдме и теперь выбившаяся из пучка седая прядь, скользила в воздухе, в такт её одобрительным покачиваниям головы, совсем как серебристая паутина. Высоко над их головами защебетала птица. Дотти подняла голову и, приложив ладошку ко лбу козырьком, посмотрела в зеленую высь. Птица, закончив короткую трель, вспорхнула с ветки и перелетела на куст росший на пригорке, чуть выше того места, где стояла Дотти. Дотти стало интересно, она прежде не слышала ничего подобного и теперь горела желанием рассмотреть лесного певца поближе. Поставив лукошко на землю, она подхватила подол коричневой юбки и стала взбираться на пригорок. Бабушка Эдме предупреждала, что бы Дотти не отходила слишком далеко, но ведь Дотти только посмотрит и сразу вернётся, она не станет сердить старушку. До куста всего-то не более двадцати шагов!

Когда Дотти наконец догнала перелетающую с ветки на ветку птицу, было уже слишком поздно. Девочку окружали высокие и крепкие дубы и сочно-зеленые заросли папоротника, они обступили круглую поляну на самой границе которой, на шляпке огромного гриба-дубовика, гордо восседала вредная птица.

Осознав, что сладкие птичьи трели завели её так далеко, Дотти совершенно не испугалась - она разгневалась.

- Ах, ты обманщица! - негодующе воскликнула она и, сняв с ноги башмачок, девочка запустила им в пернатого проводника.

Птица возмущенно чирикнула и сорвалась с места. Башмачок снес грибу шляпку и укатился вместе с ней на поляну. Дотти осталась совсем одна и ей стало очень грустно. На ее пушистые ресницы навернулись слезинки, затягивая глаза хрустальной пеленой. Девочка, утерев слезы ладошкой, побрела сквозь высокие папоротники в сторону поляны. Если бы ей не было так грустно, то Дотти бы увидела, что поляна была просто чудесная.

Землю покрывал ковер из мягкой зеленой травы, весь покрытый белыми звездочками цветов. По периметру поляны плотным кольцом почетного караула росли королевские дубовики. Их тут было на добрых три, а может и четыре шиллинга! В центре поляны, раскинув мощные ветви, рос огромный дуб. Толстые, укрытые пушистым изумрудным мхом, корни торчали из-под земли, как спины диковинных змеев из заморских стран. На ветвях росли листья размером с мужскую ладонь, а ствол был таким большим, что понадобилось бы не менее пяти человек, чтобы обхватить его. Завороженная этим зрелищем Дотти позабыла о своем желании плакать и о том, что одна из её ног босая и, что башмак всё ещё находится у неё в руках. Она поспешила к дереву-гиганту. Когда она оказалась под раскидистыми ветвями дуба, то вновь увидела птицу, та, как будто поджидала девочку и уже не собиралась улетать прочь.

Птица была маленькой, черненькой с белым пятном на груди и острым желтым клювиком. Когда птица вновь его открыла, то над поляной полилась прекрасная трель. Дотти присела на мшистое колено дубового корня и стала внимательно слушать певца. Сколько она тут просидела Дотти не могла сказать — она была увлечена. Из волшебного плена её вырвал голос бабушки. Старая Эдме была сильно взволнована, её загорелые, покрытые сетью мелких морщин, щеки пылали румянцем гнева, а яркие глаза, так похожие на глаза внучки, метали молнии.

- Дотти! - начала было она. - Ты хоть понимаешь...

Но девочка не дала старушке закончить себя отчитывать. Она лукаво улыбнулась бабушке, дернув ту за подол и призывая к тишине приложила пальчик к губам. Девочка, сделав заговорщицкое выражение лица, тихо прошептала:

- Просто послушай, ба!

Эдме замолчала и тоже посмотрела вверх, там среди густой листвы, звучала чарующая песня дрозда, унося прочь все тревоги и печали.

- Знаешь, Дотти, это ведь совсем непростая птица. - задумчиво проговорила Эдме присаживаясь рядом с внучкой. Женщина извлекла из-за кармана на фартуке сверток. Она развернула ткань носового платка, там оказался подсушенный на огне хлеб и кусок козьего сыра. Один сухарик она протянула внучке, за другой принялась сама, а сыр поделила пополам, да так и оставив его на расстеленном на земле платке. Эдме продолжила:

- Белогрудый дрозд — это птица, которая прежде была человеком. Оборотень!

Дотти удивленно уставилась на бабушку, требуя объяснений.

- Моя прабабка рассказывала, что было это давным-давно, когда в нашей деревне только построили церковь. Люди мало знали о Христе и все больше молились старым богам. Они верили в фей и в ши, которых ещё называют сидами, и в троллей, живущих под мостами и в баньши, вопящих в ночи. Это были темные времена, но наш король пожелал, что бы весть об Иисусе дошла до самых дальних уголков его королевства, а потому епископ, выполняя волю короля, прислал к нам молодого викария. Этот викарий служил в новой церкви и снимал комнату на чердаке в доме у моей прабабки Мод, вот потому-то я так хорошо знаю, что тогда произошло.

- А что произошло бабушка? - Дотти было очень интересно.

- А случилось, то, что этот викарий заключил сделку с ши. Все дело в том, что люди не хотели идти в новый храм и молиться новому богу. Уж такие они были, и предпочитали жить по старинке. Викарий очень старался увеличить количество прихожан, он пытался улестить людей красивыми речами о Христе и его Небесном Царстве, пытался запугать их Гиеной Огненной, но на воскресную службу приходило человек пять, может семь, не более. Да и те в основном приходили, что бы поглазеть на представление викария или отоспаться после ночи в кабаке, прежде чем идти домой к разгневанным женам. Однажды, после очередной неудачной службы, когда на проповедь пришли только трое из всей нашей огромной деревни, один из которых был и вовсе младенец, наш викарий заперся у себя и стал пить виски и горько плакать. Мод услышала его рыдания, доносящиеся с чердака и решила подняться и выяснить в чем дело. Она была сердобольной женщиной и даже иногда ходила в церковь. Плача на ее пухлом плече молодой пастор открылся моей прабабке. Тогда та сказала ему:

- А чего же вы хотите, отче, ведь это земля ши, а не Христа! Прежде чем строить здесь церковь вашим стоило бы попросить помощи у ее хозяев, тогда бы ши помогли вашему богу обрести новых прихожан.

Утерев мокрое от слез лицо, викарий отважно взглянул Мод в лицо и сказал:

- Если это поможет благому делу веры, то я готов заключить договор даже с Сатаной, Мод! Я в полном отчаянии! Научите меня, что мне делать!

Увидев, что его глаза горят мольбой, моя прабабка сжалилась и поведала ему древний секретный способ вызова ши.

Той же ночью святой отец отправился к месту которое называлось Котел Богов — Каир-нан-Дайс. Это был пологий холм на западе от деревни, окруженный священной дубовой рощей. Когда-то давно друиды справляли здесь свои магические ритуалы. На самом верху холма, под корнями могучего дуба, росшего в центре священной поляны, жили ши. Когда викарий приблизился к величественному дереву от хмельного дурмана в его голове не осталось и следа. На небе как раз взошла полная луна. Викарий преклонил колено перед древним дубом, вылил на мягкий мох под его корнями пол бутылки отличного виски и прошептал слово призыва. Сначала ничего не происходило: все так же шелестел листьями ночной ветерок запутавшийся в высокой кроне, все так же луна серебрила траву на поляне, все так же страх заставлял вздрагивать викария от малейшего шороха. А потом случилось чудо. Воздух вдруг стал прохладным, как в зимнюю стужу, и в нем разлился серебристый звон колокольчиков. Из-за необъятного ствола дуба на поляну ступила тонкая девичья фигурка. Это была ши.

Она была хороша, как весенний цвет. Её длинные волосы, были будто тонкая сеть золотого кружева, и они струились, как пенный водопад, укрывая её спину и плечи. Глаза огромные и томные были разного цвета: один был зеленый, другой — голубой, но викарий никак не мог понять, какой из них какой, ведь они постоянно меняли цвет, как драгоценные самоцветы в перстнях епископа. Нежные розовые уста, тонкие узкие запястья и щиколотки, перламутровая кожа. Страх покинул сердце молодого священника, вытесненный благоговением и восхищением. Ведь столь прекрасное создание было подобно райскому видению и ничуть не походило на страшных и ужасных кровожадных древних богов этой земли, о которых он слышал прежде! Она приблизилась к нему и опустилась на мягкий мох, вокруг неё в воздухе мерцало сияние. Ши ласково спросила викария:

- Зачем ты призвал меня, смертный?

Молодой священник не стал скрывать своей печали и обо всем ей поведал. Тогда ши задумалась и сказала:

- Я знаю как помочь тебе, тебе, как и твоему Христу понадобиться чудо, что бы люди поверили. Я дам тебе кое-что наделенной волшебством, с этим ты сможешь творить чудеса. Когда люди увидят чудо — они поверят твоему богу. Но прежде — уговор! - ши серьезно погрозила викарию своим тонким пальчиком с острым ноготком.

Викарий почувствовал, как его сердце затрепетало от страха. Он испугался, что ши попросит в обмен на свою помощь его бессмертную душу.

- В обмен на мою помощь, ты должен пообещать, что никогда не позволишь, что бы в мою рощу пришли люди с топорами или огнем. Это священная земля моего народа! Поклянись, что не позволишь своим прихожанам забыть об этом!

О! Это он был готов пообещать! И молодой священник горячо уверил прекрасную ши, что выполнит свое условие договора.

Ши подошла к дубу-великану и поклонившись ему, ухватилась обеими руками за широкие листья, росшей под его корнями, мандрагоры, а потом резко потянула растение на себя. Вновь раздался серебристый звон и корень мандрагоры выскочил из земли. Ши прижала его к груди и ласково погладила, а потом протянула корень викарию.

- Вот, тот, кто поможет тебе.

Луна осветила корень. Молодой викарий увидел, что тот невероятно похож на маленькую фигурку младенца Иисуса, которую так часто можно увидеть на Рождество в церковных яслях. Фигурка была настолько прекрасна, что казалось это живой младенец, который только-только уснул на руках у матери. Широкие листья исчезли, превратившись в завитки локонов, а сама фигурка была будто вырезана из желтовато-молочного дерева умелым мастером и отлично отполирована до полной гладкости. Одна из ножек малютки Иисуса была золотой и ярко блестела в лунном свете.

- Когда тебе понадобиться совершить чудо, просто попроси его об этом. - сказала Ши.

- Но как? - воскликнул викарий.

- Скажи эти слова, потри золотую ножку и поставь перед ним чашку с молоком и медом, потом ложись спать и ни о чем не думай. Запоминай:

"Младенец Иисус — Золотая Нога

Я дам тебе меда и дам молока

Ты чудо сверши и мне помоги

Прошу, лишь — ответь на молитву слуги"

- Благодарю тебя, сиятельная госпожа! - поклонился викарий, заворачивая фигурку Иисуса в подол своей рясы.

- Но помни, об этом никто не должен знать, как и о нашем с тобой договоре, который ты поклялся исполнить. - сурово пригрозила ему ши и исчезла, растаяв, как серебристая дымка.

С тех пор прошел почти год. Дела в нашем приходе пошли в гору. Паства разрасталась и ширилась, как дрожжевое тесто в кадушке, подогреваемая слухами о том, что молитвы прихожан беспрепятственно долетают до небесной канцелярии.

Началось все с пламенной молитвы викария за избавление Гектора Корригана, местного сапожника и горького пьяницы, от пут "зеленого змия". Сладко спавший на заутренней сапожник храпел в тот раз особо громогласно. Стекла в витражных окнах церкви жалобно звенели, как бы негодуя на такое непотребное поведение в доме господнем. Храп этот отнюдь не способствовал тому, что бы и без того не многочисленные прихожане прониклись проповедью и викарий вынужден был прервать ее и призвать всех, кто еще способен был его услышать, к молитве, о вразумлении "безобразника" Корригана.

Кто-то из прихожан искренне поддержал молодого священника, другие скрывая усмешки только сделали вид, что молятся, но факт остается фактом, с того утра сапожник не только бросил пить, но и избавился от давно мучивших его приступов подагры. Этот случай взбудоражил умы людей и уже на следующей воскресной проповеди народ молился за нахождение пропавшей две недели тому назад козы Мисси Грин. Через три дня исчезнувшее животное вернулось на подворье миссис Грин живое и невредимое, да еще и с приплодом — двумя резвыми козлятками.

Люди заговорили о чуде. Люди заговорили о Боге. Люди заговорили о молодом священнике, чьи молитвы творят чудеса. Слухи быстро разлетелись по округе и в воскресенье утром, в церкви было так тесно от пришедших послушать святое слово, что не только яблоку некуда было упасть, но даже яблочному семечку. В храме, от дыхания почти сотни людей, стало так жарко, что на стеклах витражей выступила испарина.

Чудесные исцеления, вновь найденные пропажи, выигранные судебные тяжбы, удача и благоденствие посыпались на людей, как из рога изобилия. Младенец Иисус Золотая Нога исправно помогал викарию обращать всё новых и новых людей к милосердному христианскому богу. Молодой священник никому не открывал своего секрета и скрывал своего помощника в старом сундуке позади алтаря, завернув его в отрез алого бархата. После службы он запирался в храме изнутри и тогда уже, не боясь лишних взглядов и вопросов, обращался за помощью к подарку прекрасной ши. Установив деревянного истукана на алтарь, викарий наливал в блюдце перед ним немного молока с растворенным в нем медом и произносил сначала слова заклинания, потом потирал его золотую ногу, а потом уже излагал свою просьбу. Оставалось только немного помолчать и подождать пока налитое в блюдце молоко исчезнет, что означало, что просьба принята к исполнению. Затем, викарий бережно заворачивал золотоногого Иисуса в бархат, вновь прятал его на дно сундука. С ключом от сундука он никогда не расставался и носил его на шее, на том же шнурке на котором носил тонкий серебряный крестик. Спрятав свое сокровище под сутаной, поближе к сердцу, викарий запирал храм и шел домой отсыпаться.

Лето пролетело, как один день. Наступила осень, принеся с собой промозглые ветра и холодные дожди. Световой день становился все короче и короче, а сырые и туманные сумерки отбивали всякое желание выходить из дома и покидать уютное кресло у теплого очага. Но это правило не работало для воскресного дня. Люди желавшие услышать воскресную проповедь молодого викария всё прибывали и прибывали со всех концов графства. Крестины, венчания, отпевания - у молодого викария теперь было столько забот, что иногда, возвращаясь в свою маленькую комнатку на чердаке у Мод, он засыпал даже не сняв сапог. Крепкий сон праведника валил его с ног, едва викарий добирался до своей узкой и жесткой кровати, застеленной серым одеялом из овечьей шерсти.

В один из таких вечеров скромное обиталище викария посетил местный староста. Это был видный мужчина за сорок, со всегда горячими ладонями больших кистей рук и совершенно круглым брюшком, переваливающимся через широкий и блестящий кожаный ремень, опоясывающий его стан.

- Падре! - начал он прямо с порога, широко улыбаясь смущенному столь поздним визитом викарию. Викарий только-только снял сапоги и сутану и теперь стоял перед гостем испытывая неловкость из-за того, что тот застал его в исподнем и босого. Он зябко поджимал пальцы ног — по полу гуляли противные сквозняки, а в руках у него была широкополая шляпа, все еще мокрая от тумана.

- Э-э-э, чем обязан? - только и смог он выдавить из себя.

Староста был человеком проницательным и даже немного лукавым, он быстро сообразил, что смятение викария сыграет ему на руку в том деле, которое он пришел обсудить. Приобняв священника за узкие плечи, он подвел его к кровати и усадил, укрыв продрогшего викария одеялом, потом по-хозяйски подошел к двери и, выглянув вниз на лестницу, крикнул Мод что бы та принесла им горячего пунша на темном пиве. Потому как падре дрожал "как лист на осине". После, усевшись на деревянный табурет напротив викария, с огромной, исходящей пряным дымком, глиняной кружкой с пуншем, староста начал излагать суть своего визита.

- Позвольте вас поздравить святой отец, ваши проповеди благотворно влияют на здешних людей. - начал староста с похвалы. - Людям нравиться вас слушать и я сам тому свидетель, что раз-от-разу, народа приходит все больше и больше, однако в этом то и проблема, падре!

Викарий поднял удивленные глаза на старосту поверх ободка кружки с пуншем, которую сжимал в руках.

- Мм-мм-мм? - промычал он, шумно глотая обжигающий напиток и заливаясь краской по самые уши, нелепо торчащие, как всегда, из-под нимба кудряшек пшеничного цвета. Надо признать, что за пределами церковной кафедры, с которой он так пламенно и бойко вещал, святой отец в обычной жизни был весьма застенчив и от того костно язык. Возможно это и было одной из причин того, что нести слово божье его сослали в этакую глушь.

- Осень, святой отец, приносит непогоду, а наш храм слишком мал, что бы уже вмещать всех желающих. Сегодня люди пришедшие вас послушать, стояли на ступенях церкви, под проливным дождем. Едва не завязалась драка между теми кто уже был в храме и теми, кто желал туда попасть. Ох, если бы не мое своевременное вмешательство, эти нерадивые христиане устроили бы драку в доме божьем, а может и того хуже сорвали бы вашу чудесную проповедь!

- Надо же! Как не ловко, как не ловко вышло, но я этого совсем не заметил. - викарий пристыженно уставился на пальцы своих босых ног, - Если бы я не был столь увлечен, если бы только заметил! Ах, это так не простительно с моей стороны, ведь я отвечаю за каждого из моих прихожан... Как же мне решить эту проблему? - викарий подскочил со своего места и начал расхаживать по комнатушки взад-вперед, усиленно потирая свой высокий лоб, в попытке найти достойное решение. - Я понял! - воскликнул он, просияв. - Всего-то надо расширить церковный предел! Надо будет поговорить с плотником, возможно он согласится немного скинуть цену ради богоугодного дела. Сделаем небольшую пристройку, лавки и всем прихожанам хватит места!

- Чудесно, просто чудесно! Это могло бы решить проблему с обычными прихожанами. - поддержал викария староста. - Однако же я слышал, - староста придвинулся к викарию поближе, его голос понизился, а глаза засверкали, - но это пока что большой секрет, святой отец, сам престарелый граф желает посетить наши скромные места и послушать вашу чудесную проповедь.

- Сам граф?! - викарий едва не поперхнулся пуншем, но успел прикрыть рот рукой сдерживая брызги пунша и силу своего удавленного возгласа. - Сам граф?! - переспросил он уже почти шепотом.

- Ага, дочка моей кузины работает горничной в замке и она своими ушами слышала, как граф разговаривал об этом со своей молодой женой. Он изъявил желание посетить проповедь и вознести молитву вместе с вами в День Всех Святых. Старик прослышал, про наши чудеса и теперь желает, что бы ваша проповедь поспособствовала их светлейшей чете зачать наследника. Клянусь страстями господними, этому высокородному пню уже почти девятый десяток пошел и помочь ему в этом деле может только чудо, святой отец! Только чудо! - и староста громко и заразительно рассмеялся.

- Однако, - вдруг он прервал смех и посерьезнел, - проблема в том, что нельзя принимать столь высокородную особу в храме, который больше похож на хлев, чем на дом божий. Вы согласны, падре?

- Да-да, конечно, но денег в церковной казне совсем не много, наш приход отнюдь не богат, как вы знаете сами, сер? Где нам взять средства на перестройку всего храма? Мы могли бы оплатить людям работу, но материалы, они ведь сейчас стоят ужасно дорого, да и как привезти лес из соседнего Аргрейда по размокшим дорогам? Я, конечно, мог бы написать епископу, но боюсь, ответ придет не скоро, а до Дня Всех Святых немногим больше месяца!

- Да, - поджав губы, изрек староста, - уж я то знаю! Плотник наш хоть и богобоязненный человек, но в оплате своего ремесла никому не уступит. Если только... -староста, как настоящий актер, взял глубокомысленную паузу.

- Да говорите уже! - не выдержал викарий.

- Мы могли бы сэкономить и использовать нашу местную древесину, падре.

- Местную древесину? О чем вы, сер? - викарий удивленно вскинул светлые брови.

- Известно ли вам святой отец, что земля Каир-нан-Дайс — Котел Богов, что на западе от деревни, три века назад была подарена вашему приходу, прадедом нашего графа? Так что выходит тот дубовый лесок на холме — собственность церкви, падре. Вот вам и доски для перестройки храма!

- Но я думал, что это ничейная земля, слышал, что люди считают её заповедной и остерегаются без надобности ходить в рощу, а уж тем более подниматься на холм. Я слышал они верят, что в роще живут ши и старые боги. Не будет ли это странно, строить церковь из досок, именно этих деревьев? Боюсь люди этого не поймут... - начал было возражать викарий.

- Да-да, так оно конечно и было в давние времена. Однако же не вы, падре, учили нас, что Христос и истинная вера защитят нас от Сатаны и его происков. Не пришло ли время, нам добрым христианам, показать, что наша вера крепка, а темные суеверия над нами не властны?! К тому же с вашим даром убеждать, я уверен, что вы сможете объяснить пастве, что земли принадлежащие церкви не могут принадлежать древним богам. Люди вас послушают и храбро пойдут в рощу. Уж поверьте, а вы совершите богоугодное дело, да и деньжат сбережёте.

Викарий помнил о договоре с ши, но он был несказанно удивлен, узнав, что земля, которую она назвала своей, вот уже три столетия принадлежит этому приходу. Не уж то ши его обманула, не уж то использовала его в своих целях?! Мысли его лихорадочно заметались, сердце будто придавило огромным камнем вины и он начал сомневаться, что поступил верно пойдя на эту "сделку с дьяволом". Но чудеса, которые он совершал с помощью истукана, они же были реальны?! Однако не были ли они частью еще более хитроумного обмана?! Викария охватило смятение и он, спешно выпроводив гостя с обещанием подумать о его предложении, всю ночь провел на коленях в покаянной молитве перед потемневшим от времени деревянным распятием. Оно висело на стене, прямо над изголовьем его кровати.

Утро наступило ясное и кристально чистое. Первые рассветные лучи позолотили комнату, отразились в начищенном боку медного кувшина для умываний и откинули блики на скорбное и почерневшее от времени лицо распятого бога, сделав его мягче и добрее. Викарий поднял голову, увидел это преображение и возликовал. Муки сомнений, терзавших его душу, отступили, растворенные утренним благим знамением. Он поднялся с колен, даже не заметив боли в затекших от ночного стояния ногах, наскоро оделся и вихрем спустился с лестницы. Мод уже начала стряпать завтрак на кухне, но столь раннего подъема от своего постояльца она не ожидала, чем была не мало удивлена. Еще больше она была удивлена, когда викарий, лучась искренней радостью подхватил её, перепачканную в муке, и закружил в вальсе. Крепко чмокнув оцепеневшую Мод в пухлую розовую щеку, викарий почти пропел:

- Ах, Мод, чудесная Мод! Сегодня Господь послал мне знамение. Он хочет, что бы я построил ему большой-большой храм, да такой,что бы в него смог прийти каждый добрый христианин этой земли, Мод! Каждый христианин! - и викарий, словно юный школяр весело смеясь выскочил за порог дома и решительно направился в деревню.

Прошло две недели, целыми днями светило солнце. Ярко и ободряюще оно согревало иссеченную холодными дождями землю, золотило листву на деревьях, ласковыми "зайчиками" скакало по стенам домов и лицам занятых на стройке людей. С запада в деревню долетал звонкий звук топоров, перекликаясь с дробным стаккато молотков и раскатистым басом старшего плотника, подгонявшего крепким словцом своих подчиненных. Вокруг старой церкви вовсю кипела работа, рабочие сновали туда-сюда, как трудолюбивые муравьи. Храм перестраивали и расширяли, велась активная работа по возведению боковых нефов и объединению их с центральным. Столетние дубы дали много отличнейшей маслянисто-желтой прочной древесины, здание выстроенное из неё обещало простоять века.

Строительство совсем не мешало проводить богослужения и проповеди читались викарием, как и прежде. В предпоследнюю неделю октября выпал первый снег. Он лег безмолвным благословением небес, украсив своим пушистым кружевом яркую черепичную крышу обновленного храма. Близился праздник — канун Дня Всех Святых. Викарий всё за время перестройки храма ни разу не доставал из тайника фигурку младенца Иисуса. Мысль о том, что бы вновь прибегнуть к древней магии вызывала у него неприятное, липкое и холодное чувство в животе. В глубине души викарий прекрасно знал, но боялся признаться себе в том, что это чувство было страхом.

Викарий, намедни, получил два очень важных письма. Одно из них было в тайне ожидаемо им — это было письмо от престарелого графа, в котором старик излагал свое желание завязать доброе знакомство с "молодым христианским чудотворцем", как он витиевато и несколько эксцентрично выразился. Граф был чудак, франт и слыл ценителем красоты юных дев и поэзии. Несмотря на свой преклонный возраст он всё еще бывал при дворе и старался вести весьма активный образ жизни, столь не свойственный его сверстникам. Двумя годами ранее он женился на молоденькой фрейлине королевы и теперь его заветным желанием было обрести наследника мужского пола. Первая и давно почившая супруга графа одарила его тремя дочерьми, каждая из которых уже давно вышла замуж, но ни одна из них так и не произвела на свет графу внука.

Второе послание было менее ожидаемо и сильно взволновало викария, оно было от самого епископа, который тоже изъявил волю посетить праздничную службу и своими глазами убедиться в успехах своего протеже. Как следовало из письма, епископ был очень и очень сильно заинтересован в том, что бы молитвы графа о наследнике были услышаны господом. Намекая на то, что если все сложится успешно и граф получит желаемое, то не только приход, но и вся епархия будет щедро им вознаграждена.

Что же было делать бедному викарию?! Собрав все свое мужество, он скрепя сердце он принял решение, что ради графа, ради епископа и ради торжества христианской веры на землях, где прежде царили языческие темные боги, он еще раз совершит колдовской ритуал и возьмет этот тяжкий грех на свою душу.

С тех пор викария было не узнать, куда только пропала его стеснительная робость и кротость, окрыленный идеей принести себя в жертву и совершить великомученический подвиг он с еще большим жаром вещал со своей кипарисовой кафедры и голос его гремел под сводами новой храмовой крыши подобно трубам ангелов господних, возвещающих о близящемся конце света. Многие из тех, кто еще хранил за очагами деревянные и соломенные изображения старых богов, по возвращении домой сжигали их в огне, навсегда отрекаясь от старых мрачных суеверий. Столь заразительна была его уверенность в силах Христовых, столь глубоко его отчаянные слова проникали в души прихожан.

И вот настал долгожданный день. Прихожане во главе с почетными гостями графом и епископом торжественной процессией направились к храму. Каждый из них держал в руках горящую свечу, как символ того, что свет слова божьего разгоняет тьму в их грешной жизни и оберегает их души от зла. Храм был празднично украшен желтыми осенними цветами и алыми спелыми гроздями рябины. От множества огней было так светло, что казалось, что само солнце пожаловало на торжественную Мессу Всех Святых. Маленький хор золотоволосых мальчиков исполнил хрустальными голосами несколько псалмов, а потом на кафедру взошел викарий в жестко накрахмаленной, кипенно-белой комже, доходящей ему до середины бедра и украшенной кружевной вышивкой. Он вознес благодарение богу за дарованный им праздник, начал свою проповедь. Проповедь по традиции была посвящена тому, что каждый добрый христианин должен навсегда отречься от старых и ложных языческих учений. Викарий вещал, что лишь тот, кто истинно возлюбит Христа, будет удостоен его любви, прощения и исполнения молитв, как в этой жизни, так и по ту сторону могилы.

Все проходило просто чудесно до тех пор пока на середине гневной и пламенной речи викария изобличающей лжецов и клятвопреступников, из дальней части храма не послышался тихий и язвительный смешок. Викарий вздрогнул от этого звука, будто его спину обожгло ударом розги. Он быстро окинул взглядом присутствующих в храме людей, но ничего подозрительного так и не увидел. На несколько кратких мгновений речь его сбилась, голос потерял силу и страсть, но он все же смог удержать внимание аудитории. Возвысив тон, викарий принялся вещать дальше, приняв невозмутимый вид, достойный блестящего оратора. Смешок повторился громче, люди на задних рядах начали переглядываться в поисках дерзкого шутника, посмевшего нарушить торжественность момента. Викарий занервничал, его ладони вдруг сильно вспотели и он едва смог удержать себя от желания вытереть их о тонкий лён комжы. Главное продолжать, продолжать проповедь! Ему нельзя так глупо оконфузится на глазах графа и епископа, на глазах сотни прихожан! Этого они ему никогда не простят!

Она появилась у самых притворенных дверей, будто вышла из тени отбрасываемой спинами тех, кто последним вошел в храм. Худая, сгорбленная под тяжестью прожитых лет, неопрятная старуха. На её сморщенном узком лице змеилась насмешливая улыбка. Не спеша, она шла по центральному проходу, опираясь на длинную узловатую палку. Вдоль лица старухи спускались выбеленные временем всклоченные космы, грязное рубище в которое она была одета, когда-то было богатой одеждой — шелком и бархатом. Теперь же ткань была настолько вытерта и запачкана бурой грязью, что нельзя было определить какого цвета она была прежде. Старуха была босой, ногти на пальцах ее ног были желтые и длинные, при каждом шаге они издавали клацающий звук, как это бывает у больших охотничьих собак. Люди при её приближении повскакивали со своих мест и теперь старались отойти как можно дальше, тесня соседей к стенам церкви. Они жались друг к другу охваченные страхом и отвращением, как это делают овцы при приближении к ним волка. Особенно впечатлительные девушки и малые дети даже начали судорожно всхлипывать, прижавшись к отцу или матери и спрятав свои лица в складках их одежды. Но старухе они были не интересны. Приблизившись к тому месту, где восседали почетные гости, она приветствовала их исполнив глубокий поклон. Граф прикрыл рот и нос кружевным платком, от старухи крепко несло кислой вонью немытого тела. Молодая графиня еще больше выкатила свои и без того большие круглые глаза цвета миндаля, её милое личико побелело утратив все краски, но молодая леди не позволила себе упасть в обморок. Епископ гневно сдвинул кустистые брови и теперь сверлил испепеляющим взглядом то престарелую нахалку, то обмершего на кафедре молодого викария.

Сверкая своими разноцветными глазами, один из которых был голубой, а второй зеленый, старая карга обратилась к викарию:

- Падре, какой чудесный день, не правда ли? Вы построили такой чудесный храм своему богу, собрали столько славных честных христиан, послушать его слово, прочли чудесную проповедь о добродетели, однако же о многом вы умолчали! Ай, ай, ай, как не хорошо! Вы грешник, падре! Покайтесь, покайтесь пока не поздно! Но прежде облегчите свою душу и поведайте же нам, святой отец какова истинная цена этих прекрасных боковых нефов, этих крепких стропил и отличной крыши? Расскажите, чье доверие вы втоптали в грязь, пока призывали ваших прихожан к благочестивой жизни! Да-да, будьте честны в этом, сударь! Признайтесь этим людям, кому вы молились обо всех тех чудесах, которые свершали именем Иисуса. Расскажите, к ЧЬИМ ногам вы преподали прося о милосердии, для добрых христиан! - и она театрально обвела рукой вокруг, указывая костлявым пальцем на обезумевших от ужаса людей. - А после, возможно, вы получите право судить и обвинять других в их грехах!

Викарий стоял не жив-не мертв и только судорожно глотал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Видя как его ставленника сейчас хватит удар, епископ подскочил со своего места и с криком "Да как ты смеешь?!" замахнулся на старуху позолоченной тростью. Вдруг кто-то из осмелевших женщин громко крикнул "Ведьма! Хватай её!" Выведенные из оцепенения люди бросились, что бы схватить старуху, но той уже и след простыл. Она испарилась, как клочок серого осеннего тумана случайно перевалившего за порог тепло натопленного дома. Случилась небольшая потасовка между хлынувшими из рядов людьми желавшими схватить и побить чертовку, да с ходу не разобравшими кто есть кто и оттого накостылявшими друг-другу. Во время этой заминки никто не заметил, как подогнулись ноги викария и он бесшумно осел на пол, провалившись в глубокий обморок.

Викарий пробыл без сознания до полудня следующего дня. Это был День Поминовения Всех Усопших. Он пришел в себя, попросил Мод помочь ему одеться и побрел, на не гнущихся ногах, к дому, где расположился епископ. Прелат, в отличие от их светлостей, еще не покинул деревню.

Епископ был не в духе, лицо его было темным как грозовая туча, а глаза готовы были метать молнии. Викарий на коленях подполз к его святейшеству, моля лишь об одном — об исповеди. Как бы не был раздосадован епископ, но он был служителем церкви, а потому не мог отказать викарию в его просьбе. Помолившись богу, о даровании ему терпения и милосердия, епископ принял исповедь молодого священнослужителя. Викарий рассказал ему все без утайки: о том как заключил договор с ши и о том как воспользовался её подарком, что бы совершать чудеса, и о том, как и почему он нарушил свою клятву. В конце своей удивительной истории он снял с шеи нательный крест, а с ним и ключ от сундука, где хранил Младенца Иисуса Золотую Ногу. Поведал викарий и заклинание, которому обучила его ши.

- Хм, - задумчиво произнес епископ, потирая свой гладко выбритый подбородок. - Так значит истукан все еще в храме? Ты уверен, что эта сумасшедшая ведьма не приходила, что бы забрать его обратно?

- Я не знаю, Ваше Преосвященство! С тех пор, как я отрекся от этой ереси, я больше не заглядывал в сундук, и не творил волшбы, уповая лишь на силу Господа нашего Иисуса Христа! - отвечал викарий совершенно искренне.

- Что же, сын мой, видимо это мой долг, пойти и проверить. Я выброшу эту мерзость из храма господнего, и, надеюсь, бог простит тебе твое прегрешения.

- Ваше Преосвященство! - вскричал викарий, - Как мне вас благодарить, за ваше прощение?

- Полно, сын мой, полно. Моли о прощении Господа нашего, а не меня.

С этими словами епископ вышел из дома и направился к храму, но отнюдь не для того, что бы уничтожить столь чудесный предмет. Конечно епископ был человек богобоязненный, но еще он был человеком амбициозным. Деревянный истукан, совершающий чудеса, был для него подарком небес. Ох, и развернется же он теперь! Сначала надо бы совершить чудо для графа, потом еще для пары-тройки вельмож и деньги в казну епархии потекут рекою! Да чего уж мелочиться?! Отчего сразу не пожелать для себя?! Архиепископ! Нет, кардинал!

Подгоняемый честолюбивыми мечтами, епископ так спешил, что на одной из дорогих туфель у него отлетел каблук. И вот, хромая, как подраненный горный козел, его преосвященство ввалился в храм. Здесь было темно и пусто. Храм заперли не открывали после неудачно окончившейся мессы. Прихватив из ниши толстую сальную свечу, епископ проковылял к алтарю. Здесь ему пришлось изрядно повозиться с замком сундука — механизм заедало. На помощь пришло церковное масло, которое использовалось как елей во время крещения. Смазав им ключ, епископ легко справился с задачей. На дне сундука лежал сверток алого бархата. Глаза епископа вспыхнули, предвкушая увидеть, то, что подарит ему почет и славу. Он бережно вынул фигурку из сундука и установил её на алтарь. Даже при скудном свете одинокой чадящей свечи, изящество и совершенство младенца Иисуса поражало. Он был как живой и одна из ног — левая, у него действительно была золотая. Епископ что бы убедиться в этом даже поскреб ее ногтем, нет, это была не позолота, металлическая ножка вырастала прямо из деревянного тельца.

- Чудесно, просто чудесно! - прошептал, пораженный до глубины своей корыстной души, епископ.

Полюбовавшись еще немного на истукана, он потер ему золотую ногу и забормотал заклинание, пожелав что бы у графа родился наследник мужского пола.

Потом епископ уселся поверх сундука перед алтарем и стал ждать, но ничего не происходило. Тут он вспомнил, что в спешке позабыл закрыть двери храма и его тут же пробил холодный озноб. А что если кто-то увидит свет в окнах, уже ведь стемнело, и пожелает зайти узнать почему храм открыт в столь поздний час, и увидит, как он сидит и молится деревянному истукану? Нет, нет, нет этого нельзя допустить! Епископ так резко поднялся с крышки сундука, что не удержался на ногах — его преосвященство подвел отлетевший каблук. И епископ повалился вперед, сметая всё на своем пути. На пол полетел кувшинчик с маслом, вслед за ним, разбрызгивая горячие капли, полетела свеча. И, о, ужас! Младенец Иисус соскользнул со своего импровизированного постамента и упав на каменные плиты пола центрального нефа раскололся на несколько частей. Славная золотая ножка улетела куда-то во мрак под криво стоящую скамью. С воплем раненого животного, епископ плюхнулся на живот. Его мечты о блестящем будущем разбились. Храм погрузился во мрак.

Ползая на коленях, совершенно ослепший в густой темноте, его преосвященство пытался собрать части истукана. Слезы досады текли по его гладко выбритым щекам. Вдруг за его спиной ярко вспыхнул свет, он обернулся и увидел, что не дотлевший фитиль свечи поджог лужу елея на полу. Огонь стал подбираться к скамье, под которую закатилась одна из отколовшихся частей истукана, епископ хотел было достать её, но опоздал. Огонь, как оголодавшее животное набросился на сухое дерево и скамья вмиг занялась, как факел. Огонь перескочил на следующую и стал подбираться к новым деревянным колоннам отделявшим центральный неф от боковых. Запахло горелой шерстью — это занялось полотнище церковного флага на колонне. Епископ оглядел устроенный им беспорядок и понял, что пора убираться из храма, в котором с веселым треском разгорался пожар.

- Бабушка, -перебила рассказчицу Дотти, - но при чем здесь птичка?

- Имей терпение и выслушай меня, милая, вскоре ты все поймешь. - отвечала ей Эдме.

Всю ночь и весь день не могли люди потушить этот ужасный пожар. По деревне поползли слухи. Кумушки на одной стороне улицы шептались о том, что храм сгорел из-за того, что его прокляла ведьма. Да, нет, же! - протестовали те, что жили на другой. - Ведьма прокляла викария, за то, что тот вырубил старую священную рощу! А храм сгорел по божьей воле, потому как нельзя строить дом божий из проклятых деревьев.

Деревня гудела, как улей и мимо дома Мод люди стали ходить с опаской, ведь там отныне жил проклятый викарий. Дети придумали злобную песню-считалку и, каждое утро, прибегали под окна, что бы пропеть её. Мод это совершенно не радовало и она отправилась поговорить со старостой, требуя прекратить эти издевательства. Староста в свою очередь наведался к епископу и стал упрашивать того забрать викария с собой. "Что ему тут делать если храм сгорел, а люди его опасаются?" - спрашивал он его преосвященство. Епископ и сам хотел бы избавиться от викария, тот слишком многое знал и мог чего лишнего сболтнуть, и навредить прелату, но пока не знал как это сделать. Викарий же целыми днями молился у себя в комнате на чердаке и не желал видеть никого кроме епископа и Мод. Отказываясь от сна и еды он отощал и как казалось прозорливой Мод, немного тронулся умом.

В конце-концов, епископ отбыл и викарий вместе с ним. Бедного полоумного юношу закрыли в одиночной келье в одном из строгих монастырей по указанию епископа и все бы на этом кончилось, но...

Сбылось желание графа, его жена родила ему наследника. Это случилось семь месяцев спустя скандальной мессы Дня Всех Святых. Счастья рождение наследника супругам не принесло — бедный младенец родился уродливым, слепым и кривобоким. Тот час по всему графству поползли слухи о проклятии наложенном мстительной ведьмой на графскую чету. Никто и не задумался о том, что причина рождения калеки-сына у престарелого ловеласа могла крыться в том, что здоровье графа уже давно подтачивала дурная болезнь. Слово-за-слово, слух-за-слухом и вот уже полетели обвинения в колдовстве и чернокнижии. Светские власти заручившись поддержкой духовенства пришли к выводу, что надо бы успокоить народ и покарать зло при людно. Дальше-больше: доносы, судебные разбирательства, костры...

Однажды сын булочника из наших краёв был столице — проведывал свою двоюродную тетку. Он видел как на площади сжигали колдуна. Колдун был молод, но его лицо было обезображено морщинами, которые появляются лишь у тех кто перенес сильные душевные страдания. Он был болезненно худ, и его золотистые кудри побелила седина. Колдун постоянно что-то бормотал себе под нос, когда его везли в повозке к эшафоту, где уже сложили бревна и хворост, щедро политые маслом. Люди кричали ему в лицо проклятья, швыряли в него гнилые овощи и комья грязи, но он будто не замечал всего этого. Завороженно читая свое заклинание или молясь богу, кто знает?! Когда его привязывали к столбу, он стал бормотать громче, за что был награжден ударом в челюсть. Сплевывая кровь и осколки зубов, колдун не унимался, он едва заметно шевелил вспухшими губами. А потом вспыхнуло пламя. Толпа восхищенно взревела. Оно резво побежало огненными змейками по бревнам прямо к босым ногам бедолаги. И тогда он закричал жутко протяжно, это огонь опалил кожу, заставил ее треснуть и зашипеть, истекая каплями подкожного жира. Над площадью поплыл запах паленого мяса. Подскакивая на одном месте колдун пытался сбить пламя с почерневших ног, но оно ползло все выше и выше, заставляя его одежду тлеть и дымиться. Вдруг лопнула веревка связывавшая его запястья и удерживавшая его на месте, не мешкая ни секунды, колдун резво взлетел на вершину позорного столба, спасаясь от настигающего его пламени. Примостившись на крошечном деревянном пятачке, кровоточащими ступнями, молодой колдун поднялся во весь рост раскинув руки и звонко прокричал, перекрывая своим чистым голосом крики и улюлюканье толпы, рев голодного пламени, колокольный звон, возвещавший, что наступил полдень:

"Младенец Иисус — Золотая Нога

Я дам тебе меда и дам молока

Ты чудо сверши и мне помоги

Прошу, лишь — ответь на молитву слуги!

Прости и спаси меня Сиятельная Госпожа, я признаю свою вину и горько сожалею о содеянном!"

И в этот момент колдун прыгнул, но полетел он не вниз - в объятья жадного кострища, а вверх. Человек взлетел в небо - обернувшись птицей! Это была маленькая черная птица, с красными, как кровь лапками и белым воротничком покрывавшем ее грудку - белогрудый дрозд, прозванный из-за своей расцветки в народе "викарием".

В синей вышине небес разлилась звонкая птичья трель. Это была песня спасенного от смерти существа.

Эдме закончила свой рассказ и ласково посмотрела в широко раскрытые от изумления глаза своей внучки. Один из них был голубой, а другой — зеленый, совсем как у её бабушки.

12/10/2019 год.