Белое Море

Первый сон

Мне снился сон...

Я шла, шла, шла...

Я шла в темноте.

Идти было легко-легко, будто бы именно в этом и заключалась цель моего бытия, будто именно к этому я шла всю свою жизнь. Или, быть может, здесь я шла всю жизнь..?

Время текло непонятно, не так, как всегда. Казалось, оно разливалось густой патокой, готовое вот-вот остановиться, но всё же, влекомое какими-то силами, мчалось вдаль. И тут же мерещилось, будто бы оно летит с запредельной скоростью, на всех порах, опаздывая, боясь не успеть свершить задуманное.

Мне снился странный сон...

Во сне я вышла к морю. Прямо так, сразу, из темноты.

А море было белое-белое, нежное, как суфле.

И мне хотелось окунуться в него, и я почти могла подойти, почти могла окунуть в воду руку, но пространство вдруг будто бы расширялось, унося его всё дальше.

Я слышала чаек. Их голоса нельзя было отличить от людских голосов, но я отчего-то понимала, что это чайки. Я не видела их глазами. Мне казалось, будто бы они говорят из тьмы, которая осталась позади меня, но, обернувшись, я не увидела ничего. Не было больше тьмы, но и ничего другого не было. Хотя я помню, что видела что-то. И не видела ничего. Будто бы моим глазам не дано было разглядеть Нечто, но умом я понимала, что оно там.

Чайки приближались, голоса становились громче. Они были совсем близко...

Мой рот оказался открыт.

Это я говорила. Говорила голосами чаек с чайками, которые здесь почти были. И они почти слышали меня. И они почти отвечали мне.

Рядом никого не было.

И моря тоже уже не было. Зато теперь я слышала его. Слышала голос прибоя, вдыхала запах тины.

Опустив взгляд вниз, я вдруг поняла, что подо мной ничего нет. Будто бы моё тело, став лёгким, зависло в воздухе.

А всё вокруг было белое-белое. А всё вокруг было мягкое.

Я тонула в суфле, до которого не могла дотянуться.

И мне хотелось крикнуть. Только я не могла. Не оттого, что мой голос пропал, а оттого, что там, во сне, не существовало громких звуков. Их просто не было и быть не могло.

Там царствовало только спокойствие.

Вскоре голоса смолкли. Не осталось никого, кто мог бы говорить. Меня тоже уже не осталось. Я растворилась в пространстве, в каждой частичке, в каждом дыханье, в каждой мысли. И мысли эти смешались: мои, чужие, общие... Ничего уже не было важно. Кроме моря.

И только оно говорило:

– Дева... Дева... Дева...

Оно повторяло одно и то же. Снова и снова. Казалось, больше оно ничего не произносило и произнести не могло.

И мысли вокруг вторили ему:

– Дева... Дева... Дева...

И не было конца их зову...

И не было конца сну...

И мысль, одна единственная, сумевшая просочиться в реальный мир, в мой мир, набатом звучала в ушах:

– Магия. То была магия.

И мысль, одна единственная, сумевшая преодолеть стену сна, первая, соединившая тонкой белой нитью миры, возвратила каплю Белого Моря в обыденность.

Мне снился сон...

А был ли это сон?..

Второй сон

Я видела человека... Белого, будто слепленного из мела. Он напоминал статую, прекрасную и холодную. Глаза его, словно бы выточенные, казалось, навеки застыли. И только редкие белёсые ресницы трепетали, намекая на жизнь в этом теле.

Он был полностью белым, в белом струящемся платье, с белыми же вьющимися волосами.

Он протягивал мне руку, осторожно улыбаясь уголками губ.

Шёпот пронёсся в моей голове, похожий на шум воды:

– Я – море, Дева... Я – море... море... море... – кружило подле меня глухое эхо.

Абсолютно белые, будто выточенные из мрамора губы приоткрылись, и меня обдало лёгким ветерком.

И ветер тоже был белым. Густым и плотным, почти ощутимым. Он заволок всё вокруг.

Глаза мои подёрнулись странной дымкой. Я не могла этого видеть, но чувствовала, как что-то тёплое коснулось их.

Я не могла более ничего видеть, но отчётливо слышала дыхание и биение сердца. Там, внутри статуи, Он был живой. Я знала, что там Он смеётся... Радуется ли моему возвращению? Потешается ли над моим бессилием?

То было неважно.

Он ждал меня.

Здесь.

На берегу.

И я ждала его.

Там.

Во тьме.

Всплеск – он сделал шаг.

Всё замерло.

Я вдруг осознала, что стою в воде. Мы оба стоим в воде.

Мягкие волны обволакивают щиколотки, колени, теперь бёдра...

Призрачные пески растворяются под ногами, увлекая меня всё глубже, глубже, глубже...

А он всё стоит там, наверху. Он всё протягивает мне руку. Он всё ждёт...

И я тянусь к нему, всем телом тянусь. Отчего-то ноги вдруг будто бы окаменели...

Но руки... руки мои, всё ещё способные на движение, тянутся вверх, к свету.

И Он ловит мои пальцы, лёгким движением возвращая назад.

И я вижу.

Я вижу искры, тысячи искр, ярких, цветных...

И мне вдруг кажется, будто именно к ним я так стремилась, будто именно к ним меня тянуло со столь страшной силой, будто именно к ним летело моё сердце.

Я не видела ничего.

Только искры.

Только свет.

Только море.

Его уже не было.

Ничего уже не было.

Зыбкий песок казался нерушимой твердью.

Совсем рядом раздавался шум волн.

То была Магия.

– Я – море, Дева... Я – море... море... море... – всё тише пел прибой.

Пробуждение

Я проснулась белой. Абсолютно белой. И одежда на мне была белой, и солома, на которой я лежала, тоже. И стены, и пол, и потолок, и заколоченные досками окна, и каменная печь, и даже тлеющий в ней уголь – всё было будто бы припорошенным снегом.

Оглянувшись по сторонам, в надежде найти хоть что-то НЕ белое, я с ужасом поняла, что белым было совсем всё.

Перекатившись и сев, я чуть наклонилась, раздвигая солому руками. Там, под ней, хранилась деревянная долечка, сплошь исписанная чёрными буквами.

Дощечка нашлась... белой, абсолютно чисто-белой.

С досады я громко стукнула руками об пол.

Вдруг из-под белоснежной ткани, висевшей на белоснежном же теле, выскочил серебристый кулончик.

Он был светлым-светлым, но всё вокруг казалось таким искристым, что ярко выделялся среди всего остального. Будто бы художник сделал набросок, только-только приступил к краскам... и вдруг его оборвали.

Кулончик я нашла здесь же, в этом домике на опушке леса, когда впервые прибежала сюда в двенадцать лет, спасаясь от соседских дворовых собак. Откопала его в печи среди мусора и угля, отмыла в ручейке неподалёку, смастерила из ивовой веточки шнурочек и повесила на шею. С тех пор всегда с собой носила.

И веточка ивовая отчего-то за все прошедшие годы не поизносилась, не потрескалась. Ребёнком будучи, я на такие вещи внимания не обращала, а со временем и позабылось как-то – привыкла, что он у меня всегда на шее болтается.

А тут вдруг вспомнила, задумалась, взглянула ещё раз на кулончик... И вдруг ахнула:

– Да ведь он же светится! Не блестит, не на солнце переливается, а сам по себе, сам собой...

В середине, в обрамлении серебристых лепестков, сияла маленькое белое светило-капелька.

Поднеся кулон к губам, я едва коснулась ими изящного украшения и тут же почувствовала тепло. Будто-то бы и вправду солнышко внутрь запрятали...

Осторожно лизнув один из лепестков кончиком языка, я замерла на мгновение.

В ушах снова раздалось знакомое пение прибоя:

– Дева... Дева... Дева...

Резко выдохнув, я спрятала кулон под одежды и мгновенно убрала руку.

Просидев на полу ещё пару минут, я всё же встала и медленно прошла к двери. Она тоже была белой. И только серебристая ручка призывно поблёскивала в темноте белой комнаты.

Распахнув дверь, я поражённо застыла на пороге. Улица была НЕ белой. Совсем НЕ белой.

Извилистая сероватая тропка не могла скрыться за иссохшей ветвью старого дуба. По обе стороны от неё едва держалась корнями сожжённая палящим солнцем трава. Колючий куст крыжовника раньше положенного сбросил пожухлую листву, хрустящим коричнево-сероватым ковром укрывшую голую землю.

Птиц не было слышно. Одна только чёрная ворона неподвижно сидела на верхушке дуба, лишь иногда подавая признаки жизни глухим карканьем.

С опаской ступив босой ногой на тропку, я зашла до крыжовника и ласково провела по нему белой рукой, уже без какого-либо удивления отмечая, что он тоже побелел. После без особой надежды я взглянула себе под ноги... Да, и земля вся тоже побелела, а вместе с ней и желтоватая некогда трава, затем и старый дуб, и ворона на нём.

Быть может, дотянись я до неба, и оно стало бы белым. И солнце, и звёзды, и луна... Разве что облака не изменились бы, отлично вписывавшиеся в белую картину.

Тяжело вздохнув, я села на траву и закрыла лицо руками. Похоже, теперь мне и в речке белы купаться, и яблоки белые есть придётся...

Сколько точно я просидела, не знаю. И стоило бы мне пойти уже в дом или искупаться или на поиски еды отправиться... Да только одна мысль не давала мне покоя, всё держала на месте, приковав к белой земле, не отпуская... Не давая додумать её полностью, игриво помахивая перед моим носом своим пушистым белым хвостом и тут же скрываясь, стоило мне обратить на неё должное внимание.

Но было в этой мысли что-то, безусловно, важное.

Что-то жизненно важное.

Белая ворона больше не каркала...

Создатель

А белая ворона всё молчала... молчала... молчала...

И деревья молчали, и трава, и кусты... И ветер не шумел, как прежде. И кузнечиков не было слышно, и мухи не жужжали, и змея не шуршала землёй.

Всё будто бы замерло.

В один миг весь мир стал безжизненно покойным.

Мысль, наконец, дала себя разглядеть...

Я резко поднялась, и шорох моих одежд гулко разлетелся в звенящей тишине.

Я попыталась было тяжело вздохнуть, но не смогла.

Вдыхать было нечего: воздух тоже замер.

Задыхаясь, я вновь осела на землю и прикрыла глаза.

Без воздуха мне не жить. Никому не жить.

Но ведь только что я дышала... Ведь только что я точно была живой.

Сумев на мгновение приоткрыть глаза, я успела увидеть лишь белое размытое пятно и откинулась назад, снова погружаясь во тьму.

***

Сон встретил меня белым морем.

Или белое море встретило меня новым сном...

И это море вдруг тоже показалось мне безжизненным. Оно волновалось, но не пенилось, не мутилось, оставалось таким же чисто-белым.

Запах тины больше не доходил до меня, ведь не было воздуха, который донёс бы его.

Мысль про воздух вдруг отрезвила меня, отвлекла от задумчивого созерцания воды, заставила вновь забеспокоиться.

И вот я снова не могла вдохнуть, снова лёгкие мои судорожно сжимались, но не могли собрать ни капли живительного воздуха, снова я погружалась во тьму, отчётливо ощущая, как зыбучие пески завлекают меня в свои чертоги...

– Дева... – раздался возглас, но растворился в пространстве, едва успев долететь до моих ушей. Увязший в липком отчаянии мозг не желал слышать его. Но голос всё повторял: – Дева!.. Дева!. Дева!

Глаза мои распахнулись, но ничего перед собой не увидели. Темнота окружала меня со всех сторон.

Воздуха не было. Мозг вновь хотел окунуться в беспамятство, но сердце уже было растревожено.

– Дева, ты ведь дышала здесь раньше... – донёсся до меня шёпот прибоя.

– Дышала ли?.. Не знаю, право, – подумалось мне.

Неужто дышала?

Значит, здесь был воздух? Куда же он делся? Кто мог забрать Воздух? Как кто-то мог забрать Воздух?.. Почему...

– А был ли здесь воздух? – прервал мои раздумья голос.

– Был... – прозвучал мой ответ, отчего-то уже не слишком уверенно. – Я же дышала.

– Дышала ли?

Прикрыв веки, я попыталась вспомнить. Не вышло. Да и вряд ли кто-нибудь смог бы вспомнить, дышал он вчера или нет.

Он сказал бы, что дышал, хотя на деле вряд ли бы вспомнил каждый свой вдох и точно не назвал бы даже примерное количество этих самых вдохов.

Всё просто: он знает, что для жизни ему необходимо дышать, а раз вчера он жил, значит, дышал.

Всё просто...

Но дышал ли?

– Не старайтесь, Дева, Вам не вспомнить. Здесь никогда не было воздуха. Это сон, помните? Во сне нет воздуха, во сне никто не дышит, во сне никто не живёт, – вынесло вердикт Море. Или, по крайней мере, то, что когда-то им представилось. – И Вы прекрасно существовали без всего этого, разве нет? Быть может, всё дело в мысли?..

Задумавшись над этим, я сама не заметила, как поднялась обратно. Песок просто выплюнул меня за ненадобностью: "Она больше не собирается умирать... – подумал он. – Значит, и пользы в ней тоже больше нет".

Прямо передо мной стояло Море. Оно улыбалось и протягивало мне руку. Казалось, что с нашей последней встречи ничего не изменилось.

– Почему всё стало белым?

– Вы впустили меня в свой мир и...

– И всё погибло..!

– Всё вернулось к началу, Дева. В начале всё было белым. Позже я раскрасил вам землю, а остальное само по себе приобрело цвет. По инерции. Можете считать, что я запустил цветной шарик, он покатился, ударяясь об одни предметов и отскакивая на другие... – насмешливо произнёс голос. Он исходил отовсюду и ниоткуда. Статуя не изменила своего положения, не удосужилась даже приоткрыть рот для правдоподобности. Пустышка. – Всё остальное создали люди. Вы придумали воздух, чтобы нужно было дышать, вы придумали солнце, чтобы оно давало жизненно необходимый свет, вы придумали звёзды и Луну, чтобы невозможно было видеть без них в темноте. Мой мир изначально работал сам по себе. И вы жили в нём сами по себе. Ваша жизнь ни от чего не зависела...

– А теперь, когда мы привыкли к тому, что нам "необходимо", не можем больше жить без всего этого... – тихо закончила я. Ответа не последовало. Статуя, бездушная и холодная, продолжала улыбаться, более ничего не делая.

– Но ведь ворона больше не каркала, – начала было я.

– Каркала! – раздражённо отрезал голос. – Но она каркала со звуком. А звук без воздуха не работает.

Уточнять я больше не стала, осторожно приблизилась к статуе и ткнула в неё пальцем.

Ничего.

Тогда я толкнула её ладонью.

Снова ничего.

С размаху стукнув её кулаком по голове и не увидев никакой реакции, я наконец убедилась, что статуя совсем не двигалась.

А ведь в прошлом сне я точно видела движение...

– Думаете, я продолжил бы просто стоять в ожидании удара? – раздался позади меня полный скептического недовольства голос.

Круто повернувшись на пятках, я с удивлением обнаружила перед собой странное нечто. Нечто было замотано в какие-то тряпки так плотно, что угадывались лишь намёки на очертания губ и глаз.

– Зачем всё это? – прозвучал главный беспокоящий меня вопрос. – Там ведь есть люди... Были люди.

– Эти люди были неправильные. Я создам новых, правильных людей. И мир им создам новый. Правильный. Этот уже поизносился весь.

– Но ведь для тех неправильных людей этот неправильный мир был самым что ни на есть правильным. А ты был сам что ни на есть НЕправильным, – заставив его вновь отвлечься на объяснения, я тщательно осмотрела всё вокруг: только море и песок... Белое море и Белый песок.

А одежды на нём всё же были неудобными...

Стараясь ступать как можно тише, я аккуратно обошла его, встав позади.

Неожиданно чуть присела на одну ногу и резко рванула подол его платья. С глухим вскриком он повалился на песок, тут же приподнимая голову и отплёвываясь. Схватив за ноги, я чуть оттащила его, заставив вновь уткнуться лицом в песок. В ответ он что-то промычал и снова попытался встать. Тогда я оседлала его и, схватившись за странное круглое украшение на голове несколько раз посильнее ударила его о землю.

– Хорошо без воздуха, хорошо? – приговаривала я, всё глубже вдавливая лицо Белого Моря в белый песок.

После быстро переместилась к ногам и оттащила в воду. Тащила, тащила, тащила, стараясь зайти как можно глубже.

За короткое время он успел оклематься и попытался встать.

Но огрев его ногой по голове, я стремительно выбежала из моря. Совсем забыв в моменте о его замедляющем свойстве...

Оказавшись на суше, я сдёрнула кулон и кинула его в море Морю вслед.

– Да хоть подавись своим Белым Всем! – крикнула напоследок и зажмурилась в надежде проснуться...

Листья

Меня разбудила ворона. Обычная, чёрная, абсолютно чёрная ворона. Она взлетела на крышу домика и уютно устроилась на краю. И как я рада была её хриплому карканью!

Поднявшись с травы, на которой, очевидно, заснула какое-то время назад, я потянулась и направилась к дому. Обойдя его несколько раз и удостоверившись, наконец, в том, что он НЕ белый, облегчённо выдохнула и направилась к распахнутой двери.

Уже подойдя к крылечку, вдруг развернулась и ещё раз внимательно огляделась. Ничего необычного: сухая трава, старый дуб, колючий крыжовник. Всё как было до сна. Всё вернулось. Всё закончилось.

Немного успокоившись, я всё-таки зашла в дом и прикрыла за собой дверь. Через окна, криво заделанные сухими досками, пробивалось достаточно света и столько же холодного ветра, который крепчал с каждым днём.

Близились холода.

Стоило бы запастись дровами да придумать ставни получше...

Пройдя мимо печки, я заглянула за неё в поисках чего-нибудь деревянного. Да так и замерла, вдруг осознав, что промелькнуло перед моими глазами, когда взгляд случайно упал на оставшийся уголь.

Медленно, спиной, я вернулась на пару шагов назад и неверяще уставилась внутрь печи. Там что-то поблескивало. Там определённо что-то поблёскивало.

Стоило мне сделать шаг ближе, как в домике стало темно-темно, будто бы в один миг всё небо покрылось чёрными тучами. И в этой темноте на мгновение загорелась белая-белая улыбка и почти тут же погасла, унеся с собой мрак.

В ужасе я бросилась обратно к выходу, выбежала наружу и поспешила запереть дверь на засов.

После немного отдышалась и развернулась, осматриваясь и думая, куда броситься бежать.

Вдруг что-то ударилось о моё лицо.

Отлепив от себя предмет, я с удивлением обнаружила в своей руке дубовый лист. Совсем не белый, а ярко-оранжевый. Наверное, здесь он был самым красочным. Наверное, во всём мире он был самым красочным. Наверное, его очарование в том и заключалось, что он был самым красочным.

И этот листок сменял цвета с одного на другой сам по себе, без чьей-либо помощи. Сначала он был совсем ещё светло-зелёным, затем – тёмно-зелёным, теперь – ярко-оранжевым, а скоро станет коричневым... Только белым он никогда не был. И не нужно ему было становиться белым, чтобы потом обрести другую окраску...

Мои размышления прервал шум крыльев. Чёрная ворона опустилась на тропинку передо мной. Замерла на мгновение. Чуть повела головой в мою сторону, глянула будто бы прямо на меня своими блестящими чёрными глазками и тут же развернулась. Медленно и важно она пошла вперёд и вскоре скрылась за ворохом цветных листьев, сброшенных, вероятно, молодыми ещё дубочками, растущими чуть поодаль.

Подул ветер.

Лёгкие листочки, влекомые сильным потоком воздуха, устремились ко мне, в следующую же секунду облепив меня своими тельцами, покрыв и домик, и крышу, и всё вокруг цветастым ковром.

И в каждом из них, ярком и красочном, мне отчего-то почудилась вдруг белая-белая улыбка.

Единственное среди серых туч белое облако, проплывая по небу, застыло на время над моей головой, но вскоре устремилось дальше, дальше, дальше...

В этом году я не стала запасаться дровами.

В этом году я не стала заколачивать окна.

В этом году я любовалась листьями.

В следующем году сюда, спасаясь от дворовых собак, забежит девчушка.

В следующем году девчушка достанет из печки старый кулон.

В следующем году девчушке приснится сон.